Бесплатный фрагмент - Восемь-восемь

Моим родителям. Без вас этой книги бы не было.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Меня назвали Лехой. В честь деда.

С самого детства я проявлял сходство со своим родственником. В привыках, предпочтениях, манере речи. Например, я никогда не делал закладок в читаемых кнгах. Страницу запоминал, а абзац отчеркивал ногтем. Как дед. Никто не учил меня этому. Обычай проявился сам по себе. Будто вспомнился. А еще я питал необъяснимую любовь к грузовикам. Я игнорировал собак и кошек. Мне были до лампочки игрушечные автоматы, но когда мимо, дымя сожженным маслом, проезжал горбатый «Зилок» я бежал за ним на край света. И по щекам моим в этот момент текли слезы радости.

Большую часть жизни дед проработал шофером. Исколесил полстраны и, думаю, был мировым мужиком из числа тех, что мы привыкли видеть в лучших лентах советского кинематографа. Добрым, справедливым и сильным. Мою двоюродную сестру он звал Олегом, хотя она была даже не Ольгой. Настолько дед хотел внука. Жаль, мы с ним так ни разу не встретились. Он умер от рака за несколько лет до моего появления на свет. Можно сказать, разминулись. А быть может, перевоплотились из одного сновидения в другое.

Однажды, выпивая у Серого на квартире, я завел речь обо всем этом. О переселении душ и всем прочем. У нас имелся ящик пива и пятница. И мы были полны решимости раложить все по полочкам.

— Нет, — в конце концов произнес он. — Я не верю в эту галиматью. Но знаешь, во что я готов поверить? В то, что умершие определяют судьбу живых.

— Ты говоришь о генетике?

— Нет, черт подери! Не только о ней.

Он был крайне импульсивным молодым человеком.

— И даже не о коллективном бессознательном, — подчеркнул тут же он.

Удивительный человек. Отучился на повара, но взахлеб читал философию. Как-то раз я нашел у него на полу возле кровати «Закат Европы» Освальда Шпенглера. С черно-белой фотографией мыслителя на фронтисписе. Философ как две капли воды походил на Серегу. Только был на двадцать лет старше. Во взгляде Шпенглера угадывалась пламенная непримиримость. Качество, которое долгое время после того четко ассоциировалось у меня со всем возвышенно-прекрасным и матерщинным.

— Так о чем же? — спросил я.

— Я говорю, твою мать, обо всех тех непричинных вещах, которые на ментальном уровне передаются нам по линии крови. У всякого рода есть дух. И все мы — единичные воплощения этого духа. Вот почему важно знать свою генеалогию. Изучая судьбы родственников, мы постигаем и границы нашего общего с ними духа, а через это постигаем себя. Свои возможности и пределы, свои уязвимые точки.

— Кажется, я понимаю.

— Да ни черта ты не понимаешь, — воскликнул Серега. — На самом деле речь идет не об эзотерике и даже не о психологии. Я говорю о физике в ее чистом виде. Все мы — ты, я, этот стол на фундаментальном уровне — сгустки энергии. И род, в который приходит человек, имеет свое индивидуальное энергетическое состояние. Рождаясь, человек автоматически начинает вибрировать на этой частоте. Отсюда порой и кажется, будто он продолжает некую психологическую программу. Это можно сравнить со взаимно запутанными частицами из квантовой механики. До тех пор, пока частицы не подверглись наблюдению, они пребывают в неопределенном состоянии. Но как только одна из них попадает под визуальный контроль, то вторая частица немедленно определяется. Члены семьи точно такие же взаимно запутанные частицы. Состояние каждого отдельно взятого родственника влияет на состояние остальных. Поэтому менять свое энергетическое состояние означает участвовать в эволюции рода, выводя его на новую ступень развития.

Тут он взял со стола пиво и сделал внушительный глоток, после которого последовала такая же внушительная отрыжка.

— И где ты только понабрался всего этого бреда? — с восхищением спросил я.

— Ну не все же время варить щи, верно?

А ночью я вызвал такси. За мной подъехала старенькая «Тойота», в салоне которой стоял удушливый запах триллиона выкуренных сигарет. Машина безбожно скрипела, троила, чихала, но ехала. Упрямо и терпеливо, как старая лошадь. Водитель тоже, казалось, вот-вот отдаст Богу душу. Таким он выглядел усталым и древним. Они, верно, состарились вместе. Он и машина. Я взглянул на одометр. Почти миллион километров. Можно было сгонять на Луну и обратно, по дороге заскочив на орбитальную станцию. Я даже присвистнул. Эта парочка вызывала у меня уважение.

— Как, есть работа? — спросил я водителя.

— Работа есть всегда, если ты действительно хочешь работать, — произнес таксист, неспешно катя по дороге. — Главное, есть ли у тебя деньги?

Я представил себя со стороны. Пьяный. Футболка разодрана, как боевое знамя, после того, как мы с Серегой посостязались в борьбе. На руках ссадины. Вид, как у разбойника с большой дороги.

— Держи, шеф, — сказал я, протянув сотку.

Таксист удовлетворенно убрал ее в нагрудный карман рубахи.

— Хочешь поработать в такси? — спросил он.

— А почему нет? — пожал я плечами.

Все дело в том, что недавно отец подарил мне старенький «Жигули», без дела ржавевший у него в гараже. Конечно, не «Зил», но для первой машины что надо. И я вправду подумал: «Почему нет? Сиди себе с книжкой у магазина, да развози милых старушек с продуктовыми сумками по домам. Романтика, черт подери». Мысль стать шофером так неожиданно созрела в моей голове, что в этом можно было заподозрить только покойного деда — его дух или гены, называйте, как нравится, — подсказавшего эту идею.

— Студент? — поинтересовался таксист.

— Уже нет, — сказал я. — Ушел с последнего курса филфака.

— Отчислили, что ли?

— Да нет же. Просто прикинул, максимум, что меня ждет после получения диплома — работа школьным учителем за двадцать тысяч. А мне это не улыбается.

Я всем рассказывал эту историю. И в общих чертах она соответствовала действительности. Не говорил я только что сперва взял академ. Несчастливая любовь, знаете ли. Не мог я сидеть над учебниками, в то время как мне хотелось бежать черт знает куда, лишь бы не находиться наедине с самим собой. Я съездил на вахту на Сахалин, в Абакане поработал на стройке, а когда год истек, защита диплома показалась мне такой мелочью, что ради нее не стоило заморачиваться. Не представлял я себе больше жизни, связанной с ведением бесконечных отчетов, журналов и ежемесячных листов самооценки. И все это под садистский диктат какого-нибудь директора-неврастеника.

— Лучше устраивайся по специальности. Такси для пенсионеров и тех, кто не может найти себя в жизни. А ты еще молодой. Стоит попробовать себя по призванию.

— Избавляетесь от конкурента? — спросил хитро я.

Таксист рассмеялся. Нет, он был офигительным. Правда.

— Ни в коем случае.

— Хотите узнать мое мнение?

— Валяй, — сказал он, закуривая сигарету.

— Как по мне, так вам давно пора на покой. Нянчиться с внуками, смотреть по кабельному «Семнадцать мгновений весны», а вечерами сидеть на лавочке возле подъезда, дышать воздухом и вспоминать о былом.

— Я еще не так стар, — смеялся таксист.

— Да, нужно освобождать дорогу для молодежи.

— Но не в таксисты же?

— В том числе и в таксисты.

Водитель, не переставая смеялся. У него было превосходное чувство юмора. Большое и мягкое, как он сам. Расстались мы с ним почти что друзьями. А на следующий день я пошел устраиваться в таксомоторную фирму.

2

Я на всю жизнь запомнил свою первую смену.

В то время еще не было «Убера» или «Яндекса», раздававших заказы через приложения на телефоне. Компании работали по старинке, то есть по рации. А когда ты в такси первый день, город знаешь на уровне обывателя, и общий твой водительский стаж — четыре с половиной часа, такая работа способна обратиться сущим кошмаром. В рации несмолкающий треск, голос диспетчера слышен так, будто звучит из самих чертогов Нерзула, и на то, чтобы сориентироваться, как, черт побери, далеко ты находишься от клиента, у тебя есть пара секунд. Самое большее.

— Мальчики, Пушкина, Сто шестьдесят восемь, — сообщала диспетчер, и тут же в ответ слышалось двадцать мужских голосов, во всю силу легких выкрикивающих свои позывные.

— Втор-пя-шестьдесят пер-двадца-седьмой, — примерно так звучала ответная какофония.

— Седьмой, — выдавала вердикт диспетчер.

— Почему Седьмой? Первым был я, — пытался спорить один из водителей.

— Мальчики, вы так кричите, что только друг другу мешаете. Чей позывной я четко услышала, тот и получает заказ. Всем все понятно?

— Понятно, — хмуро отвечал завязавший перепалку таксист.

— А ты, Двадцать третий, проверь рацию. Или встань в другом месте. У тебя помехи в эфире.

На то, чтобы получить первый заказ, у меня ушло часа три, за которые я успел порядочно известись. Я попросту не успевал вовремя жать на гашетку. Боже, выдай нашим таксистам оружие! И по сравнению с ними ДиКаприо из «Быстрых и мертвых» не годился даже на то, чтобы палить в небо. С такой реакцией они бы грабили на Диком Западе по десять поездов в день, а шерифов убивали целыми пачками. Каждый из них в конце концов заработал бы по миллиону зеленых, и никто никогда б их не сцапал, если, разумеется, они сами одного приличия ради не сдались властям.

Как бы там ни было, удача все-таки мне улыбнулась.

Я стоял возле рынка. А так как эту часть города я более-менее знал, и диспетчер, словно смилостивившись надо мной, назвал адрес не по номеру дома, а по названию магазина, среагировал я молниеносно.

— «Золотой дом», рынок, — послышалось в шипящем эфире.

— Восемь-восемь! — заорал я как полоумный.

— Восемь-восемь, — ответила Маша. — Клиент ждет у главного входа. Поедешь до Черногорска. Проспект Космонавтов, Одиннадцать. Четыреста рублей.

Четыре сотки. Вот это удача! Одной заявкой я сразу отбивал весь простой, триумфально возвращаясь в игру. Наверное, ни один пассажир в мире еще не видел такого счастливого таксиста. Всю дорогу я держал себя так, будто вез самого президента. Для полного погружения не хватало лишь красной ковровой дорожки, к которой я с ювелирною точностью подрулил бы на конечном адресе. От радости мне хотелось выкинуть что-нибудь этакое. Остановиться на светофоре и оббежать машину победной трусцой. Безумие? Знаю! Но я ничего не мог с собою сделать.

— Хоть дожди наконец-то закончились. Июль месяц, а настоящего лета не было еще и в помине, — зачем-то произнес я, косясь в зеркало заднего вида. Девушка переписывалась с кем-то по телефону.

— Ага, — проронила она, не подняв головы.

— Едете домой или в гости?

Тут она все-таки на меня посмотрела. Но посмотрела так, словно было без пяти минут шесть и ее только что попросили задержаться в офисе до полуночи. У меня даже пульс участился от жути.

