Бесплатный фрагмент - Возвращение к жизни

Немного от автора, совсем чуть-чуть

Причиной всему бессонница. Сначала я не мог заснуть и стал придумывать себе какие-то истории. В них я мысленно общался со своими детьми, друзьями, женой, родителями. Оказалось, есть, что сказать. Тогда я попробовал записывать хотя бы самое важное. И тут вдруг обнаружил, что писать не менее интересно, чем читать. Есть возможность донести до своих детей то, к чему пришёл за прожитые годы, в чём убедился не раз в своей жизни. Попытаться чему-то их научить, уберечь от, порой непоправимых, ошибок. Но сделать это ненавязчиво, через нехитрую и не затянутую историю, конечно же, фантастическую.

Притча

Создал сад садовник. Над садом был его дом, и зацвели деревья, и стали созревать плоды. Многие наливались сладким соком и розовели. Какие-то раньше, какие-то позже. По мере созревания садовник собирал плоды и уносил наверх, к себе в дом. Были и такие, что оставались зелёными, дабы подольше висеть на дереве. Садовник жалел их и не трогал. Со временем они сморщивались и падали на землю. И оставались в земле. Были и такие (сначала немного), что стали гнить и распространять эту гниль на сами деревья. Чтобы спасти сад, садовник срывал гнилые плоды, нёс вниз к реке, сжигал, а пепел сбрасывал в реку, которая уносилась в неизвестность. Шло время, текла река, и садовник увидел, что гнилых плодов становится всё больше. Тогда он отправил сына спасти сад от этой напасти. На какое-то время гниль отступила. Но, когда здоровых плодов осталось совсем немного, садовник собрал их и унёс наверх в свой дом, чтобы не пропали. Оставшийся сад он предал огню и поднялся к себе, чтобы думать и ждать, когда река очистит место для нового сада.

Начало

Сегодня начал писать. Видимо, это нужно сделать, чтобы не сойти с ума. Не сойти с ума от одиночества, от боли, которая полностью меня заполняет. Это даже не боль от сломанных ног, это боль от понимания: всё, что было дорого, всё, что было вокруг меня, видимо, уже уничтожено, видимо, этого нет. Не знаю, остались ли мои родные, остались ли мои друзья, остался ли кто-то вообще из людей…

Так, наверное, чувствовал себя Робинзон Крузо. Но он-то знал, что где-то там кто-то ещё остался. Возможно, действительно, кто-то ещё остался. Но сейчас, когда так больно, в это уже трудно поверить.

Если попытаться рассказать всё по порядку, то начать нужно, видимо, с того, что у меня есть удивительная особенность оказываться не в то время и не в том месте. Какого шута мне понадобилось выйти в коридор как раз тогда, когда там шёл мой начальник и ещё какой-то очень серьёзный, озабоченный человек с короткой стрижкой в форме МЧС? Когда начальник увидел меня, он сказал: «О! Ты-то нам и нужен», — утащил к себе в кабинет и начал рассказывать, что какие-то нефтяники на какой-то реке Лена попали в какое-то отчаянное положение. Туда собирается борт МЧС со спасателями, и им нужен обязательно строитель. Почему-то строителей у них нет, или, может быть, есть, просто никто не захотел лететь, или не смог полететь, или ещё что-нибудь. Короче, понадобился именно я и именно туда. Какой-то умник запроектировал ангар не на шестую, а на третью снеговую нагрузку, в результате выпал хороший снег и ангар сложился. К счастью, его запроектировали легковозводимым каркасно-тентовым, и, если постараться, можно быстро восстановить. Сама конструкция пролётом аж 30 м и длиной 100м, куда газовщики или нефтяники загнали всю свою технику. И ещё много чего у них там осталось под этим ангаром, в том числе дизель-генератор и склад с продуктами. То есть сейчас у них есть куча железа, которую, в принципе, можно разобрать и восстановить, и тент, который можно склеить. Собственно, для чего меня туда и взяли.

И вот, в результате того что я вышел в коридор не в то время, спустя сутки после нашего разговора я уже летел с МЧСниками в самолёте, который битком набит всевозможными гуманитарными спасательными грузами, страшно тарахтит, в нём холодно и грустно.

