электронная
Бесплатно
печатная A5
278
12+
Возможна ли Россия после империи?

Бесплатный фрагмент - Возможна ли Россия после империи?


5
Объем:
118 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4496-0796-6
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 278
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Об Авторе

Вадим Штепа — философ, публицист, исследователь российского регионализма. С 2015 года из-за политических преследований на родине проживает в Эстонии. В книге использованы публикации автора в исследовательских институтах Jamestown Foundation (США), International Center for Defence and Security (Эстония), в медиа-изданиях ИNАЧЕ, Русский журнал, Forbes.ru, Spektr.press, Intersectionproject.eu, Eesti Päevaleht, и др.

Аннотация

В книге изложен взгляд на постсоветскую историю России с точки зрения федерализма, описаны современные регионалистские проекты, которые способны стать основой организации постимперского пространства.

Summary

The book outlines a look at the post-Soviet history of Russia from the federalist point of view, describes current regionalist projects as the basis for post-imperial territorial organization.

© Вадим Штепа, 2018

Содержание

— Последняя империя

— Рождение империи из несбывшейся конфедерации (1990—1991)

— Договор метрополии с колониями (1992)

— От «царской» Конституции к режиму «вертикали» (1993—2004)

— Имперский постмодерн

— Сепаратизм наизнанку

— Постфедерализм, или почему «федеральная» оппозиция не может победить?

— Новые нации и тупик этнократии

— Выход из имперской колеи

Последняя империя

Государство, называющее себя «Российской Федерацией», в реальности является характерной империей, словно бы явившейся в современный мир из глубины веков. Как происходило ее становление, мы рассмотрим в последующих главах, а пока сосредоточимся на выяснении вопроса — почему ее следует классифицировать именно как империю?

Империя — это синтез трех критериев:

— Большое полиэтническое пространство, зачастую расположенное на разных континентах.

— Гиперцентрализм (вся власть сосредоточена в столице метрополии, остальные территории — колонизированные «провинции»).

— Стремление к военно-политической экспансии на другие страны.

Историческим архетипом империи является Римская (I в. до н.э. — V в. н.э.), занимавшая в своем апогее гигантские пространства от Шотландии до Вавилонии. Она в полном смысле соответствовала всем трем упомянутым критериям.

С другой стороны, следует отметить, что Священная Римская империя германской нации, существовавшая с X по XIX вв., несмотря на свое самоназвание, уже мало соответствовала собственно «римско-имперскому» архетипу. Она имела сложное, федеративно-конфедеративное устройство, в ней отсутствовал столичный гиперцентрализм и вместо экспансивных войн эта империя была преимущественно погружена во внутриевропейские этно-религиозные конфликты.

По состоянию на 2018 год номинально единственной в мире империей является Япония. Однако эту страну сегодня сложно назвать соответствующей имперским принципам — это название сохраняется лишь как дань исторической традиции. В современной Японии высоко развито местное самоуправление, к военной экспансии эта страна не стремится, а титул императора является скорее символическим.

В реальных империях, напротив, статус императора (или верховного правителя) имеет определяющий смысл. Этот пост может быть как наследственным, так и избираемым — но это не является принципиальным. Принципиальным является лишь то, что империя стремится «остановить время»: всячески задержать сменяемость власти и изображает правление текущего вождя «вечным».

В современной российской публицистике иногда принято называть «империями» США или Китай. Однако обе эти страны, будучи полиэтничными и занимая крупные территории, не соответствуют другим имперским критериям.

Например, США, несмотря на попытки военно-политических экспансий во внешней политике, внутренне совсем не являются гиперцентрализованной страной — напротив, каждый штат там обладает максимальным самоуправлением. Также там четко соблюдается принцип регулярной сменяемости президентской власти.

В Китае присутствует политический централизм и ведущая роль коммунистической партии. Однако на мировой арене КНР со времен Дэн Сяопина ведет сугубо экономическую экспансию, без военно-политических вторжений в другие страны, что позволило бы классифицировать ее как империю.