— Послушайте, у меня был трудный день. И я хочу помолчать.

— Хорошо, помолчим. Ваше право.

Я включил радио. Не скажу, что мое настроение испортилось. Ведь я все-таки получал свои четыре сотки. Но музыка в машине звучала чуть громче, чем требовалось, да и вместо попсы играл блатнейший шансон.

Вернувшись в город, я принялся брать все подряд. Только слышал знакомую улицу, тут же кричал позывной, не дожидаясь номера дома. Я пришел к заключению, что так как город наш небольшой, то в какой бы части его клиент ни находился, все равно он будет где-то поблизости. Однако на деле подобная тактика выливалась для меня в многокилометровые марафоны, а для пассажиров — в десятки минут ожидания, по истечению которых они готовы были меня растерзать.

Экономя время, я летел по улицам как угорелый, проезжая светофоры на желтый. Если мне требовалось развернуться, я разворачивался через двойную сплошную, а по кочкам проносился, как по автобану. На проспектах и вовсе развивал сумасшедшую скорость. Тогда я имел весьма смутное представление об амортизации и таком тонком моменте, как соотношение цен на бензин и пройденном за день пути. Поэтому в первый день, а возможно, и весь первый месяц работал впустую.

— Я жду вас двадцать минут! — кричала разъяренная пассажирка с бешеным взглядом серийной маньячки. — Если бы я не торопилась, разве вызвала бы машину? Включите логику, умоляю!

— У нас аншлаг, женщина, — успокаивал я ее, закладывая лихой вираж. Мне казалось, так я больше похож на таксиста из фильма «Такси».

— Сказали бы сразу, что машин нет. Я позвонила бы в другую компанию.

— Не беспокойтесь! Я доставлю вас в пункт назначения быстрее «Аэрофлота».

Дорога до пассажиров была сплошным лабиринтом. Это сейчас у каждого в телефоне есть навигатор, который любезно подскажет кратчайший маршрут до любой точки мира. Тогда же приходилось пользоваться собственными скудными знаниями. Перед выходом на работу я купил в книжном подробную карту города. Разворачивая ее всякий раз, как мне требовалось сверить свое местонахождение в пространстве, я клал карту на руль, пытаясь одновременно управлять автомобилем и ориентироваться на местности. Наблюдая эту картину, люди открывали от изумления рты. Они, верно, думали, что я им мерещусь. Но на то, чтобы удостовериться в происходящем, у них просто не было времени. Я пролетал мимо, как кролик Бакс-Бани из Уолт-диснеевских мультиков. Поэтому мгновение спустя, когда они приходили в сознание, я был уже далеко, минимум за два перекрестка, не досягаемый для их эмпирических изысканий.

Стоит ли говорить, что у моей навигации была масса серьезнейших недостатков. Попробуй, например, с перепугу найти какой-нибудь богом забытый проулок в районе «Космоса» или «Гавани», где их больше, чем в бразильских фавелах.

— Маша, где у нас улица Восьмого Марта? — спрашивал я диспетчера.

И она отвечала:

— Между Павшими и Цукановой.

Я разворачивал карту. Целых пять минут у меня уходило на то, чтобы отыскать злосчастные Павших Коммунаров с Цукановой и с ужасом осознать, что между ними три добрых десятка улиц поменьше, которые безбожно змеились, ветвились и черт знает что еще делали во всех направлениях сторон света, включая Северо-северо-запад и юго-юго-восток. К тому же в городе было полно «хитрых» улиц, прозванных мною так за их лишенное всякого здравого смысла расположение. Такая улица могла упереться, например, в стадион или по непонятным причинам оборваться посреди чистого поля. И я думал: «Ну что ж, здесь я управлюсь по-быстрому. Всего двадцать дворов». И начинал искать нужный адрес на этом коротком, до дыр изъеденном шинами отростке асфальта, выбивая нанопыль из подвески в полной уверенности, что клиент где-то рядом. Я проезжал улицу один раз, второй, третий, но так и не находил нужного дома. Тогда я снова разворачивал карту. Скрупулезно изучал каждый ее сантиметр, вчитываясь в мельчайшие буковки шрифта, и вдруг натыкался на продолжение своей улицы, объявлявшейся в совершенно другой части города. Словно пуля, вошедшая в тело в районе груди и вышедшая из него в пояснице, «хитрая» улица продолжалась в том конце Абакана, где ты этого меньше всего ожидал. Видимо, эти улицы необходимо было выучить на зубок, подобно исключениям из правил русского языка. А пока приходилось в буквальном смысле слова ступать по минному полю. Часто мне попадались плевые улицы, но после них рано или поздно прилетала и «хитрая». И тогда на то, чтобы добраться до адреса, расположенного в каких-нибудь двух сотнях метрах, я тратил десятки минут драгоценного времени.

Наконец бумажная карта не показывала текущего местонахождения. Особенно остро недостаток ощущался в частных районах или на дачах. Стоило проплутать там пару минут, как я совершенно терялся в пространстве. Не каждый хозяин утруждал себя повесить на забор табличку с адресом. Порой требовалось проехать улицу до самого последнего дома, чтобы элементарно выяснить, как она называется. Когда же стемнело, разобрать, куда именно я зарулил, вовсе сделалось невозможным. Приходилось то и дело выскакивать из автомобиля и под оглушительный лай дворовых собак, подобно наркозакладчику, рыскать в округе в поисках указателя.

— Вы что, толкали сюда машину с самого города? — пошутил над моей одышкой клиент на Орбитовских дачах.

— Нет, блин, бегал трусцой в поисках ближайшего номера дома, — парировал я. Наверное, несколько резче, чем требовалось. Во всяком случае, больше этот умник шутить не осмеливался, промолчав до самого выхода.

К ночи я вымотался до предела. Честно признаться, я немного иначе представлял себе труд таксиста. Непыльная работенка, так принято про нее говорить. Полная чушь! От долгого сидения за рулем у меня смертельно болела спина. Да что там спина. Болела даже правая пятка из-за того, что я постоянно упирался ей в пол, выжимая педали газа и тормоза. Выбравшись из машины, чтобы размяться, я едва смог разогнуться. Скрючило меня так, будто я весь день просидел в ящике Дэвида Копперфилда. Колени скрипели, как несмазанные петли ворот, а спина, стоило мне потянуться, отозвалась таким громким хрустом, что раздайся он ночью в лесу, из того сбежали бы все звери.

Это было вождением на пределе возможностей. В автошколах не учили такому. Невозможно было пережить этот опыт, используя автомобиль и в частных целях. Тот ежедневно совершаемый обывателем десяти километровый пробег из дома до офиса и обратно, пусть даже с заездами в детский садик и на маникюр, не открывал всех нюансов управления машиной. Можно было много лет проездить в этом лайтовом режиме, но так и не научиться сдавать по двору задом или парковаться на забитой до отказа стоянке. Только в такси ты преодолевал сопротивление дороги. Тут не было привычных маршрутов, поэтому приходилось все время быть начеку, выступая в роли первопроходца, Христофора Колумба, для которого каждый очередной поворот, каждый следующий перекресток были terra incognita, таившими массу неприятных сюрпризов.

Повинуясь загадочной прихоти рации, я выписывал по городу фигуры высшего пилотажа. Из хорошо знакомых районов меня бросало в малоизученные. И я преодолевал бездорожье, то и дело проваливаясь в скрытые лужами ямы, заезжал в тупики и в исчезающие ни с того ни с сего под колесами улицы. Когда ты таксуешь, подобные сюрпризы преследуют на каждом шагу. Вот словно бы из-под земли вырос ничем не приметный гараж и прямо в том месте, где ты решил развернуться, лихо включив заднюю передачу. Секунду назад его еще не было здесь. Ты готов был в этом поклясться, когда в самый последний момент заметил в зеркалах стремительно приближающиеся ворота. А вот с противным металлическим скрежетом, что-то шоркнуло днище машины, казалось, выломав рычаги и опоры. То был люк коллектора, по какой-то непонятной архитектурной задумке возвышавшийся над дорогой на добрых двадцать пять сантиметров. Невозможно было ездить по городу в режиме нон-стоп и не сталкиваться с неприятностями. Они возникали с завидным постоянством в самых неожиданных местах, норовя поцарапать крыло, помять бампер, проткнуть шину. И чем ближе дело шло к вечеру, тем чаще рация отправляла на захолустные улицы, через пустыри, на козьи тропы и в грязь. И это не говоря о бессчетном количестве лежачих полицейских, светофоров, бордюрин, тополиных ветвей, пешеходов и — представьте себе — лошадей, возникавших перед машиной буквально из ниоткуда. Каждый раз речь шла о долях секунды. Стоило зазеваться хоть на мгновение, и беды в виде разбитой подвески или дорожной аварии было не избежать.

А порой жизнь усложняли и сами клиенты, чьи пьяные советы вносили немалую путаницу в процесс ориентирования на дороге.

— Вон за тем магазином поверни направо, — спокойно вел меня один такой пассажир. — А сейчас поверни налево, — продолжал он своим усыпляющим тоном.

И вдруг ни с того ни с сего заорал, словно резанный:

— А сейчас направо-направо-направо!

Я нажал резко тормоз, одновременно сверяясь по зеркалам: нет ли сзади помехи. И выкрутил руль до упора, целясь в едва приметную тропку, уходившую под уклоном прямо перпендикулярно дороге. И только тут понял, насколько отвесный передо мной спуск. Машина на всем ходу зарылась вниз носом, с металлическим лязгом ударившись защитой об огромный валун, торчащий из хребтины уклона. От удара лязгнули зубы, во рту появился солоноватый вкус крови. Но времени на то, чтобы прийти в себя, не было. Спуск заканчивался глубокою ямой, преодолей которую я по центру, и легко остался бы без переднего бампера. Бешено вращая рулем, я держался самого края земляной насыпи, балансируя на ней, как на канате. Машина накренилась в бок градусов на шестьдесят. Еще чуть-чуть, и я бы перевернулся на крышу, продолжив спуск верх ногами. Не знаю, как мне удалось удержать автомобиль. Разве что только чудом. У меня было полное ощущение: сдвинься я хотя бы на миллиметр, и изменившийся центр тяжести немедленно увлечет «Жигули» в головокружительное сальто-мортале. Наконец, стукнувшись колесом о неприметную выбоину, автомобиль выровнялся, заскакав по колдобинам, как газель по саванне.

— А теперь все время прямо, — как ни в чем не бывало сказал клиент. — И осторожно. Впереди плохая дорога.

К концу смены я чувствовал себя настоящим гонщиком Формулы-1, научившись управлять автомобилем за один день по ускоренной программе Илоны Давыдовой. Входил в повороты, как на истребителе пятого поколения, а по дворам перемещался все чаще задом. Я даже начал позволять себя разные штучки наподобие обгонов при ограниченной видимости. От преждевременной седины клиентов спасало лишь то, что к полуночи они поголовно садились в машину под градусом.