Через 4 часа полёта мы совершили промежуточную посадку. Я уже немножко пообвыкся и после взлёта завалился спать. Поэтому не слышал ни как лётчики объявили, что что-то не так, ни как начали давать какие-то круги, и выяснилось, что никакой аэродром нас не принимает. Потом пропала вообще всякая связь, а внизу творилось что-то невозможное. Такое ощущение, что трясло всю землю. Но ничего этого я не видел, это мне всё потом рассказали. Я проснулся только оттого, что самолёт жутко тряхнуло, я куда-то полетел, куда-то попали мои ноги. В результате чего хруст, боль, и я потерял сознание.

Когда я очнулся, жизнь вокруг кипела. Около меня суетился врач, чувствуется, с огромным опытом, и ему помогала девочка — практикантка из института медицины катастроф. Они мне перевязали обе ноги, наложили гипс, кололи, чтобы не болело. Сказали, что болеть будет долго и сильно, собрали кучу лекарств и дали подробную инструкцию, чего и когда принимать. Но по их смущённому виду я понимал, что в общем-то шансов снова встать на ноги у меня маловато. Плюс ко всему есть вариант, что всё это будет болеть сильно и долго. Но это грустная история. Пока меня перевязывали, вокруг началось собрание, и лётчики рассказали, что же с нами такое произошло.

Сначала мы попали в какой-то страшный воздушный вихрь, и нас стало кидать, как бумажку во время смерча. Потом самолёт удалось выправить. Но пропала радиосвязь. Попытки связаться с каким-либо аэропортом ни к чему не привели. При этом, судя по солнцу, мы продолжали лететь на восток. Компас же показывал совсем другое. Тогда было принято решение снизить высоту и попытаться сориентироваться по карте. Когда топлива осталось на 2 часа полёта, стали интенсивно искать место посадки. Сделав несколько кругов, заметили большую ровную ледяную поверхность. То ли озеро, то ли водохранилище. Деваться было некуда, и решили садиться. Лёд в это время в этих местах должен быть не меньше метра. В результате самолёт посадить удалось, правда, его несло километра 4. Когда уткнулись в берег, сломалась передняя стойка шасси, то есть взлететь уже не получится, да и некуда пока что. Чтобы сориентироваться, МЧСники предложили пойти вдоль берега на запад, так как близ водоёма всегда есть люди. Пока я был в отключке, все пытались обнаружить какую-нибудь связь или радиосигналы. Бесполезно: ни Маяк не ловится, ни сигналы SOS.

МЧСники — молодцы, собираются быстро. На следующий день у них уже всё было готово к выходу. Встал вопрос брать меня с собой или нет. Я понимал, что со мной далеко не уйдут, но аргумент привёл другой: если кто-то видел, как садится самолёт, скорее всего будет искать его. С добрыми намерениями или наоборот — неизвестно, но лучше будет, если я гостей встречу. Со мной согласились, и только старый врач, похоже, разгадал мою маленькую хитрость. Он отдал мне свой пистолет с двумя обоймами и сказал: « Не торопись стрелять, но на борт никого не пускай». Практикантка требовала, чтобы её оставили со мной, говорила, что нельзя бросать человека одного. Но судьба моя, прямо скажем, незавидная, и не нужно, чтобы этот почти ребёнок оставался с беспомощным инвалидом. К тому же, если я умру, она останется совсем одна. Хотя, как потом выяснилось, лучше бы нам с ней согласиться.

Так вот я и остался, как Робинзон Крузо, один на воздушном, правда, корабле с горой всяких полезных средств, которые к нефтяникам и газовщикам так и не попали. Мне установили печку в кабине пилотов, наломали досок от упаковочных ящиков, чтобы я мог разводить огонь и греться. А ещё установили солнечную батарею и от неё провода к сотовому телефону. Радист рассказал и показал, как выходить на связь с передатчика самолёта. Сказал, что аккумуляторов хватит не на один год, если два раза в день пытаться выйти на связь и оставаться на приёме хотя бы 3—4 часа. Буду теперь наговаривать дневник в телефоне, а потом нацарапывать это всё на обшивке самолёта. Надо чем-нибудь заняться, чтобы не сойти с ума.

Робинзон один

Вчера все ушли, и сразу стало как очень спокойно. Я попытался вспомнить, что делал Робинзон, когда немного обустроился и его потянуло на размышления, но, кроме плюсов и минусов на страничке записной книжки, ничего на ум не пришло. Зато я придумал себе прозвище — «Робинзон один». Так себе, но пока сойдёт. А в голову лезли совсем другие воспоминания. Вспомнил свою холостятскую квартиру в Чертаново, нашу проектную контору. Прошло меньше трёх суток с тех пор, как я улетел из Москвы, а кажется, что это было во сне и не со мной.