При этом имперский принцип вполне может существовать в странах, которые номинально являются республиками. Например, Франция XIX — начала ХХ вв. имела республиканскую метрополию, но для жителей своих колоний на других континентах была империей.

Отличие России от европейских империй нового времени, колонии которых исторически располагались «за морями», в том, что колонизируемая территория здесь пространственно не отделялась от метрополии. Это вновь напоминает Римскую империю, где большинство «провинций» (в буквальном переводе с латыни — «покоренных территорий») сухопутно примыкало к самому Риму. Также весьма показательна расхожая трактовка слова «провинция» и в современном русском языке — зачастую так называются даже города с миллионным населением за пределами столицы, что совершенно невозможно представить, например, в США.

Средневековое самоопределение России как «Третьего Рима» означало мессианскую претензию на историческое преемствование Римской империи. Иван Грозный, впервые венчавшийся на царство в 1547 году, называл себя «потомком римских цезарей», хотя его бабка, Софья Палеолог, племянница последнего византийского императора Константина XI, не имела династических прав на престол. Тем не менее, этот преемственный миф всячески пропагандировался российскими историками для обоснования «священного» статуса Московского царства.

Именно при Иване Грозном была окончательно разгромлена Новгородская республика (представлявшая историческую альтернативу Московскому царству) и покорена Казань, что в совокупности стало началом формирования полиэтнической и централизованной Российской империи, агрессивной по отношению к другим странам.

Здесь вновь можно заметить, что хотя официально Россия стала именоваться империей лишь в 1721 году, при Петре I, фактически имперские принципы (большое полиэтническое пространство, управленческий гиперцентрализм и внешняя военная экспансия) в ней были заложены еще в XV — XVI веках.

Причем, с точки зрения централизации, именно «московские периоды» империи (допетровский, советский и постсоветский) были самыми жесткими. Тогда как в период, когда столицей России был Санкт-Петербург, другие крупные города империи (Москва, Киев, Рига и т.д.) пользовались относительным самоуправлением.

Сам по себе перенос российской столицы Петром из Москвы в новый город на Балтике, помимо прочих причин и факторов, означал стремление выйти из-под влияния архаично-боярской московской среды. Именно при Петре слово «Россия» стало официальным названием страны — до этого она преимущественно именовалась «Московией». Хотя московские экспансивные принципы в петровскую эпоху только усилились.

Преподаватель Пермского университета Павел Лузин утверждает:

Российское государство с самого своего возникновения в XV веке было деспотией. Способом существования этого государства была имперская экспансия. Метрополию в этой империи создавал не этнос, не княжество, не город — только правящая группа сама по себе. Правящая группа могла формироваться боярскими фамилиями, высшим дворянством, ЦК партии или нынешней амальгамой чекистов, комсомольцев и организованной преступности. Ее генезис и ротация зависели от исторических обстоятельств.

Этнический («русский») фактор действительно сложно назвать господствующей метрополией в Российской империи. Достаточно сравнить закрепощенные русские деревни и, например, Великое княжество Финляндское, которое обладало своим парламентом (сеймом), что в собственно русских губерниях представить было невозможно.

Однако фактор московской столичности изначально играл для империи основополагающую роль. Даже после Петра российские цари короновались именно в «первопрестольной» Москве. Статус Москвы как метрополии был порожден мессианской теорией «Третьего Рима». А с исторической точки зрения Москва стала преемником Орды. Об этом преемстве (и утраченных альтернативах) культуролог Михаил Эпштейн писал еще в 1990 году:

Да и Россия ли это: централизованное многоплеменное государство — или это Орда, насевшая на Россию? До Орды было много разных Русей, и при общности языка и веры в каждой развивалось особое хозяйство и культура, разногосударственый уклад: со своими отдельными торговыми выходами в зарубежный мир, политическими договорами и внутренним законодательством. Была Русь Киевская и Новгородская, Владимирская и Рязанская. И не навались на них Орда и не разгладь все это катком централизации, мог бы теперь на месте дикой воли и запустенья процветать союз российских республик и монархий. По разнообразию и размаху не уступающий европейскому сообществу, а единством языка еще более сплоченный… Великое несчастье России — что объединилась она не сама из себя, а внешней силой и принуждением Орды. Чтобы Орду скинуть — вобрала ее в себя, сплотилась и сама незаметно стала Ордой, приняла форму иного, восточно-деспотического мироустройства и прониклась тем же духом кочевья.

