Бесплатный фрагмент - Внутри зеленой призмы

Часть 1

Глава I

Ученому довольно трудно разумно и интересно писать о науке, с которой он не знаком досконально, и еще труднее тому, кто привык иметь дело с неопровержимыми фактами и чисто научными истинами, описывать вопросы, которые для тех, кто никогда с ними не сталкивался, кажутся очевидными. Поэтому с величайшими колебаниями и только после долгих размышлений и бесчисленных уговоров моих коллег-ученых я решился рассказать поистине замечательную историю об удивительных открытиях и невероятных происшествиях, которые привели к ним, сделанные моим другом, профессором Рамоном Амадором, когда он работал со мной в Южной Корее.

Размышляя над этим вопросом, я убеждаюсь, что профессор Амадор, без сомнения, сделал самое заметное и революционное открытие в физике за последние два столетия. Это не только полностью опровергло многие предполагаемые законы и теории, которые в течение многих лет считались научными истинами, но, кроме того, он раскрыл совершенно новые и невообразимые силы и законы, как в области физики, так и в оптике. Я могу даже пойти дальше и недвусмысленно заявить, что его открытие пролило совершенно новый свет на наши общепринятые представления о материи, эфирных волнах, атомной теории, силе притяжения и даже на саму жизнь. Если бы она была разработана и доведена до сведения всего мира, это могло бы и, несомненно, принесло бы невообразимую пользу человечеству, хотя, с другой стороны, могло бы обернуться проклятием.

Но, как это бывало со многими эпохальными открытиями в мире науки, открытие моего друга было полностью утрачено почти сразу же после того, как оно было сделано, и с его потерей мир — каким мы его знаем — потерял одного из своих самых блестящих ученых, а я потерял самого преданного, любимого и уважаемого друга.

Профессор Рамон Амадор был перуанцем по происхождению, гражданином Соединенных Штатов по собственному выбору и всемирно признанным авторитетом в области физики и оптики. Он окончил университеты Санто-Доминго и Сан-Маркос в Куско и Лиме, получил степень доктора философии в Гарварде, окончил аспирантуру в Принстоне и Колумбийском университете, а также получил ученые степени в нескольких европейских колледжах.

Будучи счастливым обладателем стабильного дохода от выгодных инвестиций на своей родине, он смог посвятить все свое время учебе и исследованиям в выбранной им области науки. И хотя он возглавлял кафедру прикладной физики в Моултонском университете и читал курсы лекций по физике и оптике во многих учебных заведениях как в этой стране, так и за рубежом, он упорно отказывался от какой-либо постоянной работы, потому что в этом случае он был бы привязан к рутинной работе и не мог бы свободно следовать своим собственным склонностям и исследованиям.

Впервые я встретил Рамона, когда был в Перу, проводя археологические исследования в Куско, древней столице инков, и его окрестностях. Как и я, он проводил интенсивное изучение циклопических сооружений доинкской эпохи, но под совершенно другим углом зрения и с совершенно иной целью. Его интерес к руинам таинственной исчезнувшей расы был полностью сосредоточен на физике и механике этих колоссальных сооружений, в то время как мой был в равной степени сосредоточен на человеческих или антропологических особенностях. Поэтому наши интересы никогда не сталкивались, и время от времени каждый из нас делал открытия или развивал теории, которые помогали другому, так что мы отлично ладили. Но даже при любых обстоятельствах мы стали бы верными друзьями.

Амадор был очень обаятельным и располагающим к себе человеком, если хорошенько его узнать, хотя случайному знакомому он казался сдержанным, немного отстраненным, если можно так выразиться, скорее самодостаточным, неэмоциональным, а временами даже резким и невежливым. Но эти черты характера были в значительной степени обусловлены скрытой застенчивостью и неуверенностью в себе, которые он так и не смог полностью преодолеть, а также подсознательным ощущением, что другие мужчины нисколько не интересуются им или его работой. Но как только его дружба и интерес были завоеваны, он показал себя совершенно другим человеком. Его подвижное лицо, обычно довольно серьезное, с тем неописуемым, но типичным выражением грусти или пафоса, которое почти повсеместно встречается у перуанцев, оживилось. Его губы раздвинулись в очаровательной мальчишеской улыбке, прекрасные глаза заблестели, он многословно и увлекательно говорил почти на любую тему, шутил, смеялся и рассказывал бесчисленные интересные и трогательные истории.

Возможно, его самыми выдающимися качествами, за которые его больше всего любили те, кто знал его так близко, как я, были его огромная мягкость, доброта и нежность, его милосердие и способность прощать, его оптимизм по отношению к своим собратьям — мужчинам и женщинам, его поэтический и артистический темперамент и его глубокое уважение — доходящее почти до благоговения — к женщинам. Несомненно, многие из этих черт были обусловлены его испанской кровью, но в его жилах также текла кровь инков, которая и определила некоторые из его самых замечательных черт. Хотя по внешности он ни в коем случае не был индейцем — ведь он был не темнее меня, — все же временами он казался почти полностью индейцем по темпераменту и, несмотря на его научную подготовку, на его преданность избранному делу и его удивительные способности к дедукции и логическому мышлению — в его характере было много от первобытного мистицизма, воображения и романтики.

Вся эта довольно пространная диссертация о характере профессора Амадора может показаться скучной и не имеющей реального значения, но на самом деле она чрезвычайно важна, поскольку проливает свет на последующие события, и без знания личности моего дорогого друга, его поступков, его психологии его окончательный конец казался бы невероятным, неестественным и необъяснимым. В течение того времени, когда мы были вместе в Куско, а затем в Тиауанако в Боливии, Рамон был постоянным источником знаний и вдохновения в моей археологической работе. Будучи уроженцем этой страны с примесью аборигенной крови и знатоком диалектов кечуа и аймара, он познакомился с коренными индейцами на их собственной территории, завоевал их доверие и позволил мне ознакомиться с мифами, баснями, народными преданиями и бесценной информацией, которой они никогда раньше не делились с посторонними. Кроме того, эти угнетенные потомки инков привели нас ко многим доселе неизвестным руинам их предков, и пока я изучал археологические особенности этих останков, мой друг проводил свои измерения и вычисления или проводил часы, уставившись на какое-нибудь монолитное сооружение с отсутствующим выражением лица, словно вглядываясь в прошлое и представляя себе средства, с помощью которых забытые расы достигли такого успеха, который был необъясним для него, даже при его знании законов физики. Также часто его натренированные глаза и мозг отмечали некоторые особенности структур, которые ускользали от меня, и, к моему полному изумлению, я вскоре обнаружил, что профессор Амадор придерживается самых революционных и ненаучных взглядов на загадочные сооружения этого района. Узнав меня поближе, он признался, что убежден в том, что древние Перуанцы и боливийцы обладали знаниями о силах и законах природы, которые нам неизвестны, и если бы их можно было открыть заново, они произвели бы революцию в промышленности, искусстве и даже в жизни нашей цивилизации.

Не то чтобы он считал их сверхъестественными — ведь, несмотря на его индейско-латиноамериканскую кровь, Рамон был совершенно лишен суеверий, но, как он вполне логично выразился, поскольку эти работы нельзя было объяснить никакими известными физическими законами и поскольку их невозможно было воспроизвести, даже с нашими передовыми механическими знаниями, они, должно быть, были выполнены каким-то неизвестным методом и знанием неизвестных законов или силы. Именно в надежде найти какую-нибудь зацепку или ключ к разгадке он посетил этот район, но по прошествии нескольких месяцев, когда я был вынужден отправиться в другие области, он признался, что не приблизился к разгадке ни на шаг.

Только на следующий год я снова встретился с профессором Амадором. Я вернулся из Эквадора, где в районе Манаби проводил обширные археологические исследования и где сделал несколько поистине эпохальных открытий останков доселе неизвестной, но высококультурной доисторической расы. Я едва успел, так сказать, начать, как был вынужден оставить работу из-за сезона дождей, и планировал вернуться к новой работе, как только позволит погода. Но даже за то короткое время, что я провел на месте, мне удалось раздобыть несколько интереснейших образцов. Среди них выделялся ряд замечательных золотых бус и украшений, не похожих ни на что известное до сих пор. При взгляде невооруженным глазом они казались всего лишь крупинками или крошечными самородками золота, за которые, собственно говоря, их и приняли, когда они были впервые найдены. Лишь немногие из них были чуть крупнее головки обычной булавки. При рассмотрении под мощным объективом стало видно, что это бусины ручной работы идеальной формы, чеканные, вырезанные, декорированные и перфорированные. Многие из них действительно состояли из нескольких почти микроскопических частей, спаянных или приваренных друг к другу.

В тот момент, когда я показал эти поистине удивительные образцы доисторической ручной работы профессору Амадору, он очень заинтересовался и пришел в восторг.