Видимо, все же надо заставить себя поразмышлять в стиле Робинзона Крузо. Хотя бы расписать плюсы и минусы.

Минус — я один в сломанном самолёте со сломанными ногами.

Плюс — я жив, самолёт битком набит всем необходимым для жизни на полгода — год точно.

Минус — я, как заключенный в одиночной камере, без связи с внешним миром (если он ещё есть).

Плюс — меня наконец-то оставили в покое.

Пока, наверное, все, но к этой теме мы ещё вернёмся. Хотя самый главный плюс — это то, что у меня есть память и есть надежда.

Сегодня пятый день моего одиночества. Предыдущие дни пролетели на удивление быстро и незаметно. Ребята, уходя, нашли мне портативную газовую плитку на баллончиках и притащили этих баллончиков два ящика прямо к двери в кабину пилотов. Теплоизоляция в самолёте сумасшедшая, в смысле отличная. Печку топил всего два раза. Я вспомнил, что в школе и на первом курсе занимался спортивной гимнастикой. Теперь я каждый день по четыре раза качаю руки. Если удастся на них пойти, будет здорово. Ноги, конечно, болят, обезболивающие и все остальные лекарства пью, но что будет — то будет. Попробовал выходить на связь с группой, три часа сидел на приёме. Либо что-то делаю не так, либо что-то не так у спасателей. Связи нет.

Вечер пятого дня. Смотрел в окно кабины. Темнело. Вдруг я заметил какое-то движение у края леса. Через пять минут стало понятно, что это медведь. Я даже немного обрадовался. Но то, что я увидел потом, заставило меня сначала схватить пистолет, а потом срочно выключить истерику и ползти к выходу, где мне оставили лесенку на всякий случай.

На спине медведя был человек в серо-зеленом комбинезоне. Я с трудом приоткрыл дверь фюзеляжа и стал смотреть. Не доходя метров двадцать до самолёта, медведь остановился и лёг. Присмотревшись, я увидел, что на его спине была наша практикантка. Она сползла в снег. Видимо, от этого очнулась и посмотрела вокруг. Боясь напугать медведя, я сильнее приоткрыл дверь и начал спускать лестницу. Это была обычная строительная алюминиевая четырехметровая стремянка. Ее длины едва хватало до земли. Слава Богу, девочка все это увидела и, погладив медведя, медленно пошла к самолёту. Она подошла к лестнице, взялась за неё руками, попробовала поднять ногу, не смогла и заплакала. Медведь услышал, поднял голову и насторожился. Я опять схватился за пистолет, хотя понимал, что эти пульки медведя только разозлят. К счастью, он не вставал и даже снова опустил голову. Девочка стояла и тихонько плакала. Как можно тише, но так, чтобы она слышала, я велел ей собраться с силами и хотя бы встать на ступеньку. Она это сделала. Я спросил, крепко ли она держится. Девочка обхватила лестницу руками и начала истерически смеяться. Медведь снова поднял голову, встал и пошёл к самолёту. Я понял, что медлить нельзя, закрепился, как мог, у края люка и начал тянуть лестницу, перехватывая ступеньки. Сразу ушёл страх, волнение, и все мысли были только о ступеньках. Рывок — перехват, рывок — перехват. Внезапно лестница упёрлась во что-то. Я понял, что это её руки не дают тянуть дальше и она близко. Тут и меня проняло на смех: «Залезай уже», — сказал я весело. Она перестала смеяться. Как-то быстро вскарабкалась, упала рядом со мной и отключилась. Я выглянул вниз. Медведь шёл в сторону леса.