Похожие идеи — о проордынском и антиевропейском характере московского централизма высказывает экономист Владислав Иноземцев, прослеживая ментально-психологические причины складывания этого феномена:

Бывшее подчинённое (или, по крайней мере, «младшее») положение Моск­вы предопределило её фанатичное стремление установить контроль над двумя более «старшими» центрами русской государственности — Новгородом и Киевом и, соответственно, подавить в этих регионах те государственные и общественные особенности, которые хоть как-то привязывали русских к За­паду.

Однако, как свойственно многим московским авторам, г-н Иноземцев в своей критике исторической роли Москвы противоречит сам себе. В другой статье он называет ее «крупным бриллиантом», который недопустимо рассредотачивать по другим «провинциальным» и «периферийным» городам. Оправдание московского гиперцентрализма при определении других регионов как «провинции» и «периферии» является характерным признаком имперского мышления. При этом в той же статье автор выступает за децентрализацию и федерализм, чем вводит читателя в когнитивный диссонанс.

В подобный диссонанс, только гораздо более глубокий и кровавый, ввергли в свое время Россию большевики. Несмотря на свою доктрину «Третьего Интернационала», они фактически возродили средневековый «Третий Рим», вернув в 1918 году российскую столицу в Москву. В итоге имперский мессианизм лишь поменял форму, но не содержание. Это проницательно отмечает политолог Дмитрий Фурман:

Идеологические догмы требовали федерализма и равноправия. Но квазирелигиозный характер идеологии требовал абсолютной унитарности. В результате возникает государство, в котором догматически закреплены принципы равноправия и федерализма, но которое на самом деле более унитарное и более централизованное, более жестко управляемое, чем предшествовавшая Российская империя.

На законодательном уровне слово «федерализм» в России появилось в январе 1918 года, когда Учредительное Собрание провозгласило Российскую Федеративную Демократическую Республику. Это многопартийное Собрание было разогнано большевиками, которые затем формально сохранили «федерацию» в названии своего государства (РСФСР), но лишили ее всякого реального смысла. Декларативная «федерация» была им нужна лишь для того, чтобы привлечь на свою сторону различные национальные и региональные движения, политически пробудившиеся после падения самодержавия в феврале 1917 года. Однако реальная власть уже в октябре перешла к большевицкой партийной «вертикали». Фактически, империя лишь сменила свою идеологическую оболочку.

Большинство мировых империй прекратило свое существование в ХХ веке. Проигранная Первая мировая война положила конец в 1918 году Австро-Венгерской и Османской империям. По итогам Второй мировой войны окончательно рухнула Германская, временно возрожденная нацистами в облике «Третьего рейха». Также стали независимыми государствами бывшие колонии Великобритании и Франции. Империя сохранилась только в России — причем именно благодаря большевицкой революции. Большевики, поначалу боровшиеся против самодержавия, впоследствии создали режим, вполне преемствующий основные принципы империи (большое полиэтническое пространство, гиперцентрализм, военная экспансия на другие страны), но гораздо более тоталитарный и репрессивный, чем царская Россия.

