Бесплатный фрагмент - Война в наследство

Пролог

Конде-Ан-Бри. 1569 год.

— Не отворачивайтесь, Ваше Высочество, — Жанна д’Альбре положила руку на плечо Анри, — вы должны увидеть все.

Он даже через ткань колета почувствовал, какие холодные у нее ладони. Его и без того била мелкая дрожь, то ли от того, что в часовне Валери стоял промозглый холод, то ли в ожидании того, что он увидит. Наваррская королева впилась в его плечо тонкими пальцами, как будто это могло заставить его держать открытыми глаза, если он не захочет смотреть.

Франсуа д’Андело взялся за крышку гроба, замешкался, тряхнул седеющей головой, с сомнением посмотрел на Анри, перевел взгляд на Жанну, потом посмотрел на Гаспара де Колиньи.

— Я был у стен Жарнака, мессир, — сухо проговорил Анри.

— Простите, Ваше Высочество, — с сомнением произнес младший брат Колиньи, — зрелище может быть…

— Я не девица. И в обморок я не упаду.

Д«Андело дернул плечами и отворил гроб. Хоть Анри и считал, что готов к тому, что увидит, он все же непроизвольно вздрогнул.

Тело Людовика де Бурбона, первого принца Конде в парадном облачении, кирасе, с выбитым на ней гербом, привели в надлежащий вид насколько это оказалось возможным. Его убили выстрелом с близкого расстояния, и половины лица просто не существовало. Вместо нее была одно сплошное месиво, которое, как смогли, прикрыли черным полотном. На руки надели перчатки, чтобы не было заметно отсутствие двух пальцев на левой руке. Шпагу, сломанную во время битвы, перековали.

Опасения д’Андело были напрасными. После того, как Анри видел труп своего отца, вывешенный на стене города, захваченного армией герцога Анжуйского, он был готов к гораздо более ужасающему зрелищу. Но он все же замер, скользя взглядом по траурному покрывалу, позолоченным чеканным лилиям, гербу на эфесе, половине лица, которую было видно.

— Вместе с телом вашего отца, король приказал вернуть и ваш фамильный рубин, — произнес Колиньи, протягивая завернутый в носовой платок перстень.

После некоторого колебания Анри взял его, развернул. Почему-то он ожидал, что кольцо все еще будет в запекшейся крови. Слава богу, ожидание не оправдалось. Он повертел перстень в руках. Что-то останавливало его от того, чтобы надеть его, неприятный холодок внутри, который появлялся, когда он представлял эту фамильную реликвию на своем пальце. Он даже перстень с гербовой печатью носил на цепочке на шее. А надеть этот он просто не мог себя заставить.

— Маркиз де Вильекье, — откашлявшись, начал д’Андело.

Но Анри прервал его. Последнее о чем или о ком он хотел сейчас слушать, так это о фаворите Генриха Анжуйского:

— Я все знаю. Не надо. Прошу меня простить.

С этими словами, быть может излишне поспешно и немного грубо он освободился от вцепившихся в плечо пальцев Жанны д’Альбре.

— Ваше Величество, — тут же постарался он сгладить свое поведение учтивым поклоном, адресованным наваррской королеве, и вежливым кивком Колиньи и д’Андело — господа.

Колиньи кивнул в ответ. Жанна попыталась его задержать, но столкнувшись взглядом с адмиралом, не стала этого делать.

Он вышел из часовни на промозглый мелкий совсем не мартовский дождь, сжав в руке фамильный перстень младшей ветви Бурбонов, стараясь не обращать внимания на бьющую его дрожь, и остановился, не зная, куда ему идти теперь. Покинуть сам зал и здание, не видеть ни гроба, ни лежащего в нем человека было желанием резким, настоящим и немедленным, но куда идти теперь?

Анри оглядел двор замка Конде-Ан-Бри. Он полновластный владелец этого всего, включая титул принца крови и положение, которое ему надлежит занять. За последние дни эти слова были сказаны бессчетное количество раз. Говорили это так часто, что одно напоминание уже вызывало отвращение.

Кроме того, никто не стремился ему пояснить, а что там собственно с надлежащим положением? Это положение принца крови при французском королевском дворе? После того, что случилось при Жарнаке, он слабо представлял себе вообще, что сможет когда-нибудь переступить порог Лувра. Положение в протестантской партии? В его семнадцать лет кто его будет воспринимать всерьез? А отец, четырежды изменив вероисповедание, постоянно устраивая то одну авантюру, то другую, спокойно сдаваясь в плен, чтобы сохранить себе жизнь, успел приобрести в этой самой партии весьма своеобразную репутацию. Как бы не пытался Колиньи скрыть досаду в отношении действий Людовика Конде, как не прятала Жанна д’Альбре недовольство и недоверие, Анри все прекрасно понимал.

Так он и простоял минут, наверное, пятнадцать оглядываясь то на вход в часовню, то на донжон и башни замка, то рассматривая на ладонифамильный перстень и собирая воедино разбегающиеся мысли, пока откуда не возьмись явившийся Генрих не увел его со словами:

— Что за дурацкий способ скорбеть ты себе придумал? Какой прок мертвым от того, что ты сам замерзнешь до смерти?

Анри был скорее, растерян от того, что одни люди внезапно стали возлагать на него слишком много ожиданий, о которых он имел очень примерное представление, а другие — постоянно напоминали ему о том, что по рождению он так или иначе принадлежит не только к протестантской партии, но и к королевскому дому, с которым ему на самом деле не хотелось иметь ничего общего.

Интересно, как относится к этому кузен, которому твердят о том же самом с рождения все от матери и Колиньи до гувернера и камердинера.

В огромной трапезной замка Конде-ан-Бри было почти так же холодно, как снаружи. И к тому же стояла полутьма. Здесь берегли и дрова и свечи. Людовик Конде, тративший на содержание армии и свои авантюры все денежные средства, которые попадали в его руки, не слишком заботился о своем родовом замке да и посещал-то его нечасто.

Генрих сунул в руки Конде откупоренную бутылку, стоило им занять пыльные кресла в дальнем углу зала. Вино оказалось на удивление даже чуть теплым.

— Пей, будет легче.

И Анри пил. Но легче не становилось. Он пьянел, кружилась голова, но мысли его продолжали возвращаться к человеку, которого сегодня похоронят в часовне Валери, к самой часовне и к каменному саркофагу, на котором уже выбито и его имя… На всякий случай… Заранее.

— Д’Анжу со своими людьми, конечно, варвар и язычник, — Генрих поморщился, — но созерцание последствий его победы…

— Наши люди не намного лучше, мы тоже режем, сжигаем, вешаем… — Анри пожал плечами.

— Это война.

— Так говорит твоя матушка?

— И адмирал.

— Да, конечно.

Анри взглянул в окно, забранное когда-то цветным витражом. Сейчас все краски на нем выцвели, изображение почти стерлось. Зато было видно как на фоне темного низкого неба кружат крупные, белесые снежинки.

— Уже конец марта, — пробормотал он — и снег…

— Да, братец, здесь тебе не Нерак. Ты так долго прожил с нами, что забыл, как бывает в твоей родной Пикардии.

— В Нераке уже цветут деревья. А тут идет снег, — задумчиво повторил Анри. — Католики говорят, что приближается окончание времен и Страшный Суд. Поэтому из года в год становится все холоднее.

Генрих рассмеялся. И его смех, звонкий, юношеский, гулко разлетелся по всему залу.

— Ты пей, станет теплее.

Анри отпил еще. Крепленое вино на вкус было немного терпким, но приятным. Теплее и правда становилось. Но ненадолго. Он делал глоток, проходила всего пара минут, и, чтобы почувствовать тепло, снова требовалось выпить.

— Святоши говорят, что в аду жарко, пылают огненные озера… Мне кажется, в аду должно быть холодно. Смертельно холодно. Как ты думаешь?

— Да ну тебя! — беззлобно отмахнулся кузен, — вели разжечь камины и протопить этот склеп. Что у тебя на уме все Страшный Суд и холод в аду? Я буду пить! За то, чтобы мы прожили до середины следующего столетия!

— До середины? Папа Римский обещает судный день через двадцать четыре года.

— Интересно, святошам об этом ангелы напели? — он допил то, что оставалось в бутылке и дернул кузена за рукав — вставай. Надо найти место потеплее. Если умрешь от пневмонии, не дождешься Страшного Суда. Будет обидно.

Глава 1

Париж. Лувр. Осень 1572 года.

Людовик Конде был неплохим стратегом и полководцем. Но излишне полагался на интуицию и рассчитывал на неприкосновенность своей персоны. Без особых колебаний сдавался в плен, если дела шли совсем плохо, зная, что ему либо устроят побег, либо Жанна д’Альбре или Колиньи выкупят его. Откуда возьмутся средства, мало его заботило. И вот это не сработало в последней битве за Жарнак. Людовик Конде попытался сдаться, оказавшись в окружении, но капитан герцога Анжуйского посчитал, что смерть столь известного протестанта будет полезнее, и оборвал его жизнь выстрелом в голову. Тело протащили привязанным к кобыле по улицам захваченного протестантского города. А после маркиз де Вильекье, доверенное лицо и фаворит Генриха Анжуйского, хотел в качестве трофея забрать себе фамильный рубин. Но не смог снять его с раздувшихся отекших пальцев принца Конде.

Жанна д’Альбре написала гневную ноту, адресованную Карлу IX Валуа, в которой обвиняла брата короля, в языческом низменном дикарском варварстве его офицеров. Д’Анжу, обласканный, как победитель, всеобщим вниманием, наотрез отказался признавать за собой какую-либо ответственность за поведение своих подчиненных и соратников. Однако Вильекье было велено вернуть перстень и принести извинения.

Наваррская королева сумела преподнести смерть Людовика Конде, как мученическую. И это, несмотря на все его выходки, вдохновило протестантские войска на несколько крупных побед подряд, одной из самых значимых была при Ла-Рош-л’Абей.

Но спустя всего пару месяцев умер Франсуа д’Андело. Поговаривали, что его отравили. Следов этого не нашел даже лекарь Колиньи. А адмирал сам все чаще стал задумываться о бессмысленности этой войны. Давно уже были мертвы Франсуа де Гиз и маршал Анн де Монморанси. И об истинной чисто политической причине, повлекшей за собой затянувшийся на десятилетия конфликт, никто уже толком не помнил. Религия, когда-то ставшая предлогом, заняла место причины.

А поражение под Монконтуром заставило Колиньи окончательно усомниться в правильности избранного им пути. В тот день из-за собственной безбашенности и опрометчивости едва не погиб Генрих Наваррский, а поражение едва не превратилось в катастрофу для протестантской партии. Не превратилось…

Но и Колиньи и наваррская королева одновременно пришли к выводу, что партия потеряла слишком много, чтобы продолжать эту войну.

Почему Анри сейчас вспомнил о том дне в Конде-ан-Бри и последующих событиях? Не потому ли, что он, понимая, в общем-то, что война бессмысленна, никак не мог принять и этот мир? Испытывал к нему внутреннее сопротивление. Но смирился, в конце концов, потому что человек, которому он безраздельно доверял, уверенно сказал, что так надо.

К чему их, в конечном счете, привела эта уверенность?

Колиньи мертв, Марсийак мертв…

Анри остановил себя в очередной раз, понимая, что сейчас снова начнет перечислять имена погибших.

Оставалась слабая надежда, что удалось спастись Монтгомери, может быть, кому-то еще вместе с ним. Но судя по тому, что творилось во внутреннем дворе Лувра, выживших в ту ночь очень немного.

Головная боль отпустила, чтобы он мог что-то соображать, только к концу следующего за ночью Святого Варфоломея дня. Вернее даже, он просто привык к ней настолько, чтобы попробовать не обращать на нее внимание.

Анри еще раз осмотрел комнату, в которой находился. Два кресла с почерневшей от времени и треснувшей обивкой, сквозь которую проглядывала какая-то труха непонятного цвета, тяжелый дубовый стол в центре, расползающийся, сгнивший от сырости и древности ковер на полу, когда-то возможно бывший дорогим и даже вероятно привезенный откуда-нибудь с востока. Сейчас он был похож на бурую распустившуюся тряпку, с едва заметным еще узором. Две почти стертые фрески на стенах с двух сторон от окованной железом двери. Пустой дверной проем, за которым было еще одна совсем маленькая комната без окон, темная и пахнущая затхлостью и плесенью. Единственным предметом мебели там была кровать.

К узкому забранному решеткой окну подходить пока Конде не решился. Перед глазами все еще стояли сложенные у стены тела людей, каждого из которых он знал в лицо и по имени.

Здесь было одновременно сыро и душно. Окно не открывалось.

Анри стянул с себя колет и обнаружил, что его рубашка вся в бурых пятнах чужой крови. Колет тоже был в ней, но на черном кровь почти не заметна, лишь, высыхая, дубеет ткань.

