Бесплатный фрагмент - Во тьме

ВО ТЬМЕ

РЭЙ БРЭДБЕРИ

(История любви)

В ту пору я учился в девятом классе.

Она была нашей учительницей.

Только двое-трое самых близких друзей знали о наших отношениях.

Люди обычно любят сплетничать. Особенно о краси­вых и молодых незамужних женщинах. Наши же отно­шения были чисты.

«Несмотря на взаимные чувства, между нами ничего не было. Что у нее может быть общего с другими?» — думал я.

Я не верил всем этим сплетням и пересудам. Но со вре­менем мы отдалились друг от друга. Я перестал ездить к ней, и мы не виделись по нескольку лет. Этот мир и люди были совсем не те, какими мне казались в юности. Иллю­зии давно рассеялись…

Я думал: нет в мире сил, способных помешать нам. Я буду с ней счастлив. И по шариату, и согласно светским законам, мы могли пожениться. Но адаты запрещали.

Она как-то дала мне прочитать рассказ одного зару­бежного автора. Кажется, он был напечатан в журнале «Огонек».

Ученик влюбился в свою учительницу. По утрам, как бы невзначай, встречал ее неподалеку от дома, где она снимала квартиру и шел с ней в школу, помогая нести книги. Он находил любую причину, чтобы остаться с ней наедине. После уроков, пока она проверяла тетради, при­носил ведро с водой, старательно мыл доску, вытряхи­вал тряпки, сворачивал карты… Когда наступала пора идти домой, он подавал ей шляпу и пальто.

Она тоже полюбила его, но понимала, что так про­должаться не может. И решила поговорить с ним об их странных отношениях.

— Тебе только неполных четырнадцать лет, а мне двадцать четыре. Надо помнить о том, что могут ска­зать о нас люди. Я, наверное, переведусь в другую школу.

— Не нужно. Скоро мы переезжаем в Мэдисон.

— Надеюсь, не из-за всего этого?

— Нет, просто отец нашел там работу. Это близко. Всего в пятидесяти милях. Разрешите я иногда буду при­езжать, чтобы увидеться с Вами?

— Думаешь, это хорошая идея?

— Нет, пожалуй, нет, — сказал он и, немного помолчав, выпалил: — Если б только Вы меня подождали!

— Десять лет?

— Мне тогда будет двадцать четыре.

— Но мне тогда будет тридцать четыре. Вряд ли это возможно.

— А Вам бы хотелось? — спросил он.

— Да, — тихо ответила она. — Мне бы очень этого хо­телось! Но ты забудешь меня. Жизнь так устроена.

— Я никогда Вас не забуду! — заверил он.

Прошло много лет… Однажды в Гринтаун вместе с женой приехал молодой мужчина. Оставив жену в оте­ле, он вышел в город прогуляться и стал расспрашивать об учительнице. Ему сказали, что она умерла и показали могилу. Девушка скончалась вскоре после его отъезда…

Помню, тогда меня не очень тронул этот рассказ.

Сказка какая-то!

Убийство из-за ревности и смерть от тоски по любимо­му я допускал лишь в трагедиях Шекспира. У писателей же других эпох дуэли и самоубийства вызывали мое не­доверие, даже к Гёте, автору знаменитого «Вертера». Ис­ключение, может, составляли арабы средневековья. «По­любив, они умирают…»

В том рассказе первым влюбился юноша.

Я же начал за ней ухаживать лишь после того, как уз­нал о ее чувствах ко мне.

Мне исполнилось двадцать пять лет.

«Теперь я старше ее тогдашней, — думал я иногда. — Сколько же ей было лет? Двадцать? Двадцать один? Мне — шестнадцать».

Они давно переехали в другое село. Женился ее млад­ший брат. Она нянчит племянников. Но замуж так и не вышла.

Она была очень милой и обаятельной, ласковой со все­ми. Много мужчин просило ее руки. И женщины недо­любливали ее за красоту и редкую доброту. У завистли­вых людей черные сердца и злые языки. Может, поэтому люди возводят на человека напраслину?

Без какой-либо видимой причины, словно от порчи или сглаза, она внезапно заболела. Ее беспокоила нога, плот­но перевязанная и незаживающая, несмотря на всевоз­можные лекарства и мази. Но я никак не допускал мысли, что она может умереть от этой болезни.

Сначала я не поверил, когда услышал об этом.

Речь, наверное, идет о другой…

Когда умирает кто-то из близких и родных, сердце дол­го не может смириться со смертью.

«Он не умер, — думаешь ты, — он просто куда-то уехал. Его просто нет дома. Но скоро мы увидимся…»

За долгие годы болезни отца, приезжая домой, я на­столько привык видеть его в своей комнате, что еще не­сколько лет после того, как случилось неизбежное, не до­пускал мысли, что его нет, и я больше никогда не увижу его. Он находится у себя. Отдыхает, спит. Вот-вот он про­снется и выйдет, и мы вместе сядем за стол…

За годы войны людям пришлось пережить многое.

Чего только не пришлось увидеть, испытать!

— Придет время, когда живые будут завидовать мерт­вым! — говорили святые отцы. — Глаголющие истину бу­дут плакать, а изрекающие ложь — смеяться.

Когда танки и пехота не в силах штурмом взять оче­редной населенный пункт — в ход идут дальнобойные орудия и крылатые ракеты. В основном, погибают мир­ные люди. Родные часто не находят убитых, чтобы пре­дать их останки земле. В захваченных селах и городах контрактники насилуют женщин, молодых девушек и сжигают их заживо. Больных стариков и детей, прячу­щихся от самолетов и артиллерии в подвалах домов, за­брасывают гранатами. Осколки снарядов убивают мла­денцев еще в колыбели.

Умершего своей смертью сегодня считают счастливым.

— После всех этих ужасов, умершего естественной смертью не приходится и оплакивать, — говорят люди. — Вот и настало время, когда живые завидуют мертвым. А мы то наивно полагали, что этого не может быть!

…На похоронах я попросил позвать ее мать.

Ее вывели под руки. Старая и больная, убитая горем, она еле держалась на ногах.

Увидев меня, тихо заплакала и обняла.

Мне с трудом удалось произнести слова соболезнова­ния. На глазах выступили слезы. Я сумел их сдержать. Но сердце мое плакало…

Мать ненадолго пережила дочь. Мне не удалось по­бывать на ее похоронах. Я слишком поздно узнал о ее смерти. Сначала война закрутила меня, потом я долго и тяжело болел.

Люди только по крайней необходимости выходили из родного села. Невозможно было передвигаться, повсю­ду стояли посты и войска. И никто не знал, что творится в мире и в соседнем селе. Люди мучились от страха, от голода и холода, от безработицы и безденежья, от отсут­ствия человеческих прав и условий, не понимая проис­ходящего и не видя будущего.

Все были заложниками этой войны.

В столь тревожное время самой большой радостью было, когда дом наполнялся светом. Можно посмотреть телевизор, послушать «Вести» (может, передадут что-нибудь хорошее!). Хоть чуточку спокойнее. Но свет и газ давно отключили. Потом, старейшины и предста­вители ряда сел, подписали с военным командовани­ем документ о лояльности к «федералам», и дали свет, позже и газ…

Все эти воспоминания всколыхнулись во мне, когда я прочитал «Рассказ о любви» американского писателя-фантаста Рэя Брэдбери.

На днях я листал небольшую книжку, в которой нашел тот давний рассказ. Думаю, что именно тот, потому что двенадцать лет назад я мало интересовался фамилиями писателей, не вошедших в школьные хрестоматии.

«Это была неделя, когда в Гринтаунскую летнюю школу пришла преподавать Энн Тейлор. Ей тогда было двадцать четыре года, а Бобу Сполдингу не было и че­тырнадцати».

Да, она мне дала прочитать именно этот рассказ. Вто­рого такого быть не может! Он написан очень просто и ясно. И нет в нем ничего фантастического. Это жизнь. Настоящая жизнь!

Теперь, после всего, что было: смерти той, которую я любил, а я стал на несколько лет старше ее, рассказ Брэд­бери больше не кажется мне сказкой.

Я никогда ее не забуду.

Хотя нам не выпало счастье жить вместе, и она никогда не была моей, — всех своих знакомых девушек я всегда сравниваю с ней. Такой близкой, родной, да, именно, род­ной, не была ни одна. Да и теперь…

«Как бы сложилась ее судьба, останься она жить?» — думаю я иногда.

Ей пришлось бы увидеть это подлое, бесстыжее время.

Пускай я тяжело перенес эту утрату — все-таки хорошо, что она не увидела этого мракобесия. Она была слишком хорошим, слишком чистым человеком. Она не вынесла бы жестокости и дикости этих дней.

Наверное, зная это, Бог забрал ее к себе…

1995

ВО ТЬМЕ

Лето. Тихая, нежная ночь. Мне восемнадцать лет.

Последний трамвай, скользя и постукивая колесами по рельсам, уходит в парк. За полночь. Ждать дальше не имеет смысла. На остановке, напротив школы, на длин­ной скамейке со мной сидят три девушки. Видно, что они после вечерней смены. Недалеко находится швейная фа­брика. Иногда вечером мне приходилось выходить здесь, где трамвай заворачивает в микрорайон. В это время, словно голуби из гнезда, девушки выходили из-за ворот фабрики и разлетались по всему городу.

Я только подошел, и мы еще не знакомы. Хотя товарищ и уговаривал остаться у него на ночь, я пытаюсь добрать­ся до общежития. Только на своей койке я могу спокойно уснуть.

— Не поздновато ли для прогулки? — обращаюсь я к де­вушкам.

Они молчат, и я более не пытаюсь завязать разговор. Девочки начинают о чем-то шептаться, посматривая в мою сторону. Одна еле слышно произносит: «нет», «нет», пытаясь за руку остановить подругу. Та поворачивается ко мне.

— Парень, как тебя зовут?

Слабому полу ни в чем не откажешь. В этом их сила!

Я называю свое имя.

— Ты студент?

— Да.

— Мы идем с работы. Все равно больше трамвая не бу­дет. Ты не мог бы проводить нашу подругу? Нам двоим нужно в микрорайон. Мы не хотели оставлять ее одну. Тебе можно доверять? Ты живешь на «Минутке»?

— Я не пойду. Вы идите, — говорит девушка. — Я подо­жду.

— Ты проводишь ее?

— Не беспокойтесь, — говорю я им. И кричу вслед: — Если завтра ее не будет на работе, ждите стариков с ка­лымом.

Они, посмеиваясь, уходят, довольные шуткой. Мы остаемся одни.

Немного погодя я спрашиваю:

— Ну, что будем делать?

— Ты иди, — отвечает она. — Я подожду.

— Но ждать нет смысла.

Глухое место. Вокруг ни души. Я чувствую, что она по­баивается меня.

— Если хочешь, мы можем просидеть тут до рассвета. Утром мне надо быть на занятиях, но я не могу так уйти, — стараюсь я объясниться. — Ведь твои подруги думают, что ты со мной. И неизвестно, кто придет после меня.

Я не пытаюсь ее напугать или принудить к чему-либо. Но нужно трезво оценивать обстановку. Меня задевает ее недоверие. Я могу, конечно, при взаимной симпатии, поухаживать за девушкой, но никогда не злоупотреблю ситуацией и беззащитностью девушки. Возможно, мы никогда больше и не увидимся, но хочу, чтобы она до­верилась мне. Я готов оказать ей братскую помощь. Она молча сидит нахохлившись, словно маленькая птичка. Я бы не заснул спокойно, оставив ее здесь одну.

— У тебя есть брат? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она.

— У меня есть сестра, — говорю я.

Она, не говоря ни слова, встает со своего места и идет за мной…

Калой, победивший на мужских соревнованиях, соглас­но древним языческим традициям, должен пройти по­следнее испытание: провести ночь в пещере наедине с первой красавицей села, сохранив чистые отношения.

Вот идут они по лесной тропинке, победитель и пер­вая красавица, он — впереди, она — следом. Плотным кольцом их обступают вековые деревья. Калой давно влюблен в Дали, и больше смерти боялся, что права этой ночи удостоится другой. Дали окликает идущего впереди Калоя.

— Что? — оборачивается он.

— Можно мне идти впереди? У меня такое чувство, будто кто-то крадется сзади и хочет наброситься на меня.

Идя за ней, Калою поневоле приходится смотреть на прекрасную Дали, любоваться ее молодым, стройным телом. Незаметно от девушки, Калой острым кинжа­лом сделал надрез на ладони и посыпал его солью, чтобы жгучей болью унять дьявольское влечение. Сжимая кро­воточащую рану, он спрашивает:

— Теперь ты не боишься, что кто-то сзади набросит­ся на тебя?

— Нет, теперь я не боюсь, — отвечает Дали.

…В небе много ярких звезд. Когда мы приближаемся к дорожным столбам, свет фонарей становится ярче, и звезд не видно, потом они появляются вновь. Улицы го­рода пустынны. На этом промежутке почти нет жилых домов. Мы подходим к железнодорожному мосту.

Я еще не спросил девушку, как ее зовут, и увижу ли ее еще. Пусть не считает себя обязанной. Если где-то в глу­бине души у нее еще остаются сомнения на мой счет, то я и их хочу рассеять. Я веду с ней непринужденную беседу, избегая двусмысленных слов, чтобы она не волновалась зря. Так и дорога покажется короткой. Я даже не пытаюсь заглянуть ей в лицо. Наверное, завтра при встрече я и не узнаю ее. Но чувствую, что она молода и красива.

— Ты пришел, — говорит она перед студенческим обще­житием. — Дальше я пойду одна.

— А мы что, провожали меня? — смеюсь я и сопрово­ждаю ее до самого дома.

Прежде чем войти во двор, она чуть задержалась пе­ред калиткой, словно ждала чего-то или каких-то слов на прощание…

Восемнадцать лет! Чистые души, чистые мысли! В эту пору молодых, как никогда, тянет друг к другу, любовь слаще меда и каждое слово — бальзам. Каждая встреча — событие! Радует каждый взгляд! В селах — у родни­ка, на вечеринках и свадьбах; в городе — в кинотеатрах, кафе, учебных заведениях, у подъездов многоэтажек, в скверах, на скамейках под деревьями… В семнадцать-во­семнадцать лет больше солнечного света любишь лун­ный свет. И рука тянется к руке… «У тебя есть брат?» — «Нет», — ответила она. — «У меня есть сестра», — сказал я, и она доверилась, и пошла со мной.

— До свидания, — говорю я ей.

— Спасибо тебе, — отвечает она, тихо открывая низкую калитку.

…Дойдя до пещеры, Калой нарвал листья папорот­ника и, устроив мягкое ложе, снимает с себя черкеску. Объяснив его действия по-своему, Дали поняла, что она погибла…

— Калой, ради Бога, — взмолилась она.

— Я хочу, чтоб ты укрылась ею, — сказал Калой.

В ту ночь девушке приснилось, что она вышла замуж за Калоя. И сон ее (народная примета!) сбывается. Злые языки украдкой шепчут: «Видать, неспроста она вышла за него замуж. Знать, был грех…»

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я прочитал роман Идриса Базоркина «Из тьмы веков». Вероятно, одно из лучших произведений вайнахской литературы.

С той ночи, когда я на трамвайной остановке встретил­ся с тремя девушками и проводил одну из них до дома, минуло пятнадцать лет. Тогда же пару раз мне переда­ли от нее привет. Может, тем самым она приглашала на свидание. Не знаю. Мы больше не встречались. А если случайно и встретились, то прошли мимо, так и не узнав друг друга…

2001

МАШАР

Мой младшенький трехлетний брат Салман, не чуя земли под ногами, гонялся по двору за большим мячом. Наш просторный двор был очень удобен для игры. Трава, росшая на нем, ровная, будто подстриженная, была мяг­кой и шелковистой. Упадешь, и не почувствуешь боли.

В том году я училась во втором классе. Учительница хвалила меня за хорошую учебу. Папа еще до школы нау­чил меня читать и писать. Я знала наизусть много сказок и стихов. Стихи, как и песни, легко запоминались. Каж­дая последующая строчка в них была связана с предыду­щей чем-то неуловимым для меня по смыслу и звучанию и выговаривалась сама собой. В сказках же мне нрави­лось то, что в них всегда побеждали добро и правда, хотя зло — до последнего — не уступало им. Папа знал великое множество сказок. И каждый раз, вечером, когда можно было отдохнуть от забот рабочего дня, он рассказывал их нам…

Ласково сияло над нами осеннее солнце. Устав гонять­ся за мячом, Салман подсел к маме и стал играть с котен­ком, который, сколько бы ни мучил его брат, никогда не царапался и не мяукал. Видно, и котенок понимал, что Салман такой же маленький, как и он, и что нельзя его обижать.