Весьма наглядной иллюстрацией, насколько «сакральную» роль отводил СССР своему центру — Москве, является советско-американский договор по ПРО 1972—74 гг., который разрешал каждой стороне иметь лишь одну противоракетную систему. США оснастили такой системой свою ракетную базу Гранд-Форкс — чтобы гарантировать себе возможность нанесения ответного удара. А столица должна были разделить судьбу всей страны. СССР же окружил противоракетами Москву, продемонстрировав, что спасение символов коммунистической власти и имперской «элиты» для него самое главное. Правда, советскую империю в итоге это не спасло…

Нынешний, постсоветский москвоцентризм в России стал даже более радикальным, чем в СССР. Если тогдашние союзные республики пользовались хотя бы номинальным самоуправлением, то сегодня все российские регионы встроены в жесткую политическую и экономическую «вертикаль». При этом в государственной идеологии происходит синтез царской и советской империй — показательно, что ныне в России одновременно ставятся памятники Ивану Грозному и Сталину.

Сегодняшняя Россия осталась географически единственной, а исторически последней империей, которая полностью соответствует «римско-имперским» критериям — крупного полиэтнического и гиперцентрализованого пространства, экспансивного по отношению к соседним странам. К этим критериям можно добавить уже упомянутое стремление к несменяемости верховного правителя, а также складывание слоя приближенных к нему «патрициев» из числа спецслужбистов и коррумпированных миллиардеров.

Но каким же образом сложилась такая система, если при распаде СССР казалось, что с имперской парадигмой на этом пространстве навсегда покончено? Для ответа на этот вопрос недостаточно ограничиться критикой «путинской эпохи», как это часто делается у российских публицистов, но начать анализ причин нынешнего положения дел, как минимум, с 1990 года.

Рождение империи из несбывшейся конфедерации (1990—1991)

Исторический парадокс состоит в том, что нынешняя, постсоветская РФ является гораздо более имперским, унитарным и идеологически антизападным государством, чем был СССР эпохи Перестройки.

Главным, революционным и беспрецедентным отличием Михаила Горбачёва от всех предыдущих российских царей и советских вождей было то, что он стремился перестроить страну в качестве договорного государства. Этот договор планировалось заключить между тогдашними союзными республиками, которые в 1990 году провозгласили свой суверенитет. Их лидеры в том же 1990 году были легитимно избраны, возглавив республиканские парламенты (верховные советы). Они уже не были местными «первыми секретарями КПСС», назначенными из Москвы — 6-я статья конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС» была отменена весной того же 1990 года.

В этом коренное отличие от прежнего союзного договора 1922 года, когда был сформирован СССР. Тогда союзные республики формально также обладали суверенитетом, но все они были подчинены диктатуре коммунистической партии. А в 1990 году партийная «вертикаль» была ликвидирована — КПСС стала лишь одной из партий, тогда как реальные властные полномочия перешли к избираемым советам.

Договорный характер проекта «обновленного Союза» означал принципиальную ликвидацию традиционного имперского устройства страны, установленного еще в XV веке. Если республики договариваются между собой и добровольно делегируют часть своих полномочий совместным, союзным структурам — это означает федеративную модель, которая противоположна имперской и несовместима с ней. В империи все полномочия передаются только «сверху вниз».

Историки еще долго будут спорить о том, что сподвигло Горбачева на такие перемены. Фактически, у него были все возможности сидеть в кресле генсека КПСС и поныне — продолжая традицию пожизненного правления своих предшественников. Но Михаил Сергеевич в те годы очень отличался как от них, так и от нынешнего российского президента, который, похоже, решил восстановить эту традицию. Конечно, было бы преувеличением приписывать всю политику Перестройки лично Горбачеву — но в любом случае, его имя прочно ассоциируется с грандиозными глобальными переменами конца ХХ века.

На наш взгляд, в политике Перестройки удачно совместились идеалистические и прагматические факторы. О первых сам Горбачев так писал в своих мемуарах:

Если смотреть на вещи широко, исходить из того, как распорядилась судьба, сделав меня не просто участником одного их крупнейших поворотов истории, но и человеком, который инициировал процесс обновления и продвигал его, то можно сказать — мне повезло. Я стучал в двери истории, и они отворились, открылись и для тех, ради кого я старался. Я не стремился к власти ради власти и не пытался навязывать свою волю, чего бы это ни стоило.