Мягко ударившись о бурый ковер, выпали на пол два предмета: бархатный чехол с картами, принадлежавший раньше Никола Бреу и перстень герцога Анжуйского.

Анри рассеянно поднял и то и другое и положил на стол. И тут только увидел, что кто-то заходил в комнату уже после того, как его здесь заперли. На столе стоял поднос с какой-то едой, кувшин, в котором оказалась вода. И ни одного столового прибора.

Воды хватило только на то, чтобы как-то смочить лицо и руки. В тот момент больше, чем пить, ему очень хотелось смыть с себя предыдущую ночь, хотя бы частично. Стоило лишь допустить отголосок мысли о ней, как тут же в памяти всплывал Антуан де Клермон, истекающий кровью на лестнице, Шарль де Телиньи, пытающийся достучаться до сознания обезумевшего короля, Никола Бреу, которого он не смог защитить, и не может теперь похоронить… и остальные, те, кого он видел в ту ночь, и те, кто по его стойкому убеждению точно погиб в Лувре или особняке на улице Бетизи: Луи де Фавве, Рене де Сэй, Жак де Ла Форс, Арно де Кавань, Шарль де Кельнек…

Уже спустя каких-то десять минут он горько пожалел о том, что так неразумно израсходовал всю воду. Стоило ему окончательно взять себя в руки, в духоте запертой комнаты жутко захотелось пить. Голода он не чувствовал, хотя последний раз что-то ел больше полутора суток назад.

Ещё через какое-то время, может быть, прошел час или два, он был готов уже просить о глотке воды. Это заставило его подойти к двери и попробовать докричаться или достучаться до кого-нибудь по ту сторону. Но ему никто не ответил, и никаких звуков он не услышал. Анри даже показалось, что там, в коридоре, никого нет. Но что толку, если у него нет даже ножа, а дверь, скорее всего, с той стороны заперта на засов или подвесной замок.

В итоге, прежде чем о нем кто-то вспомнил, ждать пришлось до утра следующего дня. Тогда, через пару часов после рассвета за дверью послышались шаги и голоса, несколько раз щелкнул ключ в замке, раздался характерный звон, снова два щелчка, дверь открылась, и в комнату вошел лакей в сопровождении пяти швейцарцев. Двое сразу стали у двери, двое — перед Конде, давая своим видом понять, что не дадут ему пройти к выходу. Лакей поставил на стол поднос снова с какой-то едой и такой же кувшин воды.

Конде попытался с ним заговорить, попробовал что-то спросить у солдат, но ответом ему было только молчание. Лакей бросил на него быстрый взгляд и спешно покинул комнату, за ним ушли и швейцарцы, снова заперев дверь на два замка.

И снова в кувшине едва было на пару стаканов воды, а к еде не прилагалось никаких приборов.

«И чем это существенно отличается от Бастилии?» — подумал Конде: «Разве что видом из окна…»

Он отпил несколько глотков. Вода показалась ему такой же затхлой и несвежей, как и весь Лувр. Анри заставил себя поесть, хоть, как и день назад, не ощущал голода. Запоздало ему подумалось, что его могут и отравить здесь. Правда, особого впечатления эта мысль не произвела. Какая к черту разница, убьют его с помощью яда или все же будет какое-то подобие суда и эшафот?

Так продолжалось почти неделю: целый день и ночь в душной комнате, бряцание ключа за дверью, металлический лязг отпираемых замков, лакей с подносом и солдаты, не отвечающие ни на какие вопросы и не заговаривающие с ним. Они ни разу не тронули перстень, который Анри как положил на стол, так и не прикоснулся к нему за эти дни, испытывая непонятную брезгливость по отношению к этой вещи.

А единственное, чем он мог занять себя — это разглядыванием карт, то и дело замирая, когда в руках оказывался король мечей, так похожий на Гаспара де Колиньи. Анри находил схожесть с известными ему людьми и среди других карт. Королева мечей напоминала Жанну д’Альбре, а рыцарь жезлов — герцога Анжуйского. Он видел сходство и среди других изображений. Но с ними Анри было не о чем говорить, в отличие от адмирала. И он раз за разом, глядя на карту, прокручивал в голове, что сказал бы Колиньи при встрече, которая никогда больше не произойдет.

Так миновала суббота двадцать шестого августа. На этот день когда-то, теперь казалось очень давно, было назначено собрание Большого Совета, чтобы окончательно принять проект Колиньи по военной кампании во Фландрии. Анри еще помнил, как ставил себе эту дату, как некую веху, до которой нужно дожить. Ну что ж, он дожил…

Прежде чем пришел кто-то, наконец, заговоривший с ним, прошло еще несколько дней. Он уже решил, что о нем просто-напросто забыли.

Если Конде и был изумлен приходу именно этого человека, то где-то очень глубоко внутри. Спустя два дня после событий ночи с двадцать третьего на двадцать четвертое августа он впал в состояние апатии, когда он, казалось, просто разучился чему-то удивляться, на что-то злиться или вообще испытать какие-то чувства, кроме бесконечной усталости и глухого отчаяния.

Зашедшим к нему в сопровождении все тех же четверых швейцарцев был архиепископ Руанский кардинал Карл де Бурбон. Его алое одеяние показалось на фоне серых обшарпанных стен комнаты каким-то неуместно ярким и торжественным.

Анри безучастно смотрел, как монсеньор архиепископ ищет место, выбирая из двух кресел со сгнившей и треснувшей обивкой, на какое усадить свою священную особу, морщится, вдыхая запахи, наполнявшие комнату, жестом приказывает швейцарцам стать за его спиной.

Сам Конде находил, что сидеть на этих креслах как минимум неприятно, предпочитая оставаться на полу, усевшись на колет и привалившись спиной к стене прямо под окном. Он даже не подумал подниматься, дабы поприветствовать своего старшего родственника и духовное лицо, лишь на мгновение перестав тасовать карты.

Кардинал де Бурбон был высок, почти также как Анри, с вытянутым сухим лицом, на котором угадывалось сходство с его братьями, Антуаном, бывшим королем-консортом Наварры, и Людовиком, первым принцем Конде. [1]

Но при этом отсутствовала живость мимики. А полный ощущения собственной значимости взгляд мутных, слишком светлых глаз, скользил словно по поверхности, никогда не останавливаясь.

— Кажется, — начал вошедший без приветствий, вытягивая вперед руку, на одном из скрюченных пальцев которой блеснул кардинальский перстень, — вас не учили простым правилам этикета, сын мой.

Конде перестал тасовать карты, поднял на своего родственника тяжелый взгляд и произнес после небольшой паузы:

— Я не католик, чтобы становиться перед вами на колени и лобызать вам персты. Можете опустить руку. Что же касается этикета, то мы равны по положению.

Собеседник, недовольно дернувшись, опустил руку, сплел скрюченные артритом пальцы, сложив их на столе, поджал губы. Анри молчал.

— Вы знаете, зачем я здесь, дорогой мой племянник? — Карл де Бурбон заговорил снова спустя почти минуту бесплодных ожиданий.

Конде не собирался отвечать. Пускай его дядюшка говорит о том, зачем пришел, или проваливает. Хоть он прекрасно понимал, чего от него хочет этот человек. И это ему было в крайней степени неинтересно.

Гораздо больше хотелось узнать, назначил ли король день, в который состоится суд над принцем Конде? Какие обвинения будут сему принцу предъявлены? Кого суд собирается призвать в свидетели его ужасных преступлений? А что там, уже решено, как его казнят? Отрубят голову или четвертуют? На Гревской площади или на Монфоконе? Эти все вопросы он как раз подумывал задать.

Но слабый интерес к тому, как его родич после такого прохладного с его стороны приема будет говорить о смене вероисповедания, раскаянии и отречении, заставил его пока молчать, посмотрев на кардинала с вежливым вниманием.

— Его Величество проявил к вам милость, — снова после длинной паузы продолжил тот, — вы сейчас живы только благодаря ей. Вы часть королевского дома, и вас готовы простить. Вы должны понимать свою удачу.

Анри едва заметно усмехнулся и пожал плечами:

— Его Величество вполне мог приберечь свою милость для кого-нибудь другого.

— Не дерзите, сын мой! — Карл де Бурбон резко повысил голос: — Подумайте еще раз! Ошибка, которую вы сейчас совершаете, может стоить вам жизни! Все, что от вас требуется — это согласие вернуться в лоно истинной веры. Король не желает вам смерти!

— Правда? — Конде приподнял брови в наигранном изумлении, — мне показалось, он был весьма разочарован своим… промахом.

— Не гневите Бога, сын мой! — кардинал вскочил с кресла, нависнув над все также сидящем на полу Конде, — Господь спас вашу жизнь в тот день! Так склонитесь перед его милостью и милостью вашего короля!

Анри нехотя поднялся, выпрямившись во весь рост и оказавшись все же выше своего дяди. Швейцарцы, исполнявшие роль телохранителей Карла де Бурбона, одновременно оба сделали шаг вперед, угрожающе наклонив алебарды. А кардинал, напротив, отступил назад на шаг и снова бухнулся в жалобно скрипнувшее кресло.

— Я не отношусь к вашей пастве и не сын вам. Не называйте меня так, монсеньор кардинал, — ровным голосом проговорил Конде, — королю можете передать, что своего решения я не изменю. Пусть он вспомнит, что сказал ему шевалье де Телиньи перед смертью, и больше не отправляет ко мне вас с глупыми предложениями и угрозами. Я не боюсь ни суда, ни эшафота, ни смерти, ни позора. И очень жалею, что его Величеству не хватило духу выстрелить второй раз. Не знаю, почему вы или король, а, может быть, королева-мать думаете, что я изменю свое решение. Но мне интересно, вы… вы сами, когда согласились обвенчать Генриха и Маргариту, протестантского короля и принцессу католичку, вы знали, что готовят Валуа и Гизы вашим же родичам? Знали, чем это все закончится?

Хоть между ним и кардиналом де Бурбоном сейчас стояли швейцарцы, лицо последнего превратилось в застывшую маску, а в глазах промелькнул ужас, старательно подавляемый, но явно живущий и гложущий его изнутри.

Спустя мгновение Карл де Бурбон взял себя в руки, снова поднялся, делая это таким с достоинством, какое ему позволил его возраст. Однако от Анри не ускользнуло, как раскраснелась шея кардинала, и что лоб его покрылся бисеринками пота, а руки едва заметно подрагивают.

— Все, что было совершено, — произнес кардинал, — было угодно Богу. И тому есть множество подтверждений. Я, а вместе со мной вся католическая церковь, чисты перед Господом. Как и король, нашедший в себе силы бороться с ересью и…

— Продолжайте верить в это, монсеньор, — перебил его Анри, — вас ведь до смерти пугает, что это может быть совсем не так.

Карл де Бурбон дернулся, как от удара, но не позволил себе отвечать на эти слова. Уже отвернувшись от Конде и направившись к двери он произнес, явно очень стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Ваши слова и ваше решение будут переданы королю.

Его красное одеяние колыхнулось, как будто выразив презрение своего хозяина к собеседнику.

— Не забудьте поторопить Его Величество с назначением даты суда, — сказал ему вслед Анри, — сомневаюсь, что найдется что-то, ради чего я приму его милость.

Кардинал де Бурбон архиепископ Руанский остановился около уже открывающейся дверью, повернулся и кинул на него странный взгляд:

— Вы ожидаете, что будет суд? Что ж, безусловно. И это его Величеству я тоже передам.

Глоссарий

1.Карл де Бурбон архиепископ Руанский, Людовик де Бурбон принц Конде, Антуан де Бурбон — родные братья.

Карл де Бурбон до конца жизни был предан католической церкви, связался с Лигой и Гизами, и был провозглашен Католической Лигой Франции королем в 1589 году под именем Карла X. Реально он не правил. Официально королем Франции не признается. Незадолго до своей смерти признал своего племянника Генриха Наваррского королем.

Антуан де Бурбон — муж Жанны д’Альбре королевы Наварры, король-консорт Наварры, отец Генриха Наваррского, будущего Генриха IV.

Глава 2

Царившие в гостиной у Маргариты Валуа суета и веселье совсем не походили на то полусонное и мрачное марево, в котором пребывал Лувр и королевский двор в последние полтора месяца.

Карл предпочел на время осенней охоты перебраться в Фонтенбло, полностью оставив все дела своей матушке. Это ознаменовало окончание ссоры между ними, возникшей после Варфоломеевской ночи, когда король избегал находиться с Екатериной Медичи в одной комнате, и говорил с ней лишь в самых крайних случаях, сквозь зубы.