— Давай, делай эту телегу, — отлипнув от пивной банки, кричал один такой пассажир.

Дважды просить меня было не нужно. Встав на педаль газа, я прилип к бамперу впереди идущей машины, ловя разряженные потоки воздуха, как в каком-нибудь меланхоличном «Наскаре». Затем, вырулив резко на встречку, включил пятую.

— Отлично! Мы его дрючим.

На не бритом лице пассажира застыл безумный восторг. Красные после нескольких дней оголтелой попойки глаза зловеще блестели в свете уличных фонарей. Но тут светофор впереди вспыхнул желтым, и я перешел на нейтралку. Добытое с таким трудом преимущество в несколько корпусов стремительно таяло.

— Езжай. Я плачу! — прокричал пассажир.

Врубив снова пятую, я вылетел на перекресток. Крадучись, на него уже забиралась черная «Гранта». Отчаянно засигналив, я перестроился в крайнюю правую, пролетев мимо в каких-нибудь сантиметрах.

— Офигительно водишь. Дай пять!

— Ну и напугали, должно быть, мы бедолагу.

— Плевать, — доставая бумажник, парировал пассажир. — Мы завершали маневр, он обязан был уступить.

Отсчитав две сотки, он вышел, а я засобирался в офис.

Как-никак, я провел четырнадцать часов за рулем. И так устал, что не чувствовал тела. И все-таки я был счастлив. Как счастлив любой человек труда после удачно завершенного дела. Сдав рацию, я подсчитал прибыль. С вычетом комиссионных и сожженного топлива, которое я буду вынужден снова залить завтра в бак, у меня в кошельке была тысяча триста с копейками.

Для первой смены не плохо, — решил я. И, подпевая игравшую по радио песню, вальяжно покатил в сторону дома.

3

На следующий день я решил побить этот рекорд.

Ворон я уже не считал, ввязавшись в борьбу за клиентов с самой первой минуты. К трем часам пополудни я сделал десять заявок, начав строить весьма амбициозные планы. Я прикинул, что если дела пойдут так и дальше, я смогу перекрыть вчерашний заработок минимум в полтора раза. Перед моим мысленным взором светились, словно неоновые, астрономические цифры будущих выручек. Даже работая через день, я мог зарабатывать больше любого бюджетника средней руки. А если чуть поднапрячься, то каждые полгода я мог летать в Паттайю на двенадцать ночей. Я мечтал наяву, как со мной часто случалось, искренне веря в свои сладкие грезы.

А потом мне прилетела заявка до Минусинска. Двадцать пять километров и пятьсот рублей чистой выручки. Похоже, мне действительно сегодня везло. И это уже были никакие не выдумки.

На адрес я летел как полоумный. Все казалось, диспетчер скажет: «Восемь-восемь, отбой. Клиент уехал, слишком ты долго тащился». Такого фиаско я бы себе не простил. Поэтому еще за два перекрестка до дома прокричал в рацию:

— Восемь-восемь, на месте.

— Звоню, — спокойно произнес диспетчер в ответ.

Успел, — решил я. И хотя клиент мог запросто уехать без предупреждения, на душе мне сделалось легче. Когда же, заехав во двор, я увидел у одного из подъездов нетерпеливо поглядывавшего по сторонам парня, меня вовсе поправило. Захотелось выпрыгнуть из машины и расцеловать пассажира. В том, что это мой пассажир, я не сомневался. Двадцатичасовой опыт работы в такси безошибочно говорил, что все подпирающие подъезд люди только и мечтают о том, как куда-нибудь скорее свалить.

— До Минусинска? — спросил он, открыв дверь.

— Поехали-поехали, — скороговоркой произнес я, словно мы были на фронте и наш квадрат утюжила во всю артиллерия.

После спринтерской гонки на время я никак не мог успокоиться. И стоило клиенту усесться в машину, как я бешено рванул с места, выбросив из-под колес шквал мелких камешков.

— Боже, ну и переворачивает меня, — произнес пассажир.

— Гулял вчера, что ли? — спросил я, стараясь взять себя в руки.

— Не то слово. Пять лет не виделся с другом.

— Пять лет? Это повод.

— Не то слово. Тем более, что теперь снова не скоро увидимся. Сегодня улетаю обратно в Москву.

Я присвистнул.

— Далеко тебя занесло.

— Кстати, если подождешь, поедем обратно. Мне только сумку забрать и в аэропорт.

— Без проблем, — сказал я, заложив крутой вираж на перекрестке.

— Сколько возьмешь?

— Косарь. Туда и обратно.

— Вот что мне у вас нравится, так это расценки в такси. В Москве бы за такое взяли тысячи три, в лучшем случае.

— Ну так столица! — произнес в ответ я.

То, что творилось у меня на душе, можно было сравнить с древнегреческим хором. Ангелы пели. Не удивительно, ведь выполнив этот заказ, я мог сразу ехать домой. И будьте уверены, я бы нашел, чем занять свободное время.

— Один московский таксист мне рассказывал, — произнес пассажир. — Подобрал приезжих на Казанском вокзале. «Куда?», — спрашивает. «До Ярославского», — отвечают они. А Ярославский вокзал находится сразу через дорогу, — рассмеялся парнишка. — Приходилось бывать когда-нибудь в Москве?

— Нет, но представление имею.

— Так вот, таксист включил счетчик и давай катать их по городу. Провез по Третьему транспортному, по Садовому, прокатил по Набережной, мимо Кремля. В общем, устроил незапланированную экскурсию. В итоге, когда он остановился у Ярославского, счетчик накрутил семь рубасов.

— И они заплатили?

— Заплатили. А куда денешься?

Я представил себе этих людей. Должно быть, пожилые супруги. Мужчина, худой, с желтым от никотина лицом, в старой истрепанной кепке из кожзаменителя. Женщина, полная, в свободном черного цвета платье с выцветшими аппликациями. И у них были большущие сумки. Не пластмассовые, с колесиками и выдвижными ручками, какие вошли сейчас в моду, а клеенчатые, в разноцветную клеточку. Приезжие так испугались города, что не нашли в себе сил возразить бессовестному бомбиле. Возможно, эти семь тысяч были их последними деньгами, и прежде чем расплатиться, женщина долго держала купюры в руке, не решаясь с ними расстаться.

Я даже перестал гнать. Так меня возмутила эта история.

— Да ладно тебе, — угадав мое настроение, произнес пассажир, — ему еще все вернется бумерангом обратно.

Я немного остыл. И попытался припомнить пример бумеранга из моей жизни. Сразу же вспомнился случай, когда Серега не вернул продавщице пятьдесят рублей сдачи, и тем же вечером его обсчитали в пивной. Выходит, схема и вправду работала. В моем чересчур ярком воображении закрутилась картинка, как московский таксист разбивает машину. Но сначала его грабят преступники. А перед этим изменяет жена. Сурово, конечно. Но подобные люди не заслуживают снисхождения.

Тем временем мы выехали из Абакана. Проехали по мосту через одноименную реку, спустились к Подсиненским дачам и вновь по мосту через реку Енисей. Здесь заканчивалась Хакасия и начинался Красноярский край. Кругом тянулись холмы с одинокими соснами. Постепенно они собрались в небольшой бор, но лишь для того, чтобы минуту спустя расступиться, открыв широкий простор, подернутый синей дымкой.

Минусинск был прямо по курсу. Новая его часть с панельными пятиэтажками, торговыми центрами и металлическими гаражами сменялась старым кварталом с купеческими домами образца позапрошлого века. Со всевозможной лепниной, эркерами и балясинами. Я не бывал в Питере, но почему-то всякий раз, когда проезжал Минусинск, на ум приходил именно этот город. Единственное, чего ему не хватало, так это лоска. Старинные здания выглядели заброшенными и нежилыми. Казалось, они вот-вот рухнут, подняв в воздух такую древнюю пыль, что от нее у горожан начнется эпидемия бубонной чумы, осложненной китайским гриппом.

Всю дорогу клиент, не умолкая, рассказывал про Москву. Он жил на Садовом, по соседству с Меладзе. Его квартира стоила пятнадцать миллионов рублей, и каждые полгода он летал заграницу. Побывал в Египте, Турции, Испании и Франции. Я верил ему и не верил, в конце концов решив для себя, что даже если это вранье, то красивое, а значит, имевшее полное право на существование. Как всякие детские сказки.

— Ну, я пошел, — сказал клиент, когда мы остановились. — Заберу сумку и сразу же выйду. А ты можешь пока развернуться.

Я сделал радио громче и принялся ждать, напевая слова популярных хитов. Незаметно прошло десять минут, а пассажир так и не появился.

Наконец я занервничал.

— Маша, у меня клиент ушел за деньгами, — пробубнил я. — И не возвращается. Набери его номер.

— Клиент недоступен, — ответила Маша минуту спустя.

— Набери еще раз, пожалуйста.

— А какой смысл? Я уже раз семь набирала.

Я запомнил, в какой подъезд он зашел, но что толку? Пять этажей, на каждом пролете минимум по три квартиры. Не буду же я долбиться во все двери подряд, как член Избиркома? Вот сукин сын. Так хорошо меня обработал, что я не потребовал денег. Побоялся обидеть столичного гостя. А тот, возможно, с детства жил в какой-нибудь Селиванихе и сейчас умирал со смеху, рассказывая корешам, как обвел меня вокруг пальца.

— С почином тебя, Восемь-восемь, — с сочувствием произнес по рации один из таксистов.

4

— Скорей на вокзал. Я опаздываю! — крикнула женщина, запрыгнув в машину.

Я тронулся с места с таким прошлифоном, будто вознамерился побить рекорд ускорения до сотни. Пассажирка чуть не кувыркнулась в багажник. По Озерной, изогнутой, как неправильный вопросительный знак, я выжал восемьдесят, выбив днищем сноп искр об лежачего полицейского. Свернув же на Тараса Шевченко, переключился на пятую, принявшись планомерно укладывать стрелку спидометра.

Как давно я мечтал о клиенте, который куда-нибудь бы торопился. До этого я был единственным, кто спешил в этой машине. А это, сами понимаете, не способствует мотивации. Ты не мчишься на пределе возможностей. Тебя сдерживает отсутствие благой цели и гнетущая атмосфера молчаливого неодобрения. Клиент, возможно, только отужинал или провел вечер с милою девочкой. Он умиротворен и вызывает такси, чтобы, погрузившись в приятные мысли, насладиться картиной вечернего города. А потом спокойно лечь спать. И тут он попадает в настоящий парк аттракционов. «Пристегнитесь, пожалуйста! Вы купили билет на американские горки».