Мама в это время пекла в чеченской печке лаваш. Щеки ее покраснели. Повернув сковородку и переложив лаваш, или поправив огонь и собрав золу, она сама поворачива­лась к брату и ласково улыбалась ему.

Папа недалеко от нас колол дрова. Сначала бензопи­лой он распиливал ствол чинары (его приволокли днем раньше) на небольшие бруски. Потом на широкий боль­шой брус ставил брусок поменьше и с размаху опускал на него высоко поднятый топор. Поленья разлетались в разные стороны. Нагнувшись, папа подбирал их и раска­лывал на еще более мелкие части. Папа получал удоволь­ствие от этой работы. Футболка на его спине вся взмокла.

Я помогала маме мыть посуду.

— Пойди, позови папу пить чай, — сказала она.

Поставив вымытую посуду на чистое полотенце и вы­терев руки, я подошла к папе:

— Мама зовет тебя пить чай.

— Иду, — ответил папа, не останавливая работу.

Увидев, что я стою и жду его, он повернулся ко мне:

— Не стой тут, щепки летят. Иди к матери.

Я отошла в сторону. Но теперь мама сама стала звать его:

— Слышишь? Иди к столу — лаваш остынет.

Загнав топор в брус, папа подошел и сел на табуретку у печки.

— И детям налей чаю, — сказал он маме и обратился к братику: — Салман, дай своему котенку кусочек лаваша.

— Машар, — папа посмотрел на меня, — помой руки мальчику и садитесь оба за стол.

Не успел он отложить кусочек хлеба для котенка, как над селом стали кружить два самолета. Долетели они до нас раньше своего гула. Явившись с востока и сделав на небе два больших круга, они выпустили ракеты в бли­жайший лес и исчезли на западе. Чуть позже появились еще два самолета. Они летели плавно, рядышком, словно пара журавлей, отставшая от стаи. Дети, не ожидая беды, вместо того чтобы прятаться, взобрались на деревья, крыши домов и смотрели в небо из-под ладошек, чтобы солнце не слепило глаза. Война еще только начиналась, и опасность не ощущалась. Не верилось, что будут стрелять в мирных, ни в чем неповинных людей, живущих дома. Видят же летчики из своих кабин, что здесь нет боеви­ков! Оказалось, и летчики бывают разные. Хотя первые два пилота тоже выполняли свои задания, они, пожалев детей, женщин, стариков и их жилища, сбросили свой смертельный груз в лес и улетели. Вторые же ударили по школе, самому крупному и красивому зданию в селе, и по мельнице. Если бы не воскресный день, погибло бы много детей.

— Зайди с детьми в дом! — сказал папа, — да не стойте там возле окон, сядьте подальше — у стены, в углу!

Стены нашего дома были толстыми и крепкими. Лишь бы не было прямого попадания, ничего страшного не случится.

Как только мы зашли в дом и сели, послышался такой грохот, будто раскололось небо. Мама прижала к себе меня и Салмана и своим телом закрыла нас.

— Делах тешна!1 — воскликнула она.

Эти слова мать всегда произносила во время грозы: при блеске молнии и раскатах грома.

— Самолеты прилетели и привезли моим деткам игруш­ки, — успокаивала она нас.

Но мне, прижавшейся головой к материнской груди, слышно было, как бьется ее сердце. Оно колотилось, буд­то хотело выскочить изнутри. Когда ровный гул самоле­та переходил во все усиливающийся вой и свист (значит, сейчас рванет), биение маминого сердца на миг останав­ливалось, словно работа часов с садившейся батарейкой. Потом оно возобновлялось, напоминая скачки секундной стрелки после легкого удара по часам.

После ракетных ударов по селу во всех жилых домах разбились не только стекла, но и оконные рамы. А двери, выбитые из петель, разлетелись по сторонам.

Дела2 пощадил нас, мы остались живы. Но и малень­кий Салман, и я рыдали, прижавшись к матери. Папа, вбежав в дом, выхватил у мамы Салмана и начал читать азан (чтобы братик не заболел от испуга):

— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Ашхаду анла илаха иллаллах! Ашхаду анна Му­хьаммадан расулуллах!..

…В ту ночь на село было сброшено несколько глубин­ных бомб. Погибших не оказалось. Но были разрушены многие дома сельчан.

На следующий день папа сказал маме:

— Тебе с детьми надо уехать. Ненадежно здесь.

Еще в дни первой войны мамины родители уехали в Элисту после того, как в их дом попал снаряд. Жили они там и сейчас. В Элисту надо было пробираться и нам. Но маме не хотелось уезжать, оставив папу одного.

— Если и поедем, то все вместе, — заявила она.

— Мне неудобно останавливаться у твоих родственни­ков, не имея даже пятачка в кармане, — ответил отец. — Устроив вас троих, я буду спокоен.

— Не хочу без тебя ехать, — повторила мама.

— Федералы пока занимаются устрашением людей. Не­известно, что еще будет при вводе войск. Те, у кого есть машины и деньги, увезут свои семьи. У нас же нет ни ма­шины, ни денег — даже на черный день. Что бы со мною ни случилось, для меня было бы утешением знать, что вы в безопасности.

— А если ты погибнешь, зачем мне жить?

— Речь не о нас с тобой. О детях…

— И я о детях. Если что с тобой случится, как я буду жить одна с ними? Не хочу, чтобы они росли сиротами и жалобно смотрели в глаза людей.

— Не говори глупостей. Я ведь не собираюсь умирать.

Если в село войдут войска, одному легче спасаться. Буду с людьми.

— Сына отправим, а мы с дочкой останемся дома, — ска­зала мама.

— Нет, Машар нужно беречь. Здоровье у нее неважное, — ответил папа.

…В первую войну родителям пришлось в Грозном просидеть — со мной на руках — не одну ночь в сырых и холодных подвалах. В село мы переехали только после того, как снаряд попал в нашу квартиру. С тех пор я часто болею.

— Об этом не стоит и говорить. Я никуда не уеду, — рез­ко возразила мама.

— В таком случае — мы разведемся, и тогда ты уедешь! — прикрикнул папа.

Я никогда не видела папу таким грубым. Это не значи­ло, что он не любит маму. Он только хотел — любой ценой — оградить нас с нею от беды.

— Конечно, мне ты нужнее рядом, — продолжал он, по­молчав. — Но мы должны защитить детей. Ради них нам необходимо сейчас расстаться… Ради того, чтобы сохра­нить детей, тебе сейчас надо уехать с ними.

…Кто-то на улице кликнул хозяев. Папа вышел. Мама пошла вслед за ним: нельзя в такое время выпускать мужчину одного из дому. Много незнакомых людей бро­дило тогда по селам. Все они были обвешаны оружи­ем. Никто не знал, кто, когда и с какой целью подойдет к крыльцу его дома. Но оказалось, что к папе приехал друг из Надтеречного. Папа, обрадовавшись, бросился к нему в объятия:

— Как я рад твоему приезду, Мансур! Как дома? Здо­ровье? Семья как? Не видел никого из наших друзей? Скучал я по каждому из вас, не знал, где вы, кому и чем помочь.

Мама быстро накрыла — на скорую руку — стол. Она всегда поступала так, когда заходил гость. Если не было готовой пищи, она быстро подавала чай и что-нибудь сладкое к нему.

— Пока я буду готовить, выпейте, пожалуйста, чаю, — это ее обычные слова.

Гость может быть голодным. Тем более, если он при­ехал издалека. Не надо мучить желудок, пока варится мясо. Папа как-то сказал:

— Гостю не нравится, если в его присутствии ссорятся муж с женой; хозяйка, готовя пищу, стучит посудой; от невнимания и ругани родителей плачут дети. «Значит, я здесь лишний. Это всё делается, чтобы я больше не при­ходил», — думает гость. Гостю приятно, когда хозяева дружны и обходительны…

Я была еще совсем маленькой, но запомнила эти слова. Ну, а маме и вовсе не нужно было повторять дважды. Она скромна, но всё знает. Деликатна, приветлива.

Дядя Мансур рассказывал папе об увиденном и пере­житом. В первые же дни войны были заняты их родные села. Надоело ему в Грозном жить безденежной и не­счастной жизнью журналиста. Неудобно было перед же­ной, вышедшей торговать на рынок. Продав городскую квартиру, переехал в одно из просторных сел Притере­чья, где живет его брат. Люди здесь не такие прижими­стые, как в срединной части нашего края. И по характеру более мягкие. Здесь он нашел по сносной цене большой дом с участком. А на оставшиеся деньги смог купить ма­шину, две коровы, кур. Да и брат помог.

— В моем родовом селе пустой участок не купишь за эти деньги. Там нехватка земли. А здесь я взял в аренду сорок гектаров земли, посадил арбузы, помидоры. Если сравнить это с городской жизнью, от зарплаты до зарпла­ты, то я почти стал буржуем, — рассказывал дядя Мансур.

Но пришла злая пора и сюда. Осенью, из-за войны, не успели они убрать урожай. И всё, что осталось на поле, погибло под гусеницами танков, колесами БТРов.

— Положив в багажник «жигулей» постель для детей, одежду, с мизерной суммой денег на руках, бросив всё, пришлось выехать из села. Имущество, дом, каким бы трудом они ни были нажиты, по сравнению с твоей жиз­нью, семьей оказываются в такие моменты неглавными. Но куда бежать? Села горной части Чечни подвергались налетам с воздуха, поэтому там было небезопасно. В пер­вую войну в Дагестане можно было себя чувствовать спо­койно. Аварцы и чеченцы-аккинцы, перегородив дорогу, не пускали к нам войска. Беженцам из Чечни бесплатно предоставляли квартиры, целые дома, помогали с пита­нием. В Чечню отправляли машины, груженые продук­тами. Потом наступил мир, относительное спокойствие для жителей. И стоило нам расслабиться, между нами вбили клин вражды. Настроили против нас все соседние народы. Дело дошло до того, что достаточно произнести слово «чеченец», как людей уже воротит, — рассказывал наш гость. — Можно бы поехать к братьям-ингушам, но со стороны Ингушетии в Чечню двигались военные ко­лонны. Было объявлено, что для выезда мирных людей через ингушскую границу будет образован спецкоридор. В ту сторону и отправился дядя Мансур на своей маши­не, посадив в нее свою семью и семью брата. Но тут, не­ожиданно прилетевшие самолеты, стали обстреливать не только машины, но и людей: детей, женщин, стариков, которые шли пешком по дороге. Невооруженным глазом летчикам было видно, что это — мирные люди. Многие погибли и сгорели заживо, не успев отъехать или выско­чить из автомашин…

После этого ада дядя Мансур с семьей оказался в Ин­гушетии. Долго искал жилье. Никто не обращал на него никакого внимания, хотя здесь жили его однокашники и бывшие коллеги по работе в Грозном. Никто не пригла­сил его к себе, никто не помог найти жилище. Цены на квартиры и дома поднялись в несколько раз. Кто был в состоянии — платил и покупал. За проживание на кварти­ре в течение месяца — 100 долларов. Если в доме живут несколько семей, то каждая семья платит по 1000 рублей. Вместо того, чтобы понять тебя, начинают брюзжать. Де­тей нельзя выпускать на улицу — соберутся местные под­ростки и дерутся с ними. Записывая на беженцев, сель­совет выдает гумпомощь, поступающую от государства, местным жителям. Говорят: «Если не довольны, уезжай­те домой. Кто вас приглашал?» Для самых обездоленных, правда, есть лагеря: ветхие палатки, стоящие в слякоти и на ветру.

Разместив, для начала, женщин и детей на квартире, он пытался вернуться домой. Там еще оставался брат. Надо было его забрать. Оставшийся в живых построит дом…

Два дня он находился в дороге, хотел вернуться к своей семье. До вечера стоял у блокпоста и возвращался обратно.

— …Вчерашнюю ночь провел в Алхан-Юрте. Сегодня тоже не пропустили. Завтра утром опять попытаюсь, — говорил он.

Но на второй же день вернулся: опять не пропустили, даже за деньги.

— Семья там, а ты здесь. Нельзя так, Мансур. Если счи­таешь, что, при наличии жилья, жил бы вместе с семьей — не стесняйся, живи здесь, — сказал ему папа во время чаепития. — Нам здесь не будет тесно. Жену с детьми я отправляю в Элисту. Там живут ее родители.

— Грех не отправить семью, когда есть такая возмож­ность. Неизвестно, что сегодня-завтра здесь будет. А о том, чтобы привезти свою семью в твой дом, не стоит и говорить. Я никогда не стал бы чуждаться и с благо­дарностью принял бы твое приглашение. Но когда они там — в Ингушетии — я чувствую себя спокойнее. Легче стеречься одному.

Даже в полночь, когда я неожиданно проснулась, папа и дядя Мансур еще не спали. При тусклом свете керо­синовой лампы (электричество было отключено давно) вели они приглушенный разговор. На них навалилось большое горе.

Но глаза мои слипались и, перевернувшись на другой бок, я снова уснула.

Утром дядя Мансур уехал и больше не возвращался. Отсутствие известий о нем очень беспокоило отца.

— Не беспокойся, даст Бог, он живым и невредимым до­едет до своих. Просто весточку передать некому. Каждый спасает свою жизнь, — сказала мама.

— Эх! — вздохнул отец. — Если жизнь так удручает чело­века, что же будет в Судный день? Ведь говорят, что тогда человек, забыв отца, мать, брата, сестру, чад своих, будет думать только о себе и о спасении собственной души.

Мама вышла во двор повесить выстиранное белье, но быстро вернулась в дом.

— В сторону Грозного над селом пролетел большой предмет с горящим сзади огнем, — сказала она испуганно.

Вечером, когда люди вернулись домой из города, ста­ло известно, что на центральный рынок были сброшены мощные ракеты. Много было убитых и раненых…

Хотя дни стояли теплые, утром и вечером было про­хладно. С гор дул холодный ветер, который обычно при­носил на равнину снег. Надо было торопиться с отъездом.

Папа пошел за машиной, чтобы проводить нас до Ха­сав-Юрта. Ездить по Ойсхарскому хребту люди не реша­лись. В любой момент могли появиться вертолеты и на­нести ракетные удары. Рассказывали, что на дороге валя­ются каркасы сожженных машин, а дорога через Гудер­мес пока безопасна. Папа спешил, пока не закрыли и этот путь. Мама уже была готова: она всё вычистила и убрала в доме, положила в сумки нашу одежду. До Хасав-Юрта с нами ехали соседи. Все мы поместились в «рафик».

С именем Всевышнего мы пустились в путь. Папа сел впереди — с водителем. Салман притих на руках у мамы, я была рядом с ними. Напротив нас села соседка с двумя дочерями. Чего мне больше всего хотелось в этот момент — жить так, как раньше, вместе с родителями и младшим братом: в своем доме, без войны, спокойно и счастливо. Обычно, вечером, лежа на купленной для меня детской кроватке, я никогда не могла сразу заснуть. Как сейчас вижу: помыв руки-ноги, подхожу к маме, к маленькому Салману, обнимаю их, желаю спокойной ночи папе — только после этого я могла спокойно заснуть. Сны я ви­дела прекрасные. До войны, когда мы жили в Грозном, я ходила в детский сад, в выходные дни играла во дворе. Папа водил нас в кафе, угощал пирожными.

…Ближе к границе машин на дороге становилось все меньше и меньше. Проехав Нойберу, Кошкельды, доста­точно далеко от Герзеля, шофер остановил «рафик»:

— Подозрительно, что нет встречных машин. Дальше я не поеду.

— Вы же обещали довезти нас до моста, мы ведь запла­тили Вам за это, — сказала наша соседка.

Половину стоимости проезда оплатила она.

— Хотите, я вас отвезу обратно. Но ни за что, ни при каких условиях, дальше я не поеду! Эта машина — корми­лица моей семьи, я не могу рисковать, — ответил шофер.

— Дойдем пешком. Я провожу вас, — сказал папа. — Если мы поедем обратно, а дороги закроют, то мы застрянем. Лю­бым путем постараемся перейти границу. Давайте быстрее!

Мы вылезли из машины и, растянувшись пешей груп­пой, продолжали свой путь. Самые большие и тяжелые сумки нес папа, за ним, с узелком в руках, шла наша со­седка. Салмана несла на руках мама. А все остальные — дети — шли, взявшись за руки, за старшими.

С приближением к Герзелю, до нас громче стал до­носиться шум над селами Мескеты и Ишхой-Юрт. Там «работали» вертолеты. Покружатся сначала немного, а потом пикируют — летят прямо вниз; так орел складывает крылья и ураганом обрушивается на свою жертву. Нам в этот момент казалось, что они обязательно ударятся но­сами о землю и разобьются. Но нет, в последние секунды они снова взмывали вверх. Ракеты, словно молнии, рас­калывали и освещали небо, а затем от земли поднимался черный дым. Каждый взрыв повторялся несколько раз, эхом отдаваясь от хребта к хребту.