Но внезапные подозрения, что в Лувре, при дворе, а возможно прямо среди людей короля, затесался шпион Рейнского Пфальцграфа Иоганна-Казимира, встряхнули двор, и вынудили Карла вновь прислушиваться к матери. Екатерина предоставила своему сыну бесспорные доказательства присутствия этого шпиона, а король, почувствовавший насколько все серьезно (ещё живы были в его памяти времена, когда этот постоянный союзник Людовика Конде угрожал северо-востоку Франции и поддерживал протестантов, чем мог: деньгами, оружием, наемными войсками), возложил на герцога де Невера и верного ему секретаря маркиза де Вильруа миссию по расследованию этого дела. И теперь те планомерно перетряхивали и проверяли все возможные зацепки, чтобы найти хоть что-то, что могло указать на личность того, кто передает сведения Пфальцграфу, предварительно заключив официального посланника Иоганна-Казимира в предоставленном ему особняке под домашний арест. Слишком уж подозрительна показалась Екатерине осведомленность Пфальцграфа в делах французского королевства.

От этого атмосфера в стенах королевского дворца менялась от просто серой и сонной до настороженно мрачной.

Марию Клевскую эта история волновала лишь по одной причине. Не окажется ли она под подозрением в связи с тем, что является женой нынешнего принца Конде. Хоть она ни разу не слышала, чтобы ее муж имел дело с Иоганном-Казимиром. Скорее, он сторонился этого союзника, хотя сам Пфальцграф пытался наладить с ним дела после смерти Людовика Конде. Но Анри слишком хорошо помнил, во что обходилась помощь этого человека протестантской партии.

И все же Мария переживала. Ее хоть и приняли при дворе, но многие мысли тревожили ее, не давая покоя.

В ту злополучную ночь она была в гостях у сестры в Отеле де Невер и слышала только шум, доносившийся с улиц, видела, как усилили охрану особняка, как тревожно переговаривалась Анриетта с людьми своего мужа, но вообще не представляла, что происходит. Лишь на следующий день Людовико Гонзага герцог де Невер явился домой и сообщил о заговоре, в котором оказались замешаны все высокопоставленные дворяне-протестанты, и о том, как этот заговор был раскрыт, но заговорщиков было слишком много, чтобы подвергнуть их аресту и суду…

Мария тогда слушала его с ужасом и отчаянием. Адмирал де Колиньи, Генрих Наваррский, ее муж, герцог де Марсийак, граф де Монтгомери… все были замешаны, и в их вине не приходилось сомневаться. Она и сама находила подтверждения в мелочах. Эти переговоры наедине, которые устраивали ее супруг с шевалье де Телиньи и де Сэем. Его постоянное отсутствие и стремление быть незамеченным. Говорили, что перед той ночью, когда король решился предотвратить заговор, уничтожив всех интриганов одним ударом, Конде больше суток отсутствовал в Лувре.

Она готова была просить прощения у короля, королевы-матери, герцога Анжуйского, даже у семей своих сестер и за свою глупость, и за свое неведение. Но Анриетта успокоила ее, сказав, что Марию никто ни в чем не винит, а кроме того, герцог Анжуйский заступился за нее перед Карлом и Екатериной, и таким образом с нее сняты любые подозрения в причастности к заговору. Но в то же время старшая сестра высказывалась против того, чтобы принцесса Конде сразу вернулась в Лувр. Пусть пройдет немного времени и все уляжется.

И вот теперь она снова при дворе, в самом блистательном и восхитительном обществе, которое могла себе представить. И никто не вспоминал о ее протестантском вероисповедании. При ней не говорили о ее муже, хоть Анриетта и сказала ей, что принц Конде жив и находится в Лувре.

Это Марию успокаивало и тревожило одновременно. Ее муж жив, значит, она все еще принцесса Конде. Но он — заговорщик, ожидающий суда или милости короля. Пока он жив, она принадлежит ему. Ее жизнь связана с его жизнью. Пока он жив, она жена принца крови и почти равна по положению сестрам короля Карла. И Мария знала, однажды и очень скоро ей придется задуматься о своем будущем. Но она не могла понять, что может для себя сделать. И просто ждала, что же будет дальше.

Взбудоражившие Лувр слухи о поисках шпиона вновь вселили в нее страх за свою судьбу. Она даже посмела обратиться к маркизу де Вильруа, чтобы узнать, не ложится ли сия история тенью и на нее. Это было неосмотрительно и глупо. Однако другого способа что-то узнать она не находила.

На ее вопросы королевский секретарь улыбнулся в своей обычной манере, одними губами, взгляд его оставался непроницаемым, и сказал:

— Если бы у кого-то в Лувре было хоть малейшее подозрение относительно вас, вы бы в лучшем случае сидели бы рядом со своим мужем, под замком. Советую вам выкинуть все глупости из головы. А то, не ровен час, вас и правда в чем-то заподозрят. С таким-то живым интересом к этому делу.

Мария испугалась и зареклась вообще поднимать эту тему с кем бы то ни было.

А спустя пару дней и совсем забыла думать о старых страхах. Ее увлекла в свой круг блистательная Маргарита Валуа, отныне королева Наваррская. И не смотря на тяжелую атмосферу, царящую во дворце, она и ее окружение проводили время, устраивая вечера, на которых свои творения зачитывали придворные поэты и сама Маргарита, или слушали наскоро написанные пьесы мэтра Дора.

Вернувшаяся внезапно ко двору Франсуаза де Лонгвиль, вторая Жена Людовика Конде, к удивлению Марии, была тут же и безоговорочно принята в ближний круг Маргариты.

И сейчас, когда на Лувр опустилось глухое безмолвие в связи с отбытием короля и его свиты в Фонтенбло, в малой гостиной в покоях ее Величества королевы Наваррской, был слышен смех и разговоры, зажжены свечи и звучала тихая нежная мелодия. Лютнист, которого Маргарита часто звала на свои вечера, был поистине великолепным музыкантом, тонко чувствующим настроение собравшихся и подбирающим тему под стать.

Поданные на множестве фарфоровых тарелочек сладости поражали и своим видом и разнообразием. Лакей вытянулся в струнку с кувшином десертного вина, стараясь не пропустить, когда опустеет чей-нибудь бокал.

Мария потянулась к засахаренным миндальным орешкам. Очень уж аппетитно они выглядели. Взяла один аккуратно двумя пальцами. Почувствовала на себе чей-то взгляд. Франсуаза де Лонгвиль с легкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с ее прекрасного лица, обрамленного черными, как смоль, кудрями, смотрела на Марию и как будто сквозь нее. Взгляд ее выразительных темно-серых глаз скользил, словно едва касаясь всех присутствующих. Но от этого Марии почему-то становилось неудобно и неловко. Она неуклюже выронила орешек. И, смутившись своей оплошности, быстро отвернулась, чтобы скрыть замешательство.

— Как хорошо, что вы, наконец, с нами, Франсуаза, — говорила между тем Анриетта де Невер. Она изящно держала рёмер, наполовину наполненный вином. Жидкость из-за темного цвета стекла бокала казалась густой и темной, — без вас здесь скука смертная! Нам так не хватает праздника после того ужаса, который мы все пережили.

— Да уж, — кивнула в такт ее словам Маргарита, указывая камеристке, какой жемчуг предпочитает из предложенных трех нитей, — появился хоть кто-то, кто способен говорить о чем-то еще. Хорошо, что вы уехали вовремя. Сохранили душевное спокойствие и пережили все в безопасности.

Камеристка стала за спинкой кресла Марго, умело вплетая нить в ее замысловатую прическу. На столике перед зеркалом лежала легкая вуаль, которая после покроет голову, в соответствии со статусом замужней дамы. Но ткань вуали была настолько легкая и прозрачная, что красота жемчуга и изящество уложенных локонов останется на виду.

Мария каждый раз находила, чему поучиться у свояченицы. Маргарита Валуа, прекрасная во всем от внешности до манеры держаться, умела преподнести себя в самом лучшем виде, не впадая в откровенность, но и не страдая скромностью.

Герцогиня де Лонгвиль покачала головой. Улыбка сменилась сочувствующим выражением.

— Вы же знаете, Ваше Величество, — ответила она Маргарите, — каковы были причины моего отъезда. Лувр вот-вот должен был наполниться людьми, многие из которых считали себя моими врагами. И пусть даже были готовые защитить меня благородные люди, смотреть в десятки ненавидящих глаз — выше моих сил. Но заговор! И все произошедшее! — Франсуаза широко раскрыла глаза, на лице отразился страх, — эти вести были такими внезапными, так сложно в это поверить.

Мария никак не могла понять, наигранные ли это эмоции или истинные.

О мачехе ее мужа, второй жене Людовика Конде, среди протестантов говорили разное. Но чаще обвиняли в лицемерии и корысти. Она была нежеланным гостем в Нераке при дворе Жанны д'Альбре. А Генрих Конде как-то обмолвился, что в отличие от младшего брата, не может найти с ней общий язык.

Однако сейчас здесь, в гостиной Маргариты Валуа, Франсуаза де Лонгвиль казалась Марии мягкой, милой и очень глубоко и тонко чувствующей. К ней при встрече герцогиня отнеслась с такой теплотой, что Мария чувствовала сильнейшее смущение.

Да… она ещё помнила слова Жанны д’Альбре: «В Париже и в Лувре все совсем не то, что вы представляете себе сейчас». Все и правда было иначе, чем думалось Марии. А уж после той ужасной ночи отношение окружающих, двора, королевы-матери, которое, как Мария ожидала, должно было кардинально измениться в плохую сторону, внезапно оказалось относительно нее весьма предупредительным, мягким и полным сожаления, что она, дочь Франсуа де Невера, оказалась невольно втянута в этот ужас. Хоть ей и не преминули сообщить, что она жена заговорщика, ожидающего теперь королевского решения относительно его судьбы.

— Увы, дорогая герцогиня, — Анриетта закусила нижнюю губу, — все это так ужасно. Бедняжка Марго, что ей пришлось пережить. Мы с Марией, к своему счастью, были в Отеле де Невер. И лишь на утро узнали обо всем.

— Я слышала, один из этих людей, гугенотов, как-то проник в вашу опочивальню, — произнесла Франсуаза, понизив голос и глядя на Маргариту с ужасом и любопытством.

— Милая герцогиня, — Марго коротко вздохнула, — все так. И я заступилась за него. Не могла же я позволить свершиться убийству прямо у меня в спальне.

— Беднягу все равно потом убили, — склонила голову Анриетта.

— Не будем об этом! — заявила Марго, — посмотрите, бедняжка Мария совсем сникла! Где ваше сострадание! Вы же обе приходитесь ей родственницами! Самыми близкими!

Маргарита, камеристка которой едва успела вплести в ее прическу выбранный жемчуг, подошла и обняла Марию порывисто и с сестринской лаской, отчего та густо покраснела, но ответила жене своего кузена тем же.

В этот момент раздался тихий стук. Марго сделала лакею знак открыть дверь.

Паж, мальчишка лет двенадцати, проскользнул в комнату, поклонился дамам, вызвав их одобрение, и протянул перевязанную золотой нитью записку Марии Клевской.

Та покраснела ещё сильнее, но записку взяла.

— Монсеньор просил вас подумать над ответом, — сказал паж, снова кланяясь, но теперь только Марии, и с чувством выполненного долга и преисполненный собственной значимости покинул гостиную Марго.

— Это же паж герцога Анжуйского? — поинтересовалась Франсуаза де Лонгвиль, — малыш Анри де Жуайез?

— Да, — улыбнулась Маргарита, — мой брат взял его к себе в пажи. Боюсь, они испортят мальчика. Я имею в виду, Хенрике и его миньоны. Младший Жуайез так хорош собой. И истинный дворянин по манерам и умению обращаться с дамами.

— Хенрике не изменяет себе, — засмеялась Франсуаза, — собирает вокруг все самое прекрасное. Милая Мария, не смущайтесь так. Скорее, посмотрите, что там. Мы всё ждём!

Мария почувствовала, как застучало сердце, а кровь ещё сильнее прихлынула к щекам. Она вообще хотела спрятать записку и развернуть, когда окажется одна. Но три пары глаз смотрели на нее выжидающе и одобрительно.

Мария дрожащими пальцами распустила нить и раскрыла свернутый в трубочку листок.

— Тут стихи, — проговорила она дрогнувшим голосом, пробежав глазами три короткие строки и, посмотрев на Марго, добавила: — от вашего брата.

Это был не первый раз, когда Генрих Анжуйский присылал принцессе Конде записки. Иногда их сопровождали маленькие подарки. Временами только цветок. А сегодня это были просто стихи. Трехстишия, написанные его изящным почерком, который она теперь прекрасна знала.

Мария принимала эти знаки внимания и каждый раз отправляла ответ с благодарностью, чувствуя между тем, что герцог ждёт от нее чего-то большего. Но на это большее Мария не решалась. Она с любовью и аккуратностью хранила его подарок: рубиновую брошь, которую он приколол к ее рукаву во время турнира. Но с тех пор ни разу не надевала ее. Также и все остальные подарки. Перебирала, любовалась, но никогда не демонстрировала.