Нет, торопиться в одиночку — все равно, что идти на рыбалку с человеком, который видел природу в гробу. Ни малейшего удовольствия. Но когда клиент и вправду опаздывает, тут твои навыки управления автомобилем повышаются до 80-ого уровня. Чувства обостряются тысячекратно. Глаза фиксируют каждую тень, мелькнувшую на обочине, каждый ухаб впереди. Мозг с электронной точностью высчитывает расстояние до светофоров, чтобы, ни дай Бог, не задержаться на красном. Проносишься сквозь перекрестки, будто ты одно целое с городом, его кровь или лимфа, и зеленый мигающий подобно сокращениям сердечной мышцы, в экзальтации выталкивает тебя в очередную аорту проспектов и улиц. Руки становятся придатком автомобиля, его неотъемлемым механизмом, как коленчатый вал или помпа. Левая вцепилась в руль управления, правая в шаманском экстазе кружит над рычагом. Четвертая, пятая, нейтралка, четвертая, пятая. Все чаще стрелка тахометра подползает к четырем тысячам. Мотор надсадно ревет, содрогаясь в экстазе газораспределительных взрывов. И каждый из них через ладони, через ступни ног передается твоему телу, вибрирующему, как струна, в один такт с машинным.

Женщина на заднем сидении притихла. Она сама была уже, верно, не рада, что попросила меня поспешить. Но поезд не собирался ждать ее на перроне, и остановить она меня не решалась. Похоже, ей кровь из носу нужно было сегодня уехать. Какой-то вопрос жизни и смерти. Как это часто бывает.

С Тараса Шевченко я вылетел на улицу Пушкина, как балерина на сцену. Здесь меня больше ничто не держало. Дорога прямая, точно ее укладывали по компасной стрелке, и светофоры настроены таким образом, что, угадав с одним, остальные ты получал в качестве бонуса. По ночам машины летали по Пушкина, как по автобану. И сейчас, выжав сто десять, я с удивлением обнаружил, что меня обошли, как стоячего. Я зацепился за гонщиком, но мне катастрофически не хватало мощности. Мотор соперника гудел, как у реактивного самолета. Казалось, он и вправду решил взлететь в небо. Я гнался за ним, набирая стремительно скорость, но гонщик все равно от меня уходил. «Чайзер» с трехлитровым движком. Против него у меня не было шансов.

— Идет сто пятьдесят, — сказал я пассажирке. — Жаль, у меня нет турбонаддува. Я бы ему дал прикурить.

В ответ она только прокашлялась.

Оставив позади Вяткина и Щетинкина, я пересек Карла Маркса и, заложив тошнотворный вираж, выехал на Привокзальную площадь, ткнувшись в бордюр. Да так сильно, что из-под правого колеса послышался хруст.

— Спасибо, — прохрипела женщина, выскочив из машины.

До чего же эпично она бежала. В одной руке два огромных пакета, во второй сумка. И все это лихорадочно билось о ноги, норовя свалить ее на тротуар. Вот бы мне хоть раз в жизни захотелось так куда-нибудь попасть.

Я зажег свет в салоне. На переднем пассажирском лежала тысячная купюра. Ни одной складки словно появилась тут по волшебству. Такую не грех было положить под стекло на долгую память.

5

— Сит даун плиз, леди.

— Спасибо, вы так любезны, — сказала жена.

— Ну что вы, мадам! Это лишь малая толика того, что я действительно могу сделать для вас.

Мы стояли возле машины и несли эту чушь. Я держал дверь а-ля столичный франт образца одна тысяча восемьсот двадцать первого года, пока жена устраивалась на переднем сиденье. Живот у нее был размером в баскетбольный мяч. Словно его надували шесть месяцев и скоро должны были забросить в кольцо. С такой ношей даже обычные вещи, как, например, посадка в автомобиль, делались практически невыполнимыми миссиями, по которым хоть сейчас снимай голливудский блокбастер с Брюсом Уиллисом и Джоном Траволтой в главных ролях.

— Подарите мне бриллиантовое ожерелье.

— Бриллиант — всего лишь камень. Их носили неандертальцы во времена динозавров. А это давно уже вышло из моды. Закажите тогда ожерелье из зубов льва, чтобы ничем не отличаться от пещерного человека.

— А я думала, вы настоящий герцог.

— Я и есть герцог, мадам. С прогрессивными взглядами.

— Вы нищий, вот кто.

— Увы, мадам. Но именно бедность и ниспосылает нам мудрость.

Несусветная глупость, конечно. Вроде брачных игр и всего в этом духе. Благо жена у меня с чувством юмора. Причем ей было не обязательно что-нибудь говорить, чтобы я вдруг расхохотался как умалишенный. Умилительная. Пожалуй, лучше про нее и не скажешь. Этакий маленький лесной зверек с гладкой шерсткой и большими глазами-прожекторами, которыми она светила во тьме. Ничего не поделаешь, жизнь в лесу — сложная штука, и ночью нужно видеть, как днем. Адаптация в чистом виде.

Вы бы поняли, о чем я говорю, если бы хоть раз увидели, до чего потешно у нее округлялись глаза, когда она удивлялась или была чем-то захвачена. Двадцатиминутный приступ доброго смеха был бы вам обеспечен. За это я прозвал ее Лупоглазкой. Каждый месяц я давал жене в среднем по одному прозвищу. Со временем многие из них выходили из обихода, другие привязывались надолго. Никаких зайчиков, кисок, собачек и прочей вызывающей аллергию живности. До такой посредственности я никогда бы не опустился. Киска! Какая вульгарность. Как если бы женщины всего мира ходили в одинаковых платьях. Из-за этого можно было и устроить скандал. За киску — неделя без секса, за зайца — развод. Ну а за крокодила и вовсе смертная казнь без права помилования.

В общем, мы с женой сели в машину. В свой выходной я решил свозить ее в кинотеатр. Я сразу почувствовал что-то неладное, когда опустился на кресло. Из-под правого колеса послышался протяжный металлический скрежет. А когда, прогрев двигатель, я тронулся с места, этот звук стал повторяться при каждом повороте руля. Все внутри меня обмерло. Сломался не автомобиль, а я сам. И Бог его знает, насколько серьезно.

— Милый, что это за звуки? — спросила жена.

— Не знаю! — произнес мрачно я.

С герцогом было покончено. За один краткий миг я миновал декабристов, Октябрьскую революцию, нашествие немцев и кукурузу Хрущева, очутившись в суровом и непривлекательном настоящем.

— Будто вот-вот отлетит колесо.

— Не думаю, что это действительно может случиться.

— И тем не менее, по звуку очень на это похоже.

Фильм я смотрел с каменным выражением лица, не следя за сюжетом. А после сеанса отвез жену к дому и покатил в мастерскую.

— Капец правой шаровой, — произнес мастер.

— Много с ремонтом возни?

— Да нет, минут двадцать, не больше, — произнес беззаботно мужчина, выбираясь из смотровой ямы, на которую я, как на операционный стол, загнал «Жигули». Для него это было плевое дело. Как для хирурга, каждый день отрезающего людям кучу конечностей. — Сходи в магазин за запчастью. А я пока сниму неисправную.

— Хорошо, — сказал я.

Вечно я говорил «хорошо», когда хорошего ничего не было.

На мое счастье, рядом был китайский рынок, большую часть которого занимали всевозможные автомагазинчики. Чего здесь только не было. Запчасти для всех известных в природе автомобилей, автоэлектрика, оптика, аккумуляторные батареи и шины. Некоторые магазины больше походили на табачные ларьки, другие — на торговые центры, сплошь в стекле и с огромными вывесками. Я не стал привередничать и зашел в первый же павильон с незамысловатым названием «Запчасти ВАЗ, ГАЗ, УАЗ».

— Тебе какую шаровую? — выслушав меня, спросил продавец с обворожительной хитринкой в глазах, выдававшей в нем бывалого торгаша. У него даже имелся позолоченный зуб, представляете? И это первый встреченный мной человек, которому действительно шли золотые зубы. — Хорошую или заебательскую?

— А чем хорошая отличается от заебательской?

— Ну, заебательская это, та, что подороже. А хорошие все остальные.

— А какая из них будет лучше? — решил уточнить я.

— А этого, парень, не знает никто, — с каким-то понятным лишь ему одному удовольствием произнес он. — Как повезет. И та, и другая — made in China. Хорошо, если на разных заводах производились. Но с китайцами, сам понимаешь. То у них фаза луны не та, то послеполуденная медитация, то сакура отцвела раньше времени.

— Так ведь сакура вроде как у японцев?

— Так я и говорю: есть хорошая шаровая, а есть заебательская. Тебе какую?

— Давайте тогда заебательскую.

— Ставки сделаны. Ставок больше нет, — подобно крупье казино произнес торговец, доставая из-под прилавка синюю с белой полоской коробку. — И заебательская шаровая летит прямо вам в руки.

— Отлично. Сколько с меня?

— Не торопись. Так дела не делаются. Лучше скажи, ты кофе пьешь с сахаром или без? — неожиданно спросил он, включая электрический чайник, неприметно стоявший на столе у него за спиной.

— С сахаром. Две ложки, — произнес я.

— Да ты не переживай так. Пока они снимут колеса, пока открутят гайки, покурят, а там, глядишь, и обед. Заебательскую шаровую ставить на голодный желудок нельзя. Иначе получится без души. А без души, сам понимаешь, сикось-накось.

— Вижу, у вас тут целая философия по этой части.

— А кто нынче не философ? — засыпая кофе в кружки, продолжал он все с той же хитринкой в глазах. — Вот я, например, уже двадцать лет торгую на этом рынке. Каждый день в девять утра, как штык за прилавком. И до самого вечера. Поневоле в голову лезут всякие мысли. Голова-то, она не может не думать. Вот и придумывает всякое. И так с каждым. Сам человек, может, всю жизнь проработал сварщиком или кондуктором на муниципальном маршруте. А в душе — поэт. И куда же ему деваться, спрашивается, со своим поэтическим зудом? Придумает мир вокруг заново, как какой-нибудь буддийский монах, глядишь, и жить станет легче. Придумает, например, что все вокруг не настоящее и словно бы гора с плеч. Можно, выходит, закрыть глаза — и пошло оно лесом. Или, например, пострадать вдруг захочется. Почувствовать, что называется, соль жизни. Тоже, пожалуйста. Как сказали позавчера по телику: «Этого добра у нас хоть отбавляй». И вот человек уже думает, что нет большего счастья, чем ходить с кислой миной, считая, что все вокруг пидорасы. Много разных философий на свете. Некоторые даже пишут книжки об этом. Один напишет, что все козлы. А другой в ответ: нет, извините, подвиньтесь. Никак не согласен. И выдаст пятисотстраничный талмуд, что козел — это ты, а других козлов в природе не существует. Ты, кстати, книги не пишешь? Уж больно похож на писателя.

— Это потому, что учился на филологическом, — ответил я, отхлебнув кофе.

Да, забыл сказать. Пока продавец автозапчастей читал лекцию по философии, он между делом заварил ароматнейший кофе и поставил кружку передо мной. И все это не теряя нити повествования. Радушным он был, как моя бабушка.

— Ну, значит, должен понять, о чем я, — почему-то оживившись, произнес он. — Стоишь за прилавком и чувствуешь, как внутри тебя умирает философ. А то и художник. Черт его знает. Ведь говорят же, что талант есть у каждого. Его нужно только развить. А как, спрашивается, его разовьешь, если с утра до вечера продавать ремни генератора и водяные насосы? Вот и упражняешься. Один только у всего этого недостаток имеется. Со временем становится не с кем поговорить. Ты, кстати, печенье будешь?