А прагматический аспект состоял в том, что Горбачев и его советники к середине 1980-х годов осознали: прежняя коммунистическая система уже не работает, она выглядит слишком архаично на фоне социального и технологического прогресса в развитых странах, и поэтому нуждается в кардинальном реформировании.

Поначалу Горбачев говорил об «обновленном социализме», но к 1990-му году, когда он стал президентом СССР, и этот пост оказался по статусу важнее генерального секретаря КПСС, «социалистическая» лексика из его речей практически исчезает. Находясь у власти, он создал условия для перемен — и «процесс пошел». Точнее, он сам попал в этот «процесс», и с какого-то момента само общество оказалось прогрессивнее инициатора Перестройки. Массовое гражданское пробуждение, небывалые прежде в СССР свободные выборы, прекращение холодной войны и падение «железного занавеса», культурный взрыв конца 1980-х годов кажутся сегодня, в новую эпоху «духовных скреп» и глобальной изоляции, событиями из какой-то «нездешней» истории, хотя они происходили на памяти большинства граждан РФ…

***

Общественно-политическая ситуация в 1989—91 гг. развивалась очень стремительно, но президент СССР за ней фатально запаздывал. Если бы проект нового союзного договора начал разрабатываться не весной 1991-го, а двумя годами раньше, у него было бы больше шансов на успех. Но, с другой стороны, противодействие имперской номенклатуры тогда было бы сильнее, а демократические силы имели меньше возможностей для влияния на общество. Например, закон СССР о печати, отменявший цензуру в СМИ, вступил в силу только в августе 1990 года.

Открыв шлюзы исторических перемен, Горбачев пытался найти невозможный «консенсус» между номенклатурой и демократами, балансировал между ними, что воспринималось как политическая «нерешительность». Он желал избежать гражданского конфликта между коммунистическими имперцами и демократическими антиимперцами — но в результате они только радикализировались и обрушивались с критикой на самого Горбачева, с полярно противоположных позиций. Имперцы обвиняли его в «развале страны», антиимперцы, наоборот — в стремлении «удержать империю».

Так, среди вторых в январе 1991 года стал весьма расхожим конспирологический миф о том, будто советские танки вошли в столицу Литвы Вильнюс «по приказу Горбачева». Хотя никаких документальных подтверждений этого «приказа» не обнаружено до сих пор. В декабре 1991 года, уходя с поста президента СССР, Горбачев, вместе с «ядерной кнопкой», передал Ельцину и «кремлевскую папку» со всеми секретными документами советской эпохи. Среди прочего, там был обнаружен и впоследствии опубликован приказ политбюро ЦК КПСС 1979 года о вводе войск в Афганистан. Учитывая его политическую антипатию к Горбачеву, Ельцин, заняв Кремль, вполне мог также опубликовать и «силовые» приказы бывшего президента СССР — если бы они существовали в природе.

Сомнение в существовании таких приказов вызывает и их резкий диссонанс с международной политикой Горбачева. Неужели президент СССР выводил войска из Афганистана и Германии для того, чтобы бросить их на Тбилиси и Вильнюс? Впрочем, конспирология и логика — трудно совместимые сферы…

Зато точно известен такой исторический факт: еще в 1988 году первый секретарь компартии Эстонии, деятель сталинистских убеждений Карл Вайно просил всесильного тогда генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева ввести войска в республику для «подавления сепаратистских настроений». Именно тогда создавался Народный фронт Эстонии, который требовал республиканского самоуправления. Однако Горбачев вместо ввода войск снял с должности самого Вайно. Бывший главный эстонский коммунист переехал в Москву, а в 2016 году его внук Антон Вайно занял чрезвычайно влиятельную должность главы администрации президента России. Таким образом, Путин продемонстрировал идейную и кадровую преемственность своей политики с «доперестроечными» временами.