— Хенрике очаровательный поклонник, — весело заметила Франсуаза де Лонгвиль, — ваша душа ещё не сдалась его напору?

Мария, смущенная этим вопросом, пролепетала:

— Разве не долг каждой жены хранить в сердце преданность своему мужу?

Ответом ей был дружный смех всех трёх дам.

— Хранить в сердце преданность вы, безусловно, можете, — отсмеявшись, ответила Франсуаза, — но разве плохо, если ваша душа отдохнёт от серых будней? Тем более что муж ваш вряд ли о чем-то узнает. Да и сомневаюсь, что его это заинтересует. Памятуя о… его положении сейчас.

Мария ни с того ни с сего почувствовала себя уязвленной. У нее почти не осталось чувств к Конде, быть может, кроме гложущей ее досады, раздражения и колючего серого страха, который жил глубоко-глубоко, убаюканный лаской сестер, благоволением королевы-матери и дружеским отношением к ней Марго. И напоминание о том, что Генрих Конде — заговорщик, заключенный под стражу, и это бросает густую черную тень на нее саму, было ей до крайности неприятно.

— Простите, милая, — спохватилась герцогиня, — вы так побледнели! Мне не стоило говорить об этом. Однако же вы только подумайте, зачем вам оглядываться на человека, судьба которого висит на волоске? Не лучше ли наслаждаться жизнью? В том, чтобы ответить на желание поклонника ухаживать, нет ничего зазорного.

Мария вновь зарделась. Сколько раз она задумывалась об этом. Но перейти невидимую грань никак не могла. Одно дело любоваться Генрихом Анжуйским и вздыхать по его манерам и профилю, а совсем другое поддаться искушению и кроме благодарности написать в записке ещё несколько слов.

— Да даже завести любовника было бы не зазорно, — вдруг, подмигнув, проговорила Анриетта.

— Мой брат слишком молод и не годится в любовники, — Маргарита скривила свои прекрасные губки в притворном презрении, — любовника надо выбирать из людей опытных и зрелых.

— О, дорогая, — почти шепотом проговорила Анриетта, — вы говорите о Бонифасе де Ла Моле? Я видела, какие взгляды сей достойный шевалье бросал на вас не далее, как вчера в гостиной твоей матушки.

— Но берегитесь, Ваше Величество, — засмеялась вновь Франсуаза, — герцог де Гиз так просто вас не уступит.

Мария, успокоенная тем, что центр внимания сместился с нее на Маргариту, с удивлением и трепетом слушала, как дамы обсуждают любовников, бывших и настоящих, так, словно никогда не имели мужей. Имена Генриха Наваррского, Людовико Гонзага или Людовика Конде ни разу не прозвучали за весь разговор.

«Похоже, здесь я одна переживаю о том, что подумает мой муж», — решила она: «А что мне за дело до его мыслей, если он сам не хранил мне верность, да ещё и продемонстрировал это всему Лувру так убедительно?»

Последняя мысль была именно из тех, что вызывали досаду, заставляли ее чувствовать себя обманутой и преданной с тех пор, как ее ушей достигли слухи о том, что в ту злополучную ночь совершенно очевидно Его Высочество, принц Конде, делил постель с дочерью адмирала. Недаром же мадам де Телиньи видело в Лувре множество народу в столь непотребном виде… чуть ли не в нижней рубашке, в сопровождении Конде.

Мария потрясла головой, прогоняя непрошенные мысли. Что ей за дело до подруги детства предательницы и супруга-заговорщика?

Она жестом подозвала лакея и сказала:

— Мне нужно перо, бумага и чернила.

— Ох, как это волнительно! — захлопала в ладоши Анриетта, — Маргарита, вы же одолжите нам немного розовой воды, чтобы надушить записку?

Глава 3

Не смотря на такое окончание их первого разговора, Карл де Бурбон приходил снова. Теперь он пытался читать проповеди, кажется, собственного сочинения, смысл которых был один: если его племянник беспокоится о своей бессмертной душе, ему следует вернуться в лоно святой матери католической церкви. На что Конде заметил, что не помнит, чтобы когда-нибудь принадлежал этой церкви, чтобы в нее возвращаться. Кардинал де Бурбон вновь в раздражении окрестил его еретиком и упрямцем. Но взяв себя в руки, пообещал прийти снова через две недели за ответом. А пока оставил на столе томик Евангелие с Молитвословом на латыни в плотном кожаном переплете с дорогим тиснением и освященные четки с распятием, пожелав, чтобы близость этих двух вещей заразила несчастного отступника своей благодатью. Из всего этого Анри заключил, что по какой-то причине его переход в католическую веру кому-то более угоден, чем его смерть. Приняв эту мысль, он почувствовал то же разочарование и сожаление, как в трофейной короля, когда Господь Бог или случай не дал ему лечь там же, рядом с Телиньи и Марсийаком. Тот же самый Бог, который допустил все, произошедшее той ночью. Тот же самый, который предпочел не слышать ничьих молитв.

Конде никогда не был достаточно набожен в простых вещах. Возможно потому, что ему не приходилось задумываться о деньгах, куске хлеба и крыше над головой, подобно простому городскому обывателю или крестьянину. В то, что благосклонность небес как-то влияет на исход той или иной битвы, он верил лишь отчасти. Но были вещи, в которых он все же полагался на силу молитвы.

Теперь же он чувствовал, что молитва — лишь слова. А различия между католиками и протестантами отныне для него лишь метка «свой-чужой» не более того. Его же собственное вероисповедание — дань памяти погибшим друзьям, дело принципа и протест, брошенный в лицо королю.

Он так и не смог понять, неужели Карл действительно промахнулся с трех шагов? Он ведь слышал выстрел, осечки не было. Анри не хотел возвращаться мысленно к этой сцене, но все равно постоянно думал о ней. Шарль де Телиньи, падающий ничком на ковер, крик короля, дуло пистолета, смотрящее прямо в лицо, вот он закрывает глаза, слышит выстрел… а потом остается жив. Оглушен, ошарашен, в полной растерянности, но жив.

В коридоре послышались голоса, звуки шагов, какой-то шум. Говорило сразу несколько человек одновременно, спорили. О чем именно, Конде слышать не мог. Только ему показалось в какой-то момент, что он слышит голос кузена. Но это было практически невозможно. Анри очень сомневался, что условия, в которых оказался Генрих, даже учитывая то, что он принял условия Карла и сменил веру, как-то отличаются. Поэтому когда дверь открыли, лязгая замком, и на пороге он увидел узнаваемую фигуру короля Наварры, то уставился на того в глубоком изумлении, которое не могло не отразиться на его лице. Вторым вошедшим был Жан де Лаварден, придержавший дверь и оглядывавшийся на нее с беспокойством.

— Черт возьми, — между тем воскликнул Генрих, прикрывая дверь, — это действительно ты! Я уже не верил в это!

Конде ничего ответить не успел, ему не дала это сделать внезапная внутренняя борьба. Он просто вдруг понял, что не знает, а как ему теперь, в свете того, что он решил относительно своего вероисповедания, относиться к Генриху Наваррскому. А еще внезапно вспыхнувшая искра надежды. А вдруг хитроумный кузен что-то придумал, и есть возможность сбежать из Лувра, прямо сейчас или чуть позже. Раз уж он нашел способ пробраться сюда…

Дверь снова открылась, и в нее заглянул швейцарец, один из тюремщиков. Полностью войти в комнату ему не давал Генрих, перекрывающий вход и застопоривший ногой дверь.

— Мессир, у меня есть четкие инструкции, — заговорил швейцарец с ужасным акцентом, — у вас есть разрешение или нет?

— Жан, — бросил Генрих через плечо, — заговорите его, дайте нам немного времени.

Лаварден вытолкал швейцарца обратно в коридор и что-то быстро и отрывисто начал ему говорить по-немецки, звучали имена герцога Анжуйского и короля, и сначала разговор шел на повышенных тонах, но вскоре швейцарец выдал какую-то фразу, смысл которой уловить не получилось, однако по его тону стало понятно, что прыткий маркиз его убедил в праве его Величества короля Наварры посетить пленника.

Конде невольно встал навстречу. Надежда на то, что Генрих придумал что-то, заставила его забыть о своих мыслях.

— Ну что ж, минут пятнадцать у нас есть. Немного, конечно, — сообщил тот, и снова выругался и заулыбался: — черт! При дворе распускают нелепые слухи. Все знают, что ты в Лувре и жив, но никто не знал, где тебя держат. Но наш дядюшка совершил оплошность. Он при мне пообещал королю, что к концу ноября ты примешь истинную веру. Это дало мне повод думать, что он-то как раз знает, где тебя искать. И я оказался прав.

Анри между тем разглядывал кузена. Весь его вид говорил о том, что в своих предположениях относительно содержания Генриха Наваррского в Лувре он ошибся. Лишь одно было правдой — он такой же пленник. И Лаварден в том же положении.

— Вы без шпаги, — заметил Конде. Наверное, в его голосе прозвучало достаточно горечи, чтобы ее было слышно.

Улыбка мгновенно сползла с лица Генриха. Торопливая тирада оборвалась. Он заметно помрачнел.

— За любую возможность теперь приходится чем-то жертвовать и рисковать, — холодно сообщил он, скрестив руки на груди, — например, маркиз де Лаварден прямо сейчас рискует своей свободой и, может, даже жизнью, чтобы дать нам возможность перекинуться парой слов. А вас беспокоит то, что меня лишили оружия? Оглянитесь вокруг. Вам не кажется, что ваше положение куда хуже?

Анри стало совестно за то, как он встретил кузена, и за свои мысли о нем. В конце концов, похоже, его судьба не интересовала больше никого.

— Я об этом не подумал, — признался он, — ты здесь тоже пленник. Как и я.

— Извинения принимаются, — изрек Генрих Наваррский, подходя к одному из кресел с явным намерением в него сесть.

— Не советую, — остановил его Конде, — уж не знаю, что там, но даже у его преосвященства кардинала де Бурбона при всей его святости на сутане остаются примерзкие пятна.

Генрих брезгливо отошел от кресла на полшага.

— Что у тебя тут? Библия, четки, перстень, карты… не густо с развлечениями.

Он взял со стола чехол с колодой. Анри непроизвольно вздрогнул и дернулся, рука потянулась отобрать у кузена карты. Он сдержал себя, понимая, как это будет выглядеть. Но колода для него представляла ценность, и только что он осознал, какую. Он лишь ненадолго выпустил ее из рук буквально перед приходом Генриха.

— Похоже на карты Бреу, — заметил кузен.

— Это они и есть, — сухо ответил Конде, пристально глядя на то, как Наваррский перебирает карты.

— И что ты с ними тут делаешь? Раскладываешь пасьянсы?

«Я с ними разговариваю», — мысленно ответил Конде и все же отобрал у кузена карты, сложил обратно в порядком засаленный чехол и спросил вслух:

— Зачем ты пришел? Посмотреть на то, как выглядит тюрьма в Лувре?

Наваррский снова взглянул на него исподлобья:

— Одиночество не идёт вам на пользу. Вы так разучитесь общаться с людьми, мессир. Нет. Я пришел, чтобы убедиться, что как минимум в одном слухи достоверны. Ты жив. И есть способ вытащить тебя отсюда.

Анри недоверчиво уставился на кузена. За прошедшее время он как-то привык к тому, что до него есть дело только кардиналу де Бурбону. Да и то, явно с чьей-то подачи. Теперь он знал, что с подачи короля. Этот факт его слегка удивил. А теперь вот Генрих…

— Вытащить? Мне поставили конкретные условия, Генрих. Да ты их и сам знаешь. Те самые, которые принял ты сам…

— Вот и задумайся, — перебил его Наваррский, — что лучше? Сменить веру или сгнить здесь? Ты бы мог проявить немного лояльности, — раздраженно продолжил он, — это хотя бы позволит… сменить апартаменты.

— А зачем? — поинтересовался Анри, — только чтобы снова расхаживать по Лувру и любезничать с теми, кто недавно убивал наших друзей?

— Затем, что находясь даже в такой относительной свободе можно было что-нибудь сделать! — не выдержав, воскликнул Наваррский.

— Какое сегодня число? — сухо спросил Конде в ответ.

— Пятое ноября…

— Уже больше месяца, — задумчиво проговорил он. Потом добавил: — и много вы, Ваше Величество, сделали?

Генрих сжал зубы. На лице отразилась злость и раздражение. Помедлив и взяв себя в руки, он сказал, вложив в свой тон столько язвительности, сколько было у него в запасе:

— Я, во всяком случае, не выгляжу как бродяга. А ты долго ли протянешь еще на таком пайке и в таких условиях? — он кивком указал на поднос и кувшин с водой, к которому Конде еще не притронулся за этот день. Сегодня его содержимое казалось ему особенно гадким.