Мы ещё долго лежали втроём: я, она и лестница. Рук я не чувствовал. Не знаю, сколько мы пролежали, но я сильно замёрз. Надо было закрыть люк. Я увидел, что и дверь в кабину открыта. Нужно все закрывать, снова топить печь и как-то бодрить эту мою Пятницу. Кстати, я даже не запомнил, как её зовут. К счастью, она очнулась, молча закрыла люк и пошла куда-то в глубь фюзеляжа. Через некоторое время вернулась с пластиковой бутылкой, вопросительно посмотрела на меня. « Будешь?» — это было её первое слово. Я догадался, что в бутылке спирт, утвердительно кивнул и сказал, чтобы разбавила водой. Она залпом выпила целый стакан, я тоже отхлебнул пару глотков. « С увидом!» — сказал я, как обычно говорил мой дед в таких случаях. Не дожидаясь, пока я затоплю печь, она, в чем была, растянулась на моей лежанке и мгновенно уснула. Когда в печке разгорелся огонь и стало светлее, я разглядел её лицо. Это была совсем не та по-детски озабоченная мордашка, которая на меня смотрела, когда все собирались уходить. Это было лицо человека, испытавшего что-то ужасное, кошмар, от которого можно легко сойти с ума. Стало теплее. Я завернулся в спальник и задремал в кресле пилота.

Мне приснилась Светлана. Она архитектор, художник, поэтесса и просто красавица. Я ей нравлюсь, мы мило беседуем на любые темы, иногда, как мне кажется, даже более откровенные, чем можно. Но нельзя: у неё муж, который от неё без ума, и двое милых мальчишек. За чужой счёт счастлив не будешь. Правда, не думать о ней у меня тоже не выходит. Однажды мы сидели в обед в кафешке рядом с работой, она рассказывала о своих мальчиках, о том, как она их безумно любит. А потом вдруг замолчала и говорит: « Я была бы самой счастливой на свете, если бы ОН был моим лучшим другом или братом! Мой стакан полон его любовью, но я не могу ответить, вернуть хотя бы половину. Я изо всех сил пытаюсь этой любовью наполнить своих детей, но это другая любовь, и они её мне возвращают сполна. Мне плохо». Я спросил: «Секс?» Она сказала: «Нет, я привыкла, это очень похоже на посещение массажного салона. Раздеваешься, ложишься, тебя ласкают, гладят, ты получаешь удовольствие, но в процессе почти не участвуешь. Говоришь: «Да, мне было очень хорошо, спасибо». Откуда у него столько любви…? Я боюсь и одновременно жду, когда его стакан опустеет. Я хочу любить, но точно знаю, что не смогу позволить себе предательства».

Это было незадолго до моей командировки. С тех пор мы старались говорить о погоде и работе, но в день вылета она предложила подвезти меня на самолёт. Всю дорогу мы молчали, а когда приехали, она разрыдалась, потом мы целовались, как сумасшедшие. Она сказала: «Все, иди». По её глазам я понял, что у неё какое-то дурное предчувствие, и промелькнула мысль, что больше мы никогда не увидимся. Я быстро зашагал машинально пробормотав: «На все воля Божья».

Во сне мы шли по какому-то незнакомому городу, явно заграничному, вдоль высокой бетонной стены, исписанной граффити, мимо широкой реки под огромным мостом. На противоположном берегу стояли небоскрёбы в огнях, а с нашей стороны было темно, кругом валялся какой-то мусор, брошенные старые машины. Но мы шли, нам было хорошо и совсем не страшно.

Пятница

Когда я утром проснулся, Пятница сидела на моей лежанке, уткнувшись носом в свои колени и нервно перебирала пальцами. Максимально равнодушным голосом я сказал: «Привет, Пятница, я Робинзон один». «Аня», — представилась она. «Ладно, тогда я дядя Саша». Она заплакала. Хотя бы не истерика — уже хорошо. Не говоря ни слова, я неторопливо занялся завтраком. Налил питьевой воды из баклашки в ковшик, зажёг газ и начал наводить растворимый кофе. Аня вышла куда-то в глубь фюзеляжа, но быстро вернулась с лекарствами. Не дожидаясь вопроса, сказала: «Мне надо успокоится, а тебе выпить витамины». Потом завтрак уже готовила она. Вопросов я не задавал, ждал, когда она все расскажет сама. Видимо, лекарства подействовали, и она сказала: «Их больше нет, они все мертвы и даже дядя Вова». На этом её спокойствие закончилось, и она снова затряслась от рыданий. Через какое-то время Аня заговорила. Потом снова рыдала и снова говорила. Так продолжалось дотемна. Я её не перебивал и не спрашивал, только слушал.

Если опустить эмоции и отступления, история примерно такая.