— И что же ваша философия? — спросил я, принимая тарелку с овсяным печеньем. — В чем заключается ее главный тезис?

— Да в правде заключается. В горькой правде.

— Например?

— А в том, парень, что все мы произошли от динозавров, и единственное, что нами движет — это достижение оргазма. Везде и во всем. Вот ты, например, верно думаешь, что пьешь сейчас кофе? Как бы не так. В сущности, вкусовые рецепторы в твоем рту устроены так же, как половой член. А еще лучше — вагина. Сказать по правде, весь ты с ног и до головы один большой эрегированный половой орган, жаждущий удовольствия. И если не удается получить это удовольствие с женщиной, ты получишь его через алкоголь или сладости. Даже акт дефекации — это уже микрооргазм. Вот почему новорожденные дети, к примеру, склонны задерживать опорожнение кишечника. Чтобы получить более яркие ощущения при справление нужды. К зрелым годам это проходит. Зато появляется неосознанная привычка терпеть после пива. Задумывался когда-нибудь, почему под пивом мы идем ссать, когда становится совсем не вмоготу?

— Нет, если честно, не задумывался.

— Тебе может казаться, это такой интересный фильм, не оторваться. Или что твой друг завел многочасовой разговор и не дает вставить ни слова. Да он в это время хочет ссать не меньше тебя. И болтает без умолку лишь затем, чтобы потом как следует кайфануть в туалете. А ты его слушаешь по той же самой причине. Но никто из вас не признается, что на самом деле занимается сейчас групповым онанизмом.

— Очень интересная философия, — сказал я, с опаской отхлебнув кофе.

— Жаль, мои подписчики не оценили.

— А вы ведете свой блог?

— Вел одно время. Неблагодарное дело. Ты к людям со всей душой, а они на тебя ушат грязи. Все равно что рептилии. И ладно бы это еще оплачивалось. Куда ни шло. А без оплаты — мазохизмом попахивает.

— Кстати, по поводу мазохизма. Что это по вашему? Отклонение или норма? — спросил я, решив поглубже вникнуть в его философию. Дурная привычка, согласен. Но я ничего не мог с собой сделать. Стоило встретить какого-нибудь психа, как мне делалось интересно до жути. В том плане, что с нормальными все известно заранее, а с сумасшедшими — вечная неожиданность. Может, поэтому мне на них и везло? Потому что я терпеть не мог норму. И нужно сказать, любовь эта была взаимной.

— Отклонение, конечно.

— Значит, среди динозавров были и извращенцы?

— А чем, думаешь, они лучше нашего? Те же самые, только извилин поменьше. А так как цель всего живого — получать как можно большее количество оргазмов при наименьшей затрате усилий, то и ежу понятно, что отдельные особи начнут получать их там, где нет конкуренции. Обыкновенная адаптация вида.

— Понятно, почему вашим подписчикам не понравилась философия. Вам нужно задуматься о духовном!

— Вот и ты туда же, — рассмеялся мужик, сверкнув золотым зубом. — Во всем хочешь видеть высший смысл. А ведь это тоже своеобразная погоня за наслаждением, только интеллектуальным. Тебе мало твоих телесных оргазмов. Поэтому ты приплетаешь в этот процесс Бога, дабы тешить себя иллюзией вечного кайфа. Летай или ползай — все равно в Землю ляжешь. Я так считаю. И никакого ни в чем смысла нет. Даже в моей философии. Так, упражнение для мозга. Микрооргазм и ничего больше.

Допив кофе одним махом, я начал вежливо прощаться.

— Приятно было поговорить, — сказал я.

— Приходи еще. Поболтаем.

— Обязательно приду.

— Один раз это точно. Ты забыл шаровую.

Взяв коробку с запчастью, я двинулся к выходу, стараясь всем своим видом показать, что настроен решительно. Я чувствовал, стоит дать ему волю, и он заболтает меня до полусмерти. Возможно, это было не так уж и плохо. Но вряд ли бы понравилось мастеру, который, должно быть, давно меня потерял.

6

— Вот бабы дуры.

— С подружкой, что ли, поссорился? — спросил я пассажира.

— Причем тут подружка? Я вообще говорю. Видел бы ты, сколько к нам приходит баб за обналичкой маткапитала? Каждый день по двадцать–тридцать мамаш. Знаешь же фирму «Женское счастье»?

— Нет, но представление имею.

— Да оно, в общем-то, и не важно. Главное, что обналичивается лишь часть суммы. Но это никого не останавливает. Бабам позарез нужны бабки. И куда они их, по-твоему, тратят? Все до последней копейки спускают на пиво. Еще мамашами называются, курицы. Что за больное поколение, можешь сказать?

При этих словах он достал телефон и принялся фотографировать все, что попадалось ему на глаза. Мой бардачок с иконками православных святых, гипермаркет, который мы проезжали, припаркованные у тротуара машины. Когда же его фантазия иссякла, он принялся крутить телефон в руках, как если бы тот был игрушкой от стресса. Казалось, он просто не способен сидеть спокойно на месте.

— Сони Эриксон, — произнес он. — Старенький, но камера охрененная. Шесть мегапикселей. Есть стабилизатор, вспышка и все дела. Вот, зацени.

Телефон был безбожно затертым, словно по десять раз на дню кочевал из кармана джинсов в ломбард и обратно. На крохотном экране фотографии выглядели как иконки на рабочем столе Windows XP. Но мой пассажир с невозмутимым видом листал их одну за другой. Вот кто-то жарил шашлык на берегу озера, потом возник некто в кепке и без переднего зуба. Наконец, групповой снимок: ребята в спортивной одежде обнимали друг друга на фоне железнодорожного вокзала.

— Чисто из-за камеры и держу. Иначе бы давно поменял. Постоянно по работе гоняют. Сними то, сними это. Сегодня отправили заснять дом. Клиенты отдают его нам в залог.

— Вам в «Женское счастье»? — спросил я.

— А чему ты удивляешься? Нужно же как-то крутиться.

Вскоре мы оказались на адресе. Дом был старым и покосившимся, с облупившейся краской. Завалившийся на бок забор подпирало несколько прогнивших брусков. Дунь в его сторону, и вся постройка завалится. Но пассажир, выбравшись из автомобиля, принялся деловито фотографировать ветхую собственность, то приближаясь к ней, то отходя на почтительное расстояние для лучшего ракурса. Сделав несколько снимков, он уверенно залез рукой в разбитую форточку. По всей видимости, на подоконнике что-то лежало. Спрятав находку в карман, клиент скорым шагом вернулся к машине.

— Двигаем, — сказал он, закрыв дверь.

Я тут же дал по газам, а клиент продолжил упражняться в своем ремесле. Он снимал пешеходов, снимал голубей и перистые облака. На одном из светофоров мы поравнялись с Тойотой «Марк II». Из открытых окон била громкая музыка. Что-то про стрельбу на ночных улицах и продажных ментов. Водитель, молодой парень в бейсболке, слушал трек с окаменевшим лицом.

— Какой серьезный молодой человек, — произнес пассажир.

И сфотографировал его на свой телефон.

Через пару минут мы подкатили к строящейся многоэтажке. У забора из рифленого металла гнил древний «Скайлайн». Со спущенными колесами и разбитыми фарами. Пассажир принялся фотографировать и его. Он обошел машину несколько раз, щелкая ее с разных углов, будто хотел выставить на продажу. Потом дернул переднюю дверь и, забравшись внутрь, зашарил по салону руками. Затаривался на неделю, не меньше. Хотел, наверное, устроить праздник души, обкурившись до поросячьего визга.

— Тачка — просто огонь, — вернувшись, заговорил он, пока я выруливал на проезжую часть. — У меня самого когда-то был «Скайлик». Двести пятьдесят на нем шлепал по трассе и хоть бы хны.

— Да, жаль тачку.

— Руки бы оторвал людям, которые…

В следующий миг пассажир выскочил из машины и побежал. Он бежал, что было дури, с прямой, словно доска, спиной и методично работающими в такт друг другу конечностями. Каждый шаг переносил его сразу на три метра вперед. Не бег, а прыжки в длину, как на соревнованиях по легкой атлетике. Через металлическое ограждение тротуара он перепорхнул, даже не шаркнув ногами перил. Лишь чуть-чуть покачнулся при приземлении, но, поймав равновесие, тут же ринулся во дворы, еще непринужденнее, чем прежде. Если бы он не торчал мне три сотки, я б на него засмотрелся. Честное слово.

Воткнув машину в ближайший карман, я побежал следом. Но занемевшие от долгого сидения мышцы не слушались. Через ограждение тротуара, которое у пассажира не вызвало никаких трудностей, я перевалился, словно мешок с картошкой, и, тяжело плюхнувшись на асфальт, захромал дальше.

Клиент тем временем уже сворачивал за угол.

— Стой! Стреляю, — прокричал я в отчаяние.

Забежав во двор, я никого там не обнаружил. И все же устремился по пешеходной дорожке между домами в смутной надежде перехватить беглеца на противоположной улице. Но то ли он скрылся в одном из подъездов, то ли знал тайные тропы. Когда я выбежал на проезжую часть, его след простыл.

— Вот же сволочь! — в сердцах произнес я.

И, борясь с тяжелой одышкой, побрел обратно к машине.

— А я думала, таксисты уже на развалюхах не ездят, — не успел я прийти в себя заявила следующая пассажирка.

Сразу видно, что из богатеньких. На ней было платье из фирменного бутика и прическа, напоминавшая Пизанскую башню, вокруг которой росли Альпийские горы. И надушена, как сам дьявол из ночного кошмара Кристиана Диора.

— А я думал, у британской королевы есть личный водитель.

— Безобразие, — не оценив юмора, продолжала она. — Едешь, словно в консервной банке. И бензином воняет, как на заправке. Мы хоть до места доедем, товарищ водитель, или развалимся по дороге?

— Доедем, если не умрем от переизбытка яда в крови.

На какое-то время женщина замолчала. Но я слышал, как она вздыхала на заднем сидении. Это было самое страшное. Она вздыхала на каждой кочке, на каждом светофоре, где мы останавливались. На нервы это действовало просто убийственно. Понятное дело, из-за всего этого я пропустил поворот. Когда ты везешь проблемного пассажира, у тебя обязательно пойдет что-то не так.

— Куда вы меня повезли? Вот же был перекресток! — еле сдерживая себя, зашипела фригидина. Видно, только и ждала чего-то подобного.

— Там сейчас пробки. На следующей улице будет быстрей.

— Послушайте, я всегда езжу этой дорогой, и никаких пробок на ней никогда не бывает.

— Это потому, что вы не ездили другой улицей.

— Что же вы мне говорите такое? Да я город лучше вас знаю. Всего три светофора, и мы были б на месте. А теперь придется толкаться по переулкам. Там же сейчас не продохнуть. Время обеденного перерыва.