Анри на пару минут задумался, а потом заговорил:

— Я не вижу особой разницы между твоим положением и моим. Разве что в твоей клетке чуть больше позолоты. Но для себя я не вижу смысла ради нее снова оказаться среди вельмож Валуа или сопровождать короля на мессы. Я подожду, что решит сделать со мной Его Величество.

— Король хотел бы о тебе забыть, — сообщил Наваррский, — ему в равной степени не нравится вариант убить тебя на эшафоте прилюдно и убить тихо в этих стенах. Карл… — он поморщился, — Карл вообще запретил говорить о той ночи и всех, кто тогда погиб, прямо. Официально случилось разоблачение заговора. И с некоторых пор король отказывается принимать иностранных послов, закрыв для них Лувр. При дворе ищут шпиона Иоганна-Казимира. Что-то в ноте Пфальцграфа относительно резни насторожило Медичи. Она велела проверять всех. Ищет шпиона при дворе. О нас пока все забыли. Или старательно делают вид. И было бы самое подходящее время чтобы…

— Чтобы что, Генрих? — не выдержал Конде, — если бы дело было только в смене веры! Неужели ты, правда, готов снова любезничать с д’Анжу, сопровождать на мессу Карла, кланяться и целовать руки Медичи? Я не знаю, где ты был той ночью, кроме как в трофейной Карла. Но ты же видел внутренний двор Лувра поутру?! Ты видел всех наших людей, твоих наваррцев, моих, людей Колиньи… Тебе напомнить по именам?! Шарль де Кельнек умер, даже не успев понять, что происходит. Сен-Мартен, Брикмо, Кавань… Антуана де Клермона убил его собственный кузен, даже не из-за веры, а просто, потому что решил, что это сойдет ему с рук! Никола Бреу… — голос предательски дрогнул, но Анри с собой справился почти мгновенно, — адмирал де Колиньи и все, кто оставался в его доме! Рене де Сэй, Луи де Фавве! Их всех убили в течение нескольких часов! И ты видел, что сделали с телами! А если тебе кажется, что король любезен с тобой, что ты заслужил его… — он запнулся, — заслужили его прощение, его дружбу своим… — он снова несколько мгновений пытался подобрать слово, но все же сказал то, что думает, — своим предательством, я тебе напомню о Шарле де Телиньи!

— Предательство?! А ты считаешь себя самого таким достойным и благородным, бессмысленно просиживая штаны здесь?! — не остался в долгу Генрих, — думаешь, ты один теперь имеешь право на скорбь?! Конечно, проще всего сидеть здесь и ничего не делать! Ничего! Потому что что-то делать по-твоему — это предательство?!

— А что ты можешь сделать?! Тебя даже шпаги лишили, будто ты не дворянин вовсе! Не говоря уже об остальном… король Наварры, принц крови…

Кузен резко подался вперед, его рука метнулась к отсутствующей шпаге. Он сжал кулаки. Конде явно задел за больное, и ему показалось, что Генрих сейчас кинется на него с кулаками, раз уж с оружием не судьба. Но тот сдержался, отпрянув и побледнев от ярости.

— Меня, может быть, и лишили шпаги, а ты… просто бесполезно гниешь здесь! А кроме как собственное достоинство и честь тебя ничего не беспокоит? Можешь заклеймить меня предателем, если тебе так угодно! Но сам-то ты чем лучше?! Мертвецам уже ничем не поможешь! Зато там, — Генрих указал на дверь, — хватает тех, кто еще жив! Ты об этом не подумал?!

Конде хотел было ответить, но запал куда-то пропал. Он и правда все это время думал только о тех, кто погиб, почти ни разу не задумавшись о том, что кто-то выжил. В памяти всплывал только Монтгомери… и Луиза… Он очень надеялся, то мадам Рене де Франс сумела позаботиться о ней, а королева дала им обеим защиту. Может быть, Генрих и прав… Анри отвел от кузена взгляд.

— Думайте, — заговорил Наваррский спокойнее, и, помолчав, угрюмо продолжил, — я в ту ночь повидал меньше вашего? В Лувре, в анфиладе, на глазах у множества людей, когда швейцарцы арестовали меня по приказу короля, в одно мгновение были заколоты все, кто был со мной. Почти никто не успел даже обнажить шпаги. Де Клэво успел выкрикнуть, что нас убивают, де Сегюр кого-то ранил. А вокруг человек пятнадцать просто смотрели. Кто-то даже посмеивался, когда я потребовал объяснений и… думаете, ночь в трофейной его Величества была легче? — он замолк на несколько секунд и продолжил уже намного тише: — Я тоже помню каждого по имени… Только лица уже стираются из памяти.

Он умолк.

Анри сглотнул тяжелый комок и проговорил:

— Я не должен был говорить… так.

Кузен внимательно посмотрел на него и медленно кивнул:

— Сменить веру, чтобы спасти себе жизнь — это не предательство, — в словах его звучала горечь, — а вот отказаться от шанса что-то сделать…

Внезапно лязгнул дверной замок, в комнату заглянул Жан де Лаварден и показал быстрый жест, означавший, что им пора, или они попадут в неприятности, старый и привычный для Анри, как будто из далекого прошлого, из их почти безоблачной жизни в Нераке.

Генрих Наваррский поймал взгляд Конде, подошел и внезапно обнял кузена за плечи, потом произнес:

— Я очень рад, что ты жив. Но сейчас помочь себе можешь только ты сам. Возможно, оно того стоит, сменить вонючую камеру на позолоченную клетку. Мы не дурные канарейки, найти выход из клетки проще.

________________________________

Так же, как и в русском языке, во французском есть панибратское «ты» и вежливое «вы». В отличие от английского. И выросшие вместе Генрих Наваррский и Конде вполне могли в приватной обстановке позволить себе такое обращение друг к другу, оставляя «вы» для официальной обстановке. Переход с «ты» на «вы» в ходе разговора обусловлен чисто эмоциями и самим характером разговора.

________________________________

Глава 4

Приемная перед кабинетом его Величества была непривычно пуста в это время дня. Только камердинер Карла, Гийом Котле, занимал свое место за письменным столом в дальнем углу комнаты, самозабвенно чиркая на листке бумаги, да швейцарцы, охранявшие все окна и двери в комнате, ставшие на вытяжку при появлении королевского секретаря. Скрип пера Котле был единственным звуком, а полутемное помещение, где Его Величество велел задернуть все шторы по странной привычке, появившейся у него совсем недавно, освещалось лишь одной свечой в том же углу, где работал над каким-то документом или письмом камердинер.

Вся эта картина могла навести на мысль, что его Величества в кабинете при его покоях нет. Никола де Вильруа же, как человек сведущий, прекрасно знал, что Карл IX, скорее всего, находится в трофейной, смежной с кабинетом, своем излюбленном месте Лувра. Тем более что король всего день или два как вернулся из Фонтенбло, где, как говорил мессир д’Аркур, охота была более чем удачной, и Его Величество вернулся в Париж в отличном расположении духа. Однако отсутствие обычной толпы вельмож в коридоре перед приемной и в самой приемной говорила еще об одном, уже не очень приятном для Вильруа факте. Его Величество в своей трофейной не один, а в компании ее Величества королевы-матери. Это ее появление здесь способно сделать помещение безлюдным.

— Мэтр Котле, — позвал Вильруа камердинера, — Его Величество вызывал меня.

— Мессир де Вильруа! — подхватился Котле, роняя исписанный листок, по строчкам на котором стало понятно, что камердинер был занят вовсе не каким-то поручением короля. Листок мэтра Котле оказался исписан нотами. — прошу прощения, я не увидел вас сразу, ваша светлость. Его Величество вас ожидает, мессир, в трофейной.

Вильруа кивнул, подошёл уже к двери, которую перед ним услужливо распахнул дежуривший около нее лакей, остановился и спросил:

— Ее Величество, королева Екатерина, там же?

Котле развел руками, как бы говоря, мол, а вы, ваша светлость, не видите разве, как тут пусто.

— И герцог де Лоррейн тоже, — добавил он.

Вильруа спрятал раздражение за дежурной кривоватой улыбкой. Странно было бы человеку, о котором общеизвестно, что он ставленник королевы-матери, проявлять недовольство ее присутствием в покоях короля, вызвавшего своего секретаря для доклада. Но теперь надо хорошенько взвесить, о чем он будет говорить королю, и в каком порядке.

Кабинет, как и ожидал Вильруа, был пуст, и маркиз прошел сразу в трофейную, из-за двери которой слышались голоса. Екатерина Медичи что-то говорила, неторопливо, вполголоса, как обычно, когда старалась в чем-то убедить своего сына по-хорошему.

Маркиз задержал лакея, собравшегося было объявить о его приходе их Величествам, стал в тени, так, чтобы его не было видно в щели приоткрытой двери, и прислушался.

— …и довести это дело до конца — святой долг христианского государя, Ваше Величество, — продолжала начатую ранее фразу Екатерина, — суд прошел. Вы должны назначить дату казни…

Молчание. Шорох юбок и едва слышный стук шагов. Странный звук, похожий на чавканье.

— Ваше Величество! — в голосе Екатерины звучали нотки нетерпения.

— И это покажет непоколебимость ваших решений, сир, — глухой хрипловатый голос принадлежал герцогу Лотарингскому.

Ну что ж.… Хотя бы понятно, о чем идет речь. Шевалье Арно де Кавань и сеньор Франсуа де Брикмо, заключенные в Консьержери, арестованные через два дня после Варфоломеевской ночи в Париже, пытавшиеся добраться до особняка английского посла, где нашли убежище несколько их товарищей. Екатерина Медичи настаивала на немедленной казни. Карл постановил, что любой преступник может рассчитывать на суд. В итоге суд состоялся. И чудом спасшиеся из Лувра дворяне-протестанты все равно были приговорены к смерти через повешенье. А сам король теперь тянул с назначением даты казни.

Екатерина же каждый раз впадала в холодную ярость, когда до нее доходили сведения о ком-то, кто сумел спастись в ту ночь. Словно каждый из них был ее личным врагом.

Вильруа махнул лакею рукой, чтобы тот известил Его Величество о появлении секретаря, и двинулся за ним следом.

— Вильруа? — впервые за это время раздался голос Карла, какой-то задумчивый, словно король был занят важным делом, от которого его пытаются оторвать, — да, я его жду. Зовите.

Войдя в большой, но такой же полутемный зал, освещенный несколькими лампадами, маркиз остановился, сделав всего несколько шагов от двери, поклонился королю и королеве-матери, коротко и вежливо кивнул герцогу де Лоррейну.

Картина, представшая его взору, о многом говорила маркизу. Как и то, что реплики королевы-матери и камергера Франции король оставил пока без ответа.

Его Величество сидел в обитом красным бархатом кресле, подавшись вперед. На нем был парадный темно-синий колет с золотой отделкой, такие же штаны с буфонами, в прорезях которых виднелась белая парча, украшенная жемчугом и кружевом, цепь, украшенная сапфирами, лежала на груди и плечах короля. Ее драгоценные камни благородно поблескивали в тусклом свете лампад. Можно было бы сказать, что король при полном параде, если бы не валяющийся под его ногами испанский воротник, небрежно распущенная шнуровка колета, общий примятый вид одежды его Величества и то, что королевский секретарь помнил, что Карл в этом же костюме не далее чем вчера принимал испанского посла.

Стало быть, Карл даже не сменил платье вечером, вероятно, и спал в этом же наряде, или же вовсе не ложился.

Позади короля стоял слуга с подносом, на котором порезанное небольшими ломтями, толщиной примерно в палец, лежало сырое мясо. А перед Его Величеством, преданно заглядывая ему в глаза сидела, не шевелясь, его лучшая борзая, поблескивая круглыми немигающими глубокими черными глазами. Цвет ее шерсти сейчас казался каким-то то ли медным, то ли огненно-рыжим, меняясь каждый раз, когда на нее падала тень.

Между тем и Екатерина, и герцог де Лоррейн были вынуждены стоять. По тому, как тяжело королева-мать оперлась на спинку пустого кресла, Вильруа предположил, что разговор этот продолжается уже довольно длительное время. Но терпение Медичи было уже на исходе. Обычно она была достаточно выдержана, чтобы заставить Карла делать то, что хотела она. Не манипуляцией, на которую он легко велся, так измором. Но судя по всему, король теперь в качестве борьбы со вторым избрал новую стратегию.

Отношения королевы Екатерины с сыном оставались натянутыми и тяжелыми. Несмотря на то, что устранение Колиньи и других протестантов, которым благоволил король, вернуло ей влияние на него, Карл, целиком подчиняющийся ее воле, нашел способ изводить ее иначе.

— Ну что, мессир де Вильруа, — бросив на своего секретаря быстрый взгляд, произнес Карл. Маркиз отметил, что король сегодня бледнее обычного, а покрасневшие глаза говорят о плохом сне и бессоннице, как и одежда.