Первый день экипаж и спасатели шли медленно, но плотно, почти не останавливаясь. Шли по краю леса, не теряя из вида покрытый льдом водоем. Мужчины шли, постоянно меняясь, протаптывая дорогу для саней и Ани. Снег был глубокий, иногда по пояс. Было довольно холодно, поэтому останавливались часто, но ненадолго. Когда совсем стемнело, быстро поставили шатровую утепленную палатку с такой же походной печкой, как у меня в кабине, разогрели тушенку, вскипятили чай и заночевали. На следующий день собрались и пошли дальше, но берег стал обрывистым, и ближе к вечеру пришлось углубиться в лес. В какой-то момент Аня услышала выстрелы и потом радостные возгласы. Это один из мужиков, который нес карабин, завалил кабаниху. Сначала он не понял, что это была самка, потом было уже поздно. С ней бежали поросята. Их тоже пришлось убить. Когда самка упала, поросята не разбежались, а пристроились к мамке и начали сосать молоко у уже мертвой кабанихи. К этому моменту Аня подошла и видела, как их по одному забирают и закалывают ножом. Решили остановится на ночь. Пока двое разделывали тушу, остальные поставили лагерь и разожгли костер. Поросят запекли на костре, а тушу разделали и оставили на морозе.

Аня под впечатлением от увиденного есть не смогла. Выпила кружку горячего чая, съела полшоколадки с курагой и орехами и пошла спать в палатку. Уснуть долго не получалось. Она слышала, что мужики достали спирт, долго еще сидели у костра, травили охотничьи байки и сальные анекдоты. Потом все же уснула. Она понимала, что люди, которые на работе не раз видели смерть и спасали людей от смерти, вряд ли будут горевать из-за какой-то кабанихи. Тем более охотники, которые развлекаются тем, что убивают животных. И все же голос внутри кричал: «Так нельзя, так нельзя, они живые! Не вы их произвели на свет, не вам их убивать! Она вам ничего не сделала. Она бегает и из последних сил добывает еду, чтобы кормить своих детей в этом лесу, на этом морозе!»

На следующий день Аня проснулась, когда только начало светать. Все еще спали. Она вышла из палатки. В костре еще теплились угли. Взяв два тлеющих уголька, прижала их друг к друг и слегка подула. Как будто обрадовавшись, они зарделись жаром, и между ними вспыхнуло слабое пламя. « Все как у людей», — подумала Аня и поместила угольки в центр кострища. Положила несколько сухих не- толстых веток, и через несколько минут разгорелся такой жаркий огонь, что пришлось отойти на пару шагов. Она чуть не наступила на отрезанные головы и внутренности, оставшиеся после разделки туши. Сюда же вчера бросали обглоданные косточки поросят.

Услышав треск костра, народ начал просыпаться и вылезать из палатки. Пока собирались, Аня натопила снег в самом большом котелке. Когда снег растаял, мужики потянулись за водой. «Видно, выпито немало — будет враг разбит», — вспомнила она слова шуточной песни про Куликовскую битву и даже улыбнулась.

Собирались уже не так быстро, как вчера, и уже не так бодро шли. Аню не оставляло какое-то плохое предчувствие, но она это списала на свою впечатлительность. Тем не менее попросилась идти в центре группы. «Попробуй, если тебе так спокойнее. Устанешь — перемещайся в хвост», — сказал ей старый врач и зашагал рядом. Мужик, который нес карабин, сначала шел впереди, протаптывая дорогу, но, сменившись, оказался в хвосте. Не прошло и десяти минут, как сзади раздались крики «Осторожно!», потом мат, потом выстрел. И, когда все оглянулись, первое, что они увидели, это тело охотника, подброшенное метра на два. Врач, который шел рядом с Аней, схватил ее поперек туловища и метнулся к ближайшему дереву. По краям леса ветки у сосен растут ниже и сами сосны разлапистые. Ему удалось практически закинуть Аню на нижнюю ветку, но не хватило буквально секунды, чтобы залезть туда самому. Огромный секач впечатал доктора в ствол сосны, и было слышно, как хрустнул позвоночник. Еще не осознавая, что происходит, Аня смотрела, как стая кабанов, сбивая с ног людей, своими клыками вместе с одеждой вспарывает им животы и начинает свою кровавую трапезу. Отовсюду неслись крики боли и ужаса вперемежку с хрюканьем кабанов. Аня зажмурилась, чтобы не видеть этого кошмара, но заткнуть уши она не могла.