Спорить с ней желания не было. Но, видит Бог, не я начал первым.

— Я проезжаю этой улицей раз двадцать на дню и знаю, что делаю. Вы бы сначала доехали, прежде чем говорить.

— Зачем мне доезжать? Я и так знаю, что на этой улице пробки.

— Ну и где же они? — воскликнул я. — Где?

Этот последний мой довод несколько выбил женщину из колеи. Поскольку улица, по которой мы ехали, против обыкновения, действительно была абсолютно свободной. Однако вместо того, чтобы заткнуться, пассажирка снова принялась обсуждать техническое состояние моего автомобиля.

— Понаберут развалюх и идут работать в такси, лишь бы сэкономить. Ведь передвигаться на этой машине опасно. Вспыхнет, того и гляди, или колесо оторвет. Вы хотя бы показывали свой автомобиль, когда устраивались на работу?

— Дамочка, звоните в такси премиум-класса. У них там одни иномарки.

— Безобразие. Работает в одной фирме, а рекомендует другую.

— Потому что знаю, вы скорее удавитесь, чем поедете по их ценнику. За семьдесят рублей вам «Мерседес» никто не подгонит.

Не знаю, вцепилась бы она мне через пару минут в волосы или нет, но, слава богам, мы были на адресе. Дамочка молча протянула мне сто рублей. И если вы думаете, что ее молчание было золотом, то ошибаетесь. Воздух вокруг нее почти что осязаемо вибрировал, как вблизи трансформаторной будки. Честное слово, я никогда так не радовался, что у меня есть мелочь на сдачу.

— Что я вам говорила? — выйдя, победоносно сказала она. — У вас заднее колесо спущено. Просто чудо, что мы доехали до сюда живыми.

Не знаю, как такое возможно, но стоит чему-то пойти не по плану, как потом целый день преследуют одни неудачи. Словно несчастье, витавшее вокруг отдельных людей, имело свойство передаваться по воздуху, как ОРВИ. Колесо было и вправду спущено. Хотя, может быть, зря я так сетовал. Вполне вероятно, моя машина просто готовила идеальное убийство? Что-нибудь в духе фильма «Пункт назначения». Шина спускалась, автомобиль накренялся, женщина вываливалась из неожиданно открывшейся двери, и тут по ней на всей скорости проезжал многотонный «БЕЛаз». Но дамочка вышла быстрей, чем цепочка коварных случайностей успела оформиться в смертоносный финал. Мне же теперь предстояло менять покрышку. На тридцатиградусном солнцепеке, под раздирающий душу аккомпанемент диктуемых диспетчером заказов.

— Мальчики, Тельмана, Сто восемьдесят пять.

— Черт, это же совсем рядом! — матерился я, остервенело срывая балонником гайки.

— Некрасова, Тридцать один А.

— Шесть два заберет.

— Шесть два. Принято. Крылова, Семьдесят девять.

— Оставляй за Два восемь, красавица.

— Два восемь, заказ за тобой.

Она словно играла в морской бой, обстреливая соседние клетки.

Наконец она жахнула прямо по тому дому, возле которого я менял шину.

— Ивана Ярыгина, Пятьдесят восемь.

— Да что же это! — подскочил я, вырвав с проржавевшего барабана спущенное колесо. Да так, что машина грозно качнулась, едва не свалившись с домкрата.

Оставалось прикрутить запаску. Я орудовал балонником быстрей, чем вращался электрический гайковерт. Даже пыль поднялась с асфальта. Закрутившись воронкой, она полетела куда-то в сторону США. Вот они удивятся, когда через пару-тройку дней над их западным побережьем разразится торнадо.

— Щетинкина, Сорок восемь, — послышался голос диспетчера.

Я запрыгнул в машину и нажал на гашетку.

— Восемь-восемь! — прокричал я.

— Восемь-восемь, — ответила диспетчер. — Клиент твой.

Из подъезда, перекрывая радио, послышался душераздирающий вопль. Таким воплем первобытные люди отпугивали от своих пещер медведей. Меня продрало морозом по коже от одной мысли, что это кричит пассажир.

И как только в стельку пьяным людям удавалось вызвать такси? Ведь это достаточно трудоемкая операция. Если не верите, я мог бы вам рассказать обо всех тех трезвомыслящих гражданах, которые отправляли машины к соседним домам или подъездам, путали пункт назначения с адресом, откуда их нужно забрать. Некоторые ошибались городами и даже странами. Один раз, например, я битый час искал пассажиров, которые заказали такси из Нижнего Новгорода. И все это были абсолютно трезвые люди. Пьяные до белой горячки, к сожалению, ошибались редко.

Вопль повторился опять, на этот раз ближе. Кто бы не подавал эти звуки, он целенаправленно спускался по лестнице, явно намереваясь выйти на улицу. Я неотрывно следил за металлической дверью подъезда. Какое-то время царила зловещая тишина. Потом раздался удар. Что-то бахнуло в дверь с другой стороны, подобно тарану. Удар был внушительной силы. Дверь широко растворилась и тут же, увлекаемая пружинами, возвратилась обратно, со звоном церковного колокола стукнувшись о косяк.

— А-а-а! — закричал кто-то с той стороны.

Очередной мощный удар распахнул дверь настежь. В проеме на четвереньках, крепко вцепившись жилистыми руками в бетонный порог, стоял лысый мужик в серых трико и майке. По его голове текла струйка крови.

— Еб твою мать! — проорал он, пока дверь, исчерпав сообщенное ей ускорение, совершала движение в обратную сторону. — Порву на ремни, суки.

Выставив левую руку вперед, он придержал дверь. И, опираясь на три конечности, принялся выбираться наружу, выполняя скачкообразные, чередуемые волнообразными и зигзагообразными, движения телом. Выглядело это все как новая Олимпийская дисциплина, зрелищная, но на любителя.

Оказавшись наполовину на улице, мужик расставил широко ноги и начал подтягиваться на дверной ручке. Но так как дверь была ненадежной опорой, норовя опрокинуть мужика на асфальт, ему приходилось балансировать на ногах, отчаянно держа равновесие. В конечном счете он прижал дверь к стене и, огласив окрестности победным воплем, с усилием поднялся на ноги.

— Т-А-К-С-И! Т-А-К-С-И! — проорал он.

Повернув ключ в замке зажигания, я выжал сцепление.

Из подъезда тем временем вышли еще двое. Таких же красивых, как мой новый знакомый. Первый с огромным, в половину лица, синяком, второй — в разодранной на лоскутки летней рубашке и бутылкой пива.

— Эй, подожди, а! — промычал избитый мужик.

— Плывите дальше, — сказал я, дав по газам.

Справа от меня стояли припаркованные автомобили, слева тянулись клумбы с геранями и отцветшей сиренью. Прямо по курсе же, еле передвигая ногами, шлепала древняя старуха в разноцветном халате. Вокруг нее разыгрывалась еще неизданная драма Шекспира, но она этого не осознавала, погруженная в свои мысли.

Я просигналил. Но она даже не вздрогнула.

Я ехал в буквальном смысле этого слова, наступая старухе на пятки, а за мной гнались трое разъяренных типов. Они бежали, спотыкаясь на каждом шагу. Редкое зрелище. Бег через препятствия на стометров, воспроизведенный в замедленной съемке. Был момент, когда тип с синяком на лице чуть было не забрался в машину. Он уже открыл заднюю дверь, приготовившись нырнуть внутрь, но тут, видимо, не совладав с настигшим головокружением, резко изменил направление, как подбитый зенитным огнем самолет, и, отбежав в сторону, грохнулся в клумбу с цветами. Вскоре с дистанции сошел и тип с окровавленной рожей. Споткнувшись о высокий бордюр, он плюхнулся задом в желоб сточной канавы, да так и остался в ней с задранными кверху ногами.

Теперь за мной гнался только мужик с пивом. Приблизившись к машине вплотную, он принялся требовательно бить рукой по багажнику, надеясь, по всей вероятности, достучаться до моего здравого смысла.

— Стой! — прокричал он. — Сука, стой.

Я резко надавил на педаль тормоза. Машина встала как вкопанная. Мой же преследователь, не ожидавший такого маневра, со всего маху наскочил на багажник, ударившись головой о капот, и медленно повалился на землю.

Старуха наконец-то свернула с дороги. Я выжал газ в пол, юркнув за угол дома, в надежде вырваться со двора. Но меня ждал сюрприз. Кто-то предусмотрительный перекрыл проезд бетонными блоками, выкрашенными в красные полосы. Выматерившись, я включил заднюю. Да так, что машину вышвырнуло из проезда. Раздался удар. Голову рвануло назад, вдавив в подголовник. Клацнули зубы. Во рту появился солоноватый вкус крови. Гараж! Какого черта ты делаешь тут? Снова выжав сцепление, я решил раздавить сукиных сынов, сколько бы лет мне за это не дали.

— Ну, гандоны! Пизда вам! — прошипел я.

И рванул с места, целясь аккуратно в типа с окровавленной рожей.

Пьянчуги отпрыгнули прочь за мгновение до того, как я пронесся мимо на скорости шестьдесят пять километров в секунду. Я даже не взглянул на них в зеркало заднего вида. Плевать. Пусть бы даже они расшибли свои безмозглые головы и теперь умирали, дергаясь в предсмертных конвульсиях возле желтых гортензий. Любой суд присяжных меня оправдал бы, отпустив на свободу с овациями.

Выехав со двора, я остановился осмотреть повреждения. Все во мне клокотало, как в адском котле. Но на машине не было ни царапины. Только чуть-чуть погнуло кронштейны крепления бампера.

Считай, тюнинг навроде заниженной посадки и спойлера.

Не прошло часа, как случилось вовсе ужасное.

Я отравился. И все из-за беляшей, купленных в безымянном ларьке. В животе так бурлило, что, наверное, было слышно на МКС. Я выполнял заявки одну за другой, а волнение внутри нарастало, опускаясь все ниже и ниже. Ощущение, будто я проглотил пудовую гирю, и она просилась наружу. Позывы то отпускали, то накатывали с новой силой, и каждый раз, когда мне легчало, я отправлялся по очередному заказу, чтобы потом с выпученными от натуги глазами, с перекошенным от напряжения лицом нестись по городу сломя голову, спеша высадить клиента, прежде чем облажаться.

Вот в какие моменты начинаешь звереть от российских дорог. Нет, правда, у них существует только два агрегатных состояния. Первое — отвратительное, поскольку асфальт последний раз обновлялся в середине позапрошлого века. И второе, опять-таки отвратительное, потому что ремонт производился прямо сейчас, в эту минуту. Третьего состояния в природе не наблюдалось. Даже незначительную выбоину я замечал за километр. Она приближалась ко мне, как разлом тектонических плит. Покрываясь холодной испариной от напряжения, я зажмуривал глаза. И там, в бурлящей пищеварением темноте, меня подбрасывало на неровности в воздух, встряхивая, как коктейль Маргарита. То был настоящий удар. Удар кулаком изнутри. Отходы моей жизнедеятельности наваливались на сфинктер всей массой. И только неимоверным усилием воли, сжавшись всем существом, я удерживал их в себе, подобно библейским пророкам, заставлявшим реки течь вспять.