Кардинальным отличием Горбачева от Путина было то, что президент СССР не создавал вокруг себя жесткой административной «вертикали», но, как уже было отмечено, вел переговоры с избранными руководителями союзных республик. Кроме того, он не вполне контролировал и советских «силовиков», апофеозом чего стал августовский путч 1991 года, когда они попытались сместить президента с должности.

Несмотря на отмену в марте 1990 года 6-й статьи конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС», верхушка советских силовых ведомств (МО, КГБ, МВД) продолжала по инерции подчиняться «партийным органам». Силовики и коммунисты вполне находили между собой общий язык в имперско-консервативных взглядах. Наиболее вероятной разгадкой событий января 1991 года в Вильнюсе выглядит исполнение силовиками своих ведомственных приказов под влиянием аппарата ЦК КПСС, который не желал терять имперскую власть. Вместе с тем, ответственность за это они перекладывали на президента СССР, с целью его дискредитации. И под влиянием этой пропаганды демократические силы также принялись обвинять в вильнюсском побоище Горбачева.

Путч 19 августа 1991 года был отчаянной попыткой советских силовиков и номенклатуры ЦК КПСС сорвать подписание нового союзного договора, которое было назначено на следующий день. Путчисты осознавали, что в новом Союзе, построенном как договор республик, их «вертикаль» исчезнет. Новые руководители силовых структур должны были избираться всеми участниками Союза. А это для имперской «элиты», сосредоточенной в Москве, выглядело полным крушением карьеры.

Однако исторический парадокс состоит в том, что ГКЧП все же победил — пусть и только в масштабах РФ. Никакого договорного государства здесь по-прежнему нет — но абсолютно восстановлена все та же имперская «вертикаль». И еще более печальный парадокс — восстановлению этой «вертикали» и уничтожению принципа договорного государства во многом способствовал победитель путча 1991 года Б. Н. Ельцин.

***

Противоречие между имперским консерватизмом и постимперской демократией наглядно проявилось в формулировке всесоюзного референдума 17 марта 1991 года:

«Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновлённой федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?»

Эта формулировка выглядела абсолютно алогично — как можно «сохранять» то, чего еще нет? Тем не менее, утвердительный ответ на этот вопрос дали 76% граждан тогдашнего СССР, принявших участие в голосовании.

По итогам референдума начался т.н. «Ново-Огаревский процесс» — переговоры Горбачева с руководителями тогдашних союзных республик. Фактически, именно этот формат с весны 1991 года являлся высшей властью в СССР, сменив собой ЦК КПСС и даже Верховный Совет СССР, где большинство составляли имперские консерваторы. Это означало, что реальная политика все более переходит от «центра» к республикам. И именно этот краткий момент в истории СССР (март-август 1991 года) можно назвать действительно федеративным.

Кстати, весьма показательно, что участники Ново-Огаревских переговоров поначалу согласились сохранить аббревиатуру «СССР», но только заменить в ней слово «социалистических» на «суверенных». Слово «советских» временно осталось, так как ключевые участники переговоров (Ельцин, Кравчук) были еще не президентами, а именно председателями Верховных Советов своих республик. Однако уже первый проект Союзного договора, опубликованный 27 июня 1991 года, носил название «Договор о Союзе суверенных государств».

Такого рода переговоры были беспрецедентны в имперской истории. Невозможно представить, чтобы российский царь договаривался со своими региональными наместниками о распределении полномочий. Это же касается и истории СССР — хотя союзные республики в 1922 году номинально признавались «суверенными», их руководители фактически назначались из московского Кремля. Но после того, как республиканские председатели Верховных Советов в 1990 году стали избираться местными парламентами, это полностью изменило всю политическую структуру тогдашнего СССР.

Разумеется, Ново-Огаревские переговоры не могли быть абсолютно гладкими, на них проявилось множество межреспубликанских противоречий, которые скрывались и подавлялись в доперестроечную эпоху. Неудивительно, что участники этих переговоров совершили и ряд стратегических ошибок, которые впоследствии привели к тяжелым конфликтным последствиям.