Мы были в трехстах метрах от реки Аксай, когда верто­леты, закончив свою разрушительную работу, не получив ни царапины, ни ответного выстрела, даже из винтовки, повернули в нашу сторону.

— О Аллах, взываем к Твоей помощи. Пошли нам в под­держку ангелов и святых! О Киши-Хаджи! — кричали изо всех сил женщины.

Две соседские девочки плакали. Их плач я усилила ры­данием. Разомкнув руки, мы бросились бежать. В тяже­лой зимней одежде мне это было очень трудно. Стараясь не отстать от остальных детей, я подвернула ногу, упала и не могла встать. Оглянувшийся назад папа, бросив свои сумки, подбежал ко мне. Заметив нас издали, бежали к нам и дагестанские милиционеры.

Широкий большой мост через Аксай был перегорожен колючей проволокой и противотанковым заграждением. Перебросив автоматы за спину, спешили к нам навстречу — через всю эту груду металла — милиционеры.

— Бегите! Быстрей, быстрей! — кричали они на русском языке.

Опасность отняла мои силы, от страха и боли я не мог­ла встать на ноги. Подбежав к нам, папа схватил на руки младшую из соседских девочек. Когда он добежал до меня, я сама протянула к нему руки. Взяв обеих нас под­мышки, папа ринулся обратно.

Я крепко схватила его за шею. В тот же момент, кто-то быстро забрал меня у папы, а остальные схватили сумки, двух девочек и Салмана. Не раздумывая, похватали они тех, кто попался под руки. На мосту было небезопасно. Но за Аксаем уже не чувствовалось угрозы: вертолеты улетели в Герзель.

Река Аксай была мутной и быстрой. Когда я посмо­трела вниз, в эту стремительную и быструю реку, у меня закружилась голова. И милиционер, бросившийся на по­мощь, так сильно прижал меня к своей груди, что я чуть не задохнулась и с трудом пришла в себя. Мужчина, вы­шедший из установленного недалеко вагона, угостил нас печеньем и «колой». После короткого отдыха, по его поручению, нас отвезли на автостанцию. Мы с соседя­ми разошлись по своим направлениям. Они оставались в Xacaв-Юрте, а нам нужно было ехать до Элисты. Папа позвонил дяде — брату моей матери, и тот обещал на ма­шине встретить нас в Кизляре. Дядя просил моего отца приехать с нами, но папа и его не послушался.

— Не ходи на войну, — просила мама. — А, может быть, ты нас отправляешь специально, чтобы мы тебе не меша­ли? — повторяла она.

— Войну с Россией нам не выиграть. У России столько оружия и населения, что ей и самой точно неизвестно, сколько. Цель этой войны — уничтожение чеченского на­рода. Поэтому мы насильно втянуты в войну. И чем доль­ше мы будем воевать, тем больше возможностей будет для совершения против нас злодеяний, — говорил папа.

Но мама продолжала своё:

— Если ты не думаешь обо мне, то подумай хотя бы о сыне и дочери. Им нужен отец. Знай, что ты нужен нам.

— Если бы счастье не обошло нас стороной, чеченцы и ингуши не разделились бы, выбрали бы одного президен­та и жили бы спокойно. Еще в детстве я слышал: «Ста­нет царем человек с родимым пятном, и советская власть распадется. Если людям повезет, то война завершится за столом. А если нет — она продолжится внутри страны!» Хотя люди не очень верили во всё это, но, как бы они ни сопротивлялись злу, мы имеем то, что имеем. Горемыч­ной оказалась доля народа. Плача, предсказывали святые сегодняшний день, сказал папа.

— Береги себя, — повторяла мама еще и еще раз. — Бере­ги ради нас.

Так — ничем — и кончился этот разговор. Съестное на дорогу мы взяли из дому. Но папа сходил на рынок и ку­пил еще лимонад, бананы, йогурты.

— Зачем ты купил это? — спросила мать.

— Для детей ничего не жалко, — папа двумя пальцами ущипнул нас за щеки.

— Там всё для нас будет, а ты свою копейку береги, не­откуда ей теперь взяться.

— Всевышний даст — будет. Если бы не было пропита­ния больше, чем человек видит перед своими глазами, много людей давно бы умерло с голоду. Всевышний даёт оттуда, откуда ты и сам не подозреваешь.

Грустные от предстоящей разлуки стояли папа и мама, утешая друг друга.

— Не успокаивай себя тем, что у нас там нет войны. Приезжай к нам. Помни, дети очень привязаны к тебе.

— Приеду, а вы, когда доедете до Махачкалы, стойте на видном месте, отдельно от других, чтобы он вас не искал.

— Кто будет ехать в Хасав-Юрт, ты дай наш номер теле­фона и попроси позвонить.

— Не скучайте. Береги детей и себя береги.

— С нами что может случиться?

— Береги детей от простуды. Не оставляй без присмотра.

— Хорошо.

Тут подошли к нам чеченки с детьми и вещами. Хотя мы с Салманом тянулись к папе, он счел неприличным при посторонних взять нас на руки и приласкать. Спро­сив имена этих женщин и их домашние адреса, отец от­правил нас в путь вместе с ними.

По всей длине этой дороги, в сторону Чечни двигались российские войска: танки, БТР-ы, «Уралы» и другая во­енная техника. По обе ее стороны, куда ни кинь взгляд, установив палатки, вкопав блиндажи, устраивали свой быт тысячи и тысячи солдат и офицеров. Посмотришь: не видно конца и края.

В Махачкале нас встретил дядя. Крепко обняв сначала маму, потом меня, он поднял Салмана и, подбрасывая его вверх, шутил с ним.

— Да ты настоящий мужчина! — восклицал дядя. А я вспомнила, как отец при прощании даже не приласкал нас.

Взрослые часто думают, что дети ничего не помнят, не знают. Услышав что-то от ребенка, удивляются: «Как это можно запомнить в таком возрасте?» Дети во всем раз­бираются, все понимают. С годами не ум прибавляется, а жизненный опыт. И язык оттачивается.

Мне теперь девять лет. Здесь, в Элисте, я учусь в тре­тьем классе. И учителя, и одноклассники хорошо отно­сятся ко мне. Двоюродный брат Юнус заботится обо мне. Он старше меня, учится уже в пятом классе. Дядя, де­душка и бабушка по матери вкусно кормят нас с Салма­ном, красиво одевают. По-настоящему лелеют нас. А мне не хватает папы.

Некоторое время спустя, мы узнали, что в родном селе, в Чечне, артиллерийскими снарядами был разрушен наш дом, убит папин друг, а сам он был ранен. В селах, пред­варительно разворотив строения снарядами тяжелой ар­тиллерии, военные врывались в дома и «карали» мирных жителей. Как только зажила рана, не тронув ни одного кирпича, ни одной доски разрушенного дома, папа при­соединился к бойцам. Кому это всё было нужно? Разве не этого добивались враги?

Все мы с утра до вечера сидим у телевизора, ждем «Новостей». Ждем хороших вестей об окончании войны.

Однажды показали фильм, снятый английским режис­сером. В нем мы увидели папу. Он был в лесном лагере, среди множества бойцов. Папа читал книгу. Рядом лежа­ло оружие. Из-за пятнистой формы и густой бороды, я не сразу его узнала. Он выглядел строже, чем раньше. А глаза — грустные.

С тех пор мама, прячась ото всех, тихонько плачет, ни­чего не ест.

Папа, что они с нами сделали? 3ачем нас разлучили?

Вчера я услышала, как дядя говорил дедушке:

— Власти заявляют, что тем, кто сложит оружие, будет амнистия.

— Шамиль и его наибы, двадцать пять лет воевавшие с Россией, тоже сдались. Нам её не победить, её весь мир боится. Понять это, успокоиться — было бы умнее. При­ехал бы он сюда, к своей семье, — сказал дедушка.

Папа, это о тебе они говорили. Пересиль в своем серд­це ненависть, пробуди любовь. Ведь ты не раз говорил, что не надо злом отвечать на зло, что победят любовь и разум. Вспомни Кунта-Хаджи Кишиева3, о котором ты часто рассказывал нам. Отец, подумай о маме, она тоску­ет и плачет по тебе. Подумай о нас, маленьких. Недаром же вы с мамой назвали меня Машар4?

Приезжай, папа, нам не нужна война…

2002

_____________

1 Делах тешна (чеч.) — Верую в Бога.

2 Дела (чеч.) — Бог, Аллах.

3 Кунта-Хаджи Кишиев — один из самых известных чеченских ре­лигиозных деятелей периода Кавказской войны, проповедовавший непротивление злу насилием.

4 Машар (чеч.) — мир.

СВИДЕТЕЛЬ

На своей «Ниве», марки «Тайга», я только подъезжал к родному селу, когда меня остановили на блокпосту. Вы­тащив из машины, мне скрутили руки, повалили на зем­лю и начали избивать ногами. Потом затолкнули в БТР и повезли в районную комендатуру.

Я не понимал происходящего. Но все мы являемся за­ложниками этой войны и нечему удивляться.

Оказалось, где-то в ближайшем селе взорвалась мина. Сообщение о взрыве и соответствующие указания по ра­ции передали по всем блокпостам. И «федералы» досма­тривали все подозрительные машины. В первую войну и сейчас на особом учете у них «Уазики» и «Нивы». Из­любленные машины боевиков. На них без проблем мож­но ездить в любую погоду по бездорожью и предгорным селам.

— Ты минировал?

— Нет.

— Откуда ехал?

— Из Грозного.

— Зачем ездил?

— Продавать яблоки.

— Где ты работаешь?

— В школе, преподавателем.

— Откуда деньги на машину?

— Я не курю, не пью. Берегу каждый рубль.

— Знаешь боевиков?

— Нет.

— Никого?

— Разве что Хаттаба и Басаева.

— Когда ты видел их в последний раз?

— Вчера вечером, в новостях.

— Сколько тебе заплатили за минирование?

— Я не минер.

— Кто из вашего села среди боевиков?

— Не знаю. Я не поддерживаю с ними контакты.

— Ты боевик?

— Нет.

— Почему такой здоровый?

— Каким уж мать родила!

— Почему хромаешь на ногу?

— В первую войну я попал под артобстрел.

Прошел день, наступила ночь. Из чеченцев со мной ни­кого не было. Видимо, тут недолго держат задержанных. Меня тоже вывели утром.

«Ведут на расстрел», — подумал я…

Я не знал за собой никакой вины, кроме любви к ро­дине и желания ей добра; жаль было пропадать так, безо всякой пользы.

На школьную зарплату, на эти гроши, невозможно прокормить семью. И приходится выкручиваться. То че­ремша выручит ранней весной, то черешни созреют, то яблоки. Неужели мне суждено погибнуть в сезон яблок? И никто из родных не узнает, что со мной произошло. Но были очевидцы. «Чеченская почта» хорошо работала. И я надеялся, что весть дойдет до родных. Но сколько моло­дых людей пропало без вести?!

— Мы ничего не знаем! Мы не увозили вашего сына! — Вот их ответ. И жизнь человека навсегда вычеркнута из списка живых. Он пропадает бесследно. Некоторых вы­возят на окраину села, обвязывают тротилом и взрывают. Не оставляют ни одной целой части тела, чтобы по нему можно было опознать человека. Родные по каким-то от­резкам ткани, одежды и кусочкам мяса опознают своих сыновей. Это тоже, хоть слабое, но утешение. Тысячи ма­терей ничего не знают о своих детях, увезенных прямо из родного дома или перехваченных где-то на дороге. Они не могут выплакать свои слезы на их могилах. Им все время кажется, что они где-то томятся и зовут их…

Была в нашем селе одна из таких молодых вдовушек. Я хорошо знал её. Она на отлично окончила школу и медин­ститут с красным дипломом, работала врачом в сельской больнице. Когда нагрянули вооруженные люди в масках на БТРах, муж ее, дабы не подвергать семью опасности, не оказал сопротивления. У него даже не было оружия.

Он был тяжело ранен в первую войну (пуля снайпера прошла через его легкое, на несколько миллиметров не задев сердца, и он чудом остался жив). Ни тайно, ни явно он не участвовал во второй войне. Но, иногда, помогал продуктами лесным братьям. Кто из уважающих себя лю­дей откажет нуждающемуся в пище?

Она написала письма во все инстанции РФ, чтобы ей вернули мужа, отца пятерых детей.

Ближайшие родственники этой женщины служили во властных структурах нового правительства. Они тоже включились в поиски и однажды приехали к ней вместе с руководителями районной комендатуры и ФСБ.

— При очной ставке ты узнала бы похитителей мужа? — спросил её ФСБэшник.

— Узнала бы, — сказала она. — Ты — один из них.

Это была её роковая ошибка.

Ночью, тайком, через окно к ней пробрались в дом (никто из родственников мужа даже не услышал шума) и ее увели в ночной сорочке. Проснувшейся десятилет­ней дочери, чтобы она не позвала на помощь, засунули в рот тряпку, заклеили скотчем и перевязали руки и ноги. А грудного ребенка, лежавшего на кровати, накрыли по­душкой, чтобы не плакал…

Исполнители этих грязных дел, дабы нельзя было определить их принадлежность к воинской части, смазы­вают номера БТРов грязью и разъезжают в масках.

В начале войны, когда войска без сопротивления вхо­дили в населенные пункты, федералы были добры и очень вежливы. Раздавали людям гуманитарную помощь и старались оказать другие услуги. Никто из них не был убит. Почти по всей республике представители админи­страций и старейшины сел выходили войскам навстречу и договаривались о мире.

Конечно, войска вошли бы в любом случае. Но, в этом случае, было бы много невинных жертв и разрушенных жилищ, уцелевших в первую войну и с трудом восста­новленных людьми. А при заключении мира можно было надеяться на лучшее. Люди помогали при строительстве комендатур, устраивались на работу. Командиры нака­зывали ночных разбойников, самовольно покинувших часть. Подбодряли население: «Можете на месте убить всякого, кто заберется ночью к вам в дом. Никто вам не скажет слова. Только верните личное оружие солдата».

Но если коренной народ и оккупационная армия будут жить в мире и согласии, то войне может наступить конец. А у её заказчиков были другие планы. И тогда то тут, то там начали взрываться мины. Чтобы русские невзлюбили чеченцев, а чеченцы возненавидели русских. Чтобы по­сеять между ними недоверие, и они начали уничтожать друг друга. Для этих целей у любого государства есть спецслужбы, назначение которых в создании, в нужный момент и в нужном месте, очагов смуты и преступлений.

Народ не хотел войны. Как мог народ хотеть войны?! Что хорошего она принесла людям? «Война сына не ро­дила, а убила», — гласит народная мудрость. Так называ­емая чеченская власть, утверждая, что она строит наци­ональное государство, разрушило его. Сколько отчаянно смелых и переполненных мужеством парней пало в пер­вую войну, поверив в красивые слова и от всего сердца мечтая о национальном государстве. Среди них были и мои товарищи.

И вот, по Божьей милости, русские войска опять по­кинули республику. Власть опять перешла к чеченцам. И, как и раньше, перестали выдавать пенсии, зарплату и об­ращать внимание на нужды простых людей. На все один ответ: мы только вышли из состояния войны, что же вы хотите? Когда вы спокойно спали у себя в домах, нам приходилось ночевать в лесах, в землянках.

Не выходили книги писателей, не работали школы. Образование им и не было нужно. Их собственные дети учились за границей, в лучших учебных заведениях. Не уважили погибших, и живые были не в чести.

Как бы трудно ни приходилось в быту, после войны на­род вздохнул свободно. Марионеточный режим, установ­ленный русскими танками, рухнул сразу же, и ее предста­вители первыми покинули республику, намного раньше войск.