«Последний заказ и домой», обещал я себе, переводя дух. И снова мчался за пассажирами.

Тут-то ко мне и села троица пьяных рабочих.

Пока один поджидал меня у дороги, остальные лежали в высокой траве за пригорком из стеклянных бутылок и кирпичей, полностью сливаясь с ландшафтом. Видимо, понимая, что стоит мне увидеть его компаньонов, как я тут же дам по газам, мужик предусмотрительно поставил в салон кейс с перфоратором — дорогущим «Makita», скрывшись с которым я вполне мог пойти по статье.

— Смотри, дружище, не уезжай никуда. Я оставил у тебя инструмент, — сказал он, отправившись за товарищами. — Серега! Димас! Просыпайтесь, карета подана!

— Мы никуда не поедем, Толян, — пьяно промычали друзья.

— Рота, подъем, говорю.

— Езжай, Толян. Мы останемся.

Солнце светило вовсю, неподвижное, точно плаха, а я из последних сил сжимал булки. Я был обессилен борьбой, как тунец на крючке у папаши Хемингуэя. Но пьяный рабочий все никак не мог разбудить собутыльников.

Подняв одного, он брался за следующего, но пока ставил второго на ноги, первый медленно опускался на землю, блаженно растягиваясь на траве. После нескольких безуспешных попыток мужик решил изменить тактику, разбираясь с друзьями по очереди. Сперва он поднял Димаса, невысокого, по-цыгански смуглого парня, и, отряхнув его от земли, повел в мою сторону. Парень спал на ходу. Толян закинул друга на заднее кресло и двинулся за Серегой, долговязым парнишкой, чтобы повторить операцию.

— Ну и отъели вы задницы, сукины дети! — наконец-то усевшись на переднее место, произнес он.

— Ммм? — послышалось сзади.

— Говорю, за такси деньги давайте.

— Сколько? — покорно спросил друга Димас.

— По сто пятьдесят с рыла.

Позади началось ленивое шебаршение. Серега давил мне в спинку коленом, пытаясь просунуть руку в карман. Адская мука. Как на пыточном кресле. Но отстраниться вперед я не мог. Пудовая гиря снова давила на сфинктер. Да так, что прошиб пот.

— Куда ехать? — простонал я.

— Димас, ты где сегодня ночуешь? — поинтересовался Толян.

— Я не знаю, — печально ответил Димас.

— Ко мне точно нельзя, — категорично заметил Толян. — У меня дома целый выводок баб. Нарожал на свою голову. Теперь и шагу не сделаешь, чтобы ненароком не наступить на чьи-нибудь труселя или куклу. Эй, Серега, слышишь меня? — прокричал он так, словно Серега сидел на дальнем конце стадиона.

— Слышу, не глухой.

— Димас поедет сегодня к тебе.

— Не получится. Машка будет орать.

— Не сожрет тебя твоя Машка. А Димас заплатит. Так ведь Димас? Заплатишь?

— Заплачу, — снова покорно ответил товарищ.

Похоже, он был согласен на все. Чего таить греха, я и сам уже был готов кому-нибудь здесь заплатить.

— Машка будет орать, — не унимался Серега.

— Подкаблучник.

— Кто?

— Дед Пихто, еб твою мать, — ответил с досады Толян.

От нечеловеческого напряжения на глазах у меня выступили слезы, а в ушах зазвенело. Еще немного и у меня мог лопнуть сосуд в голове. Кровоизлияние мозга — это вам никакие не шутки. Я боролся за жизнь, а рабочие в машине никак не могли определиться, куда им сегодня пристроить Димаса.

— Ладно, — примирительно сказал Толян, — пока съездим за пивом, а там порешаем, как быть. Эй, на галерке, вам пиво взять? Слышите?

— Бери, — ответил Серега, будь он не ладен.

— Бери, — буркнул Толян. — А вы бабки дали, чтобы я взял?

Сзади снова началось шебаршение. Все повторялось, как циклы истории. И я находился в самом эпицентре этого круговорота событий. Распад Римской империи заняла покупка трех литров «Джоя», Средние века с их инквизицией и вспышками бубонной чумы — проведение референдума «Где ночует Димас» и все Новейшее время я прорывался по вечерним заторам в «Четвертый микрорайон» к дому Сереги, снова и снова задаваясь вопросом: «Почему при нынешнем уровне технологий ученые до сих пор не изобрели летающих автомобилей?» Ни светофоров тебе, ни колец, проехать которые в час-пик сложней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Я ехал в потоке, переключаясь с первой скорости на нейтральную и обратно, и проклинал всех нефтяников мира, упрямо лоббирующих свои интересы в ущерб свободному развитию человечества.

— А теперь Павших Коммунаров, Шестьдесят девять, — сказал Толян, когда его друзья вышли.

Я снова влился в автомобильный поток, тянувшийся, казалось, до самого края земли, когда началась исповедь. Толян устал. Устал возиться с напарниками, этими гребаными алкашами. Трудно поверить, но Димас был когда-то боксером. Теперь он обыкновенный пьянчуга. Он развелся, лишился квартиры, машины и даже водительских прав. И все это за каких-то полгода. Толян устал учить его жизни. Но больше всего он устал впахивать. У него три дочурки. И старшая в возрасте, когда на день рождения просят не куклу, а новый «Айфон». Весь его месячный заработок меньше стоимости телефона. А ведь дочерей еще нужно кормить, поить, одевать. Четырнадцать лет он проработал без отпусков. И за все это время нажил только гастрит и четыре кредита.

Грустно, конечно. Но меня эта история совершенно не трогала.

— Остановись-ка вон у того магазина. Куплю, пожалуй, чекушку, — прервал Толян свой монолог. — Завтра выходной. Имею полное право.

Я чуть не взвыл от отчаянья.

— Смотри, только дождись. Я оставил у тебя инструмент.

И я не выдержал. Видно, у меня дрогнул глаз или скула, как бывает, когда надежда всей твоей жизни рушится. И этой малости было достаточно, чтобы в моей обороне появилась узкая брешь. В общем, я бросился в магазин вслед за клиентом и, пробежав торговый зал, вломился в подсобку.

— Молодой человек, сюда нельзя! — прокричала полная девушка в фартуке.

— Где у вас туалет? — проорал в ответ я.

Вид у меня, похоже, был еще тот. Потому что девушка обомлела.

— Там, — указала она рукой в конец коридора, заставленный коробками из-под товара.

Я метнулся к двери, но она оказалась закрытой. Я лихорадочно дергал за ручку, буквально вырывая дверь с косяком, пока наконец-то не понял, что она открывается внутрь. Представляете, до чего я дошел!

— Парень! — услышал я вечность спустя, идя по торговому залу.

Две девчонки, еле борясь со смехом, показывали мне пальцами на задницу.

— У вас там бумага прилипла.

Я провел ладонью по джинсам. Так и есть. Клочок туалетной бумаги, заправленный под ремень. Если бы я не был так сильно измотан, то верно, смутился. Но сейчас мне уже было без разницы.

— Спасибо, — произнес я, бросив бумагу в стоявшую рядом урну.

Девчонки прыснули смехом. Одна из них, схватив подружку под локоть, потащила ту в глубину торгового зала, куда-то в отдел собачьего корма и памперсов. Там они захохотали во всю силу легких.

Этим же вечером я стоял на парковке у «Наутилуса», ожидая, когда закончится сеанс. Мне нравилось прохлаждаться возле кинотеатра. Хлебное место. Взять пассажира здесь было значительно легче, чем вырвать заявку по рации. И в отличие от вокзалов и торговых центров, куда я уже пытался пристроиться несколько раз, кинотеатр не был поделен между бомбилами. Можно было спокойно тягать клиентов одного за другим, и никто не попросит исчезнуть подобру-поздорову.

Я сидел в машине, любуясь яркими афишами кинофильмов, уверенный, что неприятности на сегодня закончились. И тут откуда-то из подворотни ко мне вышел тип в замызганной куртке.

— Закурить не найдется, — произнес он.

Я молча протянул сигарету. Но тип не уходил, уставившись на меня немигающим взглядом. Я никогда не видел ничего подобного. Казалось, в его глазах тушили окурки. Вместо зрачков у него зияли черные дыры со рваными кромками.

— Латинский язык, — вдруг сказал он серьезно.

— Какой латинский язык?

— Всем встать. Началась лекция. Выйти из аудитории.

— Ты в своем уме, дядя?

— Индоевропейская семья, Италийская ветвь, — не умолкая, скороговоркой говорил он. — Германский язык, итальянский язык, английский язык, румынский язык, восточно-романские языки Балканского полуострова.

Рука сама потянулась к замку зажигания, но ключа там не оказалось. Незадолго перед появлением сумасшедшего я выходил из машины размяться и убрал ключ в карман. Теперь это обстоятельство выходило мне боком. Приготовившись к тому, что мужик вцепится зубами мне в горло или что-нибудь в этом духе, я сжал кулаки. Копаться в штанах в столь напряженный момент я посчитал не благоразумным.

— Тишина, когда я разговариваю. Всем встать.

— Дядя, плыви отсюда! Понял?

Похоже, мне читали лекцию. В двенадцатом часу ночи. При этом на небе светила луна в полной фазе. Ученая жуть, да и только.

— Выйти из аудитории.

Неожиданно тип развернулся и пошел прочь. Я провожал его совершенно ошарашенным взглядом. Наконец, достав ключ, я завел двигатель и сдал задним ходом с парковки. На сегодня с меня было достаточно.

7

— Привет, Алексей.

— Здорова, Рома. Здорова. Рад тебя видеть.

Мы пожали друг другу руки. Большой и мягкий, как плюшевый медведь, Рома расплылся в лучезарной улыбке. Он улыбался, словно ребенок, впервые увидевший рассвет. За это я его и любил. Мы познакомились с ним на рыбообрабатывающем заводе на Сахалине во времена моих печальных скитаний по свету, коротая долгие ночные смены в ожидании путины, которая в тот год запаздывала. Он единственный, кто был со мной, пока я приходил в норму. А это о чем-нибудь да говорило.

— Чем сейчас занимаешься? — спросил я, провожая друга на кухню.

В принесенном им целлофановом пакете звенели пивные бутылки. Ради приезда товарища я решил выкроить выходной.

— Торгую, — произнес Рома загадочно.

— И чем? Неужели минусинскими помидорами?

— Валютой. Акциями. Опционами. Всем, что котируется.

Надо же, Рома стал спекулянтом. Такой улыбчивый человек. И вдруг занялся азартными играми. А ведь это криминал, долги, проституция. Одним словом, скользкая тропка для порядочного человека.

— Это не казино, — угадав мои мысли, произнес он. — Никакого обмана. Главное — знать механизмы, по которым функционирует рынок, и уметь вовремя выйти.

«Механизмы», «функционирует»! Я не узнавал друга.

— Я сейчас тебе покажу.

Я не заметил, но Рома принес с собой нетбук. Расстегнув чехол, он поставил электронику на стол и нажал кнопку питания. Вскоре на экране появилось окно с графиками. Выглядели они очень внушительно. Как продвинутая экономическая стратегия девяностых годов, к которой должен прилагаться учебник по теории игр и финансовой грамотности. И, конечно же, «Капитал» Карла Маркса.

— Все, что требуется — определить тренд.

— Тренд? — недоверчиво переспросил я, отхлебнув пива.

— Направление движения котировки. Цена изменяется по определенным законам, зная которые, можно предугадать ее рост. Например, золото сейчас явно находится в бычьем тренде. График дважды оттолкнулся от линии поддержки и стремительно движется вверх. Значит, этот актив нужно брать.

Он говорил, а сам в это время чертил на графике замысловатые схемы. Они пересекали экран во всех направлениях и вскоре стали походить на паутину, в которой, подобно мухе, конвульсивно трепыхалась свеча. Выходило, что деваться ей действительно некуда. Любое движение лишь все больше затягивало силки.

— Ставим «Стоп Лост», «Аут Лост». И вперед.

Торжественно улыбнувшись, он чокнулся со мной пивом.

— И что, мы уже выиграли?

— Не так быстро, мой друг. Не так быстро.

Я посмотрел на экран нетбука. На графике появились пунктирные красные линии. Если котировка дойдет до нижней отметки, пояснил товарищ, сделка автоматически завершится с убытком, сведя наши потери до известной заранее суммы. Если же котировка коснется верхней разделительной линии, сделка закроется с выигрышем. Все просто, как теория относительности. Можно было купить акции, а самому преспокойно пойти мыть посуду или, скажем, сесть за баранку такси. Впрочем, всерьез об этом было лучше не думать. Игроманию мой скромный бюджет уже бы не потянул.

— Рома, ты сколько денег поставил? — спросил я, разглядев на экране колебания каких-то астрономических сумм.

— Тысячу долларов.

— Рома! — ошарашено выдохнул я.

— Спокойно. Все просчитано.

— Ты балбес. Это же целое состояние.

— Не думай об этом. Подобные мысли только мешают игре.

— Как не думать, Рома, черт тебя подери? Ты закинул тысячу долларов в какую-то мигающую хрень с цифрами. А вдруг эти жулики придумывают графики от балды и никогда не дадут выиграть?

— Но пока что мы в плюсе. Сам посмотри.

Действительно, свеча стремительно двигалась вверх. Котировка поднялась на двадцать пять пунктов за каких-то десять секунд. Еще десять пунктов и она коснется Стоп Лосс. В своем воображении я уже видел этот момент. И хоть деньги были Ромины, мысленно я шел в магазин за бутылкой «Хеннеси». Но тут неожиданно цена откатилась назад, всего за мгновение сожрав всю нашу прибыль. Еще секунда и свеча трепыхалась у самой отметки Стоп Аут. Глупо, конечно, но я был уверен, что только напряжением всех своих внутренних сил не давал ей пересечь эту линию.

«Золотой кризис» продолжался долгие две минуты. После чего котировка так же неожиданно, как перед этим упала, рванула ввысь, затрепыхавшись на середине пути до верхней отметки. Я не мог этого выносить. Лучше бы на моих глазах кого-то пытали. Пусть даже Рому. Я перенес бы это, не моргнув глазом. Но тысяча долларов, терзаемая садистки настроенной биржей, могла довести меня до сердечного приступа.

— Закрывай, — процедил я сквозь зубы.

— Рано, — прохрипел Рома.

Только теперь я понял, что ему тоже несладко. Он побледнел, а его гавайская рубашка насквозь была мокрой от пота, словно он только что побывал под тропическим ливнем.

— Твою мать, Рома!

Я рванулся к нетбуку, твердо решив прекратить это безумие. Но Рома вцепился в меня медвежьей хваткой. Я никогда раньше не видел на его добродушном лице столько страдания и ничем не прикрытой готовности членовредительства. Шутить с ним сегодня не стоило. Каждая пора его ста сорока килограммового тела источала насилие, флюиды которого, смешиваясь с запахом пота, рождали убийственный аромат. Я боднул Рому головой в грудь, но это было все равно, что ударить Шварценеггера подушкой.

— Ладно-ладно, сдаюсь, — сказал я.

— Ты ведь больше не выкинешь глупостей, правда?

— Нет.

— Обещаешь?

— Рома, мы не в детском саду.

— Пообещай мне.

— Хорошо. Обещаю.

Его медвежья хватка тут же разжалась. Я распрямил затекшие плечи. Где-то между лопатками оглушительно хрустнуло.

«Хрен с тобой, гребаный игроман, — выругался мысленно я. — Мне вообще нет до всего этого дела. Проиграй хоть миллион долларов, я не моргну глазом». Однако стоило котировке вновь поползти вниз, как мне сделалось дурно. Я нервно присосался к бутылке, не почувствовав вкуса пива. И все потому, что бутылка была пустой. Вот до чего я дошел, представляете! Я поставил пустышку на стол и сжал кулаки. Свеча на экране нетбука нервно мялась на месте, ни на что не решаясь. Как и миллионы невротиков по всему миру перед мониторами своих ноутбуков. Они входили в сделки и тут же из них выходили, обуреваемые сотнями страхов. Страхом жить слишком долго и умереть молодыми, страхом глобального потепления и извержения Йелоустона, страхом числа тринадцать и просыпанной соли. Движение котировки было прямым отражением людского психоза, с математической точностью показывающего чудовищную неуверенность истерзанной потребительскими идеалами человеческой души. Это если выражаться художественно.

Я опять вцепился в бутылку, забыв, что в ней кончилось пиво. К счастью, котировка в этот момент уверенно пошла вверх, перепрыгивая через пункты, как через ступени. Двадцать два пункта, тридцать и, наконец, тридцать шесть. Сделка закрылась. А я так и стоял с пустой бутылкой в руке, не веря своим же глазам.

— Ну что я тебе говорил? — торжествующе спросил Рома.

Актер, блин. Старался показать, будто ему все нипочем. Но я видел, как у него нервно подергивался уголок правого глаза.

— Ты чуть не угробил меня, медвежья задница!

— Я готов принести извинения. Может, по пицце?

— Пиццы ты теперь будешь раздавать нищим на паперти вместо медных монет, — резонно произнес я. — А мы с тобой пойдем сейчас за бутылкой чего-нибудь «Хеннеси» и дальневосточными крабами.

8

Из-под капота повалил белый пар.

Я взглянул на показания температуры. Стрелка устрашающе ползла в красную зону. Опять что-то накрылось. Каждую неделю в этой машине что-нибудь выходило из строя. В ней было столько деталей, что не хватило б и жизни все заменить, даже если пришлось бы копаться с утра и до позднего вечера без выходных.

— Что случилось? — заголосили девчонки на заднем сидении. — Почему мы остановились? Приехали, что ли?

— Сломались, — с нарочитой важностью сказала одна.

Почему-то это предположение вызвало у пассажирок волну веселого оживления. В салоне начался какой-то малопонятный сумбур. Девчонки елозили, шептались, перехихикивались и вообще вели себя так, словно случилась самая интересная штука на свете, которую они ждали целое лето.

— Ну вот, пешком пойдем дальше.

— А я с самого начала предлагала пройтись.

— И как я пойду? Я ведь на каблуках!

— Ну, можешь остаться. Помочь дядечке водителю с ремонтом машины.

— И не только с ремонтом.

— Фу, какие вы дуры.

Девчонки захохотали. Печально, но никогда еще чужой смех не действовал на меня так раздражающе.

— Дядечка водитель, а мы что, дальше не едем? — спросила меня пассажирка.

— Нет, — мрачно произнес я.

— Как будто и так не понятно, что нет.

— Откуда мне знать? Может, он остановился, чтобы нас изнасиловать.

— А ты этого только и ждешь.

— Ты больная? Нет?

— Во всяком случае, не озабоченная.

— Так! — по-комсомольски звонко заорала самая справная из пассажирок. — Выгружаемся, девки.

— Правильно, правильно. Выгружаемся.

Снова на заднем сидении послышалась возня. Двери открылись, и девчонки устремились наружу, без конца елозя и прыгая, отчего машина раскачивалась из стороны в сторону, как корабль во время качки. Я тоже вышел, открыл капот. Как я и предполагал, порвался ремень генератора. А до мастерской три километра, не меньше. Похоже, мне предстояло прорываться к ней с боем.

Дав мотору остыть, я тронулся с места, глуша машину на каждом запрещающем светофоре. Я ехал без света, чтобы сохранить заряд аккумулятора, почти не дыша, проклиная чертовы пробки. По вселенскому закону подлости, именно сейчас, когда время было особенно дорого, вокруг все безбожно тупили. Впереди материализовался ржавый «Ниссан» родом из 80-х годов прошлого века, тащившийся со скоростью тридцать семь километров в неделю. Я включил сигнал поворота, но ехавшие сзади автомобилисты, заметив препятствие, тут же шли на обгон, не давая возможности совершить свой маневр. Поворотник моргал, как придурошный. Но они обгоняли, не притормаживая, и казалось, будто это мимо проносился товарный поезд длинной вполоборота Земли.

В салоне раздалось шипение. И тут же в ноздри ударило сладковато-приторным запахом охлаждающей жидкости. Я с ужасом бросил взгляд в сторону звука. Из-под бардачка струей бил кипящий тосол, брызжа раскаленными каплями. Стекла вмиг затянуло масляной пленкой. Похоже, машина решила избавиться от меня, обварив в кипятке. Надоело, как проклятой, работать в такси. Она была живой, ясное дело, как Кристина из одноименного романа Стивена Кинга. И характером, как моя бывшая. А еще очень умной. Она явно не хотела привлекать внимания лишних свидетелей.

Открыв форточку, я вдавил педаль газа в пол и, не глядя, перестроился на соседнюю полосу. Позади засигналили, но мне было плевать. Разогнавшись до сотни, я пролетел несколько светофоров на мигающий желтый и свернул к мастерской.

— Тебе какой ремень? Заебательский или хороший? — спросил меня полчаса спустя знакомый продавец запчастей, наливая кофе.

— Давай хороший.

— А сахару сколько ложек? Забыл. Две или три?

9

Следующим утром я отправился к Игорю.

У него была своя ОООшка, и я надеялся, что он поможет со справкой для банка. Чтобы играть на финансовом рынке, нужны были деньги. Две тысячи долларов. Так я мог позволить себе несколько пристрелочных сделок, прежде чем на последней попытке сорвать крупный куш. К тому же это были не те деньги, лишившись которых, мне бы пришлось продавать почку. Работать придется в два раза больше, и только. Подумаешь. Спал восемь часов, буду пять. Никола Тесла, говорят, вообще отдавал сну три часа и умудрялся при этом заниматься наукой.