— Изумительно! — Воскликнул он, рассматривая мельчайшие золотые украшения с помощью карманной линзы. — Это самые удивительные образцы человеческого рукоделия, которые я когда-либо видел. Полная противоположность великолепным произведениям трансиндийских регионов! Мой друг, я верю, что ваше открытие может привести к окончательному разрешению всех загадок физики, которые я тщетно пытался разгадать. Подумайте об этом! С одной стороны, сооружения, сложенные из камней весом более ста тонн, обтесанные, подогнанные, поднятые на большую высоту, перевезенные за сотни миль квадратные и скошенные с математической точностью, искусно вырезанные, с огромными дверными проемами и порталами, как будто огнеупорная пиритовая порода была мягкой, как сыр. С другой стороны, эти крошечные, почти невидимые золотые бусинки, вырезанные, наращенные, перфорированные так идеально, так красиво, как будто они имеют несколько дюймов в диаметре или, что еще лучше, как будто они были сделаны руками карликов, эльфов или фей размером не больше мыши! Вот вам две крайности, и обе, я уверен, являются результатом знания тех же утраченных физических законов. В одном случае мы имеем дело с обычным изделием ручной работы увеличенным в тысячи раз, в другом — с таким же обычным изделием ручной работы, уменьшенным в равной степени. Это, — он весело рассмеялся такому сравнению, — все равно что рассматривать объекты через противоположные концы телескопа: кажется, что в одну сторону они увеличиваются, а в другую — уменьшаются! — И вдруг, — Карамба! — воскликнул он, вскакивая на ноги и переходя на свой родной язык, как делал всегда, когда был сильно взволнован. — А это идея, источник вдохновения! Друг мой, эти золотые бусины, должно быть, были изготовлены с помощью линзы! Ни один человек нормального роста не смог бы совершить этот подвиг иначе, и мы знаем, что это работа людей нормального роста, потому что вы сказали мне, что другие предметы обычного размера и что фрагменты скелета, которые вы раскопали, принадлежат обычным людям. Ах, мы должны найти эти линзы. Даже если я не смогу разгадать загадку законов и сил, которые позволили доинкам возводить свои титанические сооружения, я все равно смогу совершить эпохальные открытия в области оптики.

— С вашего позволения, дон Алфео, я буду сопровождать вас, когда вы вернетесь в Эсмеральдас. Где-то в округе мы должны найти линзы. Такие вещи нетленны, и я не уверен, нет, я не осмеливаюсь высказать такую безумную мысль, но ключ к тайнам может быть раскрыт, когда мы найдем эти доисторические увеличительные стекла.

Я был уверен, что в плодовитой голове моего друга зародилась какая-то новая теория. Его воображение разыгралось, устремилось вперед и ухватилось за какую-то подсказку, деталь или еще какую-то особенность, которые ускользнули от меня, и визуализировало некоторые из них, возможное решение загадок, которые он так долго пытался разгадать. Лично я не видел никакой связи между циклопической каменной отделкой интерьера и этими миниатюрными золотыми изделиями с побережья. Они были далеки друг от друга, как антиподы, работы двух разных рас, предметы из совершенно разных материалов и, насколько я или кто-либо другой знал, принадлежали к разным эпохам — возможно, их разделяли сотни, даже тысячи лет. Археологически и антропологически бусы были наиболее интересны как открывающие новые черты культурного центра, и в то время как они вызвали у меня удивление и интерес, но то, как они были сделаны, было проблемой, которая, строго говоря, едва ли относилась к археологии. У меня мелькнула мысль, что создатели бус, должно быть, обладали замечательным зрением и необычайно ловкими и тонкими пальцами, и на мгновение я тоже подумал, что, возможно, у них были какие-то линзы. Но, насколько известно, ни одна доисторическая раса не обладала даже отдаленными или рудиментарными знаниями в области оптики, и я отклонил это предположение. Идея показалась мне неразумной, причудливой и выходящей за рамки научных рассуждений.

Я видел, как живые индейцы, такие как мапуче в Чили, сплетали из конского волоса чрезвычайно маленькие фигурки, и как подслеповатые женщины племени пима плетут гнезда из корзин идеальной формы, самая большая из которых едва достигает дюйма в диаметре, а самая маленькая — едва ли четверть квадратного дюйма, и мне показалось вполне возможным, что древние обитатели Манаби могли невооруженным глазом вырезать и спаивать крупинки золота. Для современного белого человека, с обычным зрением, с искусственным освещением и отсутствием подготовки, сделало бы такой подвиг совершенно невозможным. Но Амадор, как я уже говорил, обладал живым воображением, любовью ко всему таинственному и мистическому, огромной долей романтики, что было вполне естественно, я бы даже сказал, необходимо, учитывая науку, которой он был предан, будучи опытным теоретиком. Здесь я мог бы уместно пояснить, что между двумя науками, которые мы представляли, лежит очень большая пропасть. Археология и антропология — это наука, основанная на фактах. Археолог и антрополог совершают открытия, выявляют неопровержимые факты и на основе полученных материалов и данных формулируют теории и гипотезы, которые согласуются с фактами.

Физик, напротив, разрабатывает абстрактные теории, формулирует сложные законы и математические уравнения и, исходя из них, пытается доказать факты и продемонстрировать точность своих расчетов. Амадор, конечно, не был полностью ученым-теоретиком, но понимал, что во многих случаях факты должны быть на первом месте, а теория — на втором. На самом деле я часто в шутку говорил ему, что мир потерял самого блестящего археолога, когда он посвятил свою жизнь физике, поскольку его замечательная наблюдательность, интерес к доисторическим предкам и способности к дедукции позволили бы ему достичь высочайших высот в этой области.

Но вернемся к более конкретным вопросам. Рамон, конечно же, сопровождал меня несколько месяцев спустя, когда я отправился в Южную Америку, и со временем мы оказались в Эквадоре. Я думал, что мое собственное снаряжение было очень полным и, как бы я ни сожалел об этом, слишком громоздким для путешествия по сырой и несколько дикой местности. Но по сравнению с вещами моего друга мой багаж был незначительным. Он не только имел при себе самое полное и современное полевое снаряжение, состоящее из новейших палаток, походной мебели, кухонных принадлежностей и т.д., а также одежды, оружия, запасов продовольствия, которых хватило бы большому отряду на месяцы исследования тропиков, кроме того, мы привезли с собой самую совершенную научную лабораторию с полным химическим и механическим оборудованием для проведения испытаний и экспериментов в области оптики и физики. Я смотрел с тревогой на бесчисленные ящики, коробки, пакеты, корзинки, кофры, сумки и другие пакеты, которые были выброшены из трюма на покосившейся скамье в порту Гуаякиль.

Я предвидел немалые трудности с транспортировкой этой горы хлама вверх по побережью на покрытые джунглями берега реки в Манаби, но я не учел находчивости моего друга и его знакомства с местными условиями. Я гордился своим опытом и знанием Латинской Америки и латиноамериканцев, своей способностью добиваться больших успехов в общении с местными жителями, но рядом с Рамоном я был всего лишь любителем. Расшаркиваясь, шутя, уговаривая, льстя, проклиная, восхваляя оборванных метисов-пеонов, чиновников в форме, сутулых грузчиков, моряков и бесчисленных прихлебателей, он вскоре заставил их смеяться и работать как одержимых, мгновенно подчиняться ему, соперничать друг с другом, чтобы угодить ему, и за невероятно короткое время весь наш багаж был погружен на грязную каботажную шхуну, и мы были готовы к долгому и утомительному путешествию вдоль побережья.

Глава II

Мы добрались до места в назначенное время, и, когда я прибыл туда, где в предыдущем сезоне я добыл образцы, и завершил свои раскопки, лаборатория профессора Амадора и его оборудование вскоре были распакованы и установлены, образовав довольно внушительное ядро цивилизации посреди дикой природы. Тем временем я обустроил свою собственную, гораздо более скромную и простую штаб-квартиру, поручил своим людям расчищать джунгли, которые выросли как по волшебству со времени моего последнего визита, и занялся поисками наиболее многообещающего места, где можно было бы возобновить свою полевую работу.

Рамон, как только освоился, надел старую одежду «буш», принялся за работу вместе с нами и вскоре показал, что способен справляться с черновыми обязанностями не хуже любого опытного разнорабочего. Он проявлял живейший интерес к местности, задавал бесчисленные вопросы, наблюдал за всем, что я делал, и за удивительно короткое время приобрел замечательные познания в археологии.