Первая война была нам навязана, но вторую спрово­цировали мы сами. Мы можем обвинять кого угодно: русских, евреев, дагестанцев, олигархов, политиков, спецслужбы, Кремль… Но виноваты мы сами. В том, что мы продажны, вероломны, что не любим друг друга и скрываем в сердцах черную зависть и ненависть. Русские знают об этом со времен Ермолова и Имама Шамиля. И умело пользуются этим. Мы не можем удержать даже взбесившегося злодея. Мол, это не мое дело. Но плоды их преступных деяний, не спрашивая разрешения, урага­ном врываются в наши дома, и тогда достается каждому. Не говоря уже о других злодеяниях, какая нужда была вторгаться в Дагестанские горы и утверждать газават? Не умея навести у себя порядок, мы что пошли завоевывать Россию? И власть наша оказалась никудышной. Что бы я сделал на месте президента? Во-первых, я изо всех сил постарался бы не допустить вторжения чеченцев. Во-вторых, я закрыл бы им обратную дорогу. Они ведь не могут не понимать, какой опасности, они подвергают на­род и отчизну. Президент, если он не марионетка, — отец народа. Как отец за своих детей, так и президент за народ в ответе перед Богом и на земле, и в Судный День. Если я совсем бессилен, я бы поехал в Европу, Америку и изо всех средств массовой информации кричал: чеченцы не виноваты, чеченцам не нужна война, у нас нет ни сил, ни желания вести ее. Я бы сделал это во имя спасения сотен и тысяч человеческих жизней, сохранения десятков сел и городов. Что мы имеем сегодня? Борьба за свободу че­ченского народа и построение независимого государства плавно перешла (при помощи умных и многоопытных людей) на рельсы международного терроризма…

На одно у меня все-таки хватило ума: не сдавать лич­ное дело в комитет участников войны. Люди, не видев­шие войну, и даже явные противники чеченского госу­дарства за большие деньги покупали воинские звания, удостоверения участников войны, медали и ордена. Так легче было устроиться на работу и оптом распродавать нефтепродукты. Я знаю, если бы я тогда заполнил анкету, то и сегодня был бы в розыске. И мне бы это так просто не сошло с рук, как другим. Ты, наверное, слышал, как некоторые «горе-боевики», за еще большие деньги, вы­купали свои личные дела!

Имея уже определенный опыт, я во-второй раз не под­дался уговорам и призывам на джихад, на борьбу с гя­урами. Не примкнул ни к одной воюющей группе. Мои друзья, бывшие ополченцы, тоже остались дома, почти все, кроме ваххабитов.

Некоторые ребята, из-за зарплаты, а другие, надеясь на безопасность, устроились при новой власти в милицию. Но, когда моджахеды входят в село, в первую очередь они нападают на чеченских милиционеров, хотя в коменда­туре и вокруг много русских. Поджигают райотдел, слу­жебные машины и дома сотрудников и убивают их, где встретят. Военные вообще не вмешиваются. Проходит два-три дня. И вот они уходят, растормошив улей. Сле­дом приезжают ГРУшники. И тоже избивают милиционе­ров. А наиболее мужественных из них, не допускающих беспредел, расстреливают, подрывают на мине или фуга­се. Война навязана, а уничтожаем друг друга.

Хотя участников первой войны и амнистировали офи­циально, все-же, время от времени, их арестовывали по одному, по двое или они просто исчезали. И в первый мо­мент задержания я подумал, что, может, кто-то из одно­сельчан донес на меня. Говорили, что только в одном на­шем предгорном селе около ста осведомителей. Как ты думаешь, сколько стукачей в больших селах и городах, если и в нашем маленьком селе их столько?!

Но меня задержали не по навету. Иначе бы они дали понять.

Утром, когда меня вывели, я подумал: «Ведут на рас­стрел». В коридоре майор вручил мне мои документы, ключи от машины, часы и деньги. На меня была направ­лена камера. Все записывалось.

— Вам вернули все ваши вещи?

— Да.

— У вас было еще что-нибудь?

— Нет.

— Вас пытали?

— Нет.

— Били?

— Нет.

— У вас есть претензии к сотрудникам комендатуры?

— Нет.

— Вы свободны. Подпишите бумагу.

Я не поверил. Действительно ли я могу идти? Или они только проверяют меня? Майор опять сказал:

— Вы свободны. Можете идти.

Я подписал протокол. Камеру убрали.

— Ты меня отведешь к машине? — спросил я рядом сто­ящего солдата.

— К какой машине? Пошел вперед! — сказал он, стволом автомата толкая меня в спину.

Я пошел. Даже уложив одного-двоих, я не смог бы убе­жать. Большой двор бывшего МТС был обнесен двухме­тровым дувалом и сверху обтянут колючей проволокой. Повсюду техника, военные и часовые, готовые, в случае побега, пристрелить. Через дорогу, в бывшем Доме куль­туры, тоже расположились они. А на крышах, под защит­ными сетками, направив во все стороны бинокли, прята­лись снайпера.

Только я вышел, меня опять повязали. Надели на голову мешок и, забросив в кузов, повезли в сторону Грозного.

Меня беспокоило, что дома не знают, где я нахожусь. Распродав в городе яблоки и орехи, я купил детям кое-что из одежды и обуви и ехал домой, когда меня задержали на дороге. Дай Бог, чтобы ни один мусульманин не оказался в моем положении: связанный, как жертвенная скотина, с мешком на голове лежишь, как куль, и, чтобы ты не по­звал на помощь, несколько стволов автоматов упираются тебе в спину и голову. Теперь они могли сделать со мной что угодно. Если даже родственники попадут на мой след и придут в комендатуру, у них на руках видеоматериал моего «освобождения» и подписанный мной лично про­токол. Наверное, так они поступают со всеми своими жертвами. Ведь известно, что после жестоких истязаний, они вывозят трупы наших ребят где-то в поле или в лес, кладут перед ними автоматы, гранаты, пулеметы и мины. И в вечерних новостях показывают уничтоженных тер­рористов. Самый высокопоставленный чиновник или во­енный, не моргнув глазом, лжет самым наглым образом.

Помню, в детстве я смотрел фильмы об отечественной войне. И когда немецкие офицеры мучили несчастных людей, старики говорили:

— Они показывают то, что сами творили, а приписыва­ют немцам.

— Немцы во время затишья кричали из своих окопов: «Урус, кушать хочешь?» Какие у них были гордые и бла­городные офицеры! А то, что сейчас показывают по теле­визору вранье. Они не опустились бы до этого.

Я тогда не понимал их: «На что только не способны грязные фашисты?», — думал я.

На что только не пришлось насмотреться за эти две во­йны? Военные раскапывают ими же замученных и уби­тых чеченцев и показывают по телевизору: «Эти люди убиты чеченскими боевиками, — комментируют они. — Видите их жестокость? Это нелюди!»

Я не раз слышал, что в Ханкале в ямах содержат мно­го чеченских ребят. И самые отъявленные фашисты не додумались до тех изощренных пыток и зверств, приме­няемых к ним. Зная, что для чеченки позорно раздеться перед мужчиной, женщин (жен и сестер боевиков) ста­вят перед пленными чеченцами и рвут на них платья. А когда мужчины отворачиваются, их избивают и кричат: «Смотри! Смотри!». Мужчинам в самое срамное место засовывают тонкие трубочки и сквозь них пропускают электрические провода…

Во дворе Ханкалы наша машина остановилась пару раз. Мои глаза не были завязаны, и я сквозь мешок мог кое-что видеть. Что могло означать наше дальнейшее продвижение и взмахи рукой: отсутствие свободной пло­щади? Видимо, ямы были переполнены. Когда машина остановилась в третий раз, меня скинули с кузова, как мешок с песком. Подошли двое солдат, взяли меня под мышки и сказали: «А теперь побежали». Я готов был ко всему. Внутренне скрепившись, я отдал себя на волю Всевышнего. «Наверное, меня волокут к яме», — думал я. Тяжело припадая на раненую ногу, я старался замедлить бег, чтобы сохранить голову от возможного удара об ка­кой-нибудь камень. Возможно, это смягчит удар. Со все­го разбега меня стукнули об какую-то трубу. Я не видел ее. Ударившись головой, я упал. Двое солдат и весь мир, сперва взорвались в моих глазах и мозгу, потом я потерял сознание.

С того дня, как меня стукнули об эту трубу, в моей па­мяти стали происходить провалы. Я ведь тебя знал. И чи­тал твои рассказы. В 86 году я окончил филологический факультет пединститута. Часто, пытаясь кого-то вспом­нить или рассказывая о чем-либо, я боюсь ошибиться. Особенно в фамилиях и именах людей, и где, когда и как мы познакомились.

Ты хочешь поехать домой. Тебе, конечно, лучше знать… Война еще не окончена. Каждый день, то в од­ном, то в другом селе происходят зачистки, репрессии. Стоит указать просто на человека, и его забирают, и сде­ланного не воротишь. Нашему народу довелось узнать, что 37 год был всего лишь присказкой. Тогда хоть, какой-никакой, но назначался суд, так называемой тройки. В сегодняшней Чечне не знают, что такое права человека.

Самое трудное — терпеть ложь и несправедливость. Несправедливость по отношению к твоему телу, к твоей душе. И власти, конечно, видят это и знают. Война не на­учила людей уму-разуму. В погоне за деньгами, у всех чуть ли не выскакивают глаза из орбит. Убитых, умер­ших, пропавших без вести быстро забывают.

Здесь мы на свободе. В наши дома не врываются сол­даты и спецназ. Твоя семья с тобой, и тебе незачем бес­покоиться. У нас на родине давно уже позабыли о боль­ших идеях и мыслях о светлом будущем. Многие даже забыли, с чего все это началось, и ради чего. В то время, когда некоторые думают лишь о том, чтобы выжить, дру­гих заботят только деньги. Заработать как можно больше денег, думают они.

Нас привлекли мысли о свободе и независимом госу­дарстве. Но нас обманули. Бедный человек зависим и в собственном государстве, а богач независим и на чужби­не. Народ потерял все ориентиры. Люди не знают кому верить. Но, только однажды побывавший в плену поймет, насколько нужно остерегаться всего. Если ты не можешь не ехать, живи в Грозном или Гудермесе. Там намного спокойнее, чем в селах. Если тебя и предадут, это бу­дут твои односельчане. Берегись их. Встретившись где-нибудь, скажи, что пришел на побывку и на днях уезжа­ешь. Не ходи на базар, и места скопления людей тоже об­ходи. Никто не знает, с какой стороны, когда придет зло. Ночью спи, не раздеваясь, всегда будь начеку. Ты себе не представляешь, сколько людей они забрали прямо из по­стели. Если можно что-то сделать, отремонтируй свою квартиру и быстро устройся на работу. В республике вы­ходят газеты, журналы и вице-премьеры те же…

Приходя в сознание, я думал, что, наверное, весь залит кровью. Но на мне не было крови. Вероятно, оттого что я целиком поручил себя Богу и был готов ко всему. В сту­денческие годы, в бассейне «Садко», я посещал секцию бокса, и тело мое было закалено, но голова моя раскалы­валась…

Два дня провел я в Ханкале, распятый, словно на Гол­гофе. Только на руках, вместо гвоздей, были наручники. Как могут военные подвергать людей такой жестокости? То, что боксеры вытворяют с грушей мелочь, по сравне­нию с тем, как они мучают живых людей. Я бы не вынес еще одного дня. Наверное, умер бы…

Ты видишь, что они делают сегодня?

«Это чеченский террорист номер один», говорят они, и показывают его в позе ласточки. Сбрили голову и бороду. По коридору тюрьмы ходит вприпрыжку, низко наклонив голову, руки вытянуты высоко назад, ладони разжаты. В камере ему удобно, говорит он, дома невозможно было жить, постоянно взрывали. За живучесть его даже про­звали «терминатором». А здесь надежная охрана, еды вдоволь. Подчиняться требованиям надзирателей не за­зорно, он, как бы чувствует себя курсантом. И одновре­менно показывают его «генеральские» провокационные речи перед строем боевиков. «Все русские должны быть уничтожены. Каждый чеченец пятнадцати-двадцати лет, должен готовиться к тому, чтобы стать террористом-ка­микадзе…» Но почему он сам не погиб?! Почему не дал возможности людям сказать: «Хоть и жил как негодяй, но умер как настоящий мужчина»? Настоящих мужчин и героев, кого не могут сломить, кто вышел на борьбу с чистыми помыслами, они убивают. Их не показывают по телевизору с повинной. Ведь легче показывать «героев», типа «терминатора». Они на весь мир говорят: «Видите, вот они, свободолюбивые чеченцы. А вот самый крутой из них». А кем он был на самом деле? Сами русские сде­лали его героем, чеченцы то воспринимали его как кло­уна.

Все предводители чеченцев, с обеих сторон, были кло­унами, артистами, двойными агентами и предателями. Именно они виновны во всех наших бедах…

Я не вернулся домой, и домашние бросились на пои­ски. Ни в комендатуре, ни где-либо еще меня не нашли. И не дали бы найти.

Некоторые из моих друзей работают кто в милиции, кто в охране. В первую войну нам довелось бегать вместе по горам. Сегодня они устроились на работу, не зная кому верить, и чтобы зря не погибнуть в этой неразберихе. Они охраняют полковника ФСБ, одного из знаменитых московских «воздушников». Теперь их называют бизнес­менами. Он из Махачкалы позвонил в Москву Патруше­ву, и по его приказу меня освободили.

Из-за моей комплекции друзья называют меня «Бы­чок». Но еще один день — и я не выжил бы. И сомневаться в том, что попавший в их руки не заговорит, не приходит­ся. Поэтому через пару дней, после ареста кого-либо, они проводят массовые аресты. Может, и мои друзья боялись этого.

Когда мне повязали глаза и руки и усадили в машину, я опять подумал: «Ведут на расстрел». «В их власти меня расстрелять, но им не удалось меня сломить», — думал я. И в эту минуту это было главное. Хоть семья оставалась без отца, и дети не будут знать, где моя могила, я успока­ивал себя тем, что я никого не предал, и на моих потом­ков не будут показывать пальцем.

— Пять минут не развязывай глаза, — предупредили меня, сбросив с машины. — Попытка к бегству — расстрел.

Один раз уже обманутый, я не поверил в их намерения.

«Сейчас будут стрелять», — подумал я.

Двигатель «Урала» сначала взревел, потом шум посте­пенно утих.

«Они уехали. Неужели, правда? Напоследок решили поиздеваться. Проверяют, что я буду делать. Чтобы по­смеяться…»

Связанными руками я снял повязку с глаз. Они дей­ствительно уехали. Оглядевшись вокруг, я не узнал мест­ности. Моросил дождь, был довольно неприятный день. И первое, что я почувствовал — был сильнейший голод. В жалких лохмотьях, голодный и избитый… Меня начало знобить. Я пошарил в кустах, в надежде найти бутылку из-под пива или водки. Необходимо разрезать веревку.

Вдали показалась военная колонна. Куда бежать со свя­занными руками? Все равно догонят. Только, казалось, выкарабкался из беды, как надвигается новая. Они за­просто могли пристрелить меня и сказать, что я пытался заминировать дорогу. Кто с них спросит? Они издалека направили на меня оружие. Я не шевелился. Колонна остановилась рядом. Из первой машины вышел офицер, с БТРа соскочили несколько солдат.

— Ты что здесь делаешь? — спросил офицер.

— Меня только что выпустили из Ханкалы, — сказал я.

Они, ни слова не говоря, повернулись и направились к машинам.

— Командир! — крикнул я вслед. — Где я нахожусь?

— На земле! — злобно бросил он, оглянувшись.

Сев рядом с водителем, он указательным пальцем по­казал вперед. Колонна медленно двинулась. Я понял, что нахожусь недалеко от Ханкалы. Зубами и осколком стек­ла я развязал руки и вышел на дорогу.

Мне пришлось долго простоять. Никто не останавли­вал машину. Весь в крови, небритый, оборванный. Во­дители, видя в каком я состоянии, не смели остановить машину. На дорогах было много блокпостов, и они боя­лись из-за меня влипнуть в историю. И тогда я стал ждать автобуса, вышел на середину дороги и преградил путь. Автобус затормозил. Среди пассажиров было много жен­щин. Видимо, этот факт придал смелости и водителю. С ними я доехал до Аргуна. Там, у дальних родственников, привел себя в порядок: помылся, побрился, переоделся в чистое.

Дома, друзья повезли меня к тому человеку, чтобы я лично поблагодарил его за освобождение.

— Ты это сделал не ради денег. Денег у тебя много, — сказал я. — И если бы я предложил тебе деньги, какие в силах дать, то обидел бы тебя. Спасибо тебе большое. Да сохранит тебя Аллах от всех бед и напастей. Ты всегда можешь на меня положиться, в любом деле. Не подумай: «Что ты сможешь сделать для меня?». И маленькая мышь может оказаться полезной льву в нужную минуту. Я ни­когда не забуду то, что ты для меня сделал.

— Мне жалко вас молодых людей, — сказал он. — Вас обманула и предала эта власть. Вас не в чем винить. Вы были преданы своему государству и народу. Но подлая власть использовала вашу преданность в своих корыст­ных целях. Некоторые это поняли и отошли. Пожалейте свою молодость, пожилых родителей, свои семьи. Кроме вас, о них некому позаботиться…

Как раз в эти дни приехал домой двоюродный брат. Он и родные настояли, чтобы я на некоторое время выехал за пределы республики. Так я оказался здесь. Правда, если бы я попал в руки ГРУ, никто не смог бы освободить меня. Не помог бы и звонок из Москвы. Они, как ФСБ, не цацкаются с людьми. Вывозят на окраину села и рас­стреливают или убивают на месте.