Через полчаса, когда крики и стоны людей умолкли, Аня попробовала открыть глаза. Кабаны с окровавленными мордами лежали рядом со своими жертвами и, похоже, не собирались никуда уходить. Умом Аня понимала, что это не сон и даже не кино, но принять душой то, что она видела и слышала, было невозможно. Тем не менее она почувствовала, что начинает замерзать и, собравшись с силами, попробовала залезть повыше, на другую ветку. Стараясь не смотреть вниз и не привлекать внимания животных, Аня сначала размяла уже затекающие мышцы, затем медленно развернулась к стволу дерева и полезла выше. Там ствол, раздваиваясь, принимал форму вилки, где можно было сидеть или даже подремать немного, привязав себя к дереву. Анин небольшой рюкзак всё еще был на ней. Закрепившись на развилке сосны, она вспомнила, что взяла из дома теплые меховые варежки, достала их и надела поверх перчаток. Через несколько минут руки согрелись и уже не мерзли. Правда, время от времени приходилось разминать ноги и спину. Мозг тоже начал возвращаться к действительности. Но это было не сознание, а скорее всего защитная реакция на шок от происходящего. Первая мысль появилась, когда Аня посмотрела на то, что осталось от ее наставника Владимира Михайловича, которого все называли «Михалыч», а Аня -дядя Вова. Он был учеником ее деда и другом детства ее отца. Это под впечатлением от его рассказов о спасательных рейдах, о том, как они с его коллегами вынимали людей из-под завалов после взрывов и землетрясений и возвращали к жизни, она решила стать медиком — спасателем. Сейчас, глядя на знакомое с детства лицо, Аня впервые не увидела дядю Вову. Его глаза были открыты, но самого его там не было. Глаза — зеркало души, и её там уже не было. Она видела лишь разорванное тело — бывшую одежду для души, в разорванном зимнем комбинезоне — бывшей одежде для тела.

Сразу же заговорило воспитанное с детства на примере родителей чувство ответственности: «Он пожертвовал своей жизнью ради моего спасения. Я теперь не имею права умереть. Я вернусь на самолет и верну к жизни этого несчастного строителя со сломанными ногами. Если надо будет, я буду ползти, но я не сдохну тупо и бездарно. Я вернусь к жизни и буду возвращать к жизни других!»

Стремление выжить породило желание есть. Шоколад, курага и орехи в рюкзаке, взятые для перекуса, оказались весьма кстати. Воды не было, но снег с веток вполне ее заменял. Во время еды еще одна, на первый взгляд, дикая мысль посетила Аню. Кто-то, кто ведает судьбами, устроил так, что сначала люди убили и съели зверей, а теперь звери сделали то же самое с людьми. И, может быть, она осталась жива, только потому, что вся ее душа была против убийства, и те, кто дают жизнь, не должны умирать безвременно?

Кабаны тем временем не торопились никуда уходить. У Ани не было ни одной светлой мысли, как отогнать животных. Даже если попробовать поджечь лес, легкий ветер, который был днем, погонит дым в противоположную от самолета сторону, а звери побегут как раз к самолету. В рюкзаке у дяди Вовы были сигнальные ракеты, но штук десять, не больше. Их тоже надолго не хватит, да и с дерева спускаться страшно. Можно потом не залезть. Пока она думала, начало темнеть, а со стороны вчерашнего лагеря стал доноситься волчий вой. Видимо, волки почуяли запах крови и вышли на кабаньи потроха. Когда стемнело, волчий вой усилился. Было ощущение, что волков не меньше двух десятков и они всё ближе. Вскоре стало совсем темно, волки пришли и полукольцом обложили кабанов. Те не стали сопротивляться, так как были сыты. Недовольно щетинясь и хрюкая, они нехотя подались в глубь леса. Всю ночь продолжалось волчье пиршество. Под утро они тоже ушли. Либо в логово, либо за кабанами. Аня понимала, что, может быть, это единственный шанс спастись. Она зацепила свой рюкзак за самую нижнюю ветку, чтобы спуститься, а самое главное, залезть обратно на дерево в случае опасности. Ей было очень страшно. Стараясь не смотреть по сторонам, она забрала из рюкзака Михалыча сигнальные ракеты, полторашку со спиртом и зажигалку. Потом сразу бросилась почти бегом назад к самолету. Снег был утоптан, поэтому идти было легче, и заблудиться она не могла. Когда Аня уже убежала со второй стоянки, она спохватилась, что ее запасы шоколада и кураги остались в рюкзаке на дереве. От этого ей еще сильнее захотелось есть, но нужно было добраться хотя бы до первой стоянки.