— Ваше Величество! — Екатерина повысила голос, изменяя своей обычной манере разговора, — мы не решили предыдущий вопрос!

Король взял с подноса кусок мяса. Собака перед ним слегка наклонила голову и вывалила из пасти розовый язык, лишь этим выдав нетерпение.

— Молодец, Сула, — похвалил ее Карл, в голосе его звучали теплые нотки напополам с гордостью. Он поднес лакомство к самому носу животного и мягко произнес: — можно!

Сула взяла угощение неторопливо, с достоинством, словно и сама была королевских кровей. В темном углу, у портьеры под окном кто-то заворчал и завозился.

Вильруа только теперь приметил ещё двух собак — гончих, подаренных королю год назад герцогом Франсуа де Марсийаком, насмерть забитым в соседней комнате полтора месяца назад.

— Ваше Величество, — снова настойчиво произнес де Лоррейн.

— Что у вас, Вильруа?! — нетерпеливо перебил его король, снова поворачиваясь к своему секретарю.

— Прошение об аудиенции, сир, — отвечал маркиз, — и еще одно о помиловании.

Вильруа с поклоном передал королю бумаги, наблюдая за всеми участниками сцены. Де Лоррейн нахмурился, а Екатерина раздражённо взглянула на королевского секретаря. Да, сейчас Карл может решить что угодно. В присутствии сразу двоих свидетелей: Лотарингского герцога, которого он недолюбливал и с удовольствием отобрал бы у него ключи великого камергера [1], и своего секретаря, которого он, как и все в Лувре, считал человеком своей матери. И его настроение сейчас — разогреть конфронтацию с Медичи. Велик, очень велик шанс того, что помилование он подпишет…

Карл начал читать, пробегая глазами один лист за другим.

— Франсуа де Монморанси просит о частной аудиенции… — задумчиво проговорил Карл. — Он вернулся в Париж?

— Да, сир.

— И давно? — Карл привычным движением взял с подноса еще один кусочек мяса, угощая свою любимицу.

— Две недели назад. Он уже подавал вам два прошения, Ваше Величество, — напомнил Вильруа.

— А… да… на счет Шатийонов [2], этих всех отпрысков Колиньи. Я не хочу больше обсуждать этот вопрос. Так ему и передайте. Всем четверым сохранены жизни, дарована милость остаться в замке. На что еще тут можно рассчитывать? А что за помилование?

Карл вернул первую бумагу обратно Вильруа, быстро пробежал глазами второй лист. По лицу короля пробежала тень.

— Ваше Величество? — чуть более взволнованно, чем ей бы хотелось, проговорила Екатерина.

— Наш кузен, Генрих де Бурбон, король Наварры, просит о помиловании для приговоренных Арно де Каваня и Франсуа де Брикмо, — Карл произнес это с едва заметной странной интонацией то ли сомнения, то ли удовлетворения и посмотрел на королеву-мать.

Екатерина вся подобралась и заговорила с едва сдерживаемым раздражением:

— Ваше Величество! Сын мой! Мы ведь только что говорили с вами о необходимости продемонстрировать свою решимость! Помиловать государственных преступников? Тех, кто шел против короля? Против вас и вашей власти? Это слабость!

Де Лоррейн сделал шаг к Екатерине, сразу давая понять, что в этом вопросе он на ее стороне.

— Они должны быть наказаны за свои преступления, сир! Разве не это постановил королевский суд?

Карл перевел взгляд на герцога, потом снова посмотрел на Екатерину, чуть улыбнулся какой-то нехорошей улыбкой:

— Подготовьте мне указ о помиловании, Вильруа. Но прежде я хочу побеседовать с Наваррским. А после я решу окончательно.

Королевский секретарь поклонился, сохраняя спокойствие, тогда как остальные участники сцены готовы были испепелить друг друга взглядами. Вильруа равнодушно отметил, что это действительно почти чудо, что Генрих Наваррский решил именно сейчас просить о помиловании этих двух протестантов, и что попало это прошение в руки короля так вовремя. Можно сказать, что Каваню и Брикмо повезло.… Хотя, конечно, полтора месяца в Консьержери вряд ли можно назвать удачей.

— И вы сделаете это сейчас, Ваше Величество?! — Екатерина никак не могла успокоиться и продолжала, задыхаясь от возмущения: — в то время, когда в Лувре орудуют шпионы Пфальцграфа Рейнского?! Чтобы задавить эту еретическую гугенотскую заразу нельзя останавливаться! Нужны решительные действия!

— Хотите сказать, я лишен решимости?! — воскликнул Карл, — после всего, на что я решился благодаря вам, мадам?! — голос его сорвался на крик, он вскочил, перевернув кресло, на котором только что сидел, сделал два шага, вплотную подойдя к королеве-матери, и процедил сквозь зубы, сдерживая ярость: — Вам бы все дороги от Парижа до Блуа заставить виселицами! Я решителен, справедлив и милосерден!

Екатерина покачнулась, отстранилась от сына, черты ее лица исказила гримаса чего-то среднего между презрением и неприязнью. Сула, борзая Карла, поднялась и пошла за хозяином, тихонько зарычав. Вскочили в своем углу две гончие, ринувшись к спорящим людям.

— И только мне решать, мадам, могу я помиловать своих же подданных или нет, — уже почти спокойно сказал Карл, возвращаясь к креслу, услужливо поднятому лакеем.

— Позвольте мне присесть, Ваше Величество, — усталым голосом проговорила Екатерина.

Король скривил губы в неприятной улыбке, хлопнув ладонью по сидению соседнего кресла, на которое тут же, повинуясь приказу, прыгнула борзая и преданно уставилась на него. Карл снова вознаградил ее лакомством. Взглянул на королеву-мать и сказал:

— Увы, мадам, присесть здесь больше негде. Вильруа! Что у вас еще?

Королева-мать стерпела и это. Герцог де Лоррейн выглядел встревоженным, а маркиз де Вильруа прекрасно знал подоплеку всей разыгравшейся сцены. Екатерина может потерпеть поражение в мелочах, таких, как казнь средней руки дворян-протестантов или вот в своем желании сесть в его присутствии. Но относительно более глобальных вещей она найдет способ надавить и убедить его. Но иногда все же нужно, чтобы мнения их совпадали.

— Сир, если вы позволите, я бы посоветовал перевести принца Конде в Венсен, — ответил Вильруа, — я не вижу смысла держать в Лувре его, как заключенного. Тем более что это ненадежно. Не далее, как вчера Его Величество король Наварры Генрих де Бурбон был у своего кузена и беседовал с ним довольно длительное время. И это несмотря на то, что сам он под надзором, а в комнаты Конде запрещено пускать кого-либо, кроме нескольких человек.

Вильруа увидел то, что хотел: одобрение на лице Екатерины, когда она услышала про Венсен и негодование при словах о Генрихе Наваррском. В этом деле она ему надёжный союзник, решил маркиз. Кроме того, это отвлечет от казни и помилования протестантов, заключенных в Консьержери.

— Подумайте, Ваше Величество! — тут же в соответствии с ожиданиями Вильруа поддержала его Екатерина, — это будет правильное решение. Венсен — не Бастилия. Содержать там даже принца крови будет достойно…

— Венсен… Что ж… — Карл потёр щеку, кашлянул, задумчиво погладил по голове Сулу, — я дал его преосвященству кардиналу де Бурбону время до конца ноября, тот обещал, что сделает из своего племянника католика. Если ему это не удастся, первого декабря Конде отправится в Венсен.

Екатерина кивнула:

— Я бы не очень рассчитывала, что его преосвященство сумеет убедить этого упрямца, судя по тому, что я о нем слышала.

— Однако я обещал, мадам, — пожал плечами Карл.

Вильруа же мысленно попросил Его Высочество принца Конде оставаться таким же упрямцем, как до этого. Король не испытывал к принцу такой же симпатии, которой проникся к его кузену Генриху Наваррскому. Но наотрез отказался судить его или отправить в Бастилию, аргументируя тем, что оба Бурбона — часть королевского дома Франции. И их заточение или казнь бросят тень на короля. И Екатерина, в конце концов, согласилась, что Бурбоны надежно охраняемые и живые и, возможно, обращенные в католическую веру, полезнее для дел государства, чем казненные на эшафоте. Колиньи и все погибшие в Париже в августовскую ночь и так стали для протестантов мучениками. И, несмотря на потери партии, угроза никуда не исчезла, став скрытой, но от этого не менее опасной.

— А что со шпионом Пфальцграфа, мессир? — герцог де Лоррейн поднял ту самую щекотливую тему, которую маркиз рассчитывал обойти стороной.

— Ничего, ваша светлость. Увы. Все зацепки ведут или к мертвым гугенотам или в никуда. Если шпион при дворе и есть, никакие ниточки к нему не ведут.

— А корреспонденция? Личные письма? Нигде ничего? — продолжал герцог с напором. Да, понятное дело, что его эта тема интересовала больше остальных. Иоганн-Казимир в первую очередь угрожал Лотарингии и Шампани.

— Личная переписка все еще проверяется, ваша светлость. Вы же знаете, к нам все эти бумаги протестантов попали в ужасном беспорядке. А то, что вынесено из особняка Колиньи — вообще сравнимо с архивами луврской библиотеки, — Вильруа пожал плечами, ловя на себе взгляд лакея, держащего поднос.

— Вы понимаете, что пока мы медлим…

— Ваша светлость, — успокаивающе произнес Вильруа, слегка кивая в такт своим словам, — мы делаем все, что в наших силах и…

Раздался грохот. То ли неловко повернувшись, то ли устав стоять в одном положении, лакей выронил поднос, а сидевшие у стены гончие, увидев, что все угощение, которое вот-вот должно было достаться единственной любимице короля, разлетелось по полу, кинулись на него, толкаясь и рыча. Сула громко залаяла. А лакей бросился отгонять псов и собирать раскиданные кусочки мяса. Екатерина в испуге отшатнулась, когда одна из гончих не проявив должного почтения, прошлась по подолу ее платья, а де Лоррейн вынужден был замолчать.

Лакей, беспрестанно извиняясь и кланяясь, старался исправить то, что натворил. Но внезапно один из псов вцепился ему в руку, видимо не вынеся того, что у него отбирают только что доставшуюся им долю. Сула, также не выдержав, кинулась к своим собратьям, яростно лая и скаля зубы.

Вильруа отступил на шаг, чтобы его не задели разбушевавшиеся животные.

Единственным абсолютно спокойным в комнате остался Его Величество Карл, наблюдавший за своей сворой с легкой теплой улыбкой. Лишь когда гончая до крови прокусила запястье лакея, который едва сдерживал крик, пытаясь разжать ее челюсти, король резко прикрикнул:

— Александр, Геркулес! [3] Фу! Назад! Сула!

Гончие, недовольно ворча, отступили. Борзая вернулась к Карлу, сверкая черными глазами.

— Вы так назвали собак, Ваше Величество? — справившись с испугом, спросила Медичи.

Карл поднял на нее насмешливый взгляд:

— Вам не нравится, мадам. Мне кажется, они очень походят. Также готовы драться за кусок пожирнее. Люка! — обратился он к лакею, уже снова держащему поднос. С рукава его капала кровь, но тот терпел боль, молча сжав зубы, — оставьте это и идите. Собак беспокоит запах свежей крови.

Лакей поставил поднос на стол и с поклоном удалился.

— Сир, прошу меня простить, — Вильруа успел заговорить раньше де Лоррейна, — У меня есть еще срочные донесения, Ваше Величество, от мессира де Бландэна, из Ла-Рошели.

Екатерина недовольно дернула плечами и поджала губы. Но смолчала. Шутка короля, так спокойно демонстрируемая придворным и лакеям, ей не понравилась.

— Продолжайте же! — Карл протянул руку за следующим куском мяса, — что пишет его превосходительство губернатор порта?

— Что он больше не губернатор, — коротко ответил Вильруа и тут же пояснил: — две недели назад к стенам города подошло несколько протестантских отрядов. Так как вооружены они были плохо и не имели никакой артиллерии, мессир де Бландэн проявил беспечность, решив не обращать на них внимания. Гарнизон был хорошо вооружен и организован. Однако уже на следующий день к ним присоединились другие. А к утру третьего дня под стенами города собралась, по донесениям губернатора, целая армия с Франсуа де Ла Ну во главе.

— Да Ла Ну? — Екатерина вперила в Вильруа сверлящий взгляд, лицо ее было бледным и сосредоточенным, а морщины как будто в одно мгновение стали глубже, — под Ла-Рошелью?

— В Ла-Рошели, Ваше Величество, — поправил ее Вильруа с поклоном, — Губернатора де Бландэна арестовали в тот же день, а гарнизон разоружили и заперли в казармах. Жак де Монсидан открыл ворота города для де Ла Ну. Кроме того, с городских стен из пушек обстреляли каракку Сант-Эсприт, стоявшую в порту на якоре. Капитану удалось увести корабль, и протестантам он не достался. Но порт… мы потеряли, Ваше Величество. Де Бландэна и тех людей из гарнизона, кто не сопротивлялся, выставили без оружия за стены города. Губернатор Ла-Рошели сейчас направляется в Париж…

— Пусть катится к черту! — Карл скормил терпеливо ожидавшей Суле еще кусочек мяса, поднялся и прошел к занавешенному тяжелой, темной, не пропускающей дневного света, портьерой окну. — Если этому идиоту не хватило ума понять, что протестанты под стенами города собираются не просто так… если он прохлопал Монсидана в городе… его следовало бы повесить. Отпишите ему, что если он появится в Париже, его повесят.

Маркиз де Вильруа с готовностью кивнул. Исподволь он теперь наблюдал за Екатериной Медичи, подмечая перемены. Королева-мать, которой ее сын не позволил сегодня сесть в своем присутствии, теперь усердно прятала за маской почти брезгливого презрения два чувства: недовольство сыном и страх, который Никола де Вильруа отлично понимал. Чуть больше месяца прошло с момента, когда она посчитала вопрос с гугенотами решенным. Но вот… Ла-Рошель, сломленная и задавленная, лишённая всех своих лидеров, вновь демонстрирует, что ничего толком и не изменилось.

— А Монпансье? — с трудом сохраняя спокойствие, проговорила Екатерина, — его отправили в Лорж больше недели назад. Что с его делом?

— Арестом графа де Монтгомери? Мессир де Монпансье потерпел неудачу, — бесстрастно произнес Вильруа, — Лорж пуст. Ни графа, ни его семьи он там не застал. Однако есть депеша от герцога Туарского.

— Кого? — переспросил де Лоррейн.

— Герцога Луи де Ла Тремуйля, — пояснил маркиз. — Люди гарнизона его крепости Сен-Пьер-Дез-Ешобронь видели несколько отрядов со штандартами Монтгомери, направлявшихся на запад…

— В Ла-Рошель, — Екатерина произнесла эти слова и стала белее полотна.

— Вам дурно, Ваше Величество?! — де Лоррейн подскочил к ней, желая поддержать. Екатерина покачнулась, взялась за поставленную ей руку.

Карл безучастно понаблюдал за этой сценой и снова повернулся к окну. Сула, словно что-то почувствовав, подошла и ткнулась носом в его руку.

— Вы не предложите мне даже воды, Ваше Величество? — спросила она у короля ослабевшим голосом.

— Вы сами способны приказать вам его подать, мадам, — сухо ответил король. — де Ла Тремуйль… он ведь как-то связан с Монморанси?

— Он женат на сестре Франсуа де Монморанси, — подсказал Вильруа.

— Ах, да… почему его люди не помешали Монтгомери? Как он это объясняет?

— Гарнизон его крепости составляет всего двадцать пять человек. А привести туда больше людей он просто не успел. Чудо, что кто-то оттуда вообще придал этому значение и передал в Туар. А герцог де Ла Тремуйль почитал необходимым сообщить вам, Ваше Величество.

— Надо собрать совет, — хрипло проговорила Екатерина, — Ла-Рошель… это так оставлять нельзя.

Вильруа поклонился, герцог де Лоррейн, так больше и не сумевший поднять вопрос о шпионе Иоганна-Казимира и понимающий, что теперь это совсем не ко времени, произнес:

— Ополчение и оборванцы, примкнувшие к де Ла Ну. На что они рассчитывают? Ла-Рошель снова будет нашей к январю, Ваше Величество!

— И Монтгомери, — заметил Вильруа, — он-то, наверняка, уже тоже там. А рассчитывают они… может быть, на помощь англичан?

— Да… — медленно произнес Карл, — совет… Надо собрать его завтра. Он постоял несколько секунд, глядя в окно, повернулся к королеве-матери, все-таки опустившейся в кресло без разрешения короля, и вполголоса проговорил: — вашего радикального решения хватило чуть больше, чем на месяц. Все начинается заново, мадам…

Глоссарий

1.Великий камергер Франции — первоначально его ролью было управление королевской спальней и гардеробом. Эта должность предоставляла очень близкие отношения с царственной особой и предоставлялась близким советникам государя. Великий камергер подписывал хартии и важные документы и помогал королю в суде пэров. Он хранил тайную печать и печать кабинета, получал дань короне, клятву верности принимал в присутствии короля. Его основной функцией была роль во время коронации. Великий камергер Франции обрёл свое значение благодаря тому, что у него был постоянный доступ к королевской палате, прерогатива, символизируемая золотым ключом, который он носил на правой стороне и который стал геральдическим знаком достоинства великих камергеров.

2. Гаспар де Колиньи был сеньором де Шатийон. В данном случае Шатийонами король называет сыновей Колиньи Генриха, Гаспара, Франсуа и Шарля де Колиньи

3. Генриху Анжуйскому Валуа при рождении было дано имя Александр, также как и его брату Франсуа Алансонскому изначально было дано имя Эркюль (Hercule) (французский вариант имени Геркулес)

Глава 5

27 октября 1572 года Елизавета Австрийская, жена короля Карла IX, королева Франции, родила девочку, названную Марией-Елизаветой. О событии этом официально было объявлено лишь спустя две недели, когда за жизнь новорожденной перестали опасаться в чрезвычайной мере.

Екатерина Медичи пространно выразилась о появлении на свет этого ребенка, сухо поздравив невестку и сына и заметив, что для радости особого повода она не видит. В дочерях одни проблемы и печали. И посетовала, что любовница короля, Мари Туше [1], справилась с этим делом, рождением сына, лучше, чем ее Величество.

Между тем, Карл за прошедшее время появился у покоев своей жены лишь раз, предпочитая одиночество трофейной в своих покоях, или же общество той самой Мари Туше, к которой питал гораздо более сильную сердечную привязанность, чем к Елизавете, казавшейся ему, по его же словам, слишком отстраненной и холодной гордячкой.

Несмотря на это, в Лувре устроили большой прием, на который, впервые с августа были допущены иностранные послы. Правда, далеко не все. Кроме дона Фрэнсиса де Алава и дона Диего де Суньига — испанских послов и синьора Лоренцо Альтьери — посланника Рима при французском дворе, заменившего своего предшественника, оставившего Париж в период сближения католиков с протестантами, не было никого из сколько бы значимых персон.

Англичане отбыли в Лондон сразу после августовских событий, прикрыв побег нескольких выживших дворян-протестантов, сумевших добраться в ту ночь до особняка английского посла. Нидерланды же и Швейцария лишились своих людей при дворе Карла в Варфоломеевскую ночь.

Посол Рейнского Пфальцграфа, просидевший под домашним арестом два месяца, покинул Париж. Это было условием дарования ему свободы, так как дальнейшее содержание под стражей грозило неприятностями, которые Иоганн-Казимир вполне был в состоянии устроить, даже не имея союзников во Франции.

Елизавета Австрийская, бледная и сникшая, сидела весь вечер на отведенном ей месте, в то время как Карл, как только это стало возможно, оставил ее практически в одиночестве, если не считать компаньонки, мадам де Сафо, заменившей, отказавшуюся возвращаться в Париж Рене де Франс.

В Лувре поговаривали, что события Варфоломеевской ночи произвели на королеву такое удручающее впечатление, что эти два месяца она почти не выходила из покоев и беспрестанно молилась. Она сменила духовника, которым до сей поры с момента прибытия Елизаветы в Париж был Карл де Бурбон и пригласила ко двору аббатису-бенедиктинку. Если бы не было известно о положении королевы, можно было бы решить, что ее Величество собирается уйти в монастырь.

И на этом торжестве, первом с конца августа в Лувре, приуроченном к рождению Марии-Елизаветы, королева появилась, одевшись скромно, без излишеств, почти по-протестантски. Шептались, что влияние на нее мадам Рене де Франс, тетушки Карла IX убежденной гугенотки, было слишком сильным. И Елизавета прониклась к протестантам сочувствием. Недаром же она помогла скрыться из Лувра нескольким из них, в том числе и дочери адмирала де Колиньи.

Королева, которую и так почти не принимал двор, к которой ее свекровь относилась очень прохладно, королева, не сумевшая угодить семейству Валуа даже рождением ребенка, присутствовала на торжестве, словно живая декорация, о которой все забыли, лишь только закончились официальные поздравления.

Карл IX же был бодр и весел, словно не было и в помине той мрачной меланхолии, которой король предавался последние недели, стоило ему вернуться в Лувр из Фонтенбло. Лишь те, кто очень хорошо его знал, могли заметить, что он как будто слегка переигрывает, изображая веселье, громко хохоча над шутками дворян своей свиты, требуя больше свечей, музыки и вина.

— Дорогой мой кузен, — Карл говорил довольно громко, и, несмотря на большое скопление народа в этот день и час в большой приемной зале Лувра и на то, что официальная часть приема была позади и играла музыка, слышать короля могли и теперь очень многие. А Его Величество словно специально делал так, чтобы у этого разговора было как можно больше свидетелей, — дорогой мой кузен Генрих, вы помните ваше прошение о двух ваших еретиках, заключённых в Консьержери?

Генрих Наваррский, сразу, лишь услышал обращение Карла к своей персоне, отвлекся от шуточной перепалки с Пьером д'Аркуром, и поклонился. Безмятежное выражение, только что бывшее на его лице, сменилось на внимательно вежливое, хотя было хорошо заметно его напряженное ожидание.

— Конечно, сир, — ответил король Наварры, — я просил за шевалье де Каваня и сеньора де Брикмо, приговоренных к смерти королевским судом. Их преступления…

— Оставьте это, — раздраженно перебил его Карл, — их преступления перед короной ужасны, доказаны и требуют наказания. Как и преступления других ваших… бывших единоверцев, заключённых в Консьержери и Бастилию. Вы прекрасно осведомлены об этом.

Наваррскому не оставалось ничего, кроме как поклониться снова.

— Так вот, сударь, — продолжал король, — для этих двоих смертная казнь будет заменена пожизненным заключением в Бастилии. Такова моя милость!

— Вы… — Генрих запнулся, поймав взгляд Екатерины Медичи, снова посмотрел на Карла и закончил: — милостивы и справедливы, мой государь.

— Конечно! — воскликнул Карл, перекрикивая внезапно поднявшийся гул голосов. Решение короля принялись обсуждать на разные лады, кто-то удивленно, кто-то недовольно, но от звука голоса его Величества вновь все смолкли. — Конечно! Я справедлив и милосерден! И я хочу, чтобы вы помнили об этом, кузен. Никогда не забывайте!

Генрих снова поклонился.

Стоило ли напоминать королю, что, так как обвинения в вероотступничестве было недостаточно для вынесения столь сурового приговора Каваню и Брикмо, им припомнили старые грехи, считавшиеся в протестантской партии победами, приведшими к компромиссу с католической партией. Франсуа де Брикмо предъявили последствия штурма Отена, когда городок оказался практически сожжен дотла, и разграбление Майи-ла-Виль. А Арно де Кавань обвинялся в зверствах, учиненных им и его отрядом в аббатстве Нотр-Дам де Бельво, от причастности к которым тот отказывался и даже под пытками не признавал своей в том вины.

Говорить Карлу IX не стоило, пожалуй, и о том, что при заключении Сен-Жерменского мира Брикмо и Кавань, как и все протестанты, участвовавшие в военных действиях против королевской армии, были прощены и приняты королем. А все эти эпизоды: Отен, Майи-ла-Виль и Бельво — относились ко времени еще до принятия этого соглашения…

Не стоило. Во всяком случае, Генрих был рад тому, что сумел выторговать у Валуа хотя бы эти две жизни. Мало, конечно, и разве это будет жизнь в застенках Бастилии до конца дней? Но всегда есть шанс сбежать или быть помилованным…

На другом конце зала Мария Клевская в окружении нескольких придворных дам, дружных с ее сестрой Анриеттой, просто светилась то ли от счастья, то ли от восхищения. Как же ей хочется быть его частью. Интересно, предложи ей дьявол продать за это душу, согласилась бы она? Генрих про себя усмехнулся.

Что ж… Две жизни он кое-как отыграл. А теперь надо действовать, чтобы еще один человек как-то постарался спасти свою собственную. И неуемное желание принцессы Конде оставаться частью интерьера Лувра вполне может сыграть на руку…

***

— Как все это понимать, сеньор Гонзага? — испанский посол, внимательно следивший за развернувшейся сценой, всмотрелся в вытянувшееся лицо герцога де Невера. — Его Величество король Испании Филипп поставил совершенно четкие требования. Иначе…

— Сеньор де Алава, — Гонзага поймал быстрый взгляд Екатерины, как бы приказавший ему одним движением глаз успокоить посла, — казнь заменена на пожизненное заключение в Бастилии. Неужели вы считаете, что такое наказание менее жестоко?

— Я считаю, что королю Франции следует внимательнее относиться к обещаниям, которые он даёт! — испанец оставался внешне спокоен, но глаза его нехорошо сверкнули, — никакой пощады к еретикам, какого бы высоко происхождения они ни были. Особенно к тем, кто участвовал в битве при Черизоле [2]. Не думаю, что сейчас Его Величество Карл Валуа способен собрать и снарядить полноценную армию. А понадобятся немалые силы, чтобы отбить Ла-Рошель у гугенотов. Вы ведь понимаете, что это будет война не с кучкой бунтарей, а война с Англией? Испанский порох и оружие вам будут не лишними.

— Сеньор де Алава, — вновь заговорил Гонзага, — разве подарка, который Его Величество Карл отправил его Величеству Филиппу недостаточно, чтобы намерения короля Франции идти на сближение с Испанией были кристально понятны? И что отныне король Франции самый верный соратник его Величества короля Филиппа в деле борьбы с ересью кальвинизма?

— Его Величество Филипп передал список тех, кого он хочет видеть на плахе, — де Алава уступать не собирался, — Кроме Колиньи, Марсийака и Ладигьера, к сожалению ускользнувшего от вас, Франсуа де Брикмо занимает в этом списке четвертое место. Его Величество король Испании согласился убрать из этого списка королевских родичей, этих обоих Бурбонов. Но в остальном… насколько я помню, Его Величество Карл Валуа дал нам гарантии. Возможно, что-то ввело его в заблуждение, — испанец тонко улыбнулся.

Гонзага понял этот жест и принял его:

— Безусловно, Его Величество, вероятно, ввели в заблуждение. Не беспокойтесь, сеньор де Алава. Условия его Величества короля Испании для нас на первом месте…

Гонзага поклонился, а дон Франсес де Алава коротко кивнул со словами:

— Рассчитываю на благоразумие его Величества, — и, сделав знак отставшему ненадолго сопровождению, двинулся к королеве Елизавете, засвидетельствовать своё почтение.

Герцог де Невер нервно покусал нижнюю губу. Карл де Лоррейн предупреждал, что король воспротивился этой казни, несмотря на тяжёлое положение с Ла-Рошелью и обещание помощи от испанцев. И ни увещевания королевы-матери, ни здравый смысл не могли заставить Карла IX, до того просто тянувшего с датой казни, назначить теперь эту дату. А сегодняшний демарш… О, да, он очень напоминал такой же накануне Варфоломеевской ночи в особняке адмирала. И хоть и Медичи, и де Лоррейн, и Гонзага прекрасно понимали, что все это лишь выставленное напоказ сопротивление воле королевы-матери, убедить в этом испанского посла было той ещё задачей.

Гонзага в задумчивости окинул взглядом зал, заполненный людьми, и внезапно заметил, что маркиз де Вильруа пристально наблюдает за ним. И отделяло его от герцога де Невера всего несколько шагов, и между ними была всего лишь колонна.

— Вы подслушивали разговор с сеньором де Алавой, мессир?

— Скорее, это вы не были достаточно осторожны, герцог, если хотели, чтобы у этого разговора не было свидетелей. Я лишь случайно услышал вас, — королевский секретарь спокойно вышел из своего укрытия.

— И не потрудились обозначить свое присутствие?

Вильруа лишь пожал плечами. Гонзага ощутил нарастающее раздражение. Королевский секретарь, безусловно преданный монаршей семье и ни раз доказавший свою преданность, своей манерой оказываться внезапно там, где его не ждали, доводил итальянца почти до бешенства.

— И что вы скажете, сударь? — Гонзага с трудом взял себя в руки, — Его Величество действительно подписал помилование? Приказ уже готов?

— Бумага готова, — ответ Вильруа показался де Неверу уклончивым, — и не беспокойтесь, подпись его Величества появится на нем обязательно.

— Вы так говорите, — Гонзага сощурился, пристально разглядывая Вильруа, — так говорите, словно сочувствуете этим гугенотам…

— Знаете, герцог, — перебил его секретарь короля, тонко улыбнувшись, — я и правда симпатизирую им больше нашего испанского союзника. Хотя бы потому, что говорим мы с ними на одном языке. Брат моего отца и мой тесть, оба в битве при Черизоле сражались с Брикмо и Ладигьером плечом к плечу. А теперь от нашего короля требуют выдать тех, кто виновен в поражении испанцев на поле боя? Как скоро для этого закончатся еретики, и Филипп Испанский начнет требовать крови добрых католиков? Не задумывались?

Вильруа, не дожидаясь ответа де Невера, повернулся к нему спиной и быстро направился туда, где Его Величество, Карл IX, уже о чем-то ожесточенно спорил со своим братом Франсуа.

Глоссарий

1. Мари Туше 1549—1638 — официальная фаворитка короля Карла IX

2. Битва при Черизоле — (итал. Battaglia di Ceresole, фр. Bataille de Cérisoles, нем. Schlacht von Ceresole, исп. Batalla de Cerisoles) — сражение, состоявшееся 11 апреля 1544 года близ деревни Черезоле-Альба между Францией и смешанными силами империи Карла V. Битва была частью очередной Итальянской войны. Французские войска нанесли поражение испано-имперской армии маркиза Альфонсо д’Авалоса.

Глава 6

Всего за два дня до приема Анриетта де Невер велела портнихе сшить новое платье для своей сестры. И гардероб Марии Клевской пополнился великолепным нарядом густого винного цвета с пышной фрезой [1] из тончайшего накрахмаленного кружева и с двойными рукавами с разрезами. А верхняя юбка, с искусной вышивкой, украшенная жемчугом, вообще казалась верхом искусства.

Мария не могла налюбоваться на себя в зеркале. А Анриетта то и дело повторяла, что сестрице надо учиться носить такие платья. Хоть ей и невероятно идет все от цвета до фасона, держится она как обедневшая провинциалочка-камеристка, которой досталось ношеное платье от госпожи. Но Мария ничего не могла поделать со своим прямо-таки детским восхищением. Может быть, когда-нибудь она привыкнет к таким платьям и к тому, что это обыденность. Но пока все казалось настоящей сказкой. И этот наряд, и прием в Лувре в честь рождения дочери короля, на который непосредственно ей, Марии Клевской, передали приглашение, и необычные знаки внимания, которые ей оказывал брат короля и кавалеры его свиты.

Только неприятное чувство, упрятанное глубоко-глубоко, порой сжимало холодными тисками ее сердце. Происходило это, когда ее называли титулом, который она носила благодаря замужеству. Принцесса Конде. Но чувство это она решительно прогоняла. Разве можно думать о чем-то неприятном в такой день, в этом зале?

Франсуаза де Лонгвиль, взяв Марию под локоть, одним лишь движением глаз указала ей на пару в другом конце зала у гобелена:

— Наша Маргарита, как всегда, самая блистательная из дам и прекраснейшая из королев, — проговорила она, — как красит женщину любовь, не правда ли?

Мария не могла не согласиться. Маргарита Валуа итак превосходящая красотой и изяществом присутствовавших в зале дам, теперь словно излучала свет, струящийся изнутри. Было ли дело, действительно, в ее влюбленности или в чем-то ещё, восхищённого вздоха Мария сдержать не могла.

Марго улыбалась мужчине, что-то тихо рассказывающему ей. И нельзя было не удивиться тому, как красиво смотрится эта пара, вопреки заметной разнице в возрасте. Кавалеру наваррской королевы было около сорока. Маргарита же едва достигла девятнадцати лет.

— Неужели она действительно влюблена? И не боится показать это всему двору? — проговорила Мария, задумчиво не сводя с них взгляда, — это после того, как ее возлюбленным был герцог де Гиз?

— Де Гиз — пылкий юноша, — улыбнулась герцогиня, — но на настоящие чувства он не способен. А ее супруг… Вы же знаете, даже лучше кого бы то ни было при дворе, кто такой Генрих Наваррский. Мессир де Ла Моль [2] уступает им обоим в происхождении, но скорее даст фору обоим, как кавалер.

Мария невольно бросила взгляд на кузена, с которым Марго рассталась тут же, как только они рука об руку вошли в зал. Он не обладал видной внешностью, да к тому же был очень среднего роста, и хоть многие дамы и в Нераке и в Лувре почему-то считали его невероятно обаятельным, Марии казалось, что он никак не пара красавице Маргарите. На этом фоне любовный интерес последней был более чем понятен.

Когда Его Величество во всеуслышание объявил о помиловании, Мария невольно пригляделась к кузену, Генриху Наваррскому. Возможно, впервые за все это время.

Он вел себя легко и непринужденно, словно это общество создано для него, а он его неотъемлемая часть, обменивался шутками с де Невером, о чем-то по-светски беседовал с лотарингским герцогом, не обделил вниманием присутствующих дам. Все как обычно, если не считать того, что ни у него, ни у его камердинера теперь не было при себе даже шпаг. А взгляд его, обычно казавшийся Марии задорным, но слегка расслабленным, приобрел какое-то новое выражение, а сам Генрих был странно сдержан.

— Ох, милая моя, — Франсуаза обняла Марию за плечи, — вам обязательно нужно влюбиться.

Мария в этот момент почувствовала на себе чей-то взгляд, оглядев толпу придворных, увидела герцога Анжуйского, его улыбку, едва заметный поклон, и тут же ее щеки налились румянцем. Надо было срочно как-то ответить на его любезность и отвести взгляд. Но она, стоило ей лишь увидеть брата короля, невольно начинала любоваться его статью, фигурой, лицом, стараясь ничего не упустить. Это было одновременно и ужасно неуместно, и так волнующе. А записки и небольшие подарки, которые она постоянно получала, заставляли ее внутренне трепетать.

Мария все-таки опустила взгляд и повернулась к Франсуазе:

— Мадам де Лонгвиль, — пролепетала она, — я так запуталась…

— Прошу вас, зовите меня по имени. В конце концов, вы же теперь и моя родственница. Почти что дочь.

Заявление могло бы показаться странным, учитывая, что вдова Людовика Конде была лишь на четыре года старше самой Марии. Но юная принцесса Конде покраснела еще сильнее, а внутри родилось какое-то новое чувство, желание довериться новой подруге, попросить совета в том, о чем не осмеливалась говорить с родной сестрой.

— Герцог Анжуйский… Он так… добр ко мне… — начала она запинаясь, — и я… я очень… я не знаю, как отвечать на его любезность.

Франсуаза взяла ее за подбородок, посмотрела в глаза, лучезарно улыбнулась и проворковала:

— А чего бы хотели вы сами, моя дорогая? Почему бы не пойти вслед за своими желаниями?

— Но… Монсеньор желает встречи со мной, — Мария перешла на шепот, настолько непристойным казалось ей это признание, — наедине!

— Уверена, — отозвалась герцогиня, — Монсеньор не позволит себе ничего недостойного в отношении вас…

В этот момент к дамам подскочил паж, и с учтивым поклоном передал Марии Клевской небольшой сложенный вчетверо листок нежного фиалкового цвета, расписанный замысловатыми цветами. Принцесса Конде не заметила, как заулыбалась от удовольствия, любуясь тому, как из простой бумажки можно сотворить почти произведение искусства.

Франсуаза де Лонгвиль тоже улыбнулась, но теперь уже лукавой задорной улыбкой:

— Отвечать надо, дорогая моя, так, как подсказывает вам ваше сердце, — сказав это, она оставила Марию наедине с несколькими изящными строками, вызывавшими у последней подлинный трепет.

Мария перечитывала записку раз за разом, растворяясь в своих чувствах, таких противоречивых, заставляющих сердце биться чаще и сильнее, а руки — дрожать мелкой дрожью, ловя себя на том, что улыбается самой себе и своим мыслям, пытаясь придать лицу пристойное выражение, пока никто не заметил этого.

— Приятно проводите время, кузина? — раздался над самым ее ухом вкрадчивый голос, принадлежавший Генриху Наваррскому, который возник за ее спиной так неожиданно, что она вздрогнула.

Быстро спрятав записку в рукав платья и надеясь, что кузен, если и заметил что-то, то ему хватит такта, чтобы пропустить это мимо внимания. Хотя, есть ли что-то общее между Генрихом Наваррским и тактом?

Мария постаралась скрыть досаду и улыбнуться, поворачиваясь к нему.

— Вы, как я погляжу, тоже неплохо, мессир.

— Настолько, насколько позволяют обстоятельства, — Генрих одарил ее улыбкой и красноречивым взглядом, — как вы думаете, долго вы еще пробудете при дворе, мадам?

Мария вздрогнула, впервые услышав вслух прозвучавший вопрос, тот самый, который возникал в ее голове, омрачая любой самый солнечный и яркий день. Она постаралась не выказать ничем своих чувств, поджала губы, вскинула голову и спросила:

— Что вы имеете ввиду, мессир?