Одной из главных таких ошибок стало игнорирование изменившегося статуса Крыма. Напомним эту ситуацию подробнее.

20 января 1991 года в Крымской области, которая входила в состав Украинской ССР, состоялся первый в СССР референдум, на который был вынесен вопрос: «Вы за воссоздание Крымской Автономной Советской Социалистической Республики как субъекта Союза ССР и участника Союзного договора?» Положительно на него ответили 93% крымчан. Этот референдум был абсолютно свободен и легитимен, в отличие от псевдореферендума 2014 года, проведенного под стволами «зеленых человечков» после российской аннексии Крыма.

Двойственность Крыма в последние годы СССР проявлялась в том, что, с одной стороны, большинство населения там составляли русские (67% по переписи 1989 г.), а с другой — экономически полуостров полностью зависел от Украины (пресная вода, продовольствие, электроэнергия поступали с «материка»). Передача Крыма из РСФСР в УССР в 1954 году была продиктована именно экономически-логистическими соображениями, а не «произволом Хрущева», как утверждают нынешние кремлевские пропагандисты.

В условиях начала 1991 года, когда Россия и Украина уже приняли свои декларации о суверенитете, президент СССР мог бы признать в качестве равноправного субъекта Союза также и Крым, и включить его представителей в Ново-Огаревский процесс, где обсуждались параметры нового Союзного договора. По существу, крымчане на своем референдуме голосовали именно за это. Однако Горбачев воздержался от такого решения — вероятно, опасаясь поссориться с руководителями Украины, которые продолжали считать Крым своим регионом. А Украину Горбачев видел одним из ключевых участников нового Союза.

Украинское руководство отреагировало на крымский референдум оперативно, но интерпретировало его по-своему. 12 февраля 1991 года Верховный Совет УССР принял Закон о восстановлении Крымской АССР в составе УССР. Таким образом, Крым, хоть и признавался как республика, но «второго порядка»: не союзная, а лишь автономная, не имеющая суверенного голоса на союзном уровне. Именно это и заложило основы последующей российско-украинской борьбы за его принадлежность. А если бы полуостров по итогам своего референдума обрел статус союзной республики, не «в составе» России или Украины, но равноправной с ними, эта борьба двух соседей за обладание им выглядела бы немыслимой. Крымчане определяли бы собственное будущее самостоятельно, заключая договоры с Россией и Украиной, а после распада СССР, как и другие союзные республики, Крым стал бы независимым государством и членом ООН. Утопия Василия Аксёнова «Остров Крым» могла бы реализоваться…

Не признав в свое время республиканскую субъектность Крыма, Горбачев фактически сделал его объектом конкуренции России и Украины. Хотя, конечно, на президента СССР нельзя возлагать прямую ответственность за события, произошедшие после того, как руководимое им государство исчезло.

Тогдашний председатель Верховного Совета Украины Леонид Кравчук, при всей своей критике Горбачева, продемонстрировал стремительность «перестройки» на личном примере. 19 августа 1991 года он, в отличие от президента России Бориса Ельцина, не выступил против ГКЧП, заявляя лишь о «спокойствии и стабильности» в Украине. Но когда стало ясно, что путч в Москве провалился, 24 августа Кравчук инициировал в Верховном Совете принятие Акта о государственной независимости Украины.

Украинско-американский историк, профессор Гарвардского университета Сергей Плохий так описывает становление независимости Украины:

Одно крыло аппарата без лишнего шума переписало партийные богатства на другое: они достались областным, городским и районным советам. Таким образом, господство сохранили, за редким исключением, те, кто еще недавно заседал в обкомах, горкомах и райкомах. Почти вся номенклатура уверовала в государственную независимость — и в Кравчука, ее пророка. С ним не были страшны ни лютый Ельцин, ни собственные демократы, ни «бандеровцы». Партийные лидеры, прощаясь с Союзом и поставив все на Кравчука, получили пропуск в новое светлое будущее.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 278
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: