Бесплатный фрагмент - Война богов

Глава 19. Мирдолан

Белиал резко открыл глаза. Он смотрел в потолок каюты — в тёмные доски, по которым дрожал свет масляной лампы. Его лицо застыло. Губы были сжаты. Пальцы вцепились в край койки. Он не шевелился. Словно всё ещё был там.

С палубы донёсся крик Чака:

— Мы подплываем! Сейчас нас проверят и пропустят. Я вижу досмотровую галеру. Всем приготовиться.

Белиал моргнул. Крик капитана выдернул его из оцепенения. Он сел на койке, провёл ладонью по лицу. Сон ещё держал его — но уже отпускал.

Он поднялся, одёрнул солдатскую тунику и вышел на палубу.

— —

У кормы стоял Гален. Он кутался в плащ и смотрел на приближающийся берег. Белиал подошёл к нему.

— Я рад видеть вас в здравии.

Гален не обернулся.

— Ой, к чему все эти ваши любезности. Поберегите время и силы.

— Что я написал в письме? Вы его взяли?

— Ну конечно. — Гален наконец повернулся. — Это же мой инструмент. В моём деле он незаменим.

— Я хочу попросить вас его одолжить.

Гален пристально посмотрел на графа.

— Вы же знаете, как я в нём нуждаюсь?

— Конечно.

— Тогда попрошу вас не сводить с него взгляд.

— Разумеется. — Белиал сделал паузу. — Я заберу его у вас при следующей встрече.

— Я подготовлю.

И отправился в каюту.

— —

Досмотровая галера приближалась. Это было приземистое судно с низкой осадкой и двумя рядами вёсел — по восемь с каждой стороны. Вёсла двигались в унисон, без единого сбоя, словно гребцы были не людьми, а частями единого механизма. Нос галеры украшала фигура скорпиона, вырезанная из тёмного дерева, с поднятым жалом, нацеленным на «Гарпию». Жало было обито медью и позеленело от морской соли.

На палубе галеры стояли солдаты — не в бордовом, как в Эльдарионе, а в сером. Их туники были длиннее, почти до щиколоток, и подпоясаны широкими кожаными ремнями с медными пряжками. На груди каждого блестела круглая бляха с гербом Мирдолана: змея, кусающая собственный хвост, вписанная в треугольник. Лица солдат были скрыты шлемами с узкими прорезями — не такими, как у Белиала, а глубже, так что глаз не было видно вовсе. Казалось, будто на людей смотрят пустые глазницы.

Чак стоял у борта, скрестив руки на груди. Он не курил. Трубка исчезла в кармане. Лицо его было спокойным, но в голосе, когда он отдавал команды, звенело напряжение:

— Паруса долой! Встать в дрейф! Всем сохранять молчание. На вопросы отвечать коротко, без подробностей. Документы у меня.

Галера подошла вплотную. Стукнулись борта. Солдаты перекинули сходни — широкую доску с поперечными рейками, окованную железом. Первым на борт «Гарпии» поднялся офицер. Он был без шлема — единственный из всех. Его лицо было узким, с глубокими складками у рта и светлыми, почти прозрачными глазами. На поясе висела шпага с рукоятью, обмотанной потёртой кожей. Он двигался неторопливо, с той особой ленцой, которая бывает только у людей, облечённых властью и давно привыкших к ней.

— Капитан судна? — спросил он, не глядя на Чака.

— Я.

— Документы.

Чак протянул свиток. Офицер развернул его, пробежал глазами, вернул.

— Торговое судно «Гарпия». Порт приписки — Эльдарион. Следуете в Мирдолан. Цель визита?

— Торговля. Ткани, фрукты, зерно.

— Оружие?

— Только топоры и кухонные ножи.

Офицер кивнул и сделал знак рукой. Серые солдаты начали подниматься на борт — один за другим, молча, без единого лишнего звука. Их было около дюжины. Они рассредоточились по палубе, заглянули в каждую бочку, в каждый тюк, обошли мачты, проверили канаты. Двое спустились в трюм. Один остался у входа в каюты.

Офицер медленно прошёлся вдоль строя матросов. Он вглядывался в лица — не просто смотрел, а именно вглядывался, будто пытался запомнить каждое. Остановился напротив Белиала.

— Имя?

— Белл.

— Должность?

— Охрана.

Офицер задержал взгляд на нём чуть дольше, чем на остальных. Белиал стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Под офицерской туникой проступали очертания ключиц — острые, как у человека, который много двигается и мало ест.

— Сними шлем.

Белиал снял. Офицер посмотрел на его лицо — на седые волосы, на гладкую кожу без шрамов. Ничего не сказал. Прошёл дальше.

Из трюма поднялись двое серых солдат. Один из них подошёл к офицеру и что-то прошептал ему на ухо. Офицер выслушал, кивнул и повернулся к Чаку:

— В трюме больные.

— Простывшие матросы, — ответил Чак. — Спят на полу, не укрываются. Ничего опасного.

— Если в городе начнётся зараза, ты ответишь головой.

— Я отвечаю головой за каждый груз на этом судне.

Офицер усмехнулся — одной стороной рта. Затем развернулся и кивнул серым солдатам:

— Ты даже не подозреваешь, насколько ты прав. — пробормотал себе под нос, а потом громко выкрикнул, — Досмотр окончен. Всем занять места на галере. Судно сопроводить в порт.

Он поднялся на сходни, остановился на середине и бросил через плечо:

— По прибытии — всем оставаться на борту до распоряжения княжеской канцелярии. Нарушителей — в кандалы.

Серые солдаты покинули «Гарпию» так же молча, как и появились. Галера отошла и заняла место впереди — повела «Гарпию» в порт.

— —

Вход в порт Мирдолана перекрывало боновое заграждение — длинная плавучая цепь, натянутая между двумя каменными башнями на толстых деревянных поплавках. Поплавки были окованы железом и обросли водорослями. Цепь провисала под собственной тяжестью, уходя в воду на полметра и снова поднимаясь. Над ней кружили чайки.

С одной из башен раздался сигнал — низкий, протяжный звук рога. Двое солдат на плавучем понтоне засуетились, закрутили ворот. Цепь задрожала, натянулась и медленно ушла под воду, освобождая проход.

Чак выдохнул и достал трубку.

— Пока легко. Дальше будет хуже.

— —

На палубе выстраивались матросы. Всё больше серых солдат становилось на берегу. Чак стоял в стороне, сжимая трубку в зубах, и не курил.

Белиал заметил Галена. Старый хирург стоял, прижимая к груди саквояж, и вертел головой словно кого-то искал. Они встретились. Гален достал небольшой чёрный футляр и протянул его.

— Вот.

Белиал взял футляр. Тот был тяжёлым — тяжелее, чем казался с виду. Гален тем временем извлёк из саквояжа ещё кое-что: два кожаных мешочка. Один поменьше, другой побольше. Тот, что побольше, был влажным снаружи.

— Я приготовил это специально для вас.

Белиал взял мешочки. Тот, что был влажным, холодил ладонь. Гален стоял, будто решаясь на что-то ещё. Его пальцы то сжимались, то разжимались. Наконец он сунул руку в карман и достал маленький флакон из тёмного стекла. Протянул Белиалу.

— Это маковое молоко. Здесь его совсем мало. Чтобы не вызвало привыкания.

Белиал взял мешочки и уже хотел отказаться от флакона, но Гален вдруг разозлился. Его лицо исказилось, он схватил Белиала за руку и силой вложил флакон ему в ладонь.

— Это не для вас. Это для меня. Так будет лучше.

Белиал посмотрел на него. Гален тяжело дышал, и в его глазах стояло что-то, чего Белиал никогда раньше не видел у этого человека.

— Хорошо, — сказал Белиал. — Спасибо.

Гален отпустил его руку, развернулся и, прижимая саквояж к груди, пошёл к шеренге матросов. Белиал убрал футляр, мешочки и флакон в поясную сумку и встал в строй.

«Гарпия» пришвартовалась. Трап опустили на причал. Серые солдаты уже ждали — ровная шеренга вдоль пирса.

— —

Первым на борт поднялся офицер — с узким лицом и светлыми глазами. Он вышел на середину палубы, обвёл взглядом команду и заговорил — монотонно, без интонаций, но громко, так, чтобы слышал каждый:

— Внимание. С этого момента действует режим Мирдоланского порта. На территории порта запрещено: покидать зону досмотра без сопровождения. Вступать в разговоры с другими досматриваемыми. Иметь при себе оружие, яды, амулеты, несертифицированные магические предметы, а также любые вещества, не указанные в декларации. Сокрытие запрещённого предмета карается заключением. Сопротивление досмотру карается заключением. Попытка покинуть порт без разрешения карается заключением. После досмотра вы получите временный пропуск. Срок действия пропуска — двадцать четыре часа. По истечении срока вы обязаны покинуть город либо подать прошение о продлении. Нарушение срока — заключение.

Он выдержал паузу и добавил:

— Высокопоставленные лица после досмотра будут сопровождены в отдельное крыло. Там им предоставят питание и место для отдыха.

Затем — уже командным тоном:

— Команду — на причал. По одному. Без вещей. Всем пройти досмотр. Общая очередь — направо. Высокопоставленные лица — налево. Никаких исключений.

Чак повернулся к матросам:

— Слышали? Пошли. Общая — направо.

И добавил тише, Белиалу:

— Вам — налево. Так надо.

— —

Белиал направился к левому входу. На стене рядом с дверью висела медная табличка с выбитыми буквами: «Запрещено останавливаться. Запрещено смотреть на стражу. Запрещено молчать при вопросе». Чуть дальше, над аркой, другая: «Нарушение любого запрета — заключение».

У левого входа стоял солдат с нашивкой на плече. Увидев Белиала, он шагнул к нему, развернул лицом к стене и упёр ладонь ему между лопаток.

— Руки на стену. Ноги шире. Не двигаться.

Белиал подчинился. Ладони упёрлись в холодный камень. Солдат начал обыск — быстро, жёстко, проводя руками по телу сверху вниз. И одновременно заговорил — монотонно, без интонаций, прямо в затылок:

— На время пребывания в городе запрещается приближаться к княжеской резиденции без вызова. Запрещается вступать в контакт с лицами, состоящими на княжеской службе, если это не предусмотрено протоколом.

Руки солдата прошлись по плечам, по рёбрам, по поясу. Он развернул Белиала, заглянул в рот, оттянул нижнюю губу большим пальцем.

— Запрещается посещать восточное крыло порта. Запрещается перемещаться по городу в ночное время без специального разрешения.

Солдат развернул его обратно к стене, провёл ладонями по ногам, от щиколоток до паха.

— Запрещается иметь при себе более десяти золотых монет наличными. Все расчёты — только через княжескую казну.

Он выпрямился, но ладонь всё ещё держала Белиала прижатым к стене.

— Нарушение любого из этих правил карается заключением. Вопросы?

Белиал молчал. Солдат убрал руку, открыл дверь и кивнул внутрь:

— Проходите.

— —

В помещении было светлее. Горели две масляные лампы. Пахло чем-то кислым. За столом сидел офицер — другой, старше, с седыми висками. У стены стоял солдат. Офицер поднял глаза и кивнул на одежду:

— Снимайте. Полностью.

Белиал разделся. Офицер заговорил — монотонно, не отрываясь от бумаг:

— Запрещено провозить внутри тела: оружие любого вида, включая заточки, иглы, лезвия, крючья, гарпуны и их фрагменты. Яды в любых формах — жидкие, порошковые, кристаллические. Амулеты, обереги, магические камни, свитки, независимо от их сертификации. Взрывчатые вещества, горючие смеси, кислоты, щёлочи. Наркотические и одурманивающие средства, включая снотворные травы, настойки, порошки и коренья. Драгоценные металлы и камни, не указанные в декларации. Стеклянные и керамические ёмкости с жидкостями любого состава. Кости, зубы, когти животных, а также любые части тел — человеческие и нечеловеческие. Чернила, краски, химические реактивы. Семена, споры, грибы, плесень. Живые организмы любого размера. Сокрытие любого из перечисленных предметов внутри тела карается заключением на срок от десяти лет. Попытка провоза — приравнивается к сокрытию. Вопросы?

Белиал не ответил. Солдат шагнул к нему и начал осмотр — ещё более тщательный, чем снаружи. Заглянул в рот — провёл пальцами по дёснам, под языком, за щеками. Проверил уши — оттянул мочки, заглянул в слуховой проход. Провёл руками по волосам, прощупал кожу головы. Затем плечи, подмышки, рёбра, живот. Каждую складку. Каждый шрам. Развернул, заставил наклониться.

В этот момент из-за стены, где проходили досмотр матросы, донёсся голос — такой же монотонный, как и все здесь:

— …запрещено провозить внутри себя: иглы, лезвия, крючья, заточки и их фрагменты. Стеклянные и керамические осколки. Металлическую стружку и проволоку…

Голос бубнил и бубнил, перечисляя бесконечный список правил для простых моряков. Белиал слушал его, пока солдат заканчивал осмотр.

— Чисто.

— Одевайтесь, — сказал офицер. — Пропуск получите у выхода.

Белиал оделся, забрал поясную сумку и вышел. У выхода его ждал третий солдат — немолодой, с глубокими складками у рта. Он протянул Белиалу пергамент с печатью.

— Временный пропуск. Не теряйте.

Белиал свернул его, обмотал бечёвкой, завязав на нём узел. Солдат кивнул и отступил.

— —

К Белиалу подошёл офицер. Не тот, что проводил досмотр — другой, ниже ростом, с коротким шрамом через левую бровь.

— Ожидайте здесь.

Белиал остался стоять у стены. К нему один за другим присоединились двойник и трое телохранителей — те, что вышли из левого входа следом за ним. Их было четверо. Двойник был бледен, но держался ровно. Телохранители молчали. Никто не смотрел друг на друга.

Офицер со шрамом обвёл группу взглядом, пересчитал по головам и кивнул:

— Следуйте за мной. Не отставать. Не разговаривать. Не останавливаться.

— —

Конвой — четверо серых солдат, по двое с каждой стороны — взял группу в коробку. Они двинулись сквозь порт. Склады, ржавые ворота, часовые. Затем — внутренняя стена с железной решёткой поверху. Длинный коридор. Справа и слева — клетки. В одной кто-то лежал лицом к стене. В другой — пусто, только миска с нетронутой похлёбкой на полу.

Тяжёлая дверь, обитая железом. Офицер отпер её, пропустил группу внутрь. Они оказались в небольшом зале с низким потолком. Вдоль стен горели масляные лампы. В центре стоял грубый деревянный стол. За столом сидел человек в серой тунике без знаков отличия — писарь. Перед ним лежал раскрытый пергамент, стояла чернильница и лежало перо.

Офицер со шрамом вышел вперёд и заговорил — монотонно:

— Внимание. Сейчас вас разведут по безопасным убежищам. Каждому будет присвоен номер убежища. Вы подходите и называете ваше имя и род деятельности. Вас занесут в реестр. Этот реестр будет передан князю Адраксу. Князь пригласит вас в своё время. Не раньше. Не позже. Ждите вызова. Покидать убежище до вызова запрещено. Питание и вода — в убежище. Вопросы?

Никто не задал вопросов.

Первым к столу подошёл двойник. Писарь обмакнул перо в чернила.

— Имя? Род деятельности?

Двойник на мгновение запнулся — он не был готов к вопросу. Затем выпрямился и ответил:

— Аинтрак. Актёр в роли графа Белиала.

Писарь поднял глаза. Посмотрел на двойника. Затем перевёл взгляд на Белиала, стоявшего в хвосте группы. Ничего не сказал. Записал.

— Убежище номер шесть.

Солдат увёл двойника. Следующим шагнул первый телохранитель — коренастый, с бычьей шеей.

— Рихард. Охрана графа.

— Убежище номер семь.

Перо скрипнуло. Солдат увёл его. Второй телохранитель — высокий, худой, с бегающим взглядом.

— Гюнтер. Охрана графа.

— Убежище номер восемь.

Третий — совсем молодой, почти мальчишка, но с тяжёлым взглядом.

— Альберт. Охрана графа.

— Убежище номер девять.

Писарь записал. Солдат увёл.

Очередь двигалась. Перо скрипело. Шаги стихали в коридоре. Белиал стоял последним. Писарь поднял глаза и ждал.

— Граф Белиал. Правитель Эльдариона.

— Убежище номер десять.

Писарь поднял глаза — впервые за всю процедуру. Посмотрел на Белиала. Ничего не сказал. Записал. Кивнул офицеру.

— —

Офицер со шрамом сам проводил Белиала в коридор. Они миновали несколько дверей — одинаковых, с зарешёченными окошками. Офицер остановился у одной из них, отпер замок и сделал приглашающий жест:

— Вам сюда. Вот убежище номер десять. Питание и вода внутри. Ждите вызова.

Белиал вошёл. Узкая койка с тощим матрасом. Стол. Кувшин с водой. Масляная лампа на стене. На столе — ломоть хлеба и миска с похлёбкой.

Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Шаги стихли.

Белиал остался один.

Он не притронулся к хлебу. Не посмотрел на похлёбку. Он сел на койку — тощий матрас просел под ним. Положил свёрток пергамента на стол. Стянул сапоги. Вытянулся на койке, закинул руку за голову.

Тело было тяжёлым. Веки — свинцовыми. Бессонная ночь, качка, пираты, досмотр — всё это навалилось разом. Он закрыл глаза, и темнота обрушилась на него, как волна.

Он не видел снов. Не слышал голосов. Не было ни лабиринта, ни Морфея. Только пустота — глубокая, плотная, без единого проблеска. Он провалился в неё целиком, без остатка.

— —

Ему показалось, что прошло не больше минуты. Но когда звук шагов выдернул его обратно, он открыл глаза и понял: тело успело отдохнуть. Мышцы расслабились. Голова стала ясной.

Шаги приближались. Тяжёлые, мерные — не один человек, двое. Потом лязг ключей. Перезвон — связка, не меньше десятка. Один ключ вошёл в замочную скважину, повернулся с грубым скрежетом. Дверь открылась.

На пороге стоял офицер со шрамом. За его плечом — серый солдат с лампой в руке.

— Граф Белиал. Вас готов принять князь Адракс. Прошу проследовать за мной.

— —

Белиал вышел из камеры. Офицер со шрамом уже ждал в коридоре. Рядом с ним стояли двое серых солдат — один с лампой, второй с коротким копьём.

— Следуйте за мной. Не отставать. Не разговаривать. Не останавливаться.

Они двинулись по коридору. Прошли мимо дверей с номерами — шесть, восемь, девять, десять. За одной из них кто-то кашлял — глухо, надрывно. За другой было тихо. Они вышли в зал, где сидел писарь. Теперь стол был пуст. Пергамент свёрнут и убран. Чернильница закрыта. Писарь исчез.

Офицер вывел группу наружу — не через тот вход, которым они пришли, а через другой, дальний. Они оказались на узкой улочке между двумя глухими стенами. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Пахло гнилой рыбой и дымом.

Улочка вывела их к городским воротам — внутренним, отделявшим порт от жилых кварталов. Над аркой висела всё та же эмблема: змея, кусающая хвост. Часовые у ворот расступились, не задавая вопросов. Офицер кивнул им и прошёл первым.

За воротами начался город.

— —

Узкие улицы, стиснутые высокими домами с глухими фасадами. Окон было мало, и все они были забраны решётками.

Они вышли на рыночную площадь. Здесь было шумно, но как-то неестественно — без обычного гомона толпы. Люди говорили вполголоса. Торговцы не зазывали покупателей, а ждали, пока те сами подойдут. На прилавках лежали странные товары: пучки сушёных трав, перевязанные красной нитью; стеклянные шары с тёмной жидкостью внутри; амулеты из кости; клетки с мелкими зверьками, похожими на крыс, но с длинными пушистыми хвостами.

За площадью начинался мост — каменный, горбатый, перекинутый через канал с чёрной водой. Вода была неподвижной, маслянистой, и от неё поднимался тяжёлый дух. На перилах моста висели замки — десятки, сотни замков, ржавых и новых, с ключами и без. Некоторые были раскрыты, другие намертво заперты.

— Не смотреть по сторонам, — бросил офицер через плечо.

Они миновали мост и вышли к длинному зданию без окон — казарме. У входа стояли серые солдаты. Офицер обменялся с ними коротким кивком, и группа прошла дальше.

За казармой начиналась широкая мощёная дорога, ведущая вверх. В конце дороги, на холме, возвышалась княжеская резиденция. Она не была похожа на дворец. Скорее на крепость. Одна-единственная башня — высокая, квадратная, с плоской крышей — возвышалась над массивными серыми стенами, прорезанными узкими бойницами. Над стенами не развевались флаги. Не было видно стражи. Только тишина и камень.

Офицер остановился у ворот и повернулся к Белиалу:

— Дальше я не иду. Вас проводят.

Ворота открылись. За ними стоял человек в чёрном — без доспехов, без оружия, в длинной мантии, скрывающей лицо.

— Граф Белиал. Князь ждёт вас.

Белиал шагнул внутрь.

— —

Человек в чёрном провёл Белиала через анфиладу пустых комнат. Они шли по коридорам без окон, где единственным источником света были редкие масляные лампы на стенах. Пол был выложен тёмным камнем, отполированным тысячами шагов. Их собственные шаги звучали глухо, без эха — стены поглощали звук.

Последняя дверь была выше остальных. Чёрное дерево, окованное железом. Ни рун, ни гербов — только гладкая поверхность. Человек в чёрном остановился, взялся за кольцо и потянул дверь на себя.

— Вас ждут.

Белиал вошёл.

— —

Зал оказался огромным — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на резиденцию снаружи. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте. Где-то наверху, невидимые, гуляли сквозняки, и пламя масляных ламп у стен колыхалось. Пол здесь был другим — не камень, а дерево, тёмное, натёртое до блеска, и каждый шаг отдавался гулко, как в пустом храме.

В дальнем конце зала на невысоком возвышении стояло кресло. Не трон — именно кресло. Массивное, с высокой спинкой, обитой тёмно-красным бархатом. В кресле сидел человек в чёрной маске с золотыми узорами. Маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя открытыми только рот и подбородок. Одет он был в простую тёмную тунику без знаков отличия.

Белиал остановился в десяти шагах от возвышения. Сердце колотилось в груди. Белиал низко поклонился.

— Ваше величество.

Человек в маске слегка наклонил голову. Его голос был ровным, лишённым эмоций:

— Тебе известно, почему я тебя вызвал?

Человек в маске чуть подался вперёд. Свет лампы упал на золотые узоры маски, и они блеснули.

— Моя супруга, леди Тиана, позволила себе неосторожное высказывание в сторону вашего величества.

Человек в маске помолчал.

— Палец леди Тианы. Пусть сама выберет какой.

Белиал поднял глаза. Его голос был тихим, но твёрдым:

— Я прошу разрешения расплатиться самому.

Человек в маске замер. Он явно не ожидал этого.

— Что?

Белиал уже достал чёрный футляр. Открыл его. Внутри, в специальном углублении, лежал скальпель — лезвие, которое светилось. Человек в маске невольно отшатнулся в кресле.

Белиал выставил левую ладонь перед собой, растопырил пальцы. Указательный и средний. Скальпель в правой руке.

Лезвие рассекло воздух и плоть с тихим, почти неслышным звуком. Два пальца упали на деревянный пол. Кровь хлынула на доски. Белиал стоял на одном колене с опущенной головой и не издавал ни звука.

Кровь из вытянутой к человеку в маске руки с отсечёнными пальцами текла на пол.

— Останови кровь, — произнёс человек в маске.

Белиал правой рукой, державшей скальпель, прикоснулся плоской стороной светящегося лезвия к отсечённым культям. Раздался шипящий звук. Запахло палёной плотью. Лицо Белиала исказилось в боли, но он сдержал крик — лишь желваки заходили на скулах.

Человек в маске смотрел на лезвие. Он забыл о крови, забыл о пальцах, забыл о Белиале — он смотрел только на скальпель.

— Какое замечательное лезвие, — произнёс он едва слышно.

— Всё верно, ваше превосходительство, — ответил Белиал. Голос его был ровным, несмотря на боль. — Это лезвие было создано Архитекторами.

Человек в маске перевёл взгляд на Белиала. Долго смотрел на него — на бледное лицо, на перевязанную руку, на кровь на полу.

— Я прощаю твою супругу.

Белиал склонил голову. Затем его взгляд упал на пальцы. Они лежали на тёмном дереве — указательный и средний, белые, как воск. Он смотрел на них, не решаясь поднять.

Человек в маске заметил это.

— Забери, — сказал он. — Я разрешаю.

Белиал достал из поясной сумки маленький кожаный мешочек. Опустился на колени и осторожно, как нечто хрупкое, подобран пальцы с пола. Уложил в мешочек. Затем достал второй мешочек — побольше, с ледяной крошкой внутри — и переложил в него первый. Затянул шнурок. Убрал в поясную сумку и застегнул её.

В этот момент человек в маске заметил то, чего не видел раньше. На безымянном пальце Белиала — том, что остался на руке — виднелся старый шрам. Тонкий, белёсый, опоясывающий фалангу. Такой шрам мог оставить только один инструмент. И он мог появиться только одним способом.

Человек в маске промолчал. Но взгляд его задержался на этом пальце дольше, чем следовало.

Белиал встал на одно колено, склонившись в поклоне.

Человек в маске ещё несколько секунд смотрел на его руку — на старый шрам.

— Я доволен.

— —

Затем его тело обмякло. Голова упала на грудь. Он заснул — мгновенно, как проваливаются в обморок. Повисла тишина. Пламя ламп замерло. Сквозняки стихли.

Затем тело в кресле шевельнулось. Спина медленно выпрямилась — но иначе, чем раньше. Плечи расправились шире. Голова поднялась плавно, величественно.

Белиал опустил голову вновь.

Когда он заговорил, голос был тем же — но интонации изменились. Они стали глубже, медленнее, и каждое слово падало, как камень в воду.

— Поднимись.

Белиал поднялся.

Адракс смотрел на Белиала — и в его взгляде не было ни гнева, ни удивления. Только холодный интерес. Он сидел в кресле, чуть откинувшись назад, и его пальцы медленно постукивали по подлокотнику — не нервно, как у Бредхолда, а размеренно, словно отсчитывая ритм.

— Помнишь план, который мы с тобой обсуждали?

Белиал стоял, выпрямившись, прижимая руку к груди. Кровь уже не текла, но боль пульсировала в такт сердцу.

— Да.

— Настало время его осуществить. — Адракс помолчал, глядя куда-то поверх головы Белиала. — Когда нам лучше это провернуть? Как насчёт завтра?

Белиал покачал головой:

— У меня завтра ежегодный ритуал. Я выбираю преемника силы.

Адракс перевёл взгляд на него. Его пальцы замерли.

— Ах да, совсем забыл. — Он чуть усмехнулся — одними уголками губ. — А я хотел как можно скорее. — задумавшись, добавил, — Тогда давай сегодня.

Белиал кивнул. Коротко, без колебаний:

— Хорошо. Я сделаю.

Адракс откинулся в кресле. Его пальцы снова пришли в движение — теперь он разминал их, совсем как Чабарта, но иначе: медленнее, тяжелее, словно каждое движение требовало усилия. Он смотрел на Белиала и словно что-то прикидывал в уме.

— Я слышал, ты в Эльдарионе освободил Потрошителей. Заставил их чистить улицы от преступников.

Он взял со столика у кресла кубок — простой, серебряный, без украшений. Сделал глоток. Поставил обратно.

— Это разумно. Ты используешь их как марионеток. Это правильно.

— Я следую вашему примеру, ваше величество.

— Но ты держишь их в городе. Семерых. — Адракс подался вперёд, и свет лампы упал на золотые узоры его маски. — А что, если они выйдут из-под контроля?

Белиал молчал. Его левая рука чуть дрогнула — но он сжал культи, и дрожь унялась.

Адракс заметил это. Он откинулся обратно.

— Тебе нечего бояться. Даже если все семеро взбунтуются разом, это не страшно. У меня в Орионтисе один Мастер меча. В Луминоре — один. В Аурелии, Силвердоне, Мирдолане по одному. Если твои семеро выйдут из-под контроля, это даже станет поводом поразвлечься. — Он сделал паузу. — А с другой стороны, если они не будут размножаться, то в скором времени вымрут и у меня не останется козырей. Встроить их в систему общества, чтобы всегда была возможность оберегать свои границы, это совсем не плохая идея.

Адракс чуть наклонил голову. Его маска блеснула.

— Мне стоит у тебя поучиться.

Белиал опустил голову. Его голос был тихим:

— Я следую вашему примеру.

— Похвально.

— —

Адракс перевёл взгляд на стену слева от кресла. Там висела тяжёлая бархатная занавеска. Он смотрел на неё долго, словно забыв о Белиале. Затем заговорил — тише, медленнее:

— За занавеской находится вещь. Я хочу, чтобы ты взял её с собой.

Белиал подошёл к занавеске и отдёрнул её. На каменной полке лежал предмет. Это был ранец из плотной просмолённой ткани, с широкими кожаными ремнями для крепления на спине и груди. Сбоку свисал короткий шнур с металлическим кольцом. Ранец был тяжёлым, но не громоздким. Внутри что-то мягко шуршало — шёлк, сложенный плотными слоями.

Белиал взял ранец.

Адракс кивнул. Его тело в кресле обмякло. Голова упала на грудь. Плечи опустились.

Белиал развернулся и вышел из зала. За дверью его ждал офицер со шрамом.

— Я провожу вас обратно.

— Распорядитесь освободить моего двойника и троих телохранителей. Мне нужно отплыть немедленно.

Офицер со шрамом выслушал его, не моргнув. Затем вытянул руку и пошевелил пальцем — едва заметный жест, почти ленивый. Из тени тотчас возник другой офицер, моложе, с бегающим взглядом. Офицер со шрамом наклонился к его уху, прошептал несколько слов. Тот кивнул, развернулся и исчез в коридоре — только шаги простучали по камню и стихли.

Офицер со шрамом повернулся к Белиалу. Его лицо выражало ровно столько учтивости, сколько требовал устав, и ни каплей больше.

— Хорошо. Я провожу вас на корабль. Ваши люди присоединятся в скором времени.

Белиал смотрел на него, но взгляд его был рассеян — он уже не здесь, он уже на «Гарпии», он уже считает минуты до отплытия.

— Прошу проследовать за мной.

Офицер двинулся вперёд быстрой, почти строевой поступью. Белиал шёл следом, едва поспевая. Перед ними распахивались двери — одна за другой, без задержки, без единого окрика. Серые солдаты у каждого поста вытягивались по стойке смирно, замирая на мгновение, и офицер холодно кивал им — раз, другой, третий. Никто не задал вопроса. Никто не остановил.

Путь обратно занял в несколько раз меньше времени, чем дорога сюда. Портовые ворота, мост, площадь — всё мелькало мимо, смазываясь в серую полосу. Белиал не смотрел по сторонам. Левая рука болела всё сильнее, но он не позволял себе замедлиться.

— —

«Гарпия» встретила его знакомым запахом смолы и соли. Чак стоял у трапа. Он перевёл взгляд на окровавленную кисть Белиала, задержался на ней на секунду дольше, чем следовало, но ничего не сказал. Только желваки дрогнули на скулах.

— Разыскать и направить ко мне хирурга. Собирайте команду. Мы отплываем. Курс — на Орионтис.

Голос Белиала прозвучал жёстче, чем он сам ожидал. Чак взволновался. Перед ним стоял не тот солдат Белл, с которым они говорили о снах. Перед ним стоял человек, чьи приказы не обсуждаются. И Чаку этого оказалось достаточно. Он кивнул и исчез в трюме.

— —

В скором времени на борт поднялись двойник и трое телохранителей. Они поднялись на борт в молчании — один за другим, не задав ни единого вопроса. Двойник был бледен: то ли от сырого холода, то ли от пережитого в камере. Его взгляд скользнул по перевязанной руке Белиала и задержался на мгновение, но губы не разомкнулись. Он лишь коротко кивнул и скрылся в каюте, оставив за собой только звук шагов.

— —

Следом на палубу поднялся Гален. В руках у него был небольшой кожаный футляр — никакого саквояжа, только самое необходимое. Увидев Белиала, он остановился. Взгляд хирурга упал на окровавленную повязку, и лицо его на секунду утратило обычное бесстрастие.

— Пальцы?

— В сумке. Лёд ещё холодный.

— Сколько прошло?

— Час. Может, полтора.

Гален кивнул, и в этом кивке не было ни одобрения, ни тревоги — только профессиональный расчёт.

— В каюту. Немедленно.

Он развернулся и направился к кормовой надстройке. Белиал последовал за ним. Чак, уже вернувшийся на палубу, проводил их взглядом и принялся раздавать команды. Матросы забегали вдоль бортов, загремели канаты. «Гарпия» оживала, готовясь к отплытию.

— —

В каюте горела единственная масляная лампа. Гален расстелил на столе чистую простыню, выложил инструменты — ровным рядом, как привык за долгие годы. Белиал опустился на табурет и вытянул левую руку. Гален размотал бинт, осмотрел культи. Кожа вокруг ран была обожжена — там, где Белиал прижёг её скальпелем.

— Ты прижигал.

— Надо было остановить кровь.

— Правильно сделал. Шрамы будут грубее, но кровь ты остановил. — Он достал из футляра иглу и шёлковую нить. — Давай пальцы.

Белиал вынул из сумки мешочек. Гален извлёк пальцы, осмотрел их при свете лампы, уложил на чистую ткань. Затем достал спицы — тонкие, металлические, с резьбой на концах.

— Старая резьба ещё держится?

— Должна.

Гален взял скальпель Архитекторов. Лезвие засветилось в полумраке, и от этого света лицо хирурга стало резче, старше.

— Тогда начнём. Будет больно. Маковое молоко пил?

— Нет. Хочу быть в сознании.

— Зря. — Гален вздохнул. — Но это твоё дело. Сиди смирно.

И он начал работать.

— —

Гален достал из футляра лупу Архитекторов — небольшую линзу в металлической оправе, закреплённую на кожаном ремешке. Он обвязал ремешок вокруг головы, подтянул так, чтобы линза оказалась прямо перед правым глазом. Лупа качнулась и замерла. Теперь его зрачок смотрел сквозь стекло, и мир для него увеличился в пятнадцать раз.

За тонкой стеной каюты слышались крики Чака, раздающего команды. Матросы отвязывали канаты. Где-то внизу загремела якорная цепь. «Гарпия» вздрогнула и начала отходить от причала.

Первым делом Гален взял скальпель. Лезвие светилось ровным холодным светом. Он поднёс его к культе указательного пальца и одним точным движением срезал обожжённую корку. Открылась чистая рана. Кровь выступила снова, но уже не хлестала — только запульсировала мелкими каплями. В иллюминаторе за спиной хирурга проплывали серые стены Мирдоланского порта.

— Жгут ослабь, — сказал Гален, не поднимая глаз.

Белиал правой рукой ослабил кожаный ремешок на запястье. Кровь пошла сильнее. Гален кивнул: кровоснабжение не нарушено. Он снова затянул жгут. За окном серые стены сменились полосой тёмной воды — «Гарпия» вышла из гавани.

Затем Гален взял со стола отрубленный указательный палец. Осмотрел его под лупой — срез был идеально ровным. Скальпель Архитекторов не рвал ткань, а разделял её на атомном уровне. Ни единого размозжённого сосуда. Ни единого раздавленного нерва. Гален хмыкнул.

— Хороший инструмент, — пробормотал он.

Он отложил палец и взял спицу. Тонкая, с резьбой на обоих концах, она была изготовлена специально для Белиала — по слепку с его фаланг. Гален ввёл спицу в костный канал культи и начал вкручивать. Резьба вошла в старую нарезку, оставшуюся от предыдущей операции. Спица пошла ровно, без сопротивления. Через полминуты она уже сидела плотно, как винт в гайке. Корабль качнуло на первой волне открытого моря — Гален даже не заметил.

Он взял палец и закрутил его на выступающий конец спицы. Палец держался на спице.

Гален перевёл дыхание и склонился над раной. Под лупой он видел то, чего не видел никто другой в этом мире: поперечный срез пальцевой артерии — крошечное кольцо мышечной ткани, не толще грифеля. Рядом — вена, чуть шире. И два нерва — белёсые, похожие на шнуры. Свет в иллюминаторе стал ярче — «Гарпия» шла в открытом море, и солнце стояло высоко.

Он начал с сухожилий. Взял иглу с шёлковой нитью — обычную, не микрохирургическую — и прошил сухожилие сгибателя. Затем разгибателя. Каждый стежок он делал медленно, но без колебаний.

Затем он взял микрохирургическую иглу — тончайшую, с нитью. Сменил положение головы, чтобы лупа поймала свет лампы. Теперь он видел артерию — она пульсировала в такт сердцу Белиала. Гален наложил зажим на проксимальный конец, чтобы остановить кровь, и начал шить.

Первый стежок. Игла прошла сквозь стенку сосуда — Гален чувствовал это руками, а не видел: сопротивление было минимальным, как будто он прошивал влажную бумагу. Он вытянул нить, завязал узел микрохирургическим пинцетом — крошечными движениями, почти без амплитуды. Второй стежок. Третий. Четвёртый. Шесть стежков по окружности артерии. Затем — восемь на вене.

Он снял зажим. Кровь пошла. Но не наружу — внутрь сосуда. Палец начал розоветь. Это означало, что артерия пропускает кровь, а вена отводит её обратно. Анастомоз состоялся.

— Артерия и вена — готово, — сказал Гален.

Белиал не ответил. Он сидел, вцепившись правой рукой в край табурета. Его лицо было багрово-красным от боли, но он не издал ни звука. За окном сгустились облака, и свет масляной лампы на мгновение стал единственным источником тепла в каюте.

Гален перешёл к нервам. Он сшил оболочку каждого — по четыре стежка на нерв.

Последний этап — кожа. Гален зашил рану обычной нитью, наложил повязку и зафиксировал палец деревянной шиной. Затем повторил всю процедуру со средним пальцем.

Когда он закончил, прошло около трёх часов. За иллюминатором солнце уже клонилось к горизонту, и вода за стеклом отливала золотом. Гален отстегнул лупу, стянул с головы ремешок и вытер лоб рукавом. Его руки дрожали — не от страха, а от напряжения. Он посмотрел на Белиала. Тот сидел всё в той же позе, но глаза его были закрыты.

— Готово, — сказал Гален. — Пальцы на месте. Артерии работают. Сухожилия пришиты. Нервы — как повезёт. Руку не нагружай месяц. Швы сниму через две недели. Если начнётся гангрена — резать придётся уже выше.

Белиал открыл глаза.

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда сожмёшь кулак. — Гален начал собирать инструменты. — А сейчас иди спать. Маковое молоко всё ещё у тебя в сумке. Советую выпить.

Белиал кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на свою перевязанную руку — на два пальца, зафиксированных шинами, на чистую повязку.

Гален собрал инструменты и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В каюте стало тихо. Только волны били о борт за иллюминатором — размеренно, как дыхание спящего.

— —

Белиал достал из поясной сумки флакон с маковым молоком. Откупорил. Жидкость пахла горько и сладко одновременно. Он выпил одним глотком и лёг на койку, не раздеваясь. Перевязанная рука легла на грудь. Он смотрел в потолок — в тёмные доски, по которым дрожал свет масляной лампы. Свет задрожал, расплылся и погас.

Темнота.

Ни снов. Ни голосов. Ни лабиринта. Только пустота — глубокая, плотная, без единого проблеска. Он провалился в неё целиком, без остатка.

— —

— Орионтис! Приготовиться к швартовке!

Крик Чака прорвал темноту, как нож. Белиал открыл глаза. За иллюминатором солнце клонилось к закату, и вода отливала золотом. «Гарпия» замедляла ход. Где-то наверху гремели канаты, матросы перекрикивались, и в этом шуме Белиал различил ещё один звук — низкий, протяжный гул, доносящийся с берега.

Он сел на койке, затем поднялся, одёрнул тунику. Взял ранец, закинул за спину, затянул ремни на груди. Поясную сумку застегнул поверх туники. Надел шлем.

На палубе его уже ждал Чак.

— Мы в Орионтисе, Ваше превосходительство. Дальше я не иду — здесь слишком мелко для «Гарпии». Вас спустят на шлюпке.

— Я пойду один, — сказал Белиал. — Держите берег под наблюдением. Когда я вернусь, высылайте шлюпку.

Чак хотел возразить, но осёкся. Что-то в лице Белиала заставило его промолчать. Он только кивнул и взял с ящика у мачты подзорную трубу.

— Я буду смотреть.

Шлюпка отчалила. Матрос налёг на вёсла, и вскоре днище зашуршало по песку. Белиал спрыгнул на берег, не оглядываясь, и пошёл к городу.

Чак проводил его взглядом, затем поднёс трубу к глазу и стал ждать.

— —

Орионтис встретил его тишиной. Маленький, в несколько десятков тысяч душ, он не был похож ни на Эльдарион с его вечной суетой, ни на Мирдолан с его тюремным холодом. Здесь пахло травой и нагретым камнем. Узкие улочки были пусты — жители уже запирали ставни, зажигали первые огни. Белиал шёл быстрым шагом, и редкие прохожие не обращали на него внимания.

Он миновал город и начал подъём.

— —

Горы встретили его ветром. Ветер взбирался по склонам вместе с ним — упрямый, порывистый, он толкал в спину, сбивал дыхание, заставлял пригибаться к камням. Белиал шёл, стиснув зубы, но не останавливался.

А потом ветер стих. Белиал поднял голову и увидел Цитадель.

Она возвышалась над горами — не один небоскрёб, а целый лес из зеркальных башен, уходящих в облака. Они пульсировали — по стенам пробегала едва заметная рябь, словно здания дышали. Из окон на разных этажах торчали ветви растений, и по цвету листвы можно было определить высоту: внизу — тёмная зелень, выше — изумрудная, ещё выше — почти золотая, а под самыми облаками — белёсая, голодная до света. Зеркальные поверхности ловили закатное солнце и отбрасывали его вниз, в проходы между башнями, и каждый угол этого каменного лабиринта был освещён, как в полдень.

Белиал ступил на идеально ровную дорогу, присыпанную мелкой крошкой. Потухшие фонарные столбы тянулись вдоль неё через равные промежутки. Он шёл сквозь гулкие кварталы, и волосы на его голове начали подниматься. Воздух потрескивал и пах озоном. Где-то в глубине зданий что-то мерно гудело.

Натоптанная тропа привела его к небоскрёбу, выделявшемуся среди прочих. У его подножия располагались широкие ворота — такие, что в них могла бы заехать гружёная повозка. Белиал подошёл. Рядом с воротами из стены выступал массивный рычаг. Он взялся за него здоровой рукой и потянул вниз.

Где-то в глубине здания пробудился механизм. Раздался тяжёлый удар — словно упал молот. Затем — ритмичные щелчки, один за другим, и тихий, редкий звон, доносящийся откуда-то сверху. Звон приближался — через равные промежутки, всё ближе и ближе, пока наконец не затих прямо за воротами. Последний удар — вздрогнула земля, и колокольчик звякнул так близко, что Белиал почувствовал вибрацию в груди.

Ворота распахнулись. Створки разъехались в стороны с тяжёлым шорохом. Из тёмного проёма пахнуло машинным маслом и разогретым металлом. Белиал вошёл.

Внутри было темно. Единственный свет падал из открытых ворот, и в этом свете Белиал увидел стену справа от себя — всю, от пола до потолка, усеянную десятками, рядами и столбцами рычагов. Точно таких же, как тот, что он только что дёрнул.

Он выбрал самый верхний — тот, что был ближе всех к выходу. Взялся за него и потянул. Ворота за спиной сомкнулись с тем же тяжёлым шорохом. Затем — толчок. И звон. Белиал скрылся в недрах небоскрёба.

— —

На огромной высоте, посреди открытого пространства, не ограждённого ни перилами, ни стенами, стояло одинокое здание — небольшое, приземистое, с широкими воротами, способными пропустить гружёную повозку. Вокруг него не было ничего. Только ветер на такой высоте — тихий, почти незаметный, но от него перехватывало дыхание.

Раздался звонок. Ворота разошлись с тяжёлым шорохом, и из тёмного проёма появился Белиал.

Он вышел, прикрывая ладонью глаза. Зеркальные блики от соседних небоскрёбов били со всех сторон, и после темноты лифта свет казался невыносимым. Он сделал несколько скромных, аккуратных шагов, привыкая к высоте, и направился к единственной стене, что устремлялась дальше ввысь.

В стене была железная дверь. Белиал постучал.

Маленькая шторка на уровне глаз дрогнула и отъехала в сторону. В проёме блеснули два голубых глаза. Они смотрели на Белиала без страха и без любопытства — как смотрят на посетителя, который пришёл по записи.

— Должность, цель визита.

— Я ищу великого мудреца. У меня для него послание от князя Адракса. Я слышал, его ещё называют Кот.

Шторка закрылась. За дверью повисла тишина. Прошло немало времени — Белиал успел почувствовать, как ветер на этой высоте пробирается под тунику, как ноет левая рука под повязкой, как тишина становится всё тяжелее.

Затем раздался тяжёлый щелчок. Двери разъехались с тем же шорохом, что и ворота.

На пороге стояли четыре фигуры в доспехах, которые светились — неярко, ровным голубоватым светом, исходящим, казалось, из самих пластин. Самый крупный из них сделал неуверенный шаг вперёд. Его шлем повторял округлую форму кошачьей головы: плавные линии скул, чуть вытянутый нос, небольшие треугольные уши на макушке. Поднятая створка шлема обнажала морду — пушистую, серую, с длинными усами.

— Я Кот, — добавил тот, заметив его колебание. — Можешь передать послание мне.

Белиал выпрямился. Голос его прозвучал ровно:

— О великий мудрец, приветствую. Я посланник князя Адракса. Он наслышан о вашей мудрости и решил лично в этом убедиться. Он велел задать вам три вопроса. Если он сочтёт вас недостойным звания великого мудреца — он обещал оборвать вашу жизнь.

Повисла пауза. Зелёные глаза Кота сузились. Усы дрогнули. А затем он усмехнулся — одними уголками губ, едва заметно.

— Задавай свои три вопроса, — сказал он.

— —

Белиал вздохнул глубоко:

— Моя жизнь принадлежит другому с самого детства. Я давно смирился с этой мыслью. До появления Тианы и Кристиана я бы с лёгкостью с ней расстался. Я выбрал путь идеального оружия и дал себе клятву не нарушать обет. Но появились Тиана и Кристиан — те люди, которые действительно меня любят. Я хочу знать, могу ли я позволить себе любить их или же вся моя любовь должна быть посвящена клятве?

Кот внимательно слушал:

— Это слишком простой вопрос? Или ты хочешь задать что-то другое? — спросил он мягко.

Белиал вновь потерял контроль. Очнувшись, с силой ударил кулаком о стену и громогласно произнёс:

— Ответь мне прямо! Имеет ли право марионетка любить кого-то больше своего кукловода? Того человека, которому она обязана жизнью?

Кот улыбнулся:

— Я создан из любви своего творца. И ты тоже являешься марионеткой, созданной ими же. Когда сущности создавали этот мир и человека, они делали это со всей своей любовью. Это чувствуется в каждой детали. Если бы ты делал что-то против своей воли, ты бы не создал столько красоты и многогранности мира. Я создан из любви своего творца; это позволяет мне любить.

Он улыбнулся ещё шире:

— Заметь: творец создал нас из своей любви, а не оставил её только для себя или своего творца. Любовь никогда не предназначалась для того, чтобы любить только своего создателя; она предназначена для того, чтобы любить своё дитя.

Время затаилось на мгновение, а затем прозвучал громкий голос:

— Защитано. Переходим к следующему вопросу.

— —

Белиал, ещё не пришедший в себя, с трясущимся белым лицом, покрытым сильным потом, произнёс:

— По ночам мне снится одно и то же существо. И утверждает, что его зовут Морфей. Я хочу спросить, существует ли он?

Кот мягко улыбнулся и сказал:

— Непременно существует. Это один из Инквизиторов. Бессмертных полубогов. Только он среди них смертный.

Громкий голос произнёс:

— Защитано. Переходим к последнему вопросу. А теперь ответь на вопрос бедолаги.

— —

Лицо его обмякло. Глаза закрылись, а затем вдруг очнулся. Белиал на мгновение замер, собираясь с духом, а затем заговорил — быстро, сбивчиво, словно боялся, что его прервут:

— Моя супруга испытывает ко мне ненависть из-за защитников Эльдариона, а защитники Эльдариона, в свою очередь, ненавидят меня и считают плохим вассалом, способным погубить мир и процветание Эльдариона. Подскажи, что мне предпринять в этой ситуации?

— Здесь сплетено множество проблем, но я постараюсь тебе объяснить, — ответил Кот.

— Отлично! Начнём с Тианы. Вот уже в который раз во время нашей беседы у неё вспыхивает настоящее отвращение. Может быть, она уже больше не любит меня. Что мне делать? Прошу тебя! — в отчаянии произнёс Белиал, чуть приподнявшись от пола и смотря на свои руки; слёзы наворачивались на глаза.

Кот задумался на мгновение, затем мягко выдохнул.

— Друг мой, ты глубоко ошибаешься. Всё совсем наоборот. Когда один человек злится на другого, это зачастую проявление его заботы и переживания за дорогого ему человека. Ты просто не умеешь видеть любовь в людях. Они переживают за тебя потому, что любят. Чем сильнее любят — тем сильнее переживают. Любовь Тианы к тебе — одна из самых сильных на свете. Возможно, она права. Как правило, любое живое существо ошибается. И человек учится именно через ошибки. Судьба может ответить нам только голосами других людей! Только если у тебя мало друзей и ты ни с кем не общаешься, жизнь начнёт отвечать голосами близких и родных.

Белиал, воспользовавшись паузой, быстро затараторил — слова сыпались, как камни:

— А что насчёт лордов? Они… Начну, наверное, с лорда Алрика Вальдхейма. Он мне сказал, цитирую: «Обратите внимание: ресурсы — это не просто материальные объекты. Это — „конгломераты энергетических потенциалов“, требующие „сложных системных взаимодействий“ для их эффективного использования. И если вы думаете иначе — то ваше понимание ограничено „уровнем поверхностной репрезентации“».

Белиал перевёл дыхание и продолжил, уже быстрее:

— Когда же я пытался постичь невиданные данные и убедиться в их достоверности, лорд Бредхолд сказал: «Граф Белиал, позвольте напомнить вам, что истинное понимание — это не просто сбор фактов. Это — „глубинная когнитивная репрезентация“, которая требует постоянного расширения ваших „когнитивных карт“. Ваша текущая модель — лишь „поверхностная интерпретация“ сложных систем».

С ним ещё согласился лорд Киндерман: «Помните: истинное знание достигается через постоянное расширение границ вашей когнитивной карты. А пока ваши представления остаются на уровне „поверхностных фрагментов“, вы будете лишь марионеткой в руках тех, кто умеет управлять системами на более глубоком уровне».

С этим согласен лорд Эдвард. Он говорит, что если я «полагаю», что могу схватить всю суть за один раз — то это «иллюзия когнитивной полноты». С его слов, моя «репрезентация» ещё очень далека от истинной картины.

И как же забыть лорда Чабарта, который говорит: «Да, и не забывайте: богатство — это не только материальный показатель. Это — „символические маркеры социального статуса“, функционирующие как „индикаторы уровня интеграции в элитные системы“. Ваша роль — понять эти связи».

И лорд Миридан усмехается, но всё время говорит одно и то же: «А оружие? Почему именно шпаги? Это — „квинтэссенция кинетической эффективности“, демонстрирующая „преобладание скоростных характеристик“ над силовыми. И если вы считаете иначе — то ваше понимание очень ограничено».

А лорд Радис? Понимаю, он стар и ему давно пора на покой, его мудрости хватает уходить на банальности, но он же умудряется ещё и кольнуть: «Именно так. Ваша задача — научиться видеть эти связи между системами власти и ресурсами. Но судя по вашему уровню восприятия… у вас ещё много работы».

Граф Белиал очень быстро тараторил, словно ощущал, что потерял внимание к себе. А когда ему не хватало воздуха, он издавал истошный вопль.

Кот выслушал его, не перебивая. Затем медленно огляделся вокруг, посмотрел на свои лапы и произнёс:

— Эти лорды простора — клоуны. Кто такой клоун? Это человек. Ярко одет. Порождает шуточки.

Кот внимательно огляделся вокруг себя.

— Также и все люди используют свою преданность к жизни, выполняя рутинную работу взамен работы юмором. Мы торгуем своим телом. Но торговать юмором — работа не для каждого, и все это знают, но этого и не отменяет, а требует от нас сама жизнь и так или иначе ставит на её ступеньки. Чувство юмора у каждого своё — в зависимости от его успеха в других достижениях.

Кот пристально посмотрел на свои лапы и сказал:

— И единственное, для чего нужен человек — это порождать юмор. Не более.

Наступила тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как ветер на этаже касается стен.

А затем громкий голос произнёс — но уже не ровно, не бесстрастно, а с дрожью ярости:

— Неправильно.

— —

Белиал задрожал. Его тело выгнулось, и голос Адракса вырвался из его уст с такой силой, что стёкла в окнах задрожали:

— Я обещал, что убью тебя собственными руками. Ты ответил на три вопроса. Два из них — верно. Но третий… Ты сказал, что человек создан, чтобы развлекать. Ты сказал, что он — клоун. Ты обесценил всё, ради чего я…

Он осёкся. Сделал несколько шагов назад. Закрыл глаза. Поднял две руки вверх, растопырив пальцы в разные стороны, и начал со страшным напряжением медленно опускать их.

Глаза Кота сузились.

— Уничтожить его, — крикнул он.

За спиной Адракса, из ниоткуда, раздался щелчок. Выстрел. Стрела со свистом пролетела мимо его уха — в нескольких миллиметрах. Адракс открыл глаза.

Четыре фигуры в светящихся доспехах, направив копья, двинулись к нему. Адракс отступил — и это спасло ему жизнь: вторая стрела просвистела там, где только что была его голова.

Он пятился. Фигуры приближались, копья смотрели ему в грудь. Стрелы свистели одна за другой, впиваясь в пол у его ног. Адракс отступал к краю платформы. Ещё шаг — и пустота.

Он остановился на самом краю. Закрыл глаза. И улыбнулся.

Копья почти коснулись его груди. И тогда Адракс развернулся и прыгнул вниз.

— —

Ветер ударил в лицо. Небоскрёбы понеслись мимо — зеркальные стены, вспышки света, ветви растений, торчащие из окон. Он падал, раскинув руки, и в этом падении не было страха. Только холодный расчёт.

Он дёрнул за железное кольцо.

Ранец за спиной раскрылся с глухим хлопком. Шёлковый купол вырвался наружу и расправился над ним, натянув стропы. Падение замедлилось, превратилось в плавный спуск. Адракс парил между небоскрёбами, и зеркальные стены отражали его фигуру — крошечный силуэт под белым куполом, скользящий в потоках воздуха.

Он планировал, слегка наклоняя стропы, огибая башни. Солнце уже почти село, и последние лучи окрашивали стекло в золото и пурпур. Где-то внизу, у самого подножия, темнел выход из Цитадели. Адракс направил парашют туда.

Он приземлился мягко, у самых ворот. Купол осел на землю, стропы спутались. Адракс отстегнул ремни, освободился от ранца и принялся складывать парашют, не используя забинтованные пальцы. Он делал это тщательно, без спешки — расправил шёлк, сложил его плотными слоями, утрамбовал обратно в ранец. Затянул ремни. Поднял ранец и закинул за спину.

Затем он закрыл глаза. Тело его обмякло, голова упала на грудь.

Прошла минута. Может быть, больше. Тело вздрогнуло. Глаза открылись — и это был уже другой взгляд. Не тяжёлый, не древний. Живой. Растерянный.

Белиал стоял у ворот Цитадели. Вокруг высились зеркальные небоскрёбы, ловя последние лучи заката. Ветви растений торчали из окон на разных этажах. Воздух был наэлектризован и потрескивал. Он долго смотрел на всё это.

Затем он поправил ранец на спине и пошёл.

— —

Он спускался по горным тропам, и ветер снова бил в спину, но теперь он этого не замечал. Его лицо было задумчивым, почти отрешённым. Он не заметил, как миновал горы.

Орионтис встретил его тишиной. Узкие улочки были уже пусты — жители спали. Только редкие огни горели в окнах. Белиал шёл через город, и его шаги гулко отдавались от каменных стен. Он не смотрел по сторонам.

Выйдя на берег, он достал из сумки совсем небольшой факел. Затем вновь порылся в сумке и достал что-то блестящее. Блеснули искры. Факел загорелся. Он махнул им. И в ответ в темноте над водой увидел зажжённое пламя, качнувшееся в такт его движениям. Спустя время к берегу приблизилась шлюпка. Матрос размеренно грёб вёслами, не создавая шума. Взобравшись, не проронив ни слова, Белиал кивнул, и они всё так же тихо скользили к «Гарпии». Белиал сидел на корме, положив ранец на колени, и смотрел на воду. За всё время плавания он не произнёс ни слова.

— —

Он поднялся на борт. Чак ждал его у трапа. Увидев лицо Белиала, он не стал задавать вопросов. Только отступил в сторону, пропуская его на палубу.

Белиал подошёл к нему. Остановился. Выдохнул — длинно, тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый груз.

— Домой.

И, не дожидаясь ответа, скрылся в своей каюте.

— —

Со словами: «Мы прибыли» Чак спустился вниз, приоткрыл дверь и замер на пороге.

Белиал спал. Он лежал, вжавшись в койку всем телом, словно пытался врасти в неё. Пальцы обеих рук впились в покрывало с такой силой, что костяшки побелели — даже забинтованные, даже с шинами, он не чувствовал боли. Лицо было искажено. Губы шевелились, но не издавали ни звука.

Чак шагнул внутрь, бесшумно прикрыл за собой дверь и подошёл ближе. Он наклонился над койкой и осторожно, едва касаясь, тронул Белиала за плечо.

Белиал дёрнулся всем телом, как от удара током. Глаза распахнулись. Он сел рывком, прижавшись спиной к стене, и уставился на Чака диким, невидящим взглядом. Дыхание было частым и рваным.

— Кошмар, — мягко произнёс Чак.

Белиал несколько секунд смотрел сквозь него, пытаясь отделить явь от сна. Затем провёл здоровой рукой по лицу и выдохнул.

— Он снова пришёл. Морфей.

— —

Чак опустился на табурет напротив.

— Мы снова шли по лабиринту, — начал Белиал. Голос его звучал глухо, словно доносился из-под земли. — Он держал факел. У него не было одной руки — оторвана по локоть. А на второй… все пальцы переломаны. Кроме большого и указательного. Каким-то чудом, ими он и держал факел. Свет дрожал. Он едва мог идти.

Белиал замолчал, собираясь с мыслями.

— Он рассказал мне всё. Что он пленник. Что каждый день для него — это забег на выживание. Что за ним постоянно охотятся и нередко пытают. Что на самом деле он смертен — его регенерация ограничена. Рано или поздно пытки могут оборвать его навсегда. Он уже пережил больше, чем способно вынести любое живое существо. И всё это — в надежде найти одного человека. Меня.

Белиал поднял глаза на Чака.

— Он сказал, что реальный мир бессмыслен. Что он начинается заново — уже не в первый раз. Что единственное, что не меняется, — это попытка выжить. И он жаждет свободы. Ходить по белому свету со спокойной душой. Хоть раз искупаться. Или вкусно поесть. Простые вещи. Человеческие вещи.

Он замолчал. Чак не перебивал.

— Он предложил мне помочь ему. Отказаться от своей жизни, чтобы путешествовать с ним. Сказал, что это шанс оставить настоящий след в реальности.

Глава 20. Эльдарион

Дорога привела Люциуса к высоким серым стенам. Город вырастал из равнины постепенно — сначала шпили башен, потом зубцы стен, потом тяжёлые ворота, окованные тёмным металлом. Над воротами висел флаг: бордово-красное полотно с четырьмя звёздами — две вертикально, две горизонтально, образующими равносторонний квадрат из точек.

Люциус остановился у обочины.

Голос зазвучал в голове. Мягкий, женский, спокойный. Будто собеседница стояла рядом.

— Мы на месте. Иди на центральную площадь.

Люциус не двинулся с места.

— Зачем я сюда пришёл?

Тишина. Потом:

— Я обещала тебе силу. Иди и сам всё поймёшь.

— Что я должен понять?

— Иди.

Люциус постоял ещё мгновение. Вздохнул. Поправил лямку дорожного мешка и шагнул к воротам.

— —

Центральная площадь Эльдариона была вымощена светлым камнем. В центре возвышалась чёрная башня — старая, кривая, словно выросшая из-под земли без помощи строителей. Вокруг башни — дома знати, высокие, с узкими окнами.

Люди на площади стояли кучками. Взрослые. Только взрослые. Ни одного ребёнка.

Люциус сделал несколько шагов, и разговоры стихли. Головы повернулись в его сторону. Десятки глаз уставились на него — на его молодое лицо, на дорожную пыль на плечах, на руки, покрытые шрамами. Тонкие белые линии пересекали пальцы, запястья, уходили под рукава. На левой щеке — длинный рубец от виска до подбородка. На правой руке не хватало мизинца.

— Парень, — негромко окликнул его мужчина справа, крепкий, с седыми висками и руками в шрамах. — Ты чей?

Люциус остановился.

— Уходи, — сказала женщина слева, прижимая к груди пустую корзину. — Сейчас же уходи. Сегодня плохой день.

— Очень плохой, — поддержал кто-то из толпы.

Люди начали двигаться. Не на него — вокруг него. Медленно, будто невзначай, они смыкали круг, заслоняя его собой от центра площади.

— Что происходит? — спросил Люциус.

Седой мужчина оказался ближе всех. Он говорил тихо, не глядя на Люциуса, продолжая смотреть в сторону чёрной башни.

— Ты молод. Этого достаточно. Сегодня день выбора. Граф Белиал возьмёт одного. Всегда одного. Ребёнка или вроде тебя.

— Никто ещё не возвращался, — добавила женщина с корзиной.

— И не вернётся, — буркнул кто-то за спиной.

Люциус перевёл взгляд на башню.

— Зачем вы меня прикрываете?

Женщина горько усмехнулась.

— Потому что ты ещё живой. Иди. Может, успеешь до темноты выйти за ворота.

— Иди, парень, — повторил седой. — Мы тебя не видели.

Но было поздно.

Толпа расступилась сама собой. От башни к площади двигалась процессия. Впереди шли четверо стражников в тёмных плащах, за ними — высокий человек в богатой фиолетовой тунике, расшитой серебряной нитью. На голове его красовался тонкий обруч из белого золота с крупным тёмным камнем в центре. Пальцы унизаны перстнями. Лицо надменное, спокойное. Он шествовал медленно, глядя поверх голов.

А за его спиной, чуть позади, шёл слуга. Обычный с виду. Одежда простая, тёмная. Лицо бледное, черты острые. Глаза светлые, почти прозрачные. Он держался на полшага сзади.

— Это он, — прошептал седой одними губами.

Люциус смотрел на слугу. Тот на мгновение поднял глаза и встретился с ним взглядом. Тонкие губы дрогнули в вежливой, почти извиняющейся улыбке. Но улыбка застыла. Слуга заметил шрамы. Заметил пустые глаза. Заметил, как спокойно стоит этот парень посреди толпы, которая шепчет о смерти.

Слуга отвёл взгляд первым.

Стражники остановились. Человек в фиолетовой тунике взмахнул рукой и указал на Люциуса.

— Этот.

— —

Его не схватили. Просто подошли двое, встали по бокам, тщательно обыскали. и вежливо попросили пройти с ними. Люциус пошёл. Толпа расступалась молча, отводя глаза.

Его провели в башню. Внутри было темно и прохладно. Длинный коридор, лестница вниз. Стены из грубого камня. Факелы горели редко.

Перед массивной дверью в подземный зал дежурили двое стражников. Высокие, в полном вооружении. Они молча расступились, пропуская процессию.

В подземном зале был накрыт стол с различными блюдами на любой вкус. В центре стоял алтарь, на нём — одинокая свеча. Человек в фиолетовой тунике сказал:

— Поручаю тебе провести ритуал.

И вышел, а следом за ним — четверо стражников. Слуга остался. Когда дверь за Люциусом закрылась, он вздохнул, расправил плечи и перестал горбиться. Но взгляд его то и дело возвращался к шрамам на руках гостя, к рубцу на щеке, к обрубку мизинца.

— Прошу прощения, — сказал он негромко. Голос мягкий, интеллигентный, но в нём появилась едва заметная дрожь. — Я слуга этого города. Вассал князя Адракса.

Люциус молчал.

— Присаживайся за стол и угощайся.

Люциус сел за стол, но не притронулся к пище. Он не сводил глаз со слуги, который медленно ходил вдоль стола.

— Благодаря гибкому разуму и активному воображению дети — самые лучшие кандидаты на эту силу. Белиал тоже когда-то стоял на вашем месте, — продолжил он. — Мальчиком. Его послали захватить этот город. Князь Адракс дал ему силу и сказал: «Справишься — будешь графом. Нет — умрёшь».

Он говорил без гордости. Скорее устало. И всё время косился на шрамы.

— Князю Адраксу необходимо захватить Маэля. Поскольку мы находимся ближе всех, выбирать нового претендента надлежит графу Белиалу. С тех пор я здесь. И каждый год выбираем одного. Таков ритуал. Никто не может его отменить.

Люциус подался чуть вперёд. Глаза его сузились.

— Говоря о том, что графу Белиалу от князя Адракса была дарована сила, а все остальные, кому графом Белиалом была подарена сила, чтобы захватить Маэля, скорее всего уже мертвы, — значит, единственный, кто в этом городе обладает силой и может провести ритуал, — это граф Белиал. А если ты проводишь ритуал вдали от чужих глаз, значит, ты и есть граф Белиал.

Слуга замер. Уголки губ дрогнули.

— Какое интересное предположение…

Люциус не сводил с него глаз. Голос его стал тише, жёстче.

— А не боитесь, что я окажусь малолетним подосланным убийцей? Учитывая ваши ежегодные ритуалы, расправиться с вами не составит труда.

Слуга выдержал паузу. Затем медленно покачал головой.

— Ты думаешь, Когда граф Белиал пришёл в Эльдарион ему просто так вручили город? — Он бросил короткий взгляд на дверь. — Тем более за дверью стража. Мне нечего беспокоиться. А если бы ты был действительно подосланным убийцей, ты бы не стал об этом говорить. Ты бы уже действовал.

Люциус откинулся на спинку стула. Губы тронула слабая усмешка.

— Верно.

Слуга откашлялся.

— Если долго общаться с тенями, можно многое узнать. К примеру, что было на заре времён. Когда сущности создали этот мир и первого человека, к сущности материи явилась тень человека. Сущность ждала поклонения. Тень не поклонилась.

Он говорил негромко, почти буднично.

— Сущность решила проучить её и обрушила на неё белое пламя. Самое мощное своё оружие. Пламя, что изменяет любые проявления материи. Любые.

Пауза.

— Тень как стояла, так и осталась стоять.

Слуга усмехнулся. Не зло. Скорее печально.

— Тогда сущность материи приказала тени дать клятву сущности чувств. И тень подчинилась. Теперь наша раса — раса, созданная сущностью чувств, — владеет договором с тенями. И может делать с ними всё, что захочет.

Люциус медленно поднялся из-за стола. Прошёлся вдоль алтаря. Остановился. Повернулся к слуге. Взгляд его стал острым, цепким.

— А ты действительно считаешь, что сущность материи могла ошибиться?

Слуга прищурился.

Люциус шагнул ближе. Голос его звучал ровно, но в нём появился напор.

— Что, если после того как сущность материи атаковала тень, она поняла, что не справится с ней? Что, если она прекрасно осознавала: если тень однажды выйдет из себя, её не в состоянии будет никто одолеть?

Он говорил, и глаза его разгорались. Не гневом — чем-то иным. Пониманием.

— Полагаю, это было лучшее решение — воспользоваться её неуёмной жаждой дать клятву и связать её клятвой с другой сущностью, чтобы лишить её жизни.

Слуга молчал. Потом медленно кивнул.

— Очень занятно. Я не рассматривал раньше такую концепцию. Полагаю, она имеет место быть. Возможно, ты прав.

Он шагнул к Люциусу. Остановился в двух шагах — ближе подходить не решился.

— Я дам тебе силу. И отправлю захватить Маэля. Если тебе удастся, ты обретёшь самую великую славу.

Он опустился на колено и коснулся ладонью тени Люциуса на каменном полу.

— Ты, что дал клятву сущности чувств, и тот, что следуешь за своим владельцем, откликнись на мой зов.

Тень дрогнула.

— Твой владелец прекрасно знает, кто ты и какими клятвами скован. Твой владелец желает отдать тебя мне, чтобы получить силу и сохранить тебя в безопасности.

Тень замерла. Перестала повторять движения Люциуса. Он поднял руку — тень осталась лежать на полу неподвижно.

Слуга поднял глаза, но тут же опустил их обратно к тени.

Тень Люциуса медленно потекла по полу к слуге.

Тень слилась с его тенью. Слуга выпрямился. Отступил на шаг.

— Теперь ты принадлежишь мне. Если вздумается что-нибудь выкинуть — расплата будет неминуемой. Где бы ты ни был.

Он отвернулся и быстро пошёл к лестнице. У двери остановился, но не обернулся.

— Все эти блюда в твоём распоряжении. Предлагаю насладиться как следует и взять с собой в дорогу. У тебя время до завтрашнего утра. Удачи.

И вышел.

— —

Люциус вышел в коридор и, двигаясь к выходу, увидел четверых стражников. Тех самых, что сопровождали процессию. Они стояли у стены и смеялись.

Голос зазвучал в голове Люциуса. Тихий, почти ласковый.

— Ты должен спасти людей и для этого я хочу, чтобы ты их убил. Пригревшись за спиной графа, эти четверо подмяли под себя весь чёрный бизнес. Убийства. Грабежи. Мародёрство. Наркотики. И все они — закоренелые педофилы.

— Эй, уродец, тебе что, проблемы нужны?! — выкрикнул один из них, заметив взгляд Люциуса.

Люциус остановился. Посмотрел на них. Губы тронула лёгкая улыбка.

— Я только что вышел от графа Белиала. Он поделился со мной силой. Хотите, и вас обучу?

Стражники переглянулись. Тот, что стоял ближе, хмыкнул.

— Скажешь тоже! Конечно, давай!

— —

Белиал стоял у окна в своём кабинете на верхнем этаже башни. Солнце только начало подниматься над стенами города, заливая площадь серым утренним светом.

Он смотрел вниз.

От ворот башни отходила одинокая фигура. Люциус шёл через площадь медленно, не оглядываясь. И за ним скользили четыре тени. Четыре тёмных силуэта, не повторяющих его движений. Они двигались сами по себе — замирали, перетекали, жили собственной жизнью.

Белиал смотрел. Пальцы сжали край занавески.

В дверь постучали.

— Разрешите доложить, — голос стражника звучал глухо из-за двери.

— Войдите.

Стражник шагнул внутрь, вытянулся.

— Граф, в коридоре у выхода из ритуального зала обнаружены четверо убитых. Грегор, Орвин, Родерик и Хальвар. Следов борьбы нет. Их зарезали.

Белиал не обернулся. Продолжал смотреть в окно. Губы его сжались.

— Как же любят они людей обижать… Только, похоже, в этот раз расплата их настигла.

Он помолчал.

— Как их убили?

— Кинжалом одного из стражников. Оружие осталось в теле.

Белиал хмыкнул.

— Значит, даже оружием побрезговал.

Тишина. Люциус уже почти скрылся за поворотом улицы. Четыре тени тянулись за ним, как шлейф.

— Граф, прикажете начать розыск?

Белиал поднял руку. Стражник замолчал.

Прошло ещё несколько секунд. Люциус исчез из виду.

— Нет, — сказал Белиал тихо. — Не нужно.

Он помолчал. Потом добавил, глядя на пустую площадь:

— Кажется, я создал чудовище.

Стражник стоял, не зная, что сказать. Белиал отпустил занавеску и отвернулся от окна.

— Идите. Тела убрать. Дел много.

Стражник вышел. Дверь закрылась.

Белиал опустился в кресло. Посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Глава 21. Жертва во тьме

На континенте, где возвышалась гора, венчанная Цитаделью, а к востоку от неё раскинулся Эльдарион, лежали обособленно от всех, в своей первозданной форме, земли Повелителей стихий — деревни, шахты, пастбища и пустоши, поделенные между теми, кто прошёл Ритуал, и среди них, в низине между Угольным и Лысым холмами, в полутора днях пути от рыночной площади, стояла деревня Железные Копи, а в ней, в доме повелителя, спал Эрик.

Гарт вошёл без стука, поставил поднос на прикроватный столик и отдёрнул штору. Свет ударил в лицо — белый, пыльный, безжалостный.

— Доброе утро, — произнёс он своим сухим, неизменным голосом.

Эрик проснулся. Он взял хлеб, отломил край, отправил в рот. Челюсти задвигались — медленно, механически. Он смотрел сквозь Гарта, сквозь стену, сквозь Лысый холм. Глаза его были открыты, но мыслями он ещё спал.

— Доброе утро, старина, — пробормотал он, дожёвывая. — Что у нас сегодня?

Гарт выпрямился. Его лицо, изборождённое морщинами, было серьёзнее обычного, но Эрик уже не замечал этих оттенков. Он знал этот тон. Знал эту паузу. Знал, что сейчас прозвучит.

— Лес, зерно, стена — без изменений, — начал Гарт. — Но состояние ухудшается с каждым днём.

Эрик откусил сыра и закрыл глаза. Голос Гарта уплывал куда-то в сторону, и слова долетали как сквозь вату: «конфликт не решается», «зерно греется», «трещина расширяется». Эрик кивал в такт, не открывая глаз.

— И ещё, — Гарт сделал паузу.

Эрик открыл глаза. Пауза была новой. Он перестал жевать.

— Ночью умерла Филиция.

— Мать Грема? — спросил Эрик. Голос его прозвучал ровно. Без удивления. Без скорби.

— Да. Со слов мужа. После первых родов она очень тяжело отходила. Грем получился хорошим. Немало он из неё ресурсов выпил. А ко второму тело было совершенно не готово. После родов она не смогла подняться с кровати. Её муж говорил, что она не спала уже неделю. Ночью затихла.

Эрик дожевал сыр, запил водой. Вода была тёплой, с металлическим привкусом. Третье утро подряд — та же вода, тот же привкус. Он уже не замечал его.

— Значит, сегодня навещу её семью, — сказал он. — Одно из мест на утро. Где они живут?

— Седьмой барак, двадцать четвёртая комната.

Эрик взял ломтик яблока. Откусил. Прожевал.

— Хорошо. С этого и начну.

Гарт кивнул и вышел. Эрик доел яблоко, допил воду, поднялся и потянулся к тунике.

— —

Седьмой барак стоял на отшибе, почти у самого частокола. Эрик прошёл через всю деревню — мимо кузницы, где уже стучали молоты, мимо угольных куч, где тлели штабеля древесины. Люди кланялись. Он отвечал кивком. Одинаковым. Отработанным.

Двадцать четвёртая комната была в самом конце коридора. Он постучал.

Открыл мужчина — худой, с красными глазами и серым лицом. На руках у него плакал младенец — второй ребёнок, тот самый, из-за которого Филиция так и не встала. Мужчина не пытался успокоить его. Просто держал. За его спиной, в полумраке, стоял Грем. Мальчик увидел Эрика и приветственно поднял руку.

— Господин, — произнёс мужчина тихо. Без поклона. Без слёз.

— Я пришёл узнать, не нужна ли помощь, — сказал Эрик.

Мужчина покачал головой.

— Она отмучилась. Теперь ей легче.

Эрик постоял у порога, не заходя внутрь. Грем смотрел на него — без страха, без отчаяния. Просто ждал.

— Если что-то понадобится — еда, помощь по дому — скажите. Не стесняйтесь. Мы не бросаем своих.

— Всё будет хорошо, — сказал он, глядя на Грема. — Твоя мать была хорошим человеком. Души тех, кто не прошёл ритуал, теряют свои воспоминания. Ни о чём не жалеют и никого не винят. Она больше не мучается.

Грем кивнул. Мужчина прижал младенца к груди. Эрик развернулся и пошёл к выходу. За его спиной закрылась дверь.

— —

Повозка ждала его у крыльца. Фендо уже сидел на козлах, перебирая поводья — с закрытыми глазами. Он не спал, но и не бодрствовал.

Эрик забрался под тент. Борк сидел на своём месте, задумчивый. Лайам молчал и выглядел непривычно озабоченным, вырезая ножичком какую-то модель.

— Если бы мне доплачивали каждый раз, как я вижу великана, — произнёс Эрик, усаживаясь на мешки, — я был бы уже богат. Как там дела у отца Мэри?

— Так же, — проворчал Борк. — Не может перемещаться без посторонней помощи. Стесняется просить помощи. Думаем к лекарю его свозить. Только не на чем.

— А у тебя? — Эрик перевёл взгляд на Лайама. — Как сестра?

— Насильно вырвали зуб, — ответил Лайам. — Вчера вечером. Она орала так, что в третьем бараке слышали. Теперь спит.

— Хорошо, — заключил Эрик.

Он постучал кулаком по обшивке.

— Фендо! Трогай!

Повозка качнулась и покатила. Эрик откинулся на мешки и на мгновение прикрыл глаза. Потом открыл.

— Порядок знаем, — начал он. — Западная стена, разгрузка, раскладка.

— Бочки под тент, кони остыть, — подхватил Лайам без выражения, как заведённый.

— Торгуем тихо, на вопросы отвечаем: «Человек повелителя Эрика из Железных Копей».

— Чётко, ясно, с улыбкой, — закончил Лайам.

Борк молча кивнул.

Эрик хотел добавить что-то про арену — обычную финальную ноту, — но остановился. Он посмотрел на Борка, на Лайама, на тени под их глазами.

Повозка катила к рынку. Впереди уже вырастала знакомая фигура Менгира — бочонок был наготове.

— —

Рынок встретил их гулом, дымом и запахами. Разгрузка прошла быстрее, чем вчера, и быстрее, чем позавчера. Руки помнили, ноги знали. Фендо, Борк и Лайам работали молча. А после Фендо исчез в тени у стены. Эрик, убедившись, что торговля пошла, развернулся и направился к амфитеатру.

— —

Лориан ждал его у ограждения. Та же поза, та же сутулость, тот же усталый взгляд. Они обнялись — коротко, по-мужски.

— Есть ответ от Адриана, — сказал Лориан, глядя на рынок. — По трём твоим задачам.

— Слушаю.

— Ты как-то упоминал мне, что изготавливаешь железные скобы, и Адриан предложил составные балки. Берёшь короткие стволы, скрепляешь железными скобами внахлёст. Прочность — как у цельной. По поводу зерна — оказывается, это не редкость. Зерно — это живые семена. Они дышат. При дыхании выделяется тепло и влага. Если зерно лежит толстым слоем, тепло не выходит наружу, а накапливается внутри. Повышение температуры ускоряет дыхание — и процесс идёт по кругу, с каждым витком быстрее. При определённой температуре к дыханию подключается зараза, которая выделяет ещё больше тепла. Температура внутри насыпи может подняться до самовозгорания. Зерно чернеет, обугливается изнутри, начинает пахнуть горелым хлебом, потом дымом. Внешне насыпь может быть холодной, а внутри всё уже погибло.

Необходимо переоборудовать склад и использовать для хранения широкие неглубокие закрома — слой в локоть-два, не больше. Тогда тепло уходит естественным путём, и зерно дышит без перегрева. Либо регулярно перемещать зерно, давать ему проветриться, сбрасывать накопленное тепло. А сейчас — перелопатить и разложить тонким слоем. Прекратить самонагрев. Трещина — из-за землетрясений, которых ты мог и не заметить. Подпереть с двух сторон брёвнами и залить щели глиной с песком. Должна выстоять.

Эрик кивнул, запоминая.

— Передай Адриану мою благодарность.

— Передам. — Лориан помолчал.

Они обнялись и разошлись.

— —

Эрик спустился с холма к повозке, но не успел дойти — услышал гул. Не рыночный. Другой. Низкий, нарастающий. Толпа текла в сторону пустыря — люди бросали прилавки, оставляли телеги. Он побежал.

На пустыре уже собрались зрители — Повелители стихий, великие и малые, разместились на скалистом уступе. Внизу, в двухстах метрах друг от друга, стояли двое. Над ними бушевало небо.

Над Базальтом парили пять исполинов. Двое из них затмевали остальных: «Пожиратель Солнц» — сгусток багрового ада, и «Дыхание Бездны» — вихрь изумрудного хаоса. За ними стояли трое других, каждый в четыре-пять раз больше человека, — внушительная сила, но меркнущая перед двумя титанами.

Над Вейгаром реяла целая армада. Десять духов. Три из них были лишь на две головы меньше колоссов Базальта, а остальные семь не уступали в размерах его «младшим» хранителям.

Голос Вейгара, усиленный духом Воздуха, раскатился по пустырю:

— Пожиратель Солнц и Дыхание Бездны! — он растягивал имена. — Моё почтение! — И сделал лёгкий, насмешливый поклон.

Базальт посмотрел на своего багрового исполина и произнёс два слова — тихо, но с такой плотной волей, что они прозвучали как скрежет камня:

— Пожиратель. Давай.

Колосс огня замахнулся. Его гигантский кулак, сжатый в плазменный шар, уже мчался вниз со скоростью падающей звезды.

В тот же миг всё небо пришло в движение. Десять духов Вейгара рванули навстречу пятерым духам Базальта. От удара Вейгара укрыл собой один из его колоссов, что неожиданно явился перед Вейгаром. Воздушная волна донеслась до уступа, снесла шляпы, сорвала плащи, вырвала из рук корзины. На мгновение воцарился хаос.

Когда взоры снова устремились вниз, Вейгар стоял не напрягаясь.

— Может, среди моих титанов и нет Огня, — сказал он. — Но мне это и ни к чему. Я сам — Десятая ступень Огня.

На поле боя два колосса Вейгара сцепились с двумя легендарными духами Базальта. Но остальные семь духов Вейгара обрушились на троих «младших» хранителей Базальта. Тех быстро скрутили, прижали к земле. А один зелёный колосс — Ранзок — парил над Вейгаром в ожидании.

Вейгар медленно повернул голову к Базальту.

— Я слышал, твоя личная стихия — Воздух. Как забавно. И вот Ранзок — тоже Воздух.

Зелёный колосс рванулся вперёд. Его кулак, сжатый до твёрдости стали, устремился к Базальту. Базальт прыгнул в сторону. Воздух взорвался ударной волной. Над кратером стояло облако пыли.

Ветер разогнал пыль, и все увидели Базальта — он лежал неподвижно. Потом пошевелился. Откашлялся, выплюнул сгусток тёмной крови. Поднял голову. Лицо было в ссадинах, из носа текла кровь. Но он был жив.

На уступе раздались первые, робкие хлопки, которые быстро переросли в громовые, почти истерические аплодисменты.

Базальт бросил на толпу один короткий, тяжёлый взгляд. Затем повернулся спиной к зрителям и к Вейгару. Его рука потянулась за спину.

Он вытащил своё оружие — массивную рукоять с железной скобой — и, опёршись на него, медленно поднялся на ноги.

Вейгар, увидев это, тоже начал медленно аплодировать.

— Совсем скоро все твои страдания окончатся.

Базальт взвёл скобу. Раздался сухой металлический щелчок. Он взмахнул рукой — и из навершия с сухим лязгом выбросилась длинная цепь. Тяжёлая, из чёрных, тусклых звеньев, каждое с гранью. На конце сияли два отточенных лезвия.

Ещё один взмах — и цепь закружилась вокруг него с низким, нарастающим воем. Его глаза вспыхнули, тело охватило ослепительное зелёное сияние.

Вокруг Базальта закрутилась спираль уплотнённой атмосферы. За секунды образовался вертикальный торнадо в сотню человеческих ростов высотой. Внутри, в самом эпицентре спокойствия, стоял Базальт. Кровь на его лице высохла. Он был стержнем бури.

Вейгар начал пятиться, но невидимая сила уже тянула его в сторону смерча. Его плащ затрепетал и натянулся, как парус.

— Ранзок! Уничтожь его! — рявкнул Вейгар.

Зелёный колосс рванулся вперёд. Его кулак обрушился на стену торнадо — и раздался оглушительный визг, будто сталь режет сталь. Вихрь даже не дрогнул. Ранзока отшвырнуло назад.

А Вейгара тянуло всё сильнее. Он упёрся ногами, но земля под ними осыпалась. Его глаза вспыхнули ярко-красным, и тот же свет — тёмно-багровый, яростный — охватил его тело.

— Пора тебя зажарить! — проревел он.

Его глаза вспыхнули ярко-красным, как угли, раздутые кузнечным мехом. Свет разлился по лицу, потёк вниз по шее, побежал по венам — тонкие огненные нити проступили сквозь кожу, добрались до плеч, до локтей, до запястий. И когда они достигли ладоней, воздух вокруг пальцев задрожал, и пламя вырвалось наружу — не струя, а сгусток чистой, сжатой ярости, ослепительно-белый у сердцевины, с багровым ореолом по краям. Шар летел, оставляя за собой дрожащий от жара воздух, и врезался в стену торнадо.

Вспышка. Белая, режущая глаза. На миг показалось, что торнадо охватило огненным смерчем — пламя разлилось по вращающейся стене, закрутилось спиралью, взметнулось вверх. Но вместо того чтобы прожечь вихрь, оно было подхвачено бешеным вращением, разорвано на ленты, распылено в искры и выброшено где-то на вершине смерча — бесполезным фейерверком, который погас, не долетев до неба.

Вейгар выдохнул сквозь зубы. Свет в его глазах не погас — он вспыхнул ярче. Снова потёк по венам, снова добежал до ладоней. Второй шар — крупнее первого, с багровым отливом у сердцевины — сорвался с рук и понёсся к торнадо. На этот раз Вейгар целился ниже, в основание вихря. Шар ударил в стену ветра, разорвался с глухим гулом — и снова пламя закрутило, разметало, выплюнуло вверх. Ни следа. Ни трещины. Торнадо гудел, как ни в чём не бывало.

Вейгар опустил руки. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность.

Затягивающая сила нарастала. Корзины, забытые шляпы, остатки яств — всё сорвалось с земли и устремилось к торнадо, бесследно исчезая в его рокочущей пасти.

— Ранзок! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! — отчаянно рявкнул он.

Двое других его колоссов рванули к нему на помощь, но «Пожиратель Солнц» и «Дыхание Бездны» Базальта, схватив двух гигантов Вейгара сзади, скрестив руки на шее, вцепились в них с новой силой, оттаскивая назад в своих яростных объятиях.

На помощь рванулись мелкие духи Вейгара. Они всей массой обрушились на троих связанных духов Базальта, пытаясь прижать их ещё сильнее к земле, а несколько отделились, чтобы помочь колоссам против титанов.

И тогда Ранзок вытянул одну руку к торнадо, а вторую прижал ко лбу. Всё его зелёное тело начало излучать яркое, зелёное свечение. Перенаправляя каждый излученный им луч, что изначально от него рассеивался, обращал на торнадо. Один, второй, третий. Они накладывались друг на друга, становясь на тон светлее. Внутри торнадо сначала образовалась капля чистого света, ведущая себя подобно капле раскалённого металла. Она стала медленно закручиваться в противоположную сторону.

Воздух внутри вихря застонал от противоречия. Торнадо стал прозрачным, видимым лишь по дрожащим, размытым контурам. Вся пыль и мусор, что кружились внутри, посыпались вниз дождём из щебня и грязи.

Теперь вокруг Базальта кружили два пульсирующих луча зелёного сияния: один, его собственный, вращался вправо; второй, от Ранзока, — влево. Они лишь мерцали, не причиняя вреда.

Базальт продолжил движение, упрямо сокращая дистанцию. Его взгляд, полный ярости, был прикован к Вейгару.

В крике глаза Вейгара загорелись красными углями, но, вынужденно увернув голову в сторону, вмиг погасил их. Лезвие с цепи прошло очень близко от его горла, срезав прядь волос.

— Нет! — выдохнул Вейгар, отскакивая. Второе лезвие вспороло воздух у его бедра. Он отпрыгнул назад, и цепь, свистя как хлыст, врезалась в землю там, где он стоял мгновение назад, взметнув фонтан пыли и искр.

Вейгар, быстро пятясь, устремил взгляд в небо, где буйствовали духи. Его глаза метались, оценивая положение: его гиганты по-прежнему сцепились с титанами Базальта, двое мелких духов безуспешно пытались бить в глаза, желая ослепить «Пожирателя» и «Бездну», которые, скрестив руки за спиной гигантов Вейгара, удерживали их. Титаны Базальта, уворачивая голову от ударов мелких духов, били головой и отбрасывали их в сторону.

— Вайлис! Паулис! Быстро ко мне! — грубо прикрикнул Вейгар, не отрывая взгляда от наступающего Базальта. — Вы мне здесь нужны!

На лицах титанов Базальта мелькнуло нечто, похожее на тревогу. В то же время лица удерживаемых ими колоссов исказились злорадными улыбками.

Два мелких духа тотчас же сорвались с небес и устремились вниз. Они замерли позади постоянно отступающего Вейгара, паря в воздухе, пока лезвия цепи проносились мимо с опасным свистом. Вейгар, пятясь, поравнялся с ними, а затем и вовсе двинулся дальше, оставляя их перед собой.

— Чего вы смотрите?! — вскрикнул он, уже находясь позади них. — Остановите его!

Духи, казалось, на миг застыли в недоумении. Они парили, ничего не предпринимая, в то время как Базальт, не снижая темпа, продолжал наступление. Первое лезвие пронеслось сквозь призрачную грудь одного духа, не причинив видимого вреда. Второе — через плечо другого.

И тогда один из духов, тот, что был чуть крупнее и туманнее, резко метнулся вперёд. Его рука, больше похожая на сгусток тумана, схватила звено цепи, когда та в очередной раз проносилась мимо. Цепь, закрутившись на месте, ещё несколько раз ударила лезвием по его форме, но каждый раз проходила навылет, лишь слегка взбаламучивая его сущность.

Не обращая на это внимания, дух легонько дёрнул цепь на себя.

Цепь вырвалась из пальцев истощённого, изнемождённого, израненного Базальта. Он рухнул на колени, а затем тяжело, словно мешок с камнями, повалился на землю. Второй дух подлетел и схватил лежащего на животе Базальта за волосы, приподняв ему голову. Бессознательное лицо с открытым ртом было залито кровью, текущей ручьём из носа. Дыхания не было видно, а зелёное сияние вокруг него давно погасло.

Дух, всё ещё сжимая в своей туманной длани добычу, безразлично бросил цепь к ногам своего повелителя.

Вейгар оглянулся на Ранзока. Тот по-прежнему держал перед собой руку, но делал это машинально, словно в ступоре.

— Ранзок, хватит дурью маяться! — рявкнул Вейгар, и в его голосе звенела не терпящая возражений ярость. — Добей его!

Приказ вырвал духа из оцепенения. Он резко рванулся вперёд и нанёс удар сжатым в стальной кулак воздухом. Удар пришёлся прямо в спину распростёртого тела. Звук был глухим и чудовищным. Дух, державший Базальта за волосы, едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не быть сметённым этой силой.

Из приоткрытого рта Базальта потекла струйка. Не крови — а чего-то иного: серебристо-серой жидкости, похожей на ртуть, но стекающей как густой, переливающийся туман. Она медленно сочилась по его подбородку вниз, на пыльную землю.

В небе что-то дрогнуло. Титаны Базальта — «Пожиратель Солнц» и «Дыхание Бездны» — разжали свои оковы. Колоссы Вейгара, почувствовав свободу, тут же отпрянули. Мелкие духи Базальта, которых больше не удерживали, вырвались на волю. Они стремительно устремились к телу своего повелителя и замерли, беспомощно взирая на его неподвижную форму.

Вейгар отступил на шаг, и на его измождённом, залитом потом и пылью лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Он сделал глубокий вдох, словно вдыхал сам воздух победы.

— Ранзок! — крикнул он, и голос его гремел над полем, полный безжалостной решимости. — Доделай дело!

Зелёный колосс Воздуха рванулся вперёд с новой яростью. Он обрушился на лежащее тело целой бурей ударов. Его руки, превратившиеся в смутные, хлёсткие тени, наносили удар за ударом — рвущими, режущими ударами ребра ладони сжатого воздуха. Каждый удар со свистом рассекал пространство, оставляя в воздухе серебристые шлейфы.

От ударов в воздух взлетали не просто камни — целые пласты земли, куски дёрна, вырванные с корнем кустарники. Всё это кружилось в образовавшемся смертоносном вихре, создавая вокруг Базальта и его безутешных духов облако летящих обломков. Вихрь достигал даже подножия уступа. Зрители, ещё мгновение назад застывшие в гробовой тишине — с опущенными головами и прикрытыми от ужаса ртами, — в панике отшатнулись, защищая лица от шквала пыли и щебня. Некоторые потеряли равновесие. Над полем стоял оглушительный рёв — нечеловеческий гул рассекаемого воздуха и грохот тотального разрушения.

— —

Пока Ранзок всё ещё обрушивал на землю свою яростную бурю, Вейгар плавно отвернулся от вихря разрушения, и его взгляд упал на цепь Базальта. Он подошёл, не торопясь, схватил оружие за звенья и начал наматывать его себе на руку. Лезвия заскользили по металлу с тихим, зловещим шуршанием. Затем он приподнял руку так, что лезвия, болтавшиеся на цепи, закружились у него перед самым лицом, едва не касаясь кожи.

Вейгар вгляделся в камни, впаянные в основание клинков. Они всё ещё слабо светились — тусклым, угасающим светом, будто последние угольки в потухшем костре. Он простоял так несколько мгновений, пока за его спиной стихал рёв ярости Ранзока и утихал вихрь обломков.

Наконец, когда наступила звенящая тишина, Вейгар повернулся и пошёл к тому месту, где лежало то, что осталось от Базальта. Он шёл надменно, вражеское оружие покорно обвивало его руку. Остановившись над бесформенной грудой, он наклонился.

Со стороны уступа было видно, как его губы зашевелились. Он что-то говорил. Слова не долетали — лишь короткие, отрывистые движения губ. Затем он опустился на колени, заслонив спиной всё, что происходило дальше. Видна была лишь его голова, склонившаяся к земле в неестественном, почти животном жесте — словно хищник, припавший к воде.

Эрик стоял на уступе, не в силах отвести взгляд. Он видел серебристый туман, поднимающийся над телом Базальта. Видел, как Вейгар пьёт. Видел, как духи Базальта — и великие, и малые — отступают, растворяются, уходят. Но не все. Один из них — самый тусклый, самый слабый — задержался. Он висел над телом, дрожащий, едва различимый. Дух Базальта. Не «Пожиратель Солнц», не «Дыхание Бездны» — сам Базальт. Он был слаб. Почти прозрачен. Но он был.

Вейгар поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони и, не оглядываясь, зашагал прочь. Толпа на уступе начала расходиться — молча, подавленно. Эрик стоял ещё несколько мгновений, глядя на тело Базальта и на дрожащий призрак над ним. Потом развернулся и пошёл к повозке.

— —

Он не стал задерживаться на рынке. Бросил Лайаму: «Сворачивайтесь» — и, не дожидаясь ответа, направился к усыпальнице. Окорок брать не стал.

— —

Эрик ступил за порог Усыпальницы, и дверь с тихим, но окончательным стуком захлопнулась за его спиной. Тяжёлый, застойный воздух — смесь каменной пыли, воска и тихого тления — обволок его, как саван. Он не стал сразу двигаться. Закрыв глаза, дал зрачкам привыкнуть к мраку, втягивая носом этот знакомый, мертвящий запах.

— Ох, Хогос, что творится… Надеюсь, я не буду первым, кто поведает ему последние новости. Хотя, стой, я же сам оттуда сбежал, не дождавшись окончания. Полагаю, что как раз я и буду первым…

Он высек огниво. Треск искры гулко отдался в каменном предбаннике. Факел загорелся с неохотным шипением, и жёлтое, живое пламя врезалось в тьму, выхватывая из небытия грубые стены, потёки влаги, штабеля запасных лучин.

— Как я рассчитывал на Базальта… Как только узнал о нём, был настолько впечатлён, что и словами не описать. Он был несмелой моей мечтой, чтобы хоть кто-то поставил эту выскочку на место.

Сделав первый шаг в узкий туннель, он начал свой безмолвный отчёт. Шаги отдавались глухим эхом, сливаясь с тиканьем капель где-то в темноте.

— Если честно, в какой-то момент я был уверен, что он победит. Думаю, у него действительно был шанс.

Туннель вывел его к винтовой лестнице. Белый мрамор, золотая оковка, уходящая вверх и вниз в абсолютную черноту. Холод повеял отполированным камнем.

Он начал спуск вниз. Звон шагов по мрамору сменился на приглушённый топот. Давление тишины нарастало.

— Ужас… Я вспомнил, что оружие Базальта он забрал себе.

Он миновал очередной ярус, где белые саркофаги стояли в немом строю. Имена и титулы мелькали в свете факела, как страницы кровавой летописи.

— Ладно, оружие можно попробовать создать своё. Хогос подскажет, что это были за камушки.

Мысль заставила его сжать рукоять факела так, что дерево затрещало.

— Ничего страшного. Мы что-нибудь придумаем. Если я не ошибаюсь, он должен был узнать, кто такой Вейгар. Послушаем, что ему удалось раскопать.

Он нашёл знакомый боковой коридор, узкий и низкий. Воздух здесь был ещё холоднее, гуще. Впереди, на первом саркофаге в ряду, факел выхватил матовую табличку: «Хогос. Воздух. Седьмая.»

Эрик остановился перед ней. Пламя трепетало, отбрасывая на каменный пол его гигантскую, пляшущую тень.

— Всё. Я готов.

Он постучал костяшками пальцев по холодной крышке саркофага. Звук был сухим и одиноким.

— Хогос, — произнёс он тихо, но чётко, и его голос, лишённый эха, был поглощён мрамором и вечностью.

— —

Он замолк, прислушиваясь к тишине.

Она длилась три удара сердца. Потом её разрезало лёгкое, леденящее дуновение, коснувшееся его щеки. Пыль у его ног закружилась, собравшись в маленький, беспокойный вихрь.

Из темноты за саркофагом, медленно, как поднимающийся туман, выплыла знакомая прозрачная форма. Она была похожа на человека — высокая, чуть сутулая фигура, чьи контуры дрожали и струились, будто её вырезали из самого мрака и ветра. Внутри неё замерцали и заплясали пылинки, подсвеченные пламенем факела.

Форма наклонилась вперёд, будто всматриваясь. Из её смутно обозначенной грудной части вырвался звук — не голос, а сам свист ветра в расщелине, сложившийся в слова:

— Привет, Эрагон!

Контуры духа стали чуть чётче, движение пылинок оживилось, закружилось быстрее, и вся фигура сделала лёгкий, почти шутливый клевок вперёд, подобный кивку.

— Ты что-то сегодня задержался…

И тут движение резко замерло. Вся масса духа сжалась, стала плотнее, темнее, будто вобрав в себя всю прохладу склепа. Эрик, не дав закончить, выпалил слова, торопясь и спотыкаясь, будто боялся, что мысль ускользнёт:

— Я был на дуэли Базальта и Вейгара. Вейгар победил. У Базальта было оружие, он и его забрал. Я видел, как из его тела пошёл эфир, а Вейгар обрушил на него серию разрушительных ударов и начал пить!

Воздушная форма Хогоса сгустилась в плотный, тёмный шар, из которого потянулись струйки холодного пара.

— Это плохо, — просквозило из сгустка, и голос звучал как отдалённый раскат грома.

— Это ужасно! — Эрик почти крикнул, его голос сорвался. — Базальт был моей надеждой! Он так хорошо бился, он почти победил!

Шар не стал распускаться. Он резко, словно взорвавшись изнутри, распался на сотни мелких, острых вихорьков, которые пронзительно засвистели, перебивая Эрика. Вихри не собирались в предметы — они просто метались, как рой разъярённых ос.

— Значит, это правда.

Вихри замерли, а затем устремились обратно, собираясь снова в фигуру человека. Но теперь она была не сутулой, а прямой, напряжённой, словно натянутый лук. Рука-вихрь резко указала вглубь усыпальницы.

— Среди духов, покоящихся здесь, есть один, что раньше был владельцем одного из духов Вейгара. Я попросил его рассказать, что он знает. — Форма дрогнула, её контуры поплыли, исказившись в гримасу, которую нельзя было назвать человеческой. — И тот мне сказал, что Вейгар… и это точно… просто исполняет каприз регента. Он собирает эфир, чтобы в дальнейшем регент мог его казнить и выпить весь собранный эфир.

Напряжение из фигуры ушло. Она как бы обвисла, осела, став ниже и бесформеннее, словно тяжёлый, сырой туман, застрявший между саркофагами.

— Эрагон, похоже, у нас очень мало времени. И тебе стоит затаиться. Воздержаться от лишних походов. — Туманная масса сгустилась, в её глубинах, там, где должно быть лицо, на миг вспыхнули и погасли две тусклые точки-искры. — Он не просто так уничтожил Базальта. И мне даже трудно представить, до каких крайностей он дойдёт, чтобы стать «лакомой закуской» регенту. — Форма на мгновение исказилась, в ней что-то клубилось и рвалось наружу, напоминая сдавленный, беззвучный крик. — Как ты знаешь, сила… сводит с ума.

Эрик, подавленный, на мгновение опустил голову, но потом резко вскинул её:

— Я видел камни в оружии Базальта. Тебе о них что-нибудь известно?

Туман заколебался. Из его массы медленно вытянулся длинный, тонкий отросток, похожий на руку, но лишённый пальцев, и замер в вопросительной позе.

— Камни? — голос прозвучал рассеянно, будто Хогос возвращался из далёких мыслей.

— Да! Светящиеся камни! — Эрик сделал шаг вперёд, его глаза горели в свете факела. — Благодаря своему оружию ему почти удалось одержать победу. Возможно, это наш единственный шанс одолеть его. Я чувствую, что это может стать ключевым элементом!

«Рука» втянулась обратно. Вся масса воздуха пришла в движение, но не металась — она начала медленно, величественно вращаться вокруг своей оси, становясь прозрачнее. Внутри неё, увлекаемые этим круговоротом, замелькали и рассыпались обрывки пыльных воспоминаний — не чёткие образы, а лишь тени иного, забытого уклада жизни.

— Значит, светящиеся камни… — голос Хогоса стал отстранённым, глухим, будто доносящимся из-под толщи лет. — Знаешь, не стану тебя обманывать. Но до того как нас взяли в осаду Жнецы, технологии Повелителей стихий… очень сильно продвигались вперёд. Взаимодействуя с другими расами. — Вращение на мгновение застыло, и в самой сердцевине духа вспыхнуло и погасло крошечное, призрачное сияние, напоминавшее огонёк в драгоценном камне. — Возможно, что это были последние разработки. Я постараюсь что-нибудь о них узнать. Но не рассчитывай на успех.

— Хогос, у меня есть план! — Эрик схватился за эту соломинку, его голос снова приобрёл твёрдость. — Пока что собери всё, что сможешь, про эти камни. Как только будет объявлена очередная дуэль с Вейгаром, я первым делом навещу тебя!

Вращение успокоилось. Воздушная масса снова приняла свою первоначальную, чуть сутулую, человекоподобную форму. Но теперь она казалась прозрачнее, разрежённее, как бы истощённой долгим усилием. Она мягко качнулась вперёд, в жесте, похожем на кивок и смиренное принятие.

— Хорошо, Эрагон. Я сделаю всё, что смогу. — Форма начала медленно таять, растворяться в холодном воздухе склепа, отступая к саркофагу, её контуры теряли чёткость, расплывались. Последние слова донеслись уже как лёгкий, затухающий шёпот, полный невысказанной тревоги и заботы:

— А теперь… не задерживайся, мой мальчик. Беги отсюда.

— —

Эрик вышел из усыпальницы и пошёл к повозке. Рынок уже сворачивался. Борк и Лайам укладывали последние бочки. Фендо сидел в тени у стены — неподвижный, как всегда. Эрик подошёл, сказал что-то — и снова отпрыгнул с коротким выдохом. Фендо стоял перед ним, пустой и неподвижный.

— Мы сворачиваемся, — выдохнул Эрик.

— Ясно, — ответил Фендо.

Погрузка прошла быстро — руки помнили, ноги знали. Борк и Лайам работали молча, экономя остатки сил. Фендо возникал то тут, то там — бесшумно, как всегда, и ящики сами собой оказывались на местах. Когда последний бочонок встал в кузов, Эрик хлопнул по обшивке, и повозка тронулась.

— —

Внутри было душно. Борк откинулся на мешки и заснул сразу — только усы дрогнули. Лайам ещё пытался смотреть в щель на дорогу, но через минуту сдался и тоже закрыл глаза. Эрик, привалившись к борту, чувствовал, как веки наливаются тяжестью. Он не заметил, как уснул.

Проснулся от тишины. Повозка стояла. Кони фыркали. Фендо уже слезал с козел.

— Приехали, — сказал он.

Над Копьями висели звёзды. Эрик спрыгнул на землю и, не дожидаясь остальных, зашагал к дому.

— —

Ночь опустилась на Железные Копи. Костёр у штольни горел ровно. Из глубины штрека доносился мерный стук молотка — Генри, как всегда, заканчивал последним. Саламон уже сидел на ящике, помешивая кашу. Эрик вышел из штрека и увидел Саламона. Тот сидел на ящике, в телогрейке. Он снял котелок, вылил содержимое в миску, высыпал сушёных кореньев, вяленого мяса, перемешал, попробовал и сказал:

— Генри опять до семьи. А мы с тобой, как два холостяка, опять у костра. — Он покосился в сторону стука и хмыкнул. — Я так часто слышу, что ты прошёл ритуал. Можешь мне поподробнее рассказать, что там на самом деле было?

Эрик молча кивнул. Достал из мешочка свою порцию крупы, высыпал в пустой котелок, долил воды из фляги, поставил на край костра, где жар был слабее. Взял ложку, разок помешал. Затем сел рядом с Саламоном, глядя на воду.

— Ритуал, ритуал… — Эрик ухмыльнулся, но на его лице, а затем и во всём взгляде, вспыхнуло настоящее, физическое отвращение.

Саламон, жуя, поднял на него взгляд.

— Что смешного?

Лицо Эрика пришло в себя. Он зачерпнул ложку, подул, попробовал, вылил содержимое ложки в кастрюльку, помешал, постучал пару раз ложкой, улыбнулся и сказал:

— Ты действительно не знаешь? — спросил он с такой неестественной лёгкостью.

Саламон, обжигаясь, захлёбывающимся мычанием и покачиванием головы дал понять, что не знает.

— Великий и ужасный позор Повелителей стихий, — Эрик усмехнулся сухо. — В своё время люди ещё активно смеялись над этим.

— Я что-то подобное слышал, — пробормотал Саламон, зачерпнув очередную ложку. — Вроде там нужно было есть говно или что-то вроде того. Каждый такую чушь несёт. Надеюсь, хоть ты меня просветишь. — сказал Саламон и, нисколько не меняясь в лице, продолжил есть.

Эрик ухмыльнулся, глядя куда-то в землю у своих ног.

— Говно… Говно… Там не только говно…

— Ну, хорош, — сдавленно выдохнул Саламон. — Не томи. И без тебя уже тошно.

Эрик быстро проговорил, словно выстреливая словами:

— Нужно съесть говно, червей и мертвечину. Там ещё нужно дать клятву, но клятву… по другой причине.

Саламон сидел с раскрытым ртом. Полная ложка каши, которую он забыл проглотить, отвратительно шлёпнулась на пол у его ног. Эрик, бросив на него быстрый взгляд глазами, не поворачивая головы, вернул взгляд куда-то выше костра, в темноту. Потом издал сдавленный смешок.

Саламон махнул рукой:

— Да ты шутишь… Вот гаденыш… Я почти поверил!

И, стараясь не смотреть на Эрика, судорожно вновь принялся есть.

Эрик, успокоив свой странный смешок, сказал тихо, абсолютно спокойно и чётко:

— Нет. Не шучу.

И Саламон вновь застыл. Ложка замерла на полпути ко рту. Рот снова был открыт.

Эрик зачерпнул ещё ложку каши, но не стал есть, а вертел её в пальцах, глядя на крупинки.

— Когда Хогос был ещё жив… он мне рассказывал. Причём так убедительно. Что всё это — необходимо. Чтобы вызвать невероятное, запредельное отвращение. Чтобы… сломать разум. — Он наконец отправил ложку обратно в котелок. — Я с ним ещё спорил. Говорил: мы и так питаемся… нечисто. Едим мёртвое мясо. Не каждый день праздник, конечно, но… а в овощах? Маленький червячок, которого обнаруживаешь, когда уже проглотил. А говно… говно везде. Некоторые и руки перед едой не моют. Считай, всегда при нём. Но никто же духов не видит.

Эрик помешал кашу в котелке, его движения стали резче.

— А Хогос настаивал. Говорил, что дело не в самой грязи… а в сломе. В добровольном, осознанном принятии её как дара. По другой его теории… — Эрик фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем скепсиса. — …он утверждал, что всё это — элементы мёртвого мира. А те самые черви, что питаются говном и мертвечиной… они, якобы, и есть капля жизни. Та самая, что позволяет преодолеть даже смерть.

Саламон медленно перевёл взгляд с миски на Эрика. В его глазах была не злость, а усталое недоумение.

— А что ты тогда смеялся?

— Я знал, что произойдёт, — пожал плечами Эрик, и в его улыбке мелькнула тень той самой, болезненной иронии. — Да и ты выбрал момент, когда мы сели есть. Я не смог удержаться от удовольствия понаблюдать за твоей реакцией. А иногда, когда я предвкушал грядущую… твою гримасу, меня уже начинало трясти. Ты бы видел своё лицо.

Саламон с горечью, почти с отвращением, посмотрел на свою миску с кашей.

— Нашёл чему радоваться… Что-то есть расхотелось.

Эрик, заметив его движение к краю ящика, чтобы выплеснуть еду, резко, почти крикнул, но в его голосе была забота, а не приказ:

— Стой, стой, стой! Не выливай! Аппетит пропал — знаю. Всё дурные мысли голодом выветрятся. Сейчас пойдём ещё поработаем, и он вернётся. Забудешь обо всём этом… и сам будешь смеяться.

Саламон замер, потом вздохнул. Глубоко. Смирившись.

— Полагаю, ты прав.

Он достал тот же грубый холщовый свёрток, что использовал для добавок, накрыл им миску, а ложку положил сверху, оставив всё это на ящике.

Эрик, ухмыльнувшись, попробовал ложку каши из котелка, сказал:

— Забавно, каша готова!

Перелил в миску, добавил содержимое своего свёртка, помешал, понюхал и со слегка недовольным видом сделал в точности то же самое, что и Саламон. Его миска встала рядом с саламоновой, накрытая таким же серым лоскутом.

— —

Они встали. Саламон, потупив взгляд, пошёл вперёд, в чёрный зев штрека. Эрик сделал шаг следом и, нагнав, легко, по-товарищески стукнул его по плечу.

— А ты молодец. Хорошо держался! Некоторых и вовсе выворачивает. — приободряюще добавил Эрик.

— Да, ты что? Правда? — сказал Саламон, прихватив факел.

В штольне было тихо. Только угли потрескивали в костре у входа. Саламон шёл впереди с факелом, освещая неровные стены. Эрик — за ним. Они собирались проверить крепи в дальнем конце штрека, где вчера поставили подпорки.

— Я вчера говорил с Гардом, — сказал Саламон, не оборачиваясь. — Он сказал, что ты знаешь каждый камень в этой шахте. Что ты можешь с закрытыми глазами пройти от входа до дальнего забоя.

— Могу, — ответил Эрик. — Только смысла нет. Там тупик.

— Вот и проверим.

Они прошли мимо ящиков с инструментом, мимо старой вагонетки, ржавеющей у стены. Саламон поднял факел выше, и свет выхватил из темноты крепи — толстые балки, вбитые между полом и потолком.

— Вот здесь вчера ставили, — сказал он. — Держатся.

Эрик подошёл, потрогал балку. Она была тёплой. Слишком тёплой. Он нахмурился.

— Саламон…

БУМ-УУУУХ

Что-то чудовищно тяжёлое рухнуло где-то выше, в недрах штольни. Глухой удар прокатился по жиле, заставив содрогнуться землю под ногами. Послышался скрежет. С потолка посыпался песок. Потом — треск, резкий и сухой. Старая балка над проходом лопнула пополам.

Хлынула тьма и каменный грохот.

Когда грохот стих, в кромешной тьме было видно одно: слабое, багровое тление.

Контур человека пошевелился. Он поднялся на колени и громко застонал. Поднял руку, коснулся головы. Опустил руку, разглядывая движущиеся пальцы, сквозь которые ничего не было видно. Потом медленно, цепляясь за невидимые выступы, сгорбившись пошёл на свет.

Он добрался, схватил древко факела. Поднёс к лицу, прикрыл пламя ладонью и начал сильно дуть. Под вспыхивающим и стихающим от каждого порыва светом можно было разглядеть огромное облако поднятой пыли. Наконец угольки вспыхнули, пламя с шипением вырвалось и застыло — слабое, но уже ровное.

Разгоревшийся свет позволил разглядеть черты — это был Эрик. Он медленно поднял факел, и луч света скользнул туда, где секунду назад было лишь багровое тление.

Там, у основания столба, лежал Саламон. Валун придавил его по пояс. Он не двигался, глаза закрыты.

Эрик ринулся к нему, упал на колени рядом, схватил за плечи и начал трясти. Тело безвольно покачнулось. Тогда Эрик легонько, но отчётливо шлёпнул его по щекам — раз, другой.

Веки Саламона дрогнули. С трудом приоткрылись, затуманенные болью и непониманием. Его губы шевельнулись, и голос сорвался тихо, с хрипотцой:

— Кто… Это ты? Что… Что случилось? Где я?..

— Саламон, это я. Эрик.

Саламон моргнул, его взгляд был мутным.

— Кто… Эрик? Где Эрик?.. Перестань слепить…

Эрик отвёл факел в сторону, и свет упал на его собственное лицо — запылённое, с тёмной полосой запёкшейся крови на виске.

Саламон медленно сфокусировал взгляд.

— А… Эрик. Что… что случилось?

— Обвал. Нас завалило. Ты… тебя придавило. Не бойся. Всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем.

Саламон слабо повертел головой.

— А… а где Генри?

Эрик повторил за ним, как эхо:

— Где Генри… Где Генри?.. — А затем, не сдержавшись, громко крикнул в темноту завала: — Генри!

Штольня ответила ему. Где-то в глубине завала раздался тяжёлый, угрожающий стук, и с потолка посыпался песок.

Саламон успел лишь прошептать:

— Эрик, кажется…

— Да! — резко перебил его Эрик. — Да, я понял. Нельзя кричать. Тише.

Он начал рыскать взглядом, водя тусклым факелом по полу. Свет выхватил из мрака грязную, свёрнутую тряпку. Эрик поднял её, долго вглядывался.

Саламон слабо кивнул в её сторону:

— Это… это моё.

— Отлично! — резко сказал Эрик, хватая тряпку. Он скомкал её в подобие подушки и осторожно подсунул Саламону под голову. — Так. Лежи тихо. Не двигайся. Я сейчас осмотрюсь.

Эрик поднялся и начал медленно пробираться к тому месту, где должен быть выход, переступая через острые обломки. Он подошёл к возвышающейся груде камней и земли, поднял факел. Свет скользнул по сплошной, неровной стене, уходящей в потолок.

— Выход завален, — отчаянно в полголоса сказал он.

Раздался глухой стук. Он резко опустил факел. Свет выхватил из-под края груды поношенные сапоги.

И тогда Эрик увидел нечто ещё. Из-под камня, под которым исчезали сапоги, сочилась тонкая, почти невидимая струйка серебристо-серого дыма, переливающегося в свете пламени, как жидкий металл. Он медленно опускался по камням вниз.

Лицо Эрика исказилось гримасой такой острой боли, что он инстинктивно прижал к губам ладонь.

— Всё… всё хорошо. Мы выберемся. Всё будет хорошо…

Он резко отвернулся и зашарил факелом по полу. Вернулся на то место, где сам очнулся. Его взгляд упал на камень размером с голову — на тёмной поверхности чётко выделялось бурое, ещё влажное пятно. Он инстинктивно коснулся макушки свободной рукой — и резко дёрнул её обратно, глухо застонав. Поднёс пальцы к глазам. Они были липкими и тёмными.

Его лицо исказилось внезапной, немой злобой. Он резко взмахнул факелом, заставляя свет метаться по полу.

И тогда луч выхватил знакомую, изогнутую форму. Его кирка.

Радость, дикая и несоразмерная обстоятельствам, вырвалась у него наружу сдавленным криком-шёпотом:

— Отлично!

Он набросился на неё, схватил древко, стряхнул пыль, ощупал железный наконечник — цел. Не раздумывая, он рванулся обратно к Саламону.

Эрик склонился над ним, слова вылетали быстро и отрывисто:

— Выход завален. Завален вместе с Генри. Я уверен… он мёртв.

Саламон слабо перебил его:

— С чего ты взял?..

Лицо Эрика исказилось от боли.

— От него сочится эфир.

— Эфир? — голос Саламона был полон непонимания.

— Да, эфир! То, что делает сильнее… Неважно! — Эрик махнул рукой, сдерживая дрожь. — Расскажу всё, как выберемся. Сейчас нужно тебя освободить.

— Эрик… — начал Саламон.

— Не сейчас.

— Эрик!

— Не трать силы, они тебе пригодятся! — отрезал Эрик, уже водя факелом вокруг валуна.

— Эрик! — голос Саламона прозвучал тише, но с новой, леденящей ясностью.

Эрик обернулся, и в его глазах вспыхнула ярость отчаяния:

— Да что?! Не видишь, я пытаюсь…

Он замолчал. Их взгляды встретились. И Эрик заметил, как по запылённой щеке Саламона медленно скатилась и исчезла в складках ткани чистая, блестящая слеза.

Ярость в Эрике погасла, сменившись ледяной пустотой. Он замер.

Саламон говорил тихо:

— Воздуха становится меньше. Если я не помру от этой раны, то задохнусь. Даже если ты меня освободишь… без воздуха мы оба останемся здесь. Когда ты сказал про эфир… я понял. Это наш единственный выход.

Эрик вставил кирку под край валуна, придавившего Саламона, упёрся ногами в землю, выпрямил спину и изо всех сил потянул вверх за железный наконечник.

— Не… не так всё просто.

Древко хрустнуло, затрещало — но камень даже не дрогнул.

Эрик резко выдохнул, отшатнувшись.

Саламон, хватая ртом тяжёлый воздух, прошептал:

— Воздуха становится…

— Да ты прав, нужно подать свежий воздух! — почти крикнул Эрик, перебивая. Он бросил кирку, схватил факел и рванулся к груде завала.

Он быстро водил светом по стене из камней, его взгляд выхватил один из валунов среднего размера — не самый большой, но, казалось, поддающийся. Эрик воткнул факел в щель между камней, обхватил холодный камень двумя руками и изо всех сил повалился назад. Валун лишь чуть качнулся, скрипнув.

— Эрик… — снова позвал Саламон, голос уже слабее.

— Сейчас! Я его почти сдвинул! Потерпи! — закричал Эрик в ответ, уже хватая с пола кирку. — Я тебя освобожду! Всё будет хорошо!

Он снова направился к завалу, спотыкаясь о разбросанные камни, не обращая внимания.

Эрик вставил кирку сверху того камня и, сдавленно скрежеща, сдвинул его. На освободившееся место тут же посыпалась груда мелкой гальки. В образовавшейся нише была тьма. Он выхватил факел и, подсвечивая себе свободной рукой, начал разгребать щебень.

И тогда он увидел лицо. Спокойное, почти умиротворённое, очищенное от пыли падением камней. Генри. Его глаза были закрыты, словно он спал. И из его полуоткрытого рта медленно, непрерывно струился серебристый туман, спускаясь от его лица по камням и растекаясь по полу.

Эрик отпрянул, как от удара. Спиной ударился о холодный валун, схватился за грудь.

— Что там? — донёсся слабый голос Саламона.

— Я… я раскопал Генри, — выдохнул Эрик, голос сорвался.

Саламон с трудом приподнял голову, вглядываясь в темноту:

— Где?

Эрик, дрожащей рукой, вновь наклонил факел. Свет упал на мёртвое, чистое лицо.

— Ты его видишь?

— Да, вижу! — в голосе Саламона прозвучало облегчение, смешанное с ужасом. — Ах, Генри… хоть умер спокойно. Видно, не успел понять…

— А ты видишь, как из его рта струится эфир? — перебил Эрик.

— Что? Какой эфир? Я ничего не вижу…

Эрик, не веря своим глазам, придвинул факел ещё ближе. Он протянул руку и коснулся пальцами серебристой струйки. Она обвилась вокруг его кожи.

— Вот. Вот же он. Прямо здесь. Ты не видишь?

Саламон смотрел на его пустую, застывшую в воздухе руку, затем на лицо Генри. На его собственном лице было лишь недоумение и страх.

— Ты… ты видишь там эфир? Я… я ничего не вижу.

Эрик чуть ободрился и пробормотал в полголоса:

— Как сказал бы великий Фендо… «Ясно».

Он замер в раздумьях.

Тихий, но чёткий голос Саламона нарушил тишину:

— Эрик… это хорошо. Что ты видишь эфир.

Эрик встал и начал освобождать тело Генри, откидывая в стороны мелкие камни и щебень. Его движения были резкими, почти яростными.

Саламон наблюдал за ним и тихо сказал:

— Значит, спасение ещё есть.

— О чём ты? — почти крикнул Эрик, не оборачиваясь, продолжая разгребать завал. — У меня всё под контролем! Мы обязательно выберемся, и всё будет хорошо!

Сверху, в ответ на его громкий голос, посыпался песок, засыпая ему плечи и голову.

— Эрик… — позвал Саламон, и в его голосе была такая усталая твердость, что Эрик на мгновение замер. — Если ты меня освободишь… я навсегда останусь калекой. Не смогу прокормить жену. Стану обузой. А я только и умею… что стучать киркой.

— О чём ты говоришь?! — тут же перебил его Эрик, снова повышая голос и вызывая новый дождь песка. — Ничего страшного! Я найду тебе другое применение! Ты сможешь зарабатывать на кузне! Ты знаешь, какой там сложный процесс для стали? Нужно долго и упорно стучать! Ходить никуда не надо! Прибыль будет огромная! Ты обязательно прокормишь жену, и всё будет хорошо!

— Скорее всего, нам не спастись… — прошептал Саламон.

— Тогда что мне делать?! — выкрикнул Эрик с такой яростью, что сверху сразу посыпался песок, забиваясь ему в волосы и за воротник.

Саламон не дрогнул.

— Вижу, ты совсем отчаялся, раз забыл про осторожность и начал орать.

Эрик хотел что-то возразить, но Саламон резко, властно перебил:

— Подожди. Сначала дослушай. Ты просил выход — я даю его. — Он заметил, как Эрик замолк, уставившись в землю, и продолжил тише, но твёрдо: — Эрик, ты — наше всё. Я отвечаю только за свою жену. А ты — за всю деревню. За её счастье тоже. Если погибну я, пострадает она одна. Если погибнешь ты — погибнут все. Я не хочу, чтобы мне было стыдно даже после смерти. Если из-за меня умрёшь и ты.

Слёзы, грязные от пыли, потекли по щекам Эрика.

— Ты не понимаешь, что говоришь! Ты даже не знаешь, что такое эфир! Чтобы выбраться отсюда, одного Генри мало! Мне нужно поглотить эфир двоих! А он скрыт внутри! Половина — в голове, половина — в теле! Мне нужно… нужно вскрыть тело каждого из вас! Изувечить! Опозорить! Я так не могу! Это выше моих сил!

Глаза Саламона после слов Эрика на миг озарились чистым, животным ужасом. Но уже в следующее мгновение в них не осталось ничего, кроме спокойствия и странного умиротворения.

— Я тебя понял, — тихо сказал он и, превозмогая боль, протянул руку.

Эрик схватил её и прижал ладонь Саламона к своему мокрому от слёз и пыли лицу, закрыв глаза.

— Ты сделаешь мне огромное одолжение, — продолжил Саламон, и голос его звучал теперь твёрдо и ясно, — если наконец прервёшь мои муки. Один точный удар. Киркой. В голову. Он решит все наши проблемы.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Поклянись. Поклянись мне, что жертва меня и Генри не будет зря. Ты спасёшь деревню, не оставишь её и будешь биться за неё до конца. Поклянись!

Эрик открыл глаза. По его запылённым щекам текли слёзы, оставляя чистые борозды. Он уверенно, сквозь эту влагу, смотрел в глаза Саламону и сказал:

— Клянусь.

Слово было произнесено с такой силой, что сверху вновь осыпался песок.

Саламон слабо улыбнулся.

— Если бы не ты… рано или поздно эта шахта всё равно обрушилась бы на нас. Так хоть наши тела… не пропадут в вечности.

Он сделал глубокий, хриплый вдох и продолжил тише:

— Ты — отличный рудокоп. Лучше тебя мне не встречалось. Пожалуйста… бей. Прямо в голову. И прекрати мои страдания. Я верю… что ты исполнишь клятву.

Эрик в последний раз прижался щекой к его ладони. Но Саламон медленно убрал руку, закрыв глаза.

— Пора…

Эрик поднял кирку. На его лице боролись гримасы — одна пыталась заморозить боль в каменную маску, другая вырывалась наружу судорожным подёргиванием губ. На мгновение всё успокоилось. Лицо стало пустым и твёрдым, как скала.

Закрыв глаза, он нанёс удар — резкий, точный, с глухим звуком. Мелкие капли окропили его лицо.

Не открывая глаз, он выдернул кирку, отбросил её в сторону и рухнул грудью на землю рядом с телом, сотрясаясь от беззвучных, тяжёлых рыданий, которые поглощала каменная могила.

— —

После долгих, исступлённых рыданий Эрик начал замечать, что пламя факела стало ослабевать. Он поднял голову выше и понял, что не может вдохнуть — грудь не расширялась. В панике он приник лицом к земле, где воздух был чуть холоднее и гуще, и сделал долгожданный, хриплый вдох.

Страдания сменились леденящим страхом. Времени не было.

Эрик действовал быстро, на автомате. Он припал к тому месту, где лежала голова Саламона, и втянул в себя серебристый эфир, что ещё стелился над полом. Сделал ещё один судорожный вдох у земли. Потом, со стиснутыми зубами, поднял кирку и обрушил её на грудь Саламона. Костлявый хруст, разрыв ткани. Ещё несколько жадных вдохов у пола, где с ним боролись тошнота и ужас.

— Я обещал! — прошипел он себе под нос и снова приник к ране, впивая эфир, что сочился из развороченной грудной клетки.

Каждый глоток проходил по горлу, заставляя всё тело биться в конвульсивной дрожи.

Закончив, он ещё несколько мгновений лежал, прижавшись щекой к камням, пытаясь собрать расползающееся сознание. Факел пылал уже едва заметным угольком. Он швырнул его на пол и, когда пламя от удара вспыхнуло на секунду, схватил кирку и пополз к Генри.

Свет погас окончательно. В абсолютной темноте, руководствуясь только памятью, он нанёс несколько слепых, тяжёлых ударов. Звук был другим — глуше. Он снова рухнул на землю, хватая ртом тяжёлый воздух.

Пальцами нащупал брошенный факел. Прижал тлеющий фитиль к полу, в самое холодное место, и с отчаянием затравленного зверя начал дуть. Искры, шипение — и огонь вырвался, жалкий и синий. Он тут же пригнул его к земле, не поднимая, и пополз обратно к Генри.

Теперь он не освещал тело. Он водил самым краем пламени по полу, выхватывая лишь тусклые отблески на том, что должно было быть эфиром. И, не глядя на лицо друга, припал к источнику холодного сияния и начал жадно, быстро пить, пока последний воздух в ловушке не стал отдавать сладковатым запахом крови и тления.

Отдышавшись, Эрик разметал с груди Генри остатки щебня. Его движения были резкими, механическими. Он вытер лицо рукавом, оставив по щеке широкую, тёмную полосу из крови и грязи, и вновь прижал тлеющий фитиль к самому камню. Огонь с хрипом взметнулся на мгновение — ровно настолько, чтобы выхватить из мрака серебристую струйку, сочившуюся из груди.

Он припал к ней, и холодный поток эфира ударил в горло.

Тело вздрогнуло, выгнулось дугой. Факел в его ослабевшей руке погас окончательно. Но темнота не наступила.

Эфир десятого существа влился в него. В один миг тело забыло о нехватке воздуха. Оно само решало, какую позу принять, изгибаясь с неестественной, змеиной гибкостью в каждом движении мышц и костей.

Голос вырвался из его горла не криком, а низким, каменным рёвом, в котором узнавались отголоски голосов Генри и Саламона:

— ЗЕМЛЯ!

И шахта ответила своему новому повелителю. Старый завал не просто рухнул — он схлопнулся, будто невидимый великан сжал ладонь. Грохот был оглушительным и кратким. Каменный потолок, стены, пол — всё, что секунду назад было тюрьмой, — пришло в движение, обрушиваясь в единую, плотную массу.

Глаза Эрика, в которых теперь мерцали отражения далёких подземных жил, яростно метались по темноте. И всё вокруг металось вместе с ними. Толща породы перестала быть непроницаемым монолитом. Она постоянно перестраивалась у него перед глазами.

Плотный сланец у его ног вздыбился, как вода перед килем корабля, отбросив его тело на несколько метров вперёд по вновь образовавшемуся узкому туннелю. Он замер, повиснув в мгновенно наступившей тишине, и его взгляд пронзил каменную толщу.