Сайд-Хасан, с тех пор как голова не в порядке, у меня вошло в привычку много говорить нужное и ненужное, пока кто-то меня не остановит. Уже время намаза. Давай совершим джамаат?

2002

ФРАНЦ КАФКА

Эссе

Желание изобразить мою исполненную фантазий

внутреннюю жизнь сделало несущественным все другое…

Ф. Кафка. Дневники (06.08.14) 1.

Как много значит в судьбе писателя (да и в успехе!) его смерть. Если бы Кафка при жизни опубликовал следую­щую мысль, то все смеялись бы над ним: «Когда я, не выбирая, пишу какую-нибудь фразу, например: „Он вы­глянул в окно“, то она уже совершенна» (19.02.11). А се­годня его жизнь, искания, борьбу с самим собой считают образцом писателя ХХ века.

При жизни только узкий круг оценил его творчество (даже родной дядя называл его произведения «чепухой»). Но после смерти автора, критики и исследователи твор­чества возвели его, чуть ли не в сан пророка.

«Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., пото­му что, не сделав ничего дурного, он попал под арест» («Процесс»).

В этом и подобном высказываниях он предвидел буду­щее (Гитлер, Сталин).

Считается, если хочешь узнать писателя, надо побы­вать на его родине. Я бы сказал: чтобы понять писателя, нужно читать его дневники.

К кому из писателей это относится более, чем к Кафке?

Когда писатель в силах изобразить свои мысли и чув­ства в художественных произведениях, в дневниках не бывает необходимости, и на это не хватает времени. Себя, свою жизнь, наблюдения, мысли, проблемы време­ни, все, о чем он хочет сказать, он изображает или описы­вает в повестях и романах (Гюго, Бальзак, Диккенс, Тур­генев, Достоевский). У Льва Толстого и Ивана Бунина, писавших дневники до конца жизни, как правило, в пе­риод работы над художественным произведением, днев­ники либо вовсе отсутствуют, либо очень незначительны, типа, писал то-то, закончил то-то и т. п. Многие события и годы целиком включаются в то или иное произведение, изменив лишь имена и некоторые выражения. Например, если принять во внимание, что Толстой, работая над «Ан­ной Карениной», описал свою жизнь в большом романе, то нам станет понятна бедность дневников писателя это­го периода. Первые годы семейной жизни, может быть, самые счастливые в его жизни. А такие рассказы Бунина как «Последняя весна», «Последняя осень» и некоторые другие целиком взяты из дневника.

Кафка не является исключением из этого ряда. Многие его рассказы вошли в книги прямо из дневников. В том числе и странные рассказы и притчи.

Раскольников Достоевского («Преступление и наказа­ние») взял топор и пошел убивать старуху после того, как понял, что Наполеон или Ротшильд из него не выйдет, и не найдя другого пути, как помочь людям. Свое решение он оправдывает тем, что смерть старухи никому не при­чинит горя, наоборот, многих избавит от необходимости выплачивать проценты. А он на деньги, которые без вся­кой пользы лежат в сундуке старухи, сделает много по­лезного людям.

Достоевский смог создать образ Раскольникова вслед­ствие трудностей и бедной жизни, выпавшей на его долю в молодые годы. Это свои мысли, приведшие его к рево­люционерам, он позже передал Раскольникову.

Кафка начал вести дневник, когда он понял, что ему не стать Наполеоном или Шекспиром, и он никогда не сможет написать те романы, которые мечтает создать. Ве­дение дневников для Кафки — стремление хотя бы в них сохранить себя в веках.

«Я больше не оставлю дневник. Я должен сохранить себя в нем, потому что только в нем мне это и удается» (16.12.10).

То, что писатель боится смерти и думает о своей даль­нейшей судьбе, видно и из следующей записи: «Я совер­шенно отчетливо пишу это из-за отчаяния по поводу мо­его тела, по поводу будущего моего тела» (19.12.10).

Творчество Достоевского потрясло Кафку. В образах мелких чиновников, изображенных Достоевским, он уви­дел себя, свою несчастную жизнь. Поэтому так сильны в творчестве Кафки мотивы произведений русского писа­теля, влияние которого он ощущал всю свою жизнь.

О гимназических годах Кафка пишет: «Я, разумеется, замечал, это было очень легко, что одет скверно, видел, когда другие были хорошо одеты, но ум мой многие годы не мог постичь, что причина моего такого облика кроется в моей одежде. Поскольку уже тогда я — больше в пред­чувствии, нежели в действительности, — был на пути к тому, чтобы ценить себя невысоко…» (31.12.11).

Кафка всю жизнь мучил себя и близких тем, что ис­кал, скорее, внушал себе болезненное состояние, кото­рое владело Достоевским. Это душевное состояние он с огромным талантом передал почти всем своим главным героям. Автор и его герои очень близки Кафке. В одном месте он говорит, что герои Достоевского не больны, а очень даже умны (20.12.14).

«…я …обладаю сильной способностью к превращени­ям, которую никто не замечает» (30.09.10).

«…я лежу здесь на диване, одним пинком вышвырну­тый из мира, подстерегаю сон, который не хочет прийти, а если придет, то лишь коснется меня, мои суставы болят от усталости, мое худое тело изматывает дрожь волне­ний, смысл которых оно не смеет ясно осознать, в висках стучит» (21.11.11).

«Бесспорно, что главным препятствием к моему успе­ху, является мое физическое состояние» (22.11.11).

«Я стремлюсь работой излечить свою неврастению» (02.05.13).

Кроме целого ряда перекличек в изданных произве­дениях Кафки с творчеством Достоевского, мы и в его дневниках находим несколько заготовок к рассказам, на­поминающим «Преступление и наказание».

Рассказ о студенте, который с определенными намере­ниями пришел к известному коммерсанту в гости, и при первой же возможности силой врывается в его квартиру. (Запись обрывается. 24.11.13.)

Другая запись напоминает мятущегося Раскольникова после убийства старухи. (Сон под кустарником. 09.12.13.)

«Мой брат совершил преступление, мне кажется — убийство, я и другие замешаны в этом преступлении… чем ближе наказание, тем сильнее мое сумасшествие…» (20.10.21).

Эти сновидения напоминают размышления Ивана Фе­доровича из «Братьев Карамазовых», после убийства одним из братьев собственного отца. Наиболее сильные места из Достоевского где-то отложились у Кафки в под­сознании и высвечиваются, когда он садится писать.

Сны занимают большое место в жизни и творчестве Кафки. Ряд рассказов создан у него прямо из снов. Оттуда и фантастичность, и символизм его прозы.

В произведениях Кафки, как и в сновидениях, спле­лись воедино: правда и вымысел, реальное и нереальное, то, что могло случиться, но не случилось, надежды и вос­поминания, то, о чем мечтал, чего боялся и, конечно, вли­яние прочитанных книг.

Если Лу Синь прямо обозначает в своих миниатю­рах: «Я видел сон», то у Кафки это определение снято. Именно это и делает его рассказы загадочными и прит­чеобразными.

Кафка страдает бессонницей, много работает над сна­ми и мечтает поскорее заснуть по двум причинам:

1) не видя настоящего мира, он не знает жизни и на­сущных проблем людей: «Сплю, просыпаюсь, сплю, про­сыпаюсь, жалкая жизнь» (19.06.10). Ему хочется писать, и он мучается отсутствием сюжетов. Он глубоко заблуж­дался, считая, что писателю нет нужды выходить из дому. Достаточно сидеть за своим столом и прислушиваться. Даже не прислушиваться, а ждать. «Даже не жди, будь неподвижен и одинок. И мир разоблачит себя перед то­бой, он не сможет поступить иначе…»;

2) ему легче работается над снами: «Было бы большой радостью писать автобиографию, потому что, она легко писалась бы, как и сны…» (16.12.14).

По этой же причине и в письма, подобно Г. Флоберу, он вкладывал всю душу. Хотя бы в них пытаясь дойти до мечты. Желая оставить в литературе свой памятник (26.02.12).

Творчество напрямую связано с образом жизни и ха­рактером писателя. Если бы Кафка нашел в себе силы оставить свою тихую канцелярию, и устроился бы на какой-нибудь завод рабочим, мы бы, вероятно, знали со­вершенно другого писателя. Не хватило у него духу и на то, чтобы, как Горький или Гамсун, пойти «в люди», тем более что он не считал себя обязанным перед родителями и не играл существенной роли в бюджете семьи.

Правда, понимая, что любые изменения в жизни поло­жительно сказались бы на его творчестве, в одно время он хотел пойти в армию, хотел даже попасть на войну. Но и из этого ничего не вышло.

Он жил как в замкнутом кругу, пытаясь вырваться, вернее, мучая себя тем, что надо бы вырваться из него, и не обладая для этого необходимой волей. Не смог он оставить и «теплое местечко», не зная, что ожидает его в будущем.

В своей слабости, безвольности Кафка готов был об­винить родителей: «Я часто думаю об этом и каждый раз прихожу к выводу, что мое воспитание во многом очень повредило мне» (19.07.10).

В знаменитом «Письме к отцу» (1919) он утверждает то же самое. Но Франца, при всем уважении к его творче­ству, и самого нельзя назвать хорошим сыном.

О родительских надеждах на свой счет он пишет:

«Родители, ожидающие от детей благодарности (есть даже такие, которые ее требуют), подобны ростовщикам: они охотно рискуют капиталом, лишь бы получить про­центы» (12.11.14).

Бернард Шоу пишет в своей «Автобиографии», что, будучи молод и здоров, он был настолько мудр, чтобы не бросаться на борьбу с жизнью. Вместо этого он бросил в нее мать. «Вместо того, чтобы быть помощником отцу, я, наоборот, жил, зацепившись за его брюки».

По этому поводу «весь наполненный литературой» Кафка пишет: «Я веду какую-то ненастоящую жизнь и достаточно жалок и труслив, чтобы следовать за Шоу…» (26.10.11).

Шоу верил в свой гений, поэтому, предвидя большой успех, был так смел.

Кафка не верил в собственный талант и постоянно со­мневался в своих силах.

«Ничего не довожу до конца, потому что у меня нет времени, и все во мне теснится. Долго ли я выдержу? И разве у меня появится время?» (17.10.11).

«Я хочу писать, ощущение непрерывного подергива­ния на лбу» (5.11.11).

Думать, что будь свободное время, он бы многое напи­сал — значит обманывать себя. Иногда, хоть на мгновение, он понимает это: «…я должен только остерегаться, как бы не освободить все время для литературы… я не спосо­бен использовать все время для литературы» (14.12.11).

Условно, писателей можно разделить на две группы:

1) романисты — Дюма, В. Скотт, Купер, Теккерей, Золя, Голсуорси, Фейхтвангер, Фолкнер, Пикуль, Сименон;

2) и писатели, которые могут писать только о себе или на основе личных воспоминаний — Тургенев, Флобер, Бунин, Вулф, Бабель, Хемингуэй, Экзюпери, Трифонов, Моэм, Довлатов.

Первые, при малейшей возможности зацепиться, пи­шут о чем угодно. (Это не значит, что они более талант­ливы или менее. Речь идет об индивидуальности писа­теля и его творчества.) Вторые не пишут о том, чего не знают, чего не испытали. Каждое предложение дается им с трудом. Сам процесс писания доставляет им настоящие муки. Больше, чем писать, они любят рассуждать, о чем пишут.

Кафка относится ко второй группе. К высшей ступе­ни этой группы. «…физическая невозможность писать, и внутренняя потребность в этом» (02.05.13). «Все проти­вится тому, чтобы быть записанным» (20.10.13).

Несколько лет назад, когда редактора отказывались от моих рассказов и настоятельно рекомендовали прочитать Кафку и Маркеса, я прочитал один рассказ Кафки из хре­стоматии для студентов. Чтобы посмотреть, о чем и как они пишут. Их книги очень трудно было найти. Да и вряд ли бы я, со своими тогдашними литературными вкусами, прочитал их. Мне нравились писатели совсем другого склада.

Франц Кафка. «Стук в ворота».

Удивительно, как я тогда, совершенно не зная Кафку, сумел так точно понять суть и «секрет» рассказа. Это был сон. Об исканиях «больного» писателя, страдающего тем, что он хочет и не может писать.

«У меня нет больше сил написать хоть одну фразу» (27.12.10). «Ровно три дня ничего не писал» (30.11.11). «Когда я после некоторого перерыва начинаю писать, я словно вытягиваю каждое слово из пустоты. Заполучу одно слово — только одно оно и есть у меня, и опять все надо начинать сначала» (13.12.11).

Оттуда и в Чечню пришла мода на «ночь, когда не пи­шутся стихи» и т. п. Из больного, страдающего бесплоди­ем писателя совершенно здоровые люди создали кумира не только себе, но и старались внушить это другим.

Из таких же страдающих был и мой товарищ Идиев Замбулат, выпускник Московского литинститута. Писать должно было быть его работой. Равно, как и инженера — строить. Но Замбулат не писал, задаваясь вопросами: «Зачем писать? Для чего?» Это не означало отсутствие таланта. Вместо того, чтобы научить писать, пять лет в институте его приучили не писать. «Не пиши, если мо­жешь не писать». Это же упадочническое настроение я наблюдал и у других выпускников литинститута — Маа­дуллы Завриева и Ислама Эльсанова.

Я в то время мог писать много и быстро.

С тех пор прошло довольно много лет.

Я читаю первое, наиболее полное, издание дневников Кафки. И чем больше его узнаю, понимаю, что Кафка (также как Фолкнер, Пруст, Джойс, Маркес, Борхес и другие художники слова) намного мне ближе и роднее, чем писателям, которые противопоставляли их мне.

Если бы Кафка был женат, думаю, он был бы писате­лем совсем другого склада и мышления.

Одна из самых сильно звучащих тем его дневников — это тема одиночества и холостяцкой жизни.

«Сегодня после полудня боль из-за моего одиночества охватила меня так пронзительно, что я отметил: так рас­трачивается сила, которую я обретаю благодаря писанию и которая предназначалась мною во всяком случае не для этого» (01.10.11).

«Как плохо быть холостяком, старому человеку напра­шиваться, с трудом сохраняя достоинство, в гости, ког­да хочется провести вечер с людьми, носить для одного себя еду домой, никого с ленивой уверенностью не дожи­даться, лишь с усилием или досадой делать кому-нибудь подарки, прощаться у ворот, никогда не подниматься по лестнице со своей женой… дивиться на чужих детей и не сметь беспрестанно повторять: у меня их нет, ибо семья из одного человека не растет» (14.11.11).

Оттого, что Кафка не был женат, его талант как бы остался в поре цветения, не раскрылся в полной мере.

Слова из Талмуда: «Мужчина без жены лишь получе­ловек, надо понимать в смысле: мужчина без жены лишь полумужчина.

У неженатого мужчины, несмотря на возраст, не растет «зуб мудрости». Ум и сила остаются «молодыми», юно­шескими. Он не становится полноценным человеком, т.е. мужчиной.

Когда я написал «Рассказы студента» редактора и кри­тики, как один, ополчились против меня. Им даже уда­лось переубедить Ислама Эльсанова, который вначале хорошо отнесся к моим опытам, и в общем споре занял мою сторону. Даже людям, впервые слышавшим мою фамилию и не прочитавшим ни одного моего рассказа, противники внушали, что я наглый и самоуверенный автор «непристойных» рассказов. Это были люди с гнильцой в душе, дале­ко не похожие на образы своих благородных героев. При близком знакомстве люди удивлялись: «За что тебя так не любят некоторые писатели? Ведь ты совсем не такой, каким они стараются тебя преподнести».

…Все это давно осталось в прошлом.

Ярлыки моих недругов смыло, как грязь после дождя.

Я вспоминаю, каким я был в юности стеснительным, скромным, исключительно благовоспитанным. Не мог произнести нецензурного слова, не пил, не курил. Бро­шенное невзначай бранное слово в чьей-нибудь книге, вгоняло меня в краску, становилось неудобно перед са­мим собой… Вероятно, самым большим моим грехом было чтение книг и писание рассказов. Это было какое-то наваждение…

— Записывать то, что видишь, еще не значит быть писа­телем, не стоит зря трудиться, — говорили мне.

Но сердце не могло смириться с этим.

Сердце подсказывало: «Кто может стать писателем, если не я? Кого еще назвать писателем, если не меня? Кто, более чем я, достоин быть писателем? Во всей Чечне, да и во всем мире? У кого болит сердце сильнее, чем у меня?»

Сюжеты моих рассказов объясняли тем, что я не же­нат, и чтобы не думали, что я действительно болею этим, я бросил студенческий цикл. И, чтобы в корне изменить тематику своих рассказов, я пошел в армию, хотя и был освобожден. Я заставлял себя не писать рассказы, похо­жие на юношеские. По этой же причине до сегодняшнего дня пишу редко, сил хватает разве что на дневники.

Любовь — стимул творчества.

«Если бы я был влюблен, что только не было бы мне тогда под силу! — писал Кафка. — Как долго дожидался я много лет назад под аркой на Ринге, пока не проходила мимо М., если даже она шла со своим возлюбленным» (18.12.11).

Я спросил одного из своих друзей-поэтов:

— Почему ты не пишешь?

— Нет вдохновения, — ответил он.

Он принадлежал к числу поэтов, которые пишут хоро­шо, но редко. А я хотел, чтобы он писал больше и чаще.

Чтобы написать новое произведение, некоторые поэты и писатели вынуждены, как Хемингуэй, знакомиться с новыми женщинами. Встреча с красивой, духовно бога­той женщиной является для них как бы толчком, способ­ным вывести из состояния покоя.

Кафку считают одним из оригинальнейших и стран­ных писателей ХХ века.

Критики, задавшись целью восхвалить автора, даже его недостатки возводят в достоинства. Об этом же мож­но прочитать и у самого Кафки: «Ведь индивидуаль­ность писателя в том главным образом состоит, что свои недостатки каждый прикрывает на свой особый манер» (14.08.12).

Но и у Кафки, вынужденного тянуть из пустоты слово за словом, бывали часы, когда его, «словно водным по­током, несло вперед». Рассказ «Приговор» им написан за одну ночь, с десяти вечера до шести утра.

«Еле сумел вылезти из-за стола, так онемели от сидения ноги. Страшное напряжение и радость оттого, как разво­рачивался предо мной рассказ… Много раз в эту ночь я нес на спине свою собственную тяжесть» (23.09.12).

И чем больше в жизни писателя таких минут и часов озарения, тем более плодовит писатель. Кафка и сам по­нимал, что «только так (выделено Кафкой) можно писать, только в таком состоянии, при такой полнейшей обна­женности тела и души» (23.09.12).

К сожалению, для Кафки это состояние «тела и души» было неестественным настолько, что с непривычки, бо­ялся его. Через день он записывает в дневник: «Насильно заставил себя не писать. Валялся в постели. Кровь при­ливала к голове и без пользы текла дальше. Как это вред­но!» (25.09.12).

К сорока годам Кафка понял, что загубил жизнь, дан­ную ему Богом. Ранее во всем обвинявший родителей и преподавателей, Кафка, наконец, понял, что виноват только он один.

«То, что я не научился ничему полезному, к тому же зачах и физически, — а это было взаимосвязано, — мог­ло быть преднамеренным. Я хотел, чтобы меня ничто не отвлекало, не отвлекала жизнерадостность полезного и здорового человека. Как будто бы болезнь и отчаяние не отвлекают в такой же степени!» (17.10.21).

Литература пожирает человека. Высасывает весь его жизненный сок. Есть, конечно, писатели, прожившие до старости и сохранившие здоровье и разум (Лев Толстой, Пио Бароха, Рабиндранат Тагор, Роберт Фрост, Кнут Гамсун, Сомерсет Моэм). Но для этого требуется, если не богатство, то хотя бы обеспеченность, определенный успех в свете, физическая сила, большое терпение и крепкие нервы.

Кафка не обладал ничем из перечисленного. Это был одинокий, нерешительный, замкнутый в себе, безвольный человек. С детства сторонился общества и жил больше в воображаемом, чем в реальном мире. Вместо того, чтобы беречь и закалять себя, он взял себе за образец жизни Гю­става Флобера, Сёрена Кьеркегора, Франца Грильпарцера, Генриха фон Клейста, но особенно Флобера, мечтая стать большим писателем. Горя желанием осветить своим твор­чеством весь мир, он безжалостно загубил самого себя. Естественные потребности здорового организма были для него бессмысленной тратой драгоценного времени. Если бы родители не отделили его, он бы, наверное, не ходил на эту ненавистную работу. Если бы родители согласились содержать своего взрослого сына, он бы вообще не выхо­дил из дома. Все, что ему нужно — это книги, бумага, ручка и кровать, чтобы лежать и думать.

Уверив себя, что он не такой, как все люди, что он бо­лен (мать всегда считала это фантазией сына; здоров, стоит только найти подходящую девушку, и все образу­ется как у людей), Кафка не сумел сберечь свое здоро­вье. Большие нервные нагрузки и, как следствие, он дей­ствительно заболел. Но это была не душевная болезнь, которую он мнил у себя (возможно, даже жаждал ее) и не опухоль мозга, и неизвестно что, отчего он страдал, а просто туберкулез. (Несколько раз мне приходила в голо­ву мысль, что, может быть, когда его надежды на болезнь и скорую смерть не оправдались, он сам вызвал прогресс туберкулеза. Как знаток и почитатель Достоевского, он должен был знать, как некоторые из каторжных умирали от чахотки, выпив вина, настоянного на табаке.)

Обольщенный большими надеждами, которые он воз­лагал на себя в будущем, Кафка жил, отказываясь от радостей и прелестей жизни. Отказывался не только от приглашения сыграть в карты с родителями, но и от при­глашений, дававших ему доступ в общество, к обще­ственной жизни и теперь сожалеет об этом.

«Но я всегда от всего отказывался, возможно, из-за общей слабости, в особенности же из-за слабости воли, только понял я это поздно. Раньше я считал этот отказ чаще всего хорошим признаком… сегодня же от этой при­ятной точки зрения почти ничего не осталось» (25.10.21).

Именно поэтому завещает он: сжечь почти все, напи­санное им, за исключением немногого.

Писатель, переоценивающий собственное творчество, считая, что пишет лучше всех, как правило, умирает как художник. (Это свойственно молодости.)

Боясь именно этого, говорит Кафка: «Только не пере­оценить написанного мною, иначе я не напишу того, что мне предстоит написать» (26.03.12).

Избегая людей, общества женщин, женитьбы, Кафка считал лучшим счастьем для себя болезнь, потому что она освободила бы его от необходимости зарабатывать. Он жил бы на сбережения родителей и писал книги.

Но к сорока годам он понял, что не написал те книги, которые стесняли его грудь, мучили его, и у него нет сил написать их; оказалось, что то, чего он до сих пор избе­гал, что отвергал, то, чего так боялся — это и было насто­ящим счастьем.

«Бесконечное, глубокое, теплое, спасительное счастье — сидеть возле колыбели своего ребенка, напротив мате­ри» (19.01.22).

«Счастье молодых и пожилых женатых мужчин — моих коллег по канцелярии. Мне оно недоступно, а будь и до­ступно, оно было бы невыносимо для меня, и тем не ме­нее это единственное, чем я склонен был бы насытиться» (24.01.22).

«Какое счастье быть вместе с людьми» (02.02.22).

Об этом же и в упомянутом выше «Письме к отцу»: «Жениться… принять всех рождающихся детей, сохра­нить их в этом неустойчивом мире — это, по-моему убеж­дению, самое большее благо, которое дано человеку».

Кафка переоценил написанное им и планируемое на­писать, явно не учтя свои силы.

Хотя ничего нельзя было изменить или вернуть, он умер со спокойной душой: «Я был мудр, потому что го­тов был умереть в любое мгновение, не потому что я вы­полнил все возложенное на меня, напротив, не выполнил ничего и не было надежды, что исполню хотя бы часть» (18.03.23).

У Кафки было заготовлено против смерти свое оружие — дневники (12.06.23).

2000

_________

1 Дневники Ф. Кафки цитируются по изданию: Франц Кафка, Дневники, Москва, 1999. Перевод — Евгении Кацевой.

ЗАВЕЩАНИЕ

Ранней весной умерла мачеха моего друга.

Перед смертью она обратилась к людям, стоящим во­круг смертного одра, с последней просьбой.

— Я завещаю… я прошу вас не приводить в дом мать этих детей. Кого угодно, только не ее…

Сказывают, в давние времена жили с мачехой брат и сестра, у которых рано умерли родители. Однажды ве­чером их теленок не вернулся с пастбища, и мачеха при­казала падчерице и пасынку: «Идите и немедленно ра­зыщите теленка! И без него не возвращайтесь домой!».

Дети целый день искали теленка и не смели возвра­щаться домой, боясь наказания. Так они добрели до леса. Наступил вечер. Дети устали, проголодались, озябли. Те­ленок все не находился. И тогда они решили разойтись. «Ты наше-е-л?!» — кричала сестра. «Не-е-т! А ты-ы?!» — доносился из чащи голос братца.

Наконец, отчаявшись, они взмолились: «О, Аллах, пре­врати нас в голубей, пока мы не найдем своего теленка. Тогда бы мы быстро нашли его. Ты же хороший».

И Бог пожалел их и превратил в голубей. Но теленок так и не нашелся.

Говорят, до сих пор они мечутся в поисках пропавше­го теленка, боясь вернуться домой и перекрикиваясь ча­сто: «Ты наше-е-л?!» — «Не-е-т! А ты-ы?!»

— Хьуна карийний?!

— Ца карийна. Хьуна карийний?!

Мачеха мучила моего друга, часто наговаривала, обви­няя в разных проступках, чтобы отец поколотил его. По­этому ему нравилось жить у нас. Мы вместе спали, ели, играли и делали уроки. И уходил домой лишь поневоле, когда за ним присылали сестру.

Сестра была моложе и настолько напугана мачехой, что не смела слово сказать или ногой ступить без ее раз­решения. И ни разу не пошла с нами к своей матери. Она была нашей дальней родственницей.

Когда мать покупала что-нибудь для своих детей, маче­ха ругалась и отправляла все обратно, а бедняжки терпе­ли нужду. Но добрые люди и соседи всегда присматрива­ют за детками без матери, жалеют, помогают, даже если мачеха хорошая. Иначе бы они вырастали непутевыми.

Мы повзрослели. Мой друг стал более самостоятель­ным. К младшим братьям и сестрам он относился с лю­бовью и добротой. Хотя они были не единоутробными, заботился о них. А родная мать, из-за любви к сыну и дочери, так и не вышла замуж.

— Когда вернусь из армии, я заберу свою маму домой, — говорил он.

Поразительные вещи случаются в этом мире. Его маче­ха, такая молодая и здоровая, простыла и умерла в одно­часье. Рассказывали, как она плакала перед смертью:

— Заклинаю… не приводите ее в этот дом. Кого хотите, только не ее…

У нее осталось пятеро несовершеннолетних детей.

1986

УЧИТЕЛЬ

Вернувшись из города, я включил телевизор и с книж­кой в руках прилег на диван. Даже в выходной день нече­го посмотреть! И я принимаюсь читать дневники Бунина.

Будущее литературы, как Толстой и Сенкевич, он ви­дит в жанре дневников. Местами Бунин высказывает не­довольство современниками: Брюсовым, Блоком, Андре­евым, Белым, Горьким, Куприным, Ремизовым, Есени­ным, Зощенко… Пожалуй, всеми русскими писателями, за исключением Толстого и Чехова. Будь они его ровес­ники, он и ими остался бы недоволен. Но им повезло: они уже завершили свою писательскую карьеру.

Если такой художник, как Бунин мог заблуждаться в оценке творчества современных ему писателей, наши де­ятели культуры никак не поймут, что они не могут яв­ляться мерилом всех видов и жанров искусства. Часто за­висть мешает справедливой оценке творчества того или иного писателя-современника. Порой, о произведении судят, исходя из личных взаимоотношений. Или незаслу­женно хвалят, или намеренно говорят о незначительно­сти таланта. Нередко даже понимание этой значимости не способствует сближению и справедливой оценке.

В то время, когда многие пишут о больших достижени­ях в производстве и высокой нравственности «придуман­ных» героев, я предпочитаю писать невыдуманные рас­сказы. Это не нравится чиновникам от литературы.

Что ж, пусть каждый по-своему решает: о ком и о чем писать.

Каким бы стилистом и высокохудожественным писа­телем ни был Бунин, сегодня его читают из-за произ­ведений о любви. Если бы он писал о другом, я бы не читал его.

Когда на экране появляется «Художественный фильм», я откладываю книгу. «Первый учитель». По одноимен­ной повести Чингиза Айтматова.

Сегодня мы по-другому воспринимаем историю и пере­оцениваем ценности. Нужно ли было Дюйшену оставать­ся одному, отправив Алтынай в город? Что было главное? Судьба двух влюбленных или то, чему он не научит де­тей? С трудом верится и в то, что еле освоившая грамоту в шестнадцать лет Сулайманова (в фильме это опущено), стала академиком. Разве что, правительство широко от­крыло перед ней двери, как первой «свободной» женщи­не Востока. (Такая уж у нас была политика!)

Наверное, повесть и кино выиграли бы, если бы Дюй­шен, подобно своему американскому тезке и коллеге, навсегда ушел бы из кишлака со своей любимой. (Воз­можно, сюжет Айтматова возник после чтения рассказа «Млисс» Френсиса Брет Гарта.)

Прав ли Айтматов, заставляя Дюйшена вырубить то­поль, символизирующий национальное прошлое? Разве и сам он не ставит сегодня в своих романах вопросы о морали и нравственности?

Срубленный тополь, силой вырванная у мужа и отправ­ленная в незнакомый город молодая жена — это попытка навсегда покончить с «темным» прошлым и построить «светлое» будущее. Если бы Алтынай знала, что Дюйшен не женится на ней (а ведь она любила его, и потому пошла за ним, нарушив вековые традиции!), как знать, возможно, она и осталась бы с мужем, пусть даже не первой женой.

Хорошо, ей повезло. Удалось достигнуть больших успехов в жизни, стать академиком. Но что ожидает дру­гих: силой пропаганды и агитации вырванных у мужей? Сколько найдется молодых девушек, готовых последо­вать примеру Сулаймановой? Разве не жаль их, не дев­ственниц и незамужних?..

Алтынай — главная героиня фильма напомнила мне моих бывших учениц.

Три года я проработал в школе-интернате.

Три года — три выпуска.

Самый молодой из преподавателей, я часто замечал, как девочки из старших классов тайком улыбались мне.

Я не давал им для этого никакого повода. Просто у них был переходный возраст. Но я понимал, что это ни к чему не приведет. В свое время я тоже влюблялся в молодень­ких учительниц. По молодости и наивным представлени­ям о любви. Это обычное явление в нашей жизни, когда неопытные девочки влюбляются в молодых учителей, а мальчики — в очаровательных красавиц. Но ни с кем из них, кроме одной, я не был откровенен.

— Окончив школу, поступишь куда-нибудь и забудешь меня, — говорила она.

— Нет, зачем ты это говоришь? — отвечал я.

— Знаешь, какие красавицы в городе!

— Ну и что? Мне нужна только ты.

Реальная жизнь намного грубее, чем представляется в юности. Я знал, что и мои ученицы, выйдя из стен шко­лы-интерната, также забудут меня, когда увидят большой мир. Тогда же весь мир они видели во мне…

Ни осенью, ни зимой я не получил письма от двух, тай­ком улыбавшихся девочек.

Начался новый учебный год. Место двух уехавших за­няла третья, зная, что во всей школе некому с ней сопер­ничать в красоте.

Как быстро девочки взрослеют за год!

Иногда она посылала записку. Я не отвечал. Ни во вре­мя, ни после уроков не вел с ней лишних разговоров. Но, уважая ее чувства, не старался отпугнуть ее. Это и не помогло бы, напротив, она обиделась бы и замкнулась в себе. Не учила бы уроки и стеснялась отвечать. Не выде­ляя ее из класса, я относился к ней очень бережно, предо­ставив времени вылечить ее. А однажды, как бы шутя, и намекнул:

— Не переживай сильно, все пройдет.

— Нет, — возразила она.

— Но есть же примеры, — сказал я.

Она понимала, кого я имею в виду.

В классе сидела и ее подруга. Наша доверенная.

— Мы — не они, — сказала одна.

— Честное слово, — подтвердила другая.

Я это слышал не в первый раз. Но они не могли этого знать. На 23 февраля она подарила мне белую рубашку и носовой платок. Отказаться от подарка — значило бы обидеть ее. И как-то неловко… А не подарить что-нибудь на 8 марта, решили бы — скупой. Мама достала из своих запасов красивую материю и сказала:

— Подари ей эту ткань. Жалко девочку.

Она сшила себе из нее платье. И почему-то казалась в нем ближе, чем в школьной форме.

К концу четверти они попросили сфотографироваться вместе.

— Сходим как-нибудь, — обещал я.

Они несколько раз повторили просьбу. И мы сходили в фотосалон. Я сел на стул, они встали по обе стороны. Попытались даже заплатить фотографу.

Наступили каникулы. Их класс оставили на практике. Учителя и воспитатели до часа оставались на работе, таская туда-сюда столы и парты. Ездили на прополку, на бахчу.

Правда, у нас взаимоотношения молодых очень услож­нены. Ее-то, в случае чего, люди оправдали бы: подро­сток, не знает, что делает.

Все решили бы, что я обманул, соблазнил. Чтобы не да­вать повода для пересудов и сплетен, приходилось осте­регаться. Иногда, неизвестно откуда, приходила мысль: «А ведь она была бы хорошей женой». Ее любовь была светлой и чистой. Потом, взрослые девушки, которые по­любят меня, будут любить по другим причинам, думал я. У каждой из них будет свой, сложившийся характер. И до нашего знакомства, наверняка, за ними ухаживали парни. Хотя, может, одна сочтет меня лучшим…

Но лучшей жены я не мог и желать. Она была как пла­стилин в моих руках. И я мог сформировать ее такой, ка­кой хочу видеть собственную жену. Но еще несколько лет я не намерен был жениться. Вышло так, что ей тоже при­шлось уехать, не увидев меня и не попрощавшись. Оста­лись только фотографии…

Начался третий учебный год.

Среди повзрослевших опять была одна.

Больше, чем преподавателя, девочки во мне видели холостяка и возможного жениха. Предвидя печальный конец этих историй, я не мог, несмотря на сочувствие, обманывать их. Надо бежать из школы! Дальше невоз­можно терпеть! Работа должна приносить, если не ма­териальное, то хотя бы моральное удовлетворение. На должности учителя и от голода не помрешь, но и не бу­дешь жить, как нормальные люди. И я уволился…

Я часто читаю свои рассказы друзьям, которые хоть что-то смыслят в литературе. Некоторым они очень нра­вятся. Другие часто задают один и тот же вопрос:

— Что ты хотел сказать этим рассказом?

И каждый раз я не знаю, что ответить.

Ты посадил деревце. К чему комментарии?

Одинокий путник в знойный день пожелает отдохнуть под его тенью. Со временем оно даст людям плоды и све­жий воздух.

А если не суждено — погибнет. Но некоторые стара­ются сломать его, вырвав прямо из твоих рук, пока оно еще не пропиталось соками земли. Может, они боятся, что в общечеловеческом саду расцветет и твое дерево, что твое яблоко будет слаще? Но, если их дерево плодо­носит яблоки, твое — груши. Если они взрастили грушу, ты — орех. Орех тоже горек, если откусить скорлупу и не каждому по зубам. Кто хочет познать вкус ореха, должен добраться до ядра…

1988

О ГОРДОМ ЗАКРИ

Предисловие

Ко мне пришла племянница Малика, чтобы подгото­виться к экзамену по чеченскому фольклору. С детства увлеченный устным народным творчеством, я детально ответил на все ее вопросы. Затем подумал: «Если все это записать, можно и учебник составить. Чего же ждут наши ученые?».

Интересная картина получается! Студенты националь­ного отделения вынуждены читать книги на русском языке, чтобы сдать экзамен на чеченском. Неужели этот учебник по чеченской фольклористике должен написать я, учитель сельской школы-интерната? Не потому ли я и оказался здесь, что нигде больше не нашел работу? Ди­ректор приходится зятем. Иначе скитался бы до сих пор. Свободный писатель…

— Нам сказали, что для допуска к экзамену надо запи­сать что-нибудь из фольклора: сказки, были, анекдоты, религиозные песнопения.

— У вас же летом будет практика?

— Да. Обещали, если мы принесем эти записи, доста­точно будет ответить на один вопрос.

— Это выгодно и ему, и вам.

— Расскажешь?

— Давай напишу?

— Было бы здорово!

— Кто ваш преподаватель?

— Мунаев.

— Исмаил?

— Да.

Я окончил университет в прошлом году, но мысленно остался привязан к этому храму. Особенно с большой те­плотой вспоминаю время, проведенное в аудитории вме­сте с Шарани Джамбековым, который был для своих сту­дентов не только преподавателем, но и другом.

— Шарани в отпуске?

— Скорей бы он вернулся! Все говорят, что он лучший!

— Он, смеясь, ставит двойки.

— Почему?

— По доброте душевной.

— О, Аллах! Что же нам делать?

— Надо учить.

Когда она прошла в соседнюю комнату, я сел писать. Я вспомнил Гордого Закри, по прозвищу «Князь Закри». В книге Умара Ахмадова «Шуточные рассказы и старин­ные были» (Грозный, 1982 г.) есть про него три рассказа: «Князь Закри» (о хождении в лес по дрова), «За столом» (про галушки), «Странная смерть» (кончина из-за люби­мой девушки). Во всех этих трех сюжетах у нас с Ахма­довым есть некоторые отличия или расхождения, потому что, как он сам пишет, «народная фантазия широка и глу­бока». Причиной возникновения различных вариантов может быть и то, что эти рассказы до последнего времени не были записаны и опубликованы. Люди, пересказывая друг-другу истории, вносят свои дополнения, изменения, когда что-то забывают.

Кто он, где родился и жил Закри?

Некоторые рассказывают, что он автуринец. Слышал я, что он был из тейпа «чартой». Жил он, по-видимому, во 2-й половине ХIХ и в 1-й половине ХХ веков.

Но главное даже не в этом.

В разные годы в нашей районной газете выходили ста­тьи профессора Виталия Виноградова. Однажды он напи­сал, что Бейбулат Таймиев родом из села Майртуп. Затем, что он из Шали. (Естественно, у читателей возникли раз­ногласия!) Недавно в газете «Знамя Коммунизма» тот же автор пишет на эту тему очередную статью. Оказывается, что жители многих населенных пунктов республики счи­тают Бейбулата Таймиева выходцем именно из их села.

— Так откуда же он был родом? — задается вопросом Виталий Борисович.

Поэтому, считаю необходимым еще раз уточнить: глав­ное — не в том, когда и где родился тот или иной нацио­нальный герой (конечно, знать это полезно!), суть в том — каким он был человеком. Семь греческих городов бо­ролись за право называться родиной Гомера. В истории немало таких примеров. Если бы они не были достой­ными людьми, кто бы сегодня оспаривал их происхожде­ние? Завистливые, кичливые, подлые, жалкие людишки не нужны никому: ни шалинцам, ни майртуповцам, ни курчалоевцам…

И тут я подумал: «Нельзя допустить, чтобы эти расска­зы пылились где-то в архиве, дожидаясь, что через сот­ню лет, возможно, рука исследователя докопается до них. То, что вовремя не записано с указанием имен героев и автора, превращается в сказку: жил-был, говорят, некий Мулла-Насреддин… Раз уж я решил написать о Гордом Закри, почему бы не опубликовать эти заметки и сделать достоянием людей?»

Эти миниатюры могут представлять интерес как для юных читателей, так и для более взрослых. Будет что рассказать на досуге. Кто знает, может быть, еще живы и потомки Закри.

Так появились двенадцать рассказов, «Предисловие» и «Послесловие».

В лесу

Никто не верил Закри. Даже родной отец. Ему поряд­ком поднадоел характер сына. Что не поручишь ему, все делает одной рукой! А вторая — всегда на боку. Гордый! Дурной нрав, считал отец. Глупое чванство!

Однажды он послал Закри в лес за дровами, желая ис­пытать его. Закри считал любой физический труд унизи­тельным для своего достоинства. Но не стал перечить отцу. Одной рукой запряг лошадь и, подбоченившись, выехал со двора. Отец тайком последовал за сыном, решив уличить его в притворстве. Но увиденное поразило его! Закри, упер­шись рукой в бок, другой рубил сухие ветки и подтаскивал их к телеге. Отец молча вернулся домой и больше не при­нуждал его к работе, предоставив сыну полную свободу.

— Такова, видимо, воля Божья, — решил он.

Скромность

Закри был высокого роста. Тонкий стан, большие усы. К еде неприхотлив. Какие бы яства не стояли перед ним, он всего лишь два-три раза откусывал. В гостях, чтобы не обидеть хозяина, он разрезал пополам яичный желток и довольствовался одной половинкой. Как бы долго не длились свадьба или вечеринка, Закри не вставал с места. Не менял даже позы, словно был изваян из камня. Сидел он, обычно, запрокинув ногу на ногу. Выходить из общей комнаты считал неприличным, боясь, что его кратковре­менное отсутствие может быть истолковано превратно. (Нелегко человеку идти по избранному пути, никому не давая повода злословить. Поэтому, наверное, народ и по­читал его. Сегодня некоторые поступки Закри могут по­казаться высокомерными или глупыми. Настолько меня­ются со временем обычаи, традиции и сознание народа).

Но находились еще те, кто не верил Закри.

«Как можно жить, так мало питаясь? Разве он не чело­век?» — думали они.

Одной из них была соседка Закри. Одинокая старушка. Она позвала Закри будто бы по делу. («Трудно женщине, когда в доме нет помощника». ) Затем сказала, что не от­пустит, пока не отведает ее лепешек с творогом.

Поставила перед ним блюдо и вышла, сказав:

— Ешь спокойно, не стесняйся. Я должна зайти к со­седке.

Сделав вид, что уходит, спряталась под окном и ста­ла подглядывать. Закри медленно взял ломтик лепешки и съел. Немного подумав, съел еще кусочек. Еда была вкусной. Закри протянул руку в третий раз… Соседка ли­ковала. Но Закри отодвинул поднос и произнес:

— Бессовестное брюхо. Стоит чуточку расслабиться, а тебе еще хочется.

Оттуда идет чеченская поговорка: «Мужчина как на людях, так и наедине должен быть скромен в еде».

Мужчина

Закри никогда не раздевался перед сном и не ложился в постель, позволяя себе только прилечь.

— Почему ты не спишь спокойно, сняв верхнюю одеж­ду? — спросили его.

— Не подобает мужчине искать в потемках штаны, ког­да в ночи кто-то зовет на помощь, — ответил он.

Сахар

Закри опускал кусочек сахара в чай и вытаскивал его со словами:

— Сладость ушла из тебя.

Собачий нрав

— Мы заставим его поступиться своей гордостью! — ре­шили товарищи Закри.

У каждого достойного мужчины бывают враги, недо­брожелатели и завистники. Они сговорились при случае натравить на него собаку. Как-то после вечеринки друзья расходились по домам. Закри с товарищем, который шел впереди, стали подходить к мосту, кто-то сзади спустил с цепи пса. Собака сходу набросилась на Закри и стала ку­сать его за ноги. Закри не растерялся и продолжал идти, не обращая внимания на налетчика.

— Закри! Отгони же эту собаку, она загрызет тебя! — прокричал товарищ.

— Она проявляет свой собачий нрав, — ответил Закри, — не могу же я уподобиться дворняжке.

Делать нечего, товарищу пришлось отогнать собаку.

Револьвер

— Закри, зачем ты носишь револьвер? Боишься, что в драке врага не осилишь? — спросили его.

— Я его ношу для того, чтобы выстрелить в подлеца, умыкнувшего девушку, если не смогу его догнать, — от­ветил Закри.

(Правда, эти же слова приписываются также одному притеречному шейху. «Для чего богослову револьвер?»)

Конь

Был у Закри замечательный скакун, которым он очень дорожил. Кумыкские князья, словно испытывая его, предложили:

— В обмен на твоего коня даем тебе целый табун ло­шадей.

— Я не пастух, — ответил Закри.

Самообладание

Однажды, когда Закри гостил у кумыкских князей, кто-то вошел и сказал:

— Конь нашего гостя лежит на земле и подыхает.

Все обернулись к гостю. Им была интересна реакция Закри, зная его любовь к четвероногому другу. Закри бес­страстно, словно речь шла не о его любимом коне, изрек:

— Назвать конем для него большая честь, на привязи у меня стоял ишак.

Княжна

Однажды, когда Закри был на пирушке с кумыкскими князьями, в комнату вошла княжна. Все встали, а Закри не шелохнулся.

Один из князей заметил:

— Вошла княжна, все князья встали. А ты — нет. Ты даже не князь! Что за неуважение?

— У вас возле каждой лужи, где встречаются две лягуш­ки, есть князья и холопы, — ответил Закри. — У чеченцев нет холопов. Мы все князья. Что касается девушки… Да почтит ее Аллах!

Щедрость

Одинокой, растерянной женщине, у которой пропала скотина, Закри подарил свою единственную корову.

(В этом небольшом рассказе заложена большая му­дрость. Кто более щедр: тот, кто дает немного от многого или тот, кто дает много от немногого?)

Князь Закри

Среди народа, который видел и знал обо всех поступ­ках и высказываниях Закри, пошла молва: «Гордый За­кри», «Князь Закри».

Однажды ему сообщили, что к нему в гости собирают­ся кумыкские князья. Закри был опечален известием. У него не было возможности достойно принять гостей.

— В чем дело? Чем ты озабочен? — спросил его друг.

(Некоторые считают, что это был Али Митаев. Если это верно, тогда, действительно, Закри был автуринцем.)

— Я боюсь опозориться, — сказал Закри. — На сердце неспокойно, что не могу оказать им достойный прием, который они часто оказывали мне.

— Всего-то? Это не беда! Да избавит нас Аллах от худ­шего! — успокоил его друг.

Он был зажиточным человеком. Имел большой двор, добротный дом. Что он сделал? Прежде всего, освободил жилище от домочадцев, отослав жену с детьми к родите­лям, пока гости не уедут. Затем весь двор устлали ковра­ми. Поставили широкие и длинные столы. Приготовили разные вкусные кушанья. И вместе с родичами на конях встретил гостей на окраине села.

Три дня и три ночи пировали гости, а подростки обслу­живали их. Уезжая, кумыкские князья сказали:

— Закри, ты и вправду оказался князем!

Смерть

Смерть Закри люди описывают по-разному.

Вариант 1. Несколько раз Закри, случайно услышал, как женщины судачат:

— Закри уже не тот, что прежде.

Однажды он споткнулся и упал. Девушка, проходив­шая мимо, спросила:

— Не больно ушибся, старик?

— Нет, но твои слова причинили мне боль, — ответил Закри.

Это сильно ранило его сердце. Чтобы сохранить свое имя и не перечеркнуть свои дела, Закри застрелился из пистолета.

— Надо оставить этот мир, когда он отворачивается от тебя.

Вариант 2. Закри не был женат. (С позиций сегодняш­него дня нам трудно судить о многом. Но причина его хо­лостяцкой жизни, если верен 2 вариант, видится в супру­жеском долге. Очевидно, он считал, что, разделив ложе с женой, он потеряет первозданную чистоту тела и души.

Этому мнению созвучно и поведение другого фоль­клорного героя — Чоры. Когда у него спросили:

— Чора, почему ты не женишься? — он ответил:

— Тех, кто ходят по земле, я не люблю, а тех, кто витают в небе, не существует. (Шима Окуев. «Чора», Грозный, 1969, 85 стр.)

И все-таки, Закри суждено было испытать горечь люб­ви. (То ли сожалея об ушедшем времени, когда думал, что никогда не состарится, то ли до сих пор не встречал де­вушку своей мечты.)

— Пошла бы она за меня? — спросил Закри у свахи.

— Пойду, когда все пойдут, — ответила девушка.

(В смысле, приду на похороны.)

Закри не стерпел такого оскорбления, вернулся домой и принял смерть.

Вариант 3. По другим сведениям, поводом для смерти послужило заражение от укусов собаки. Когда боли уси­лились и терпеть боли стало невмоготу, Закри стал от­стреливать себе пальцы ног и приговаривать:

— Какой же ты трус, однако!

Послесловие

Завершая повествование о Гордом Закри, хочется ска­зать, я нисколько не сомневаюсь в том, что образ Закри не выдуман народом.

Но может ли человек обладать таким духом?

Приведу другие примеры.

Мой прадедушка по матери Муслим Эпендиев из Шали, был известным в Чечне и Дагестане народным це­лителем. Бесплатно лечил больных. Он досконально знал о полезных свойствах трав, место и время их цветения. В каких пропорциях и как готовить то или иное снадобье. Ничего удивительного, ведь его предки были исламскими учеными, шейхами. К тому же он считался лучшим уче­ником Хож-Али-Хаджи, известного алима из села Гехи.

Есть хадисы о том, что пророк Мухаммад (да благо­словит его Аллах и приветствует!) и его сподвижники для приглушения чувства голода привязывали к животу камни.

Я слышал от старших, что из-за ежедневного поста, у Муслима была очень тонкая талия и ему приходилось носить маленькую подушечку, чтобы на поясе держался ремень.

Кунта-Хаджи Кишиев из Иласхан-Юрта, Дохтукаев Янгульби-Хаджи из Курчалоя и Товмирзаев Чиммирза из Майртупа, как и многие чеченские авлия, много дней и ночей провели в халбате, отрешившись от всего зем­ного. (Халбат — это уединение, своего рода келья суфия, погреб, где человек ведет аскетический образ жизни, пре­даваясь молитвам и размышлениям об Аллахе.)

Улхаев Шамиль, сын Баи, рассказывал:

— Мне было около четырнадцати лет, когда нас выслали в феврале 1944 года. И стар и млад, мужчины и женщины вместе находились в товарных вагонах.

Ехали мы около двух недель. Много было остановок в пути. И все это время мой отец Баи просидел на од­ном месте, не притрагиваясь к пище. Иногда наш эшелон останавливался, пропуская другие поезда. Попытка вы­йти по нужде приравнивалась к побегу. Кара была жесто­кой — расстрел! Не давали хоронить умерших и убитых. Едва успевали присыпать трупы снегом, как состав тро­гался с места. Много девушек и молодых женщин скон­чалось в пути от разрыва мочевого пузыря. Теперь я по­нимаю, почему отец отказывался от еды…

Баиев Усман рассказывал:

— Как-то мой дед купил на базаре великолепного ска­куна. Случайный встречный восхищенно воскликнул: «Счастливчик! У меня-то никогда не будет такого коня». Услышав эти слова, Баи слез с коня и подарил его тому мужчине.

В истории всех народов бывают периоды, когда они на­чинают высмеивать то, что когда-то казалось великим и славным. Видимо, поэтому появился и следующий анекдот.

Однажды, в студеный зимний день, на улице стоял че­ловек. Голодный, одетый бедно и не по погоде, он весь дрожал от холода. На поясе у него висел пистолет.

— Зачем тебе пистолет? — спросили его.

— Чтобы выстрелить, оказавшись в бедственном поло­жении, — ответил он.

— Можешь смело стрелять! — сказали ему. — Вряд ли ты дождешься более тяжелого дня.

Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым, писал Маркс. Яркий тому пример — «Война мышей и лягушек», как пародия на доблесть и военные подвиги древних греков, воспетых Гомером в «Илиаде».

В нашем селе тоже есть мужичок, которого люди зовут «Гордый Закри». Хоть и невелик ростом, но с большим гонором. При словесной перебранке кто-то пригрозил ему:

— Растопчу!

— Не забудь снять обувь! — ответил Закри. Мол, для него это будет хороший массаж.

Впервые про Князя Закри я услышал от своих друзей: Шарипа Цуруева и Лемы Абдулкадырова из Герзеля, Ас­ланбека Абдулмежидова из Нойбера и других.

Исрапил Музаев — старейший житель не только Курча­лоя, но и всей Чечни. Участник русско-японской войны, он много чего знал и повидал на своем веку. Будучи сту­дентом, я пару раз бывал у него. Несмотря на старческий возраст (ему давно перевалило за 100 лет!), у него была отличная память. Меня интересовали история и топони­мия нашего села. И тогда же, не удержавшись, спросил его о Гордом Закри. Исрапил поведал мне несколько рас­сказов о нем.

Закри был худощавым и ловким мужчиной, постоянно носил черкеску и бешмет. На правом плече висело ружье, а на поясе — сабля.

Один из богачей, желая высмеять Закри, спросил с подколом:

— Отличное ружье! Закри, откуда оно у тебя?

— Я забрал его у такого, как ты! — ответил Закри.

Закри часто бывал в разъездах, на кумыкских землях и за Тереком.

— Что нового за Тереком? — спросили у Закри. — Много ли коней ты видел на выпасе?

— За Тереком я оставил всего лишь пару жеребых ко­был! — ответил Закри.

О случае во время танца княжны, Исрапил рассказал, что это было в Брагунах. Когда на танец вышла княже­ская дочь, все встали, кроме Закри. Князья послали к нему человека, прося, чтобы он подошел.

— У кого есть ко мне дело, пусть сам подходит, — от­ветил Закри.

Один из офицеров подошел и сказал:

— Когда княжна вышла танцевать, все встали, один ты не встал. Почему?

— Вы лишь князья нескольких холопов, живущих среди этих болот. А я князь целого края! — ответил Закри.

О смерти Закри Исрапил сказал:

— Услышав сплетню, что он признался в любви замуж­ней женщине, Закри не вынес этого и застрелился.

Собираясь на зикр, старики любят вспоминать былое: и тяготы жизни во времена высылки, и дела давно минув­ших дней… Какой бы тяжелой она не была, молодость вспоминается всеми в радужном свете. В один из таких вечеров я услышал от Хамзата Закриева:

— Когда автуринцы распределяли земельные наделы, Закри взял себе пойму реки Хуло. Люди, смеясь, отдали ему этот участок. Со временем, когда жизнь начала нала­живаться и люди стали строить жилище, пришлось идти к реке собирать камни. И тогда Закри начал собирать дань с тех, кто вчера посмеивался над ним. И хорошо зажил.

Абдулмежидов Асламбек как-то заметил: «Мог ли он знать о том, что люди так много будут говорить о нем?».

Наверное, знал!

В отличие от бездарных проходимцев, поэты, филосо­фы, настоящие мужчины равнодушны к мирской суете, к богатству и связанным с ним благам, к самой жизни и смерти. Настоящий поэт, философ и мужчина независим от ложных ценностей своих современников. Он всегда будет дистанцироваться от власти, которая угнетает на­род, обманывает его и сеет вражду между людьми. Лю­бовь к истине, стремление постичь его, ограждает таких людей от всяких преступных замыслов и жестокости. Иначе, зачем принял чашу с ядом Сократ? Каждый чело­век сам создает свое имя, свой имидж. Дела и поступки действительные или показушные — все это проявляется со временем. Если бы Гордый Закри был поэтом, он, на­верное, сказал бы:

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный!

Вчера вечером, когда я печатал эти рассказы, к нам в гости пришел друг моего отца Дукка Мусаев. Уже мно­го лет, с первых дней болезни отца, он читает ему Ясин. Еще в царские годы они вместе окончили медресе. После инсульта отец потерял память, но чтение Корана благо­творно влияет на него. Я зашел к ним, когда они пили чай и в разговоре, как-то спросил:

— Дукка, ты слышал что-нибудь о Гордом Закри?

— Как же? Он был двоюродным братом моей матери.

— Расскажи о нем, что ты знаешь, — попросил я.

По его словам, Закри был рослым человеком, с пыш­ными усами. Даже летом носил бурку. В гостях ничего не ел, только делал два-три глотка чаю. Больше ничего нового я не услышал, только известные уже рассказы.

— Я тогда был молодым, — сказал Дукка.

— А мать откуда была родом?

— Из Автуров.

Размышляя о судьбе Закри, я задаю себе вопросы.

Кем он был для своих современников: чудаком, рыца­рем, комиком или своего рода Дон Кихотом, гордецом или безумцем?

Что им двигало: истинное или ложное эго?

Думаю, он был очень несчастным человеком. Еще в юношестве, поверив в свою особенность, ему пришлось нести это тяжелое бремя. И на людях, и наедине с самим собой. В конце пути он пережил глубокое разочарование в людях и в самой жизни…

Аллах знает лучше!

1989

АВТОПОРТРЕТ

Пролог

Листаю критические материалы редакционной колле­гии журнала «Иностранная литература».

Как отметил Белинский, критические и библиогра­фические страницы читают теперь раньше повестей. В литературе настал век сознания, считал он. А для меня, более того, это оружие.

Говорят, что Чехов был скромным. (Клянусь, не сладко бы ему пришлось, живи он сегодня среди чеченцев!) Ни одна газета не напечатала бы его рассказы. Вместо того чтобы выделить положительное в твоем рассказе, редак­торы начинают искать недостатки. Им нужны готовые шедевры. Каждый сравнивает твое произведение с твор­чеством любимых и уважаемых им писателей. Один рас­сказывает о Фолкнере, другой — о Моравиа или Маркесе, третий — о Кафке или Прусте.

— Вспомни «Грамматику любви», — говорит Ислам Эль­санов. — Какой чистый рассказ! Ты читал Бунина? У тебя все слишком открыто, голо. В общежитии литинститута было много студентов, писавших, как ты. Но это не ли­тература, и не имеет будущего. И еще, почему ты даешь оценку происходящему? Какое право имеет автор оцени­вать того или иного героя?

Иногда я удивляюсь. Как они могут создавать себе ку­миров из одного или двух писателей? Я бы их понял, если бы они не были творческими людьми.

Да, я читал и люблю Бунина. Но я знаю его не толь­ко по «Грамматике любви», но и как автора рассказов «Руся», «Натали», «Галя Ганская», «В Париже». Неужели и я должен начинать с таких произведений, как «Сухо­дол» и «Грамматика…», чтобы потом, в старости, напи­сать «Митину любовь» и «Темные аллеи»?

Что бы ответил Бунин, на предложение писать, как Пушкин, Толстой или Чехов? Какими бы хорошими пи­сателями они ни были.

Как воспринял бы Пушкин, если бы критики по поводу «Евгения Онегина» возразили:

— С каких пор девушки первыми пишут любовные письма? О чем ты говоришь? Посмотри на «Бедную Лизу» Карамзина. Какой благородный рассказ!

Как воспринял бы Гоголь слова:

— «Невский проспект»? То, что ты идешь по проспекту и записываешь все, что видишь еще не литература. Лите­ратура — это вымысел, а не копирование жизни!

Так можно извратить любого писателя. Примеров не счесть. Но литература состоит не только из Гомера и Тол­стого. В литературе есть Овидий и Мопассан. Дон Кихот или Дон Жуан ничуть не хуже Ахиллеса или Наполеона!

Нет такой книги, которую я не читаю. Все, что подвер­нется под руку. Но никогда не выделял из них одну или две. И чеченская литература меняется с каждым днем. Скажем, делает успехи. Я читаю и Ахмадова, и Эльсано­ва. И стараюсь понять их. Видел, как читатели критико­вали их. (Но это не мешает им издавать свои книги.)

Удивителен этот мир! Может, и они считают, что их ни­кто не понимает. Наверное, об этом стих Лукиана:

Все это я, Лукиан, написал, зная глупости древних.

Глупостью людям, порой, кажется мудрость сама.

Нет у людей ни одной безупречно законченной мысли.

Что восхищает тебя, то пустяки для других.

1

Не хочу, чтобы люди считали пустяком то, что я счи­таю делом своей жизни. Если критика в мой адрес — это Дамоклов меч, на мне должна быть «броня» знаний. По­этому читаю не только художественную литературу, но критические и литературоведческие работы.

Поразительно, до чего могут ошибаться критики и историки литературы в оценке писателя. Белинский умер с сожалением, считая, что он переоценил молодого До­стоевского. Долгое время во Франции держалось мнение, что гений Бальзака «начинается с изображения вульгар­ного и порочного» (Лансон). Но цель писателя быть не увеселителем публики, а улучшать нравы своего време­ни, считал Бальзак.

Нужно громко говорить о болезнях современного об­щества, чтобы вылечить его, утверждал Золя. И я придер­живался этой концепции. Но у наших издателей и крити­ков другое мнение.

…Я начал свою одиссею с редакции газеты «Знамя коммунизма» (Шалинский район). Хамид Хатуев пере­ехал на работу в Грозный, сказали мне. «Отделом культу­ры» заведовал Абу Уциев. Пародист.

Я дал ему несколько рассказов. Намереваясь выпустить около двадцати рассказов, прежде чем отдать в книжное издательство, я хотел узнать, как люди их воспримут. Районная газета показала бы это.

— С уходом Хамида работа нами не заброшена, — рас­сказывал Абу.

Пригласил на ежемесячное собрание литературного объединения. Там я нашел нескольких товарищей. В том числе и Сайд-Али Юсупова, лет 50. Его короткие расска­зы вышли в свет в коллективном сборнике «Солнце в гла­зах» (1986 г.). Его считали здесь главным специалистом по прозе. Особенно перед начинающими.

Мне предоставили слово. Я прочитал небольшой рас­сказ о злой мачехе, о нелегкой судьбе брата и сестры, рано лишившихся родителей. Скорее, это была миниа­тюра или притча, основанная на реальных событиях, с использованием фольклорных мотивов. Началось обсуж­дение. Первым высказался Сайд-Али.

— «Не надо показывать на стене ружье в первом акте пьесы, если оно не выстрелит во-втором», — сказал Чехов.

Так уж заведено у людей: вместо того, чтобы молчать, когда нечего сказать, они начинают цитировать класси­ков. Он только начал, я закончил начатую им цитату. Да­вая понять, что ничего нового он не сказал.

— «Краткость — сестра таланта». Это тоже слова Чехова, — добавил я. — Но, если придерживаться этой концепции, мы должны перечеркнуть многое в творчестве Бальзака, Диккенса, Достоевского, Теккерея, Т. Вулфа и многих других.

Один молодой человек, заикаясь, сказал, что ему очень понравился мой рассказ. Другой согласился с ним.

— Ребята, подождите, ребята, — сказал Абу, — когда трое-четверо заговорили одновременно. — Сайд-Али хорошо разбирается в прозе. Говорю это не потому, что он здесь. Послушайте его.

Стихи. Пародии. Разговоры. Пародии Уциева намного лучше его юмористических рассказов. Записать народ­ные рассказы может каждый, а чтобы сочинить хорошую пародию нужен талант. Но, к сожалению, и он еще не нашел дорогу в издательство. (Или надо работать редак­тором издательства, чтобы выпустить книгу?). Особенно мне запомнилась его, даже не пародия, а трагедия пишу­щего человека: «Если можно, разрешите стать поэтом».

Не знаю из-за каких побуждений мы не даем сбыться тому, что могло бы случиться. Мой рассказ тоже мог вы­йти. Я долго ждал его. О двадцати и речи не могло быть. Ни один не опубликовали. Позднее, когда я уже разоча­ровался в этой затее, на литературной странице я увидел свою фамилию. Трудно судить, чья это была заслуга: то ли зятя, работавшего в этой редакции; может, друга, быв­шего с ними в хороших отношениях; или повлияло то, что меня начали издавать в городе. Я и не старался раз­узнать. Теперь уже было все равно.

2

Вместо того, чтобы удовлетворять свои желания и по­требности, я пишу о них, говорил Бальзак.

Так и я, из-за дефицита книг любимых писателей, чи­таю о них. Д. Затонский, Г. Злобин, Т. Григорьева, А. Зве­рев, В. Лакшин, С. Микоян. Литературоведы, переводчи­ки, ученые, критики…

«Голос автора и проблемы романа».

Роль писателя и его позиция.

Это одно и то же? Или есть разница? Писатель должен знать все (Бальзак, Толстой, Достоевский), или должен быть как Всевышний вездесущим и невидимым (Фло­бер)? Или нужно писать от первого лица (Моравиа), со­гласно сегодняшней концепции?

Ради чего трудится писатель?

Ради денег? Ради славы? Или как Джон Хинкли, стре­лявший в Рональда Рейгана, чтобы кому-то понравиться или удивить кого-то?

Позиция у писателя одна. Роль он часто меняет. Тем более, если пишет от первого лица. «Я» писателя ино­гда обманчиво. И не имеет ничего общего с автором. Мо­равиа и Зощенко, по желанию, становятся высокими и низкими, продавцами, официантами, безработными, бух­галтерами, актерами, солдатами… Писателю необходи­мо обладать большим мастерством, чтобы войти в образ каждого своего героя и говорить от его имени.

Но есть и другая сторона.

Было бы не совсем серьезно писать: «Я — Наполеон…» или «Я — Ричард Львиное Сердце». Поэтому, пока суще­ствуют исторические романы, скажу вкратце, пока суще­ствует реализм, будет жить и форма третьего лица — «он».

Хотя, большей частью, «я» — это сам автор, не всегда приятно говорить о некоторых вещах от своего имени. (Ведь и он живет среди людей). К тому же, это касается не только одного писателя. Много людей на свете с оди­наковой судьбой. Так рождается «он». Вариантов много.

С каждым годом шлифуется мастерство, писатель на­бирается опыта. Если раньше он брался писать только об увиденном или испытанном, теперь ему достаточно где-то услышать или прочитать газетную строчку, чтобы сделать из этого рассказ. Такое «я», это надо различать, всего лишь одна из форм творчества. Каждый день, каж­дая минута дают ему сюжеты.

Все его помыслы об одном. О творчестве. Творить. Искать. Болеть сердцем. Опять писать. Он не успева­ет осуществить все замыслы. Умирает. Другой, идущий следом, как революционер, подхватывает и несет высоко, выпавшее из его рук знамя. Ради памяти павших, для бла­га живущих и будущих поколений он поднимает знамя еще выше. Несет его. Пока сам не падет.