Из всех людей, которых я когда-либо встречал, у него были самые проницательный взгляд на вещи, и он был удивительно наблюдательным. Несколько раз он обнаруживал ценные и интересные экземпляры, которые у меня оставались незамеченными. Пока продолжались раскопки, он следил за каждой лопатой земли, как ястреб, и набрасывался на каждый найденный фрагмент черепка или отколотый камень. Место, где мы работали, находилось на довольно ровной аллювиальной равнине между двумя ручьями, что-то вроде мыса, который, очевидно, в прошлом часто затапливался. То, что здесь также располагалась густонаселенная деревня или город, было очевидно, поскольку по всем крутым берегам реки были разбросаны черепки, каменные орудия и остатки кострищ. Очевидно, это место также было заселено в течение длительного времени, поскольку следы пребывания людей простирались от нескольких футов под поверхностью до глубины более двадцати футов. А поскольку почва была буквально усеяна черепками, копать приходилось медленно. Каждый раз, когда обнаруживался фрагмент глиняной посуды, приходилось действовать очень осторожно. Часто мы часами работали маленькой лопаткой и веничком для взбивания, чтобы закрепить какой-нибудь фрагмент, не разрушив его полностью. И поскольку мы не находили ни следов золотых украшений, ни после нескольких дней работы не было обнаружено никаких следов материала, который мог бы служить линзой профессору Амадору надоело наблюдать за явно бесплодными трудами, и он побрел по узкому галечному пляжу вдоль ручья.

Именно в самом ручье я обнаружил мельчайшие золотые бусинки и, зная, что они, должно быть, были вымыты с берегов, предположил, что они попали сюда из деревни. Вооружившись золотой сковородкой, Рамон принялся промывать гравий в ручье и пришел в неописуемый восторг, когда ему тоже удалось раздобыть несколько дюжин таких бусин. Но его интересовало только то, каким образом древний Манабис изготавливал украшения с орнаментом, и когда на второй день своего пребывания, он что-то громко крикнул мне, и я был уверен, что он сделал открытие. И я не ошибся. Из речного гравия он извлек кусочек полупрозрачного зеленого материала, который, если бы я на него наткнулся, то выбросил бы как осколок зеленой стеклянной бутылки, остаток одной из моих собственных бутылок, выброшенных в прошлом сезоне. Но Рамон, который сосредоточенно рассматривал осколок с помощью карманной лупы, заявил, что это не стекло.

— Хм, возможно, изумруд, — полушутя предположил я.

— Нет, и это не берилл, — ответил он, все еще щурясь сквозь лупу. — Он чрезвычайно легкий — насколько я могу судить, намного легче алюминия. Но, — он глубоко вздохнул от разочарования, — он слишком мал, чтобы от него была какая-то польза.

Я рассмеялся.

— И для чего же ты надеялся его использовать?

Он поднял на меня удивленный взгляд, и в его прекрасных глазах промелькнуло удивление.

— Использовать? Возможно, это материал, который доисторические люди использовали для изготовления линз. Оно было бы почти идеально прозрачным, если бы не огрубело и не стерлось под воздействием воды и песка.

Я не смог удержаться от недоверчивой улыбки.

— Вряд ли, — заявил я. — Я действительно не думаю, что даже первобытный человек выбрал бы материал такого цвета, когда кругом полным-полно чистого кварца. Нет, Рамон, если люди когда-либо пользовались линзами, я готов поспорить, что они делали их из прозрачного кварца.

— Спорить бесполезно, — сказал он с решимостью в голосе. — Но каким-то образом, каким-то предчувствием или наитием, или чем-то в этом роде, я все это время чувствовал, что мы собираемся сделать здесь эпохальное открытие. Возможно, именно поэтому я испытываю восторг и интерес ко всему необычному. И этот кусочек зеленого минерала тоже необычен. Интересно, откуда он взялся?

Оставив его размышлять над этим вопросом, я вернулся к своим поденщикам, которые, как только я повернулся к ним спиной, тут же бросили работу. В полдень рабочие прекратили работу, и я пошел на обед и обнаружил, что профессор еще не вернулся. Даже тогда я не был обеспокоен, поскольку предполагал, что Рамон все еще занят промывкой гравия и поиском фрагментов зеленого камня. Я послал Луи, нашего помощника по лагерю, позвать его, а сам занялся своим обедом. Когда Луи вернулся и заявил, что не может найти Рамона, я слегка встревожился. На самом деле я уже собирался сам отправиться на его поиски, когда он появился с противоположной стороны, откуда шел, когда я видел его в последний раз.

— Может, ты и опытный археолог, — с ухмылкой объявил он, входя в лагерь, — но ты совершил большую ошибку, потратив время на раскопки здесь. Что ты об этом думаешь?

С этими словами он сунул руку в свой рюкзак и достал прекрасную статуэтку из ляпис-лазури. От удивления я потерял дар речи. Это был самый совершенный образец доисторического искусства. Я никогда не видел такой резьбы по камню. Это было намного лучше, чем у любого майя, ацтеков или инков. Человеческая фигура высотой около десяти дюймов, изображающая сидящего на корточках человека, руки которого покоятся на коленях, а голова увенчана замысловатым шлемом уникального дизайна.

— Где, скажи на милость, ты это нашел? — Воскликнул я.

Он усмехнулся, накладывая себе еду, которую Луис поставил перед ним.

— Немного выше по течению, — ответил он, обгладывая ножку дикой индейки. — Я предлагаю, после обеда отправиться на это место и прекратить бесполезное копание разбитых кухонных горшков. Место, где я нашел маленького идола, — это то самое место, откуда были привезены золотые бусы. Там довольно обширные руины. Я обнаружил несколько каменных колонн, выступающих над землей и торчащих наружу. Я поднялся с берега и поднял маленького голубого божка с того места, где он упал на пляж. Я не утверждаю, что что-то знаю о твоей работе, друг мой, но, если я не ошибаюсь, место, которое я нашел, было храмом или чем-то в этом роде. Мне кажется, что там у нас будет гораздо больше шансов найти ключ к разгадке — возможно, те самые линзы, которыми пользовались эти люди. И, — добавил он, словно спохватившись, — если ты присмотришься к этой маленькой статуэтке с помощью карманной линзы, то обнаружишь, что, по-видимому, равномерно гладкая поверхность полностью покрыта замысловатой резьбой, невидимой невооруженным глазом.

Рамон был прав. К своему величайшему изумлению, я обнаружил, что на поверхности ляпис-лазури был глубоко выгравирован красивейший и тонкий орнаментальный узор, хотя невооруженным глазом поверхность казалась едва шероховатой. Это было еще более удивительно, чем почти микроскопические золотые бусины. Я не мог представить себе человека, обладающего зрением и осязанием, которые позволили бы ему вырезать огнеупорный камень таким способом, даже если бы у него была линза. Но неоспоримое доказательство было передо мной, и я засыпал Рамона вопросами о новом месте, которое он, к счастью, обнаружил. Он мало что мог добавить к той скудной информации, которую уже предоставил, но из этого немногого я убедился, что новое место было самым многообещающим, и после обеда был отдан приказ сворачивать лагерь и двигаться вверх по течению. Работа шла медленно, и солнце уже закатилось за пальмы на западе, когда наши лагеря, лаборатория Рамона, оборудование и все наши принадлежности были перенесены в восхитительное место на невысоком холме над рекой, примерно в пяти милях от нашего первоначального места дислокации.

Мой друг не преувеличивал. Скорее, он преуменьшил важность своего открытия. Повсюду, на обширной территории, виднелись выступающие над землей оконечности огромных каменных колонн. Некоторые из них были простыми, другие — скульптурными, и когда мы расчистили джунгли, то наткнулись на многочисленные глыбы тесаного и скульптурно обработанного камня, а не на несколько монолитных каменных изображений или идолов.

Как и предполагал профессор Амадор, это место, очевидно, использовалось как большой храм или место для проведения церемоний, и здесь, как нигде, мы могли ожидать археологических сокровищ и вещей, с помощью которых древние обитатели острова изготавливали свои микроскопические бусы и выгравировали свои невидимые узоры на камне.

Я хотел бы подробно описать ход нашей работы, сделанные нами находки, замечательные артефакты, которые мы добыли, но этому нет места в этом отчете о находке и исчезновении профессора Амадора. Достаточно сказать, что мы наткнулись на археологическую сокровищницу, на самое ядро доисторической цивилизации манаби, и ежедневно, по мере того как продолжалась моя работа и накапливались мои образцы, вопросы, которые до сих пор оставались загадочными, получали объяснение. Странные резные каменные сиденья, характерные для этой культуры были многочисленны и отличались разнообразием размеров. Каменные идолы и замечательные резные плиты были бесчисленны. Мы наткнулись на множество необычных глиняных сосудов эллиптической формы, прекрасной работы, известных только этой культуре, и, в дополнение к этим предметам, уже хорошо известным науке. Мы получили бесценные находки. образцы в виде кованых и резных бусин, украшений и фигурок из драгоценных и полудрагоценных камней. Агат, сердолик, нефрит, лазурит, малахит, кварц, гранат, аметист, берилл, топаз, даже несколько изумрудов и сапфиров были огранены, перфорированы, отполированы и покрыты микроскопической гравировкой Манаби, и, судя по их обилию, с почти такими же усилиями, как если бы тугоплавкими минералами были мягкие известняки. Кроме того, и это было для меня самым интересным, здесь было много предметов из меди и серебра, покрытых золотом. Как древние ремесленники покрывали простые металлы золотом, оставалось загадкой, и Рамон был почти так же глубоко заинтересован в решении этой проблемы, как и в поисках своей теоретической линзы.

С самого начала мы находили микроскопические золотые бусины, а также другие, не менее мелкие, сделанные из самых твердых камней, и в нескольких случаях мы находили сотни и тысячи таких бусин, спрятанных в глиняных сосудах. Я искренне верю, что в течение нескольких недель Амадор спал в среднем менее часа в сутки. В конце рабочего дня он отправлялся в свою лабораторию и всю ночь посвящал интенсивным исследованиям и выполнению длинных и запутанных расчетов, основанных на полученных прекрасных образцах миниатюрной ручной работы. Его идея, как он объяснил, заключалась в том, чтобы определить, насколько большим увеличением должны были обладать мастера, чтобы вручную выполнить гравировку и перфорацию предметов.

— Если я смогу определить этот момент, — заявил он, — я буду знать, обладали ли они какими-либо знаниями в области продвинутой или элементарной оптики, и, возможно, мне удастся установить тип линзы, которую они использовали, и даже материал, из которого она была изготовлена. Учитывая увеличение, нет ничего невозможного в том, чтобы определить размер, кривизну и другие детали линзы.

Должен признаться, с моей точки зрения, это казалось безнадежной тратой времени и энергии. Если Манаби когда-нибудь пользовались линзами, то, я был уверен, рано или поздно мы их найдем. И если бы они этого не сделали, то все труды моего друга были бы напрасны. Боюсь, что у меня не хватает терпения — или, скорее, я бы сказал, что в то время у меня было мало терпения по отношению к абстрактным теориям, основанным исключительно на предположениях. Если бы мы нашли объектив, я бы вполне мог понять желание Рамона разобраться в его деталях и свойствах, но я не мог понять его точку зрения на определение детали объектива, который, вполне возможно, на самом деле никогда не существовал. Но это было делом профессора Амадора, а не моим, и я полагаю, что он видел столь же мало пользы в том, что я собирал тысячи образцов и пытался реконструировать жизнь, обычаи, религию и тому подобное давно вымершей расы людей.

И вот однажды утром он появился с торжествующим выражением на лице.

— Я сделал великое открытие, — объявил он. — Я завершил свои расчеты и убежден, что линза — или устройство, — которым пользовались эти люди, полностью отличалась от всего, что известно современной оптике или физике. Ни один известный материал и ни одна известная форма линзы не увеличили бы изделие настолько, чтобы человек мог выполнить такую мелкую работу, какую мы обнаружили.

— Хм, — пробормотал я, — не понимаю, друг мой, как это может помочь делу, даже если ты прав. Пока ты не выяснишь, что они использовали, если они вообще что-то использовали, ты ни на шаг не приблизишься к решению своей проблемы. И я признаю, что немного скептичен по этому поводу. Как ты можешь быть уверен, что невозможно отшлифовать стеклянную или кварцевую линзу для получения желаемого увеличения? У нас есть объективы для микроскопов, которые позволяют увеличивать в сотни и тысячи раз.

Рамон улыбнулся.

— Ты забываешь, друг мой, что такие мощные объективы имеют чрезвычайно короткую фокусировку. Боюсь, что твои знания законов оптики весьма примитивны. Чем больше увеличение, тем короче фокусное расстояние, или, чтобы перевернуть уравнение и подчеркнуть истинность моих аргументов, тем ближе объектив должен быть направлен на объект, который требуется увеличить. Мои расчеты, вне всякого сомнения, доказывают, что для того, чтобы люди могли вырезать узоры на этих изделиях из драгоценных камней, поверхность должна быть увеличена по меньшей мере на двести пятьдесят диаметров. Так вот, мой дорогой друг, любая известная форма линзы, способная к такому увеличению, будет иметь поле зрения диаметром менее одной восьмой дюйма — примерно три миллиметра. Чтобы такая линза могла четко сфокусироваться, ее нужно было бы разместить в пределах одной сотой дюйма от поверхности, подлежащей увеличению, — на самом деле это должна была бы быть иммерсионная линза, и, следовательно, одному человеку было бы абсолютно невозможно использовать инструмент, находящийся между линзой и поверхностью, на которую она была наведена. И даже если предположить, что линза может быть изготовлена в соответствии с требованиями данного случая, ты должен помнить, что кончик или кромка инструмента, используемого для резки камня или металла, будут одинаково увеличены и будут казаться гигантскими и грубыми. Это было бы чем-то похоже на использование кирки для гравировки медной пластины для визитной карточки.

Я ничего не мог сказать в опровержение. Если его утверждения были верны, а я слишком хорошо его знал, чтобы подвергать их сомнению, то, казалось бы, его выводы были логичными. Я сам привык пользоваться микроскопом, и хотя в своей работе мне никогда не приходилось прибегать к очень высокой мощности, все же, когда я задумался об этом, я вспомнил, что даже объектив со сравнительно низкой мощностью имеет короткую фокусировку и небольшое поле зрения, и с ним нужно быть предельно осторожным. И я также вспомнил, что мой профессор биологии в колледже предупреждал меня быть очень осторожным, чтобы не разбить предметные стекла микроскопа, привинчивая к ним линзу. Значит, Рамон, должно быть, прав, по крайней мере, в некоторых своих выводах. Но, на мой взгляд, он все равно исходил из ложных или, по крайней мере, необоснованных предпосылок.

— Даже в этом случае, — возразил я наконец, — нет необходимости предполагать, что у манаби были линзы неизвестного материала или конструкции. Их глаза могли отличаться от наших, или, — добавил я полушутливо, — они могли обладать каким-нибудь механическим устройством, какой-нибудь машиной, которая позволила бы добиться таких удивительных результатов. У нас есть оборудование, которое может гравировать сталь и другие материалы с гораздо более тонким рисунком, чем любой из тех, что мы нашли здесь.

— Ты пытаешься поймать комара, а проглотил верблюда, — рассмеялся Рамон.

— Ты прекрасно знаешь, что доисторические народы не имели представления о механике, в том числе о колесе, без которого механические устройства были бы совершенно невозможны. Ты просто не хочешь признавать, что чистые и однозначные теории могут быть правильными, что математические задачи могут решать вопросы о которых у нас нет достоверных сведений, или о том, что можно предположить существование чего-либо, пока не будут найдены конкретные доказательства его существования.

— Но, — уверенно закончил он, — я убежден, что еще до того, как ты закончишь здесь раскопки, ты найдешь такие конкретные свидетельства, и когда они будут найдены, они подтвердят мои теории и расчеты.

Несколько дней спустя он снова заговорил об этом. На этот раз он признался, что просто теоретизировал.

— Я глубоко задумался над этим вопросом, — заявил он, когда мы вместе завтракали, — и я почти пришел к выводу, что существует определенная связь между мельчайшими бусинками, микроскопической резьбой и предметами, покрытыми позолотой. Я мог бы даже пойти дальше и заявить, что в глубине у меня есть ощущение, что существует прямая связь между всем этим и титанической обработкой камня в Андском регионе. Возможно, ты помнишь, что, когда я впервые увидел золотые бусы, я отметил, что они и изделия из камня доИнкской эпохи похожи на то, как будто смотришь на предметы через два конца телескопа. Возможно ли, что Манаби использовали те же самые средства для выполнения своих ритуалов? Обработка, невидимая невооруженным глазом, не могла быть изменена таким образом, чтобы доИнкские люди могли выполнять работу, которая, по-видимому, была свойственна гигантам?

Я искренне рассмеялся.

— Мой дорогой Рамон, — воскликнул я, — как визуальное уменьшение камня весом в пятьдесят тонн повлияет на его физические свойства? Он все равно оставался бы огромной скалой и весил бы пятьдесят тонн, даже если бы глазу наблюдателя через «неправильный конец телескопа», как вы выразились, он казался незначительным камешком? С таким же успехом вы могли бы предположить, что камни были действительно маленькими и после огранки были обработаны какой-то магией, которая заставила их увеличиться в размерах и оставаться такими, или что эти золотые бусины были сделаны и обработаны, когда достигали фута или двух в диаметре, а затем — каким-то оккультным способом — были уменьшены до их нынешнего размера. Нет, нет, Рамон, я допускаю возможность, хотя и не самую вероятную, использования линзы… Хотя, вероятно, это была грубая, случайно сделанная пластинка кварцевого кристалла, — но я не могу допустить, даже в качестве аргумента, что доисторические американцы обладали способностью изменять внешний вид и пропорции неорганического вещества.

Профессор Амадор лишь улыбнулся.

— Десять, двадцать, пятьдесят лет назад с этим можно было бы согласиться, — задумчиво ответил он. — Но сегодня мы знаем о уверенность в том, что неорганическая материя — и органическая в том числе не является неизменным материалом, каким его считали наши предки. Как вам хорошо известно, вся материя, включая нас самих, состоит из протонов и электронов. Это независимые тела, подвижные, переносимые, изменяемые. Определенные комбинации или группировки протонов и электронов производят определенные эффекты. Такие группировки могут оставаться неизменными бесконечно долго или постоянно меняться. Камень может оставаться неизменным в течение бесчисленных столетий или при других условиях он может полностью исчезнуть, как скала, за короткое время. Почему? Из-за эрозии, скажете вы, выветривания, по той или иной причине. Верно. Но именно изменение электронной структуры приводит к исчезновению камня, хотя погода или стихии могут вызывать электронные изменения. Семя прорастает и превращается в дерево. Почему? Потому что атомы, входящие в состав его молекул, изменяют свое расположение и количество. Воздух, вода и солнце, а также их собственная жизненная сила заставляют их меняться. Мы можем взять огромную массу дерева, кожи, металла и уменьшить его до доли от прежнего размера, и он останется уменьшенным только потому, что мы заставили составляющие его атомы принять другую комбинацию. При желании мы сможем увеличить количество материала таким же образом. Все зависит от расположения электронов и вибрационных волн. Что происходит, когда сгорает табак в трубке, которую вы курите? Вы, ученый, хотите сказать, что табак на самом деле уничтожен, что, попыхивая трубкой, вы уничтожаете часть материи Вселенной? Нет, вы просто изменили электронную комбинацию. Ваш табак все еще существует, хотя и в измененном виде. Вы производите пепел, газы, дым, жидкости, твердые вещества, заставляя протоны и электроны исходного табака с помощью огня и воздуха принимать новые сочетания и формы. Даже человеческое тело и тела животных всех видов в том же смысле неразрушимы. После смерти электронные комбинации и вибрационные волны, которые создают наши живые тела, изменяются. Постепенно они принимают новые и неузнаваемые формы. Одни превращаются в газы, другие — в твердые тела, третьи — в жидкости, и со временем они меняются еще больше. Они становятся суглинком, растениями, овощами. Они снова изменяются и становятся составными частями новых существ, даже других мужчин и женщин. Насколько нам известно, даже наш менталитет, наш дух или душа, это всего лишь формы электронной или вибрационно-волновой энергии. Насколько нам известно, те же самые формы энергии могут, редко или часто, вновь принимать свои прежние сочетания и порождать перевоплощенных существ с теми же мыслями, теми же идеалами, теми же реакциями, та же самая любовь и ненависть, как тех, кто умер сотни или тысячи лет назад.

В свете современной науки нет ничего невозможного, друг мой. То, что кажется невозможным или, по крайней мере, невероятным сегодня, завтра может стать обычным делом. Разве есть что-то более удивительно, чем представить себе маленький камешек, превращенный в гигантский монолит, или статую в натуральную величину, уменьшенную до миниатюры, чем представить себе человеческий голос — живое, говорящее изображение человеческого существа, передающееся по воздуху на сотни, тысячи миль? Заметь, я не утверждаю, что эти доисторические люди обладали какой-то неизвестной нам способностью постоянно изменять пропорции предметов. Но мы должны признать (или же опровергнуть показания наших пяти органов чувств), что они обладали некоторыми знаниями, о которых мы, к сожалению, ничего не знаем. И я нисколько не удивлюсь, если, когда мы раскроем этот секрет, окажется, что все было именно так, как я и предполагал.

— Ух ты! — Воскликнул я. — Неудивительно, что у вас репутация самого сильного лектора по физике в мире. Да, я признаю, что все, что вы говорите, это неопровержимая истина, признанная наукой. На самом деле, я мог бы привести немало фактов и примеров в доказательство этого. Но это ничего не доказывает, и пока вы не сможете либо обнаружить это утраченное волшебство, либо разработать теорию, которая может быть доказана повторением этой магии, вы ни на шаг не приблизитесь к решению головоломки. И еще, — добавил я, поднимаясь, чтобы отправить своих пеонов копать, — полагаю, ты предполагаешь, что медные предметы были покрыты золотом благодаря способности манаби превращать часть меди в золото с помощью какой-то неизвестной и утраченной силы. Это заставило бы древних алхимиков позеленеть от зависти.

Глава III

Всего через несколько дней мы наткнулись на замечательную находку, на которую Профессор Амадор надеялся и которую предвидел. Она стала непосредственной причиной всех по-настоящему удивительных и невероятных событий, последовавших за этим, и кульминацией которых стало исчезновение моего друга.

Сама по себе «находка» казалась невзрачной. Всего лишь несколько фрагментов того же прозрачного зеленоватого минерала, который мой коллега нашел в русле ручья несколько недель назад. Но для него кусочки зеленого материала, один из которых был едва ли полдюйма в диаметре, были гораздо более ценными, чем изумруды. Как только показался первый кусочек, он прыгнул в яму, отогнал удивленных рабочих и на четвереньках начал искать осколки. Только когда каждая лопата земли была тщательно просеяна и больше не было найдено ни кусочка, он остановился. Результатом его трудов стала горстка зеленых осколков, но он был так взволнован и преисполнен энтузиазма, как будто обнаружил живого Манаби, и поспешил в свою лабораторию со своим сокровищем.

В течение дня мы наткнулись еще на несколько залежей подобных фрагментов и желая как можно больше способствовать работе моего друга, я тщательно сохранил их все до единого. Я не видел Рамона до следующего дня, но в его полевой лаборатории всю ночь горел свет, и он признался, что не спал. Но у него были стальные тело и нервы, и, казалось, он никогда не уставал, не выматывался и не нуждался во сне, так что я уже давно перестал предупреждать его об опасности недосыпания.

Тем утром он ликовал.

— Я был прав! — Воскликнул он. “- Эти люди использовали линзы из неизвестного до сих пор материала — из этого зеленого минерального вещества. Хотя, — добавил он, — я убежден, что это искусственный материал, а не природное минеральное образование.

— Очень хорошо, — зааплодировал я, — полагаю, ты реконструировал линзу и обнаружил, что она не так уж и примечательна и что ее увеличения будет достаточно, чтобы разгадать тайну.

— И да, и нет, — заявил он, — после немалых усилий и настойчивости я собрал достаточное количество фрагментов, чтобы установить тот факт, что это были осколки того, что когда-то было линзой. Округлые поверхности и явные следы шлифовки и полировки убедительно доказывают этот факт. Но восстановить линзу из имеющихся у меня осколков было бы невозможно, даже если их склеить. Полученная линза будет бесполезна с точки зрения ее оптических характеристик. Но я постараюсь провести исчерпывающий тест, чтобы определить показатель преломления минерала или материала, и пожертвую небольшим его количеством, конечно, всегда с вашего разрешения, в попытке расплавить его. Если у меня получится, я, возможно, попробую переработать материал и изготовить новую линзу.

— Ты можешь использовать все, что посчитаешь нужным, — заверил я его. — После вчерашнего ухода мы нашли гораздо больше таких фрагментов, я бы сказал, что сейчас у нас их восемь или десять фунтов. Так что продолжай, и я желаю тебе всяческих успехов. Но я не буду уверен в твоей теории, пока ты не изготовишь объектив и не докажешь свою правоту. Видишь ли, Рамон, в данном случае я, как говорится, из Миссури. У фрагментов могут быть округлые поверхности, они могли быть огранены и отполированы, но я готов поспорить, что это части какого-то украшения, какого-то сосуда или какого-то церемониального предмета, а не части какой-либо линзы. Почему они должны быть разбиты? Почему линза должна была разбиться вдребезги?

— Хм! — фыркнул он. — Почему блюдо, украшение, церемониальный предмет — или несколько из них — должны были разбиться? Ответь на этот вопрос, друг мой, и я отвечу на твой вопрос.

— Это просто, — заверил я его, — каждый археолог и большинство этнологов, изучавших коренные народы Америки, знают, что у индейцев был и остается широко распространенным обычаем уничтожать свои самые ценные вещи в определенных случаях. Это часто делалось во время похорон, этот обычай соблюдался при освящении храмов, и также является частью религиозных церемоний некоторых племен. Существует множество свидетельств того, что Манаби придерживались такого обряда. Множество разбитых каменных артефактов, стулья, идолы, как и большая часть найденной мной керамики, они, очевидно, были разбиты намеренно. Я нашел несколько горшков, разбитых камнями, которые до сих пор остаются среди осколков. И другие, прислоненные к каменным колоннам, с цветными пятнами, указывающими на то, где они были разбиты о камень. Идея индейцев заключается в том, что, «убивая», или, как мы бы сказали, принося в жертву какой-либо предмет, они предотвращают завладение им злыми духами или дьяволами. И, как правило, в жертву чаще всего приносятся предметы церемониального назначения. Если бы ты понаблюдал, то заметил бы, что в любом случае простая керамика и обычные каменные артефакты на этом месте целые, в то время как предметы церемониального или символического типа были намеренно разбиты. Вот если бы у этих людей были священные церемониальные предметы, сделанные из твоего зеленого стекла или чего-то еще, они были бы принесены в жертву в первую очередь.

— Я снимаю шляпу перед тобой как перед лектором, — засмеялся он, — и благодарю за научную и чрезвычайно интересную информацию. Но, позволь мне отметить, что такое объяснение отвечает на твой собственный вопрос. Если допустить, что все, что ты говоришь, правда, тогда, если бы у этих Манаби были линзы, они, несомненно, считали бы их священными, таинственными или церемониальными, и их тоже приносили бы в жертву.

Я бы поражен тем, что его доводы были логичны. И все же я не был убежден и сказал ему об этом. Но он указал, что ни один из фрагментов не был такой формы, чтобы он мог стать частью какого-либо блюда, фигурки или украшения, и настаивал на том, что осколки представляли собой линзы какой-либо формы.

— Если бы мы только смогли обнаружить место, откуда был получен материал, — заметил он, — мы могли бы сконструировать линзу и доказать мою теорию.

— Но, по-моему, ты сказал, что считаешь материал искусственным продуктом, — напомнил я ему. — Конечно, если это так, то ты должен быть в состоянии проанализировать это и воспроизвести. Я знаю, ты превосходный химик-неорганик, и у тебя есть превосходная химическая лаборатория.

— Мой дорогой друг, — воскликнул он, — химия, безусловно, самая замечательная и точная наука. Будет сравнительно легко найти и проанализировать материал, но совсем другое дело — имитировать его. Это может оказаться возможным, но в то же время и нет. Многие материалы можно проанализировать, но невозможно воспроизвести. А некоторые даже невозможно и проанализировать. Возьмем, к примеру, бакелит. Как ты знаешь, это материал, получаемый путем смешивания формальдегида и карболовой кислоты с добавлением некоторых наполнителей и красителей. И все же, если какой-нибудь человек, скажем, через несколько тысяч лет, обнаружит плитку бакелита и попытается определить ее происхождение способ получения путем анализа он счел бы абсолютно невозможным. И я мог бы назвать сотню, даже тысячу, хорошо известных и распространенных веществ, которые несмотря на то, что их легко анализировать и идентифицировать, их различные составные части невозможно воспроизвести, если не известен секрет их производства. Мы можем анализировать алмазы, гранит, слюду, бесчисленное множество минералов, но мы не сможем создать идентичные вещества искусственно, и хотя я не хочу утверждать однозначно, что, возможно, не смогу создать материал, идентичный этому зеленому веществу, похожему на минерал, я не очень рассчитываю на то, что смогу это сделать. Что касается моего предположения о том, что оно искусственное, я предполагаю, что если это так, то Манаби открыли секрет его изготовления случайно, возможно, разведя огонь там, где были собраны различные его элементы, и сплавив их вместе точно так же, как древние научились делать стекло, разжигая огонь на песчаном берегу. И если бы мы могли найти это место, то, вероятно, нашли бы и сырой материал, потому что следует предположить, что аборигены, вероятно, считая материал священным или имеющим божественное происхождение, неизменно искали одно и то же место, когда хотели создать композицию, не понимая, что различные элементы могут быть перенесены в другое место и затем объединены.

— Возможно, ты прав, — признал я. — Но найти это место — все равно что искать в пресловутом стоге сена столь же пресловутую иголку. Оно может находиться в нескольких ярдах от того места, где мы стоим, а может быть где угодно в радиусе нескольких тысяч миль. Ты должен помнить, Рамон, что индейцы…

— Да, я знаю, что ты собираешься сказать, — перебил он. — Аборигены перевозили предметы на огромные расстояния, они обменивались ими от океана к океану и от Арктики к Антарктике. Я вполне отдаю себе в этом отчет, мой друг. Я часто рассматривал этих таинственных монолитных идолов, заброшенных близ озера Титикака, но сделанных из камня, который, насколько известно, можно найти только близ Кито в Эквадоре, на расстоянии почти двух тысяч миль. Это, друг мой, одна из загадок доисторического мира, физика, которую я пытался и все еще пытаюсь разгадать. Но в данном случае я сомневаюсь, что залежи материалов, которые я ищу, находятся далеко отсюда. Твои собственные исследования и исследования Сэвилла показали, что Манаби жили на сравнительно небольшой территории, что их окружали дикие, нецивилизованные племена, и, следовательно, они были в значительной степени самодостаточны. Да, если только они не получили материалы по воде, месторождение находится где-то рядом, и я намерен усердно заняться его поисками. Могу ли я одолжить одного из твоих помощников, чтобы он сопровождал меня в моих поисках?

Конечно, я с радостью дал разрешение, и в последующие дни Рамон совершал вылазки в окружающие джунгли, каждый день обходя отведенную ему территорию и тщательно исследуя каждый метр земли в своих безнадежных и, как мне казалось, бесконечных поисках. Но он обладал упорством, непреклонной решимостью и инстинктом индейцев, кровь которых текла в его жилах, и, казалось, его никогда не обескураживали постоянные неудачи. Я должен также добавить, что он тщетно пытался проанализировать зеленый минерал. Он узнал, что в нем содержатся некоторые хорошо известные элементы, такие как диоксид кремния, алюминий и натрий, но в нем также содержались несколько элементов и оксиды по меньшей мере двух металлов, что ставило в тупик все его попытки идентифицировать их. Я должен также добавить, что мы нашли еще несколько зеленых фрагментов, и они были крупнее тех, что были обнаружены до сих пор, и это представляло для моего друга большую загадку. Как и на других, на них были видны следы огранки и полировки, но тщательные и кропотливые измерения Рамона убедили его в том, что ограненные поверхности не имели и не могли образовывать изогнутую линзообразную поверхность.

Конечно, я поддразнил его, когда он признался в этом, утверждая, что моя теория о том, что фрагменты были остатками какого-то церемониального предмета, верна, и спросил его, как он может еще утверждать, что использовалось зеленое вещество в качестве линзы, если его собственные расчеты и тесты доказывали, что она не была изготовлена в форме линзы. Рамон, однако, мог быть таким же уклончивым, как и чистокровный абориген. Он только хмыкнул и отказался отвечать или предлагать какую-либо информацию, но по его озабоченному виду и выражению лица я понял, что он сформулировал какую-то теорию и что его активный и блестящий мозг занят поиском возможных недостатков в этой теории.

Пусть мои читатели не думают, что я принижаю теории профессора Амадора, его знания в специальных областях науки. Напротив, я искренне восхищался ими, и испытываю глубочайшее уважение к его знаниям, его достижениям и мастерству в том, что, возможно, является самой сложной из признанных наук. Но, как я уже сказал, мы были самыми близкими друзьями. Мы могли спорить и обсуждать разные вопросы, могли немилосердно веселиться и поддразнивать друг друга, не теряя самообладания, и очень часто кто-то из нас намеренно занимал такую позицию просто для того, чтобы завязать дискуссию и вывести другого из себя.

Хотя поначалу я действительно не верил в его теорию о том, что Манаби использовали зеленый материал для изготовления линз, я не мог объяснить ту тщательную работу, которую они проделали, какой-либо другой гипотезой, кроме использования каких-то линз. Тем не менее, время шло, и расчеты Рамона, бесспорно, были правильными. Когда были разработаны формулы, я более или менее убедился, что, по крайней мере, в основных положениях своих теорий он был прав. На самом деле я потихоньку, и, признаюсь, втайне, кое-что сделал в этом направлении. С огромным трудом я соединил кусочки зеленого материала и убедился, что они никогда не были частью какой-либо посуды, сосуда или изображения. На самом деле, насколько я мог судить, это были части самых необычных предметов необычной формы, и, если бы не очевидные признаки того, что они были сформированы искусственно, я бы принял их за кусочки какой-то природной минеральной массы или скопления кристаллов.

На самом деле, я быстро проникся почти таким же глубоким интересом к тайне зеленого вещества, как и профессор Амадор, и постоянно размышлял о его назначении и происхождении, пренебрегая своими археологическими интересами. Но в одном я был уверен. Каким бы ни было происхождение этого материала, у моего друга был один шанс на миллион найти его, блуждая вслепую по прилегающей территории. Я хорошо знал, как чрезвычайно трудно, почти невозможно, найти что-либо в тропических джунглях. Я сам несколько недель искал руины майя в центральной части страны, где сохранились остатки обширных массивных храмов и огромных каменных монументов, и часто проходил мимо них в нескольких ярдах, не подозревая об их присутствии. И я слышал ту же историю от многих горных инженеров и старателей, которые месяцами безуспешно искали выходы минеральных жил, о существовании которых, как они знали из всплывающих образцов, в пределах очень ограниченной территории.

Конечно, существовала небольшая вероятность того, что Рамон наткнулся на депозит по чистой случайности, и если бы в округе были какие-нибудь жители, индейцы или метисы, — расспросы среди них могли бы дать ему ключ к разгадке. Но местность была необитаемой. Никто из моих людей не был знаком с ней и, как бы я ни желал своему другу всяческих успехов, я все же чувствовал, что его поиски были пустой тратой времени и энергии. Согласно моим записным книжкам и полевому дневнику, прошло три недели после того, как Рамон начал свои поиски и вернулся в конце дня в таком приподнятом настроении, с таким явным волнением, что я понял: его усилия должны увенчались успехом.

— Поздравь меня, амиго! — Воскликнул он. — Наконец-то я нашел это! Это чудесно, просто поразительно! Нет, я не буду тебе рассказывать, и не буду это описывать. Ты должен увидеть это сам. Ты должен пойти со мной завтра. Это недалеко, меньше чем в трех милях от того места, где мы сидим! Я наткнулся на это место случайно. И я был прав. Материал искусственный. Но это не дело рук человека!

— Как такое может быть? — Возмутился я. — Как может какое-либо вещество быть искусственным, но при этом не быть результатом работы человека? Ради всего святого, объясни или я начну сомневаться во всем и подумаю, что ты сошел с ума.

Но он только рассмеялся, сохраняя таинственный вид и отказываясь что-либо объяснять. Естественно, мое любопытство возросло еще больше, когда в доказательство того, что он нашел месторождение, он извлек довольно большой кусок зеленого материала, необычную, несколько неправильной формы массу, около четырех дюймов в диаметре, с одной стороной, грубо выпуклой.

— Но это же сработало! — Воскликнул я, осмотрев его. — Ей-богу! Я верю, что ты прав, и что это линза в процессе ее создания.

Рамон ухмыльнулся.

— Да, грубо обработанный, — признал он, — но не человеческими руками.

— Чушь собачья! — Воскликнул я. — Ты хочешь сказать, что стоишь здесь и пытаешься убедить меня, что эта масса минерала не была обработана по форме?! Зачем пытаться делать тайны из ничего? Достаточно удивительно узнать, что у Манаби были линзы, и не пытаться приумножить это чудо.

— Тем не менее, это правда, — настаивал он. — Но я больше не скажу ни слова пока ты не увидишь, что я обнаружил. Тогда, мой друг, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Само собой разумеется, мне так же не терпелось увидеть находку моего друга, как и ему, и на следующее утро, как только мы допили кофе, мы отправились в путь. Некоторое время мы пробирались через джунгли — самое неприятное место ранним утром, еще до того, как солнце успело высушить влагу с листьев. Затем мы пошли вдоль берега небольшого ручья, пересекли горный хребет, пока не вышли к одному из тех языков бесплодной каменистой пустыни, которые вдоль этого побережья тянутся вниз от горы почти до самого моря. Здесь в горном хребте было чашеобразное углубление, похожее на кратер, примерно пятидесяти футов в диаметре и двадцати футов в глубину, окруженное каймой из мелкого песка, который выделял его на фоне темных пород и красновато-коричневого туфа.

— Смотри! — Воскликнул Рамон, драматическим жестом указывая на углубление.

Я уставился в яму. В центре дна была грубо очерченная черноватая масса, а на песке, окружавшем яму, поблескивали на солнце бесчисленные скопления необычного зеленого материала.

Я забрался в углубление и осмотрел его. В этом не было никаких сомнений. Они были одинаковыми и различались по размеру — от нескольких дюймов в поперечнике до массы в ярд и более в диаметре. Мой спутник радостно улыбался.

— Теперь ты понимаешь? Разве я не был прав, когда сказал, что это искусственное создание, а не дело рук человека?

— Насколько я вижу, нет, — ответил я. — Совершенно очевидно, что этот минерал не является результатом работы рук человека, но столь же очевидно, что он не искусственный.

— Для ученого ты не слишком наблюдателен, — прокомментировал Рамон, присоединившийся ко мне в яме.

Я не претендую на звание геолога, и все же мне все стало ясно почти сразу, как только я обнаружил это место. Мы осмотрели эту черную массу рядом с нами, и обнаружили, что это метеорит. Эта яма — кратер, образовавшийся при столкновении метеорита с землей, а это зеленое вещество — соединение, образовавшееся в результате сильного нагрева и давления при падении метеорита, которое расплавило определенные элементы и дало материал, который до сих пор оставался загадкой.

Я понял, что Рамон был прав. Не было никаких сомнений в том, что огромная масса вещества была метеоритом, и при ближайшем рассмотрении зеленого вещества обнаружились признаки того, что оно было расплавлено. Но была одна вещь, которая меня озадачила. Когда я поднял один из кусков этого материала, то обнаружил, что поверхность одного из них грубо выпуклая, точно такая же, как у того куска, который Рамон принес в лагерь прошлой ночью.

— Ах! — воскликнул я. — Я вижу, Манаби поработали здесь на славу. Странно, что они попытались производить свои линзы в таком месте.

Профессор Амадор улыбнулся.

— Опять ошибся, до тебя этого не касались руки человека. Природа была на стороне Манаби. Если ты внимательно изучишь метеорит, то обнаружишь, что его поверхность состоит из слегка вогнутых граней или углублений. И если ты положишь кусочек материала на поверхность аэролита, то обнаружишь, что он идеально вписывается в одно из этих углублений. Несомненно, когда метеорит упал и расплавил минералы в месте удара, расплавленное вещество образовало покрытие или оболочку в это месте. Со временем, возможно, из-за выветривания, а возможно, из-за усадки по мере остывания материала, расплавленное вещество отделилось от метеорита и выпало из него, причем каждый кусок был отлит выпуклым с той стороны, где ему была придана форма. Без сомнения, манаби, обнаружив эти довольно привлекательные кусочки полупрозрачного материала, отполировали их поверхности и случайно обнаружили, что у них есть линзы. Пока он говорил, я самым тщательным образом изучал и метеорит, и минерал, который я подобрал.

— Я признаю, что твое объяснение звучит правдоподобно, — ответил я, — но, как ты только что признал, ты не геолог. Я тоже, если на то пошло, хотя и изучал специальный курс этой науки в Йельском университете. И, боюсь, я должен процитировать твои собственные слова, сказанные совсем недавно, и сообщу, мой очень дорогой друг, что ты не очень-то наблюдателен, и твоя телеге бежит впереди лошади. Ты, без сомнения, прав в том, что метеорит при падении выделял тепло и давление, возможно, он расплавил некоторые части породы и песка в этом месте. Но твое зеленое минеральное вещество не является результатом этого. Напротив, это кристаллическая форма самого метеорита. Эта масса, конечно же, раскалилась добела, когда проходила через нашу атмосферу. Вероятно, на самом деле, несомненно, когда он упал, эта область была под водой, и внезапное похолодание, возможно, в сочетании с химическими реакциями, если это была соленая вода, как это, вероятно, и было, привело к кристаллизации внешней поверхности метеорита.

— Если ты сомневаешься в точности моих выводов, тебе нужно только проверить как метеорит, так и зеленое вещество. Ты увидишь, что под линзой повсюду в массе метеорита разбросаны мельчайшие кристаллы одинакового характера.

— Хм, я признаю, что ты, возможно, прав, — пробормотал Рамон, после того как последовал моему совету, — но, — торжествующе добавил он, — это никоим образом не влияет на мое заявление. Был ли материал сформирован из расплавленного песка или камня, или же он был получен из самого аэролита, это чисто технический вопрос. Главное, что он был получен в результате падения метеорита на нашу планету, и не был изготовлен человеком, и что грубые линзы были сформированы природой так, как я объяснил. Но, — задумчиво продолжил он, — твое открытие объясняет, почему я не смог проанализировать материал. Насколько я понимаю, метеориты содержат некоторые замечательные и, возможно, неизвестные элементы. Неудивительно, что я не смог их опознать! И, друг мой, — взволнованно воскликнул он, — возможно, мы стоим на пороге поразительного открытия! Насколько нам известно, материал, доставленный к нам с небес, с другой планеты, может обладать свойствами, оптическими или иными, о которых мы и не мечтали, которые совершенно неизвестны! Мне не терпится поэкспериментировать, раскрыть секреты, загадки этой небесной субстанции. А я стою здесь и праздно болтаю, теряя драгоценные минуты!

— Учитывая, что этот метеорит и зеленый материал находятся здесь уже несколько тысяч, а возможно, и сотен тысяч лет, задержка в несколько минут не имеет большого значения, — напомнил я ему. — Но, шутки в сторону, я не виню тебя за нетерпение, и почти так же глубоко заинтересован в этом. Я буду ждать результатов твоих экспериментов с величайшим с интересом, Рамон. И я от всего сердца поздравляю тебя с тем, что тебе выпала огромная удача открыть этот самый удивительный источник материала, привезенный, как ты говоришь, из другого мира, с другой планеты.

Глава IV

Нам действительно повезло, что профессор Амадор предусмотрительно привез с собой полностью оборудованную лабораторию и мастерскую. Если бы ему пришлось вернуться в Соединенные Штаты для проведения своих экспериментов, я искренне верю, что он сошел бы с ума от нетерпения и, возможно, никогда бы не сделал самого удивительного открытия из всех. Более того, если бы он провел свою экспериментальную работу в Штатах, могли бы последовать очень серьезные и прискорбные результаты. И все же, с другой стороны, если бы он не привез с собой такое полное оборудование, он все еще мог бы быть с нами, и финал результатов, о которых я собираюсь рассказать, могло и не быть.

Взяв несколько лучших фрагментов из нового материала в своей лаборатории, он день и ночь проводил эксперименты с маленькими образцами минерала, покрывая листы бумаги абстрактными и сложными математическими расчетами, проводя исчерпывающие физические и химические тесты, а также разрезая, шлифуя и полируя странный материал.

— Он почти такой же твердый, как сапфир, — сообщил он мне, — но обладает самым замечательным свойством раскалываться в плоскости своей округлой поверхности при ударе в определенных местах или под прямым углом к своей оси при ударе в другом месте. Я еще не до конца изучил его оптические свойства, но должен сразу сказать, что его показатель преломления полностью равен показателю преломления алмаза, если не превышает его. Теоретически, линза, изготовленная из него, должна увеличивать объект в пятьдесят раз больше, чем стеклянная линза той же формулы. Подумай об этом, мой друг! Подумай, что это значит для науки, для оптики, для человечества! Подумай, какие чудеса происходят в биологии и природе и могут быть раскрыты, когда у нас появятся объективы микроскопов, способные увеличивать объекты в пятьдесят раз больше, чем любой из существующих объективов! Подумай, что это будет значить для астрономии! Ведь, друг мой, с линзой телескопа из этого материала, размером не больше, чем у любого из уже используемых больших объективов, мы могли бы увидеть деревья и дома на Марсе!

— При условии, — напомнил я ему, — что твои теории подтвердятся, что манабинит достаточно прозрачен, чтобы его можно было использовать в качестве мощных линз, и при условии, что ты сможешь получить достаточно большие массы для изготовления таких линз. Ты забываешь, Рамон, что, насколько у нас есть основания полагать, весь мировой запас манабинита находится в этом миниатюрном метеоритном кратере. Я не могу сказать, сколько его там, но рискну предположить, что количество крайне ограничено, и что самый большой кусок слишком мал, чтобы его можно было использовать в качестве объектива телескопа для изучения планет.

Лицо Рамона вытянулось.

— Да, это так, — неохотно признал он. — Я тщательно обыскал яму, глубоко зарылся в окружающий песок и камни, я даже спустился на несколько футов ниже самого метеорита и собрал все осколки и чешуйки, какие только смог найти. Общее количество прискорбно мало. На самом деле, я мог бы сказать, что этого недостаточно для проведения стольких экспериментов, сколько мне бы хотелось. Да, если только мы не сможем обнаружить другое месторождение, что практически невозможно в данных условиях, или если я не найду способ имитировать его, тогда я очень боюсь, что мое открытие будет иметь мало реальной ценности для мира. Но, — воскликнул он восторженно, — это поможет решить проблему искусства Манаби и, кто знает, возможно, разгадать тайну Тиауанако и других циклопических сооружений.

— Чего же ты достиг на данный момент? — Спросил я его. — Ты уже начал изготавливать линзы? Мне кажется, что первым и самым важным шагом было бы сделать маленькую линзу и протестировать ее. Возможно, ты обнаружишь, что эта проклятая штука вообще не работает.

— Все будет в порядке, — заверил он меня. — Да, я был занят большую часть времени, вытачивая линзу из небольшого куска манабинита. Я работал в довольно революционном направлении и шлифую линзу в соответствии с формулой, разработанной на основе определения ее преломляющих свойств. Надеюсь, что к завтрашнему дню все будет готово. Тогда, мой друг, я буду готов к великому испытанию.

Конечно, мы оба были на взводе, когда на следующий день Рамон объявил, что объектив готов и что он хотел бы, чтобы я присутствовал при его первом испытании. Это было очень мило с его стороны, и я в полной мере оценил, какой огромной жертвой было для него воздерживаться от удовлетворения своего желания и любопытства до тех пор, пока я не смогу быть с ним.

Я должен признать, что у него получилась великолепная работа. Линза была прекрасна, как отполированный изумруд, и, казалось, действительно светилась внутренним светом.

— Несомненно одно, — рассмеялся я, восхищаясь линзой. — Даже если это Манабинит не годится для изготовления линз, но мы сможем выручить целое состояние, продавая его как драгоценные камни. Ты говоришь, что он тверже изумрудов и, на мой взгляд, намного красивее. И, что самое приятное, его количество настолько ограничено, что рынок никогда не будет переполнен.

— Без сомнения, — согласился он. — Но давай отложим все эти вопросы до тех пор, пока не посмотрим на все через призму этого. Послушай, мой друг, если бы не ты, я бы никогда не приехал сюда и не сделал бы этого открытия. Это твое право и привилегия — быть первым, кто посмотрит сквозь призму манабинита.

Напрасно я протестовал, но Рамон настаивал, и, схватив великолепную зеленую линзу, я поднес ее к горстке золотых зерен, которую он положил на стол, и зажмурился. Какое-то мгновение я мог видеть только изумительный, невероятно глубокий, казалось бы, бездонный зеленый свет. Мне казалось, что я смотрел в самую глубину тропического моря. И вдруг, совершенно неожиданно, мне показалось, что какой-то предмет устремился ко мне, прорвался сквозь чудесную зелень, отбросил его в сторону, и я невольно издал резкий удивленный возглас. Но в следующее мгновение мой крик сменился выражением крайнего изумления и недоверия. Объект остановился — огромная тускло-желтая масса, похожая на погруженную в воду гору, поверхность которой была изрезана глубокими неровными бороздами, оврагами, долинами и каньонами. Но я сразу же узнал их. Они были аккуратно разложены, следовали определенным линиям, и я понял, что смотрю на невероятно увеличенную поверхность одной из крошечных золотых бусин на столешнице.

— Это чудесно, поразительно, абсолютно невероятно! — Воскликнул я, неохотно передавая линзу Рамону. — Неудивительно, что Манаби могли изготавливать такие бусы. Они могли выгравировать на лазурите идола с микроскопическими рисунками. Боже, да эта бусина кажется огромной, как гора! Он должен быть увеличен в сотни, тысячи раз!

Но я очень сомневаюсь, что Рамон вообще слышал мой голос. Он тоже все увидел и, совершенно забыв об окружающем, восторженно восклицал, почти кричал на своем родном испанском. Наконец он оторвал взгляд от, казалось, волшебной линзы и с глубоким вздохом обессиленно опустился на стул.

— Это правда. Все так, как я думал, как я надеялся! — Воскликнул он. — Наконец-то пришел успех! Ах, друг мой, если бы ты только знал, какие страхи и сомнения у меня были. Если бы ты только понял, каким ударом было бы для меня, если бы все мои расчеты, теории и труды пошли прахом! Я был бы раздавлен, обескуражен, и знаешь ли, твои насмешки было бы труднее всего вынести. Но теперь! — Он вскочил, полный энергии и жизни. — Теперь я все доказал. Вот это объектив! Ты не согласен, амиго?

— Рамон, — сказал я, схватив его за руку и заглянув ему в глаза. — Мне и в голову не приходило, что ты принимаешь мои шутки всерьез. Ну же, старина, прости меня. Но я понял, сколько труда и жизни ты вложил в это дело. Ты перестарался. Тебе нужно отдохнуть. Ты одержал огромную победу, превзошел все свои ожидания. Ты произвел революцию в оптике, мой друг. Чего ты еще хочешь?

Губы Рамона расплылись в той счастливой мальчишеской улыбке, которую я так любил.

— Теперь ты воспринимаешь меня слишком серьезно, — сказал он. — Ты забываешь, что я темпераментный латиноамериканец с индейской склонностью наслаждаться мученичеством и жалостью к себе. Нет, я никогда не воспринимал твои шуточки всерьез. Я все это время верил, что в глубине души ты думаешь так же, как и я. Но я все еще не могу успокоиться. Я только начал. Это все только начало. Да ведь, амиго, эта крошечная линза — просто грубый эксперимент. Он не идеально отшлифован, его кривизна в значительной степени является результатом догадок, и сделан он из неидеального куска манабинита. Подожди, пока я не сделаю действительно хорошую линзу, и посмотрим, что мы увидим тогда.

Но когда после нескольких дней неустанного труда мой друг изготовил вторую линзу, или, скорее, переделал первую, в точном соответствии со своими идеями, формулой и теориями, я не мог не заметить, что она не намного превосходит первую. Я признал, что она была немного четче и увеличивала объекты в большей степени, но она было не более примечательна, чем первая, которая для меня по-прежнему оставалась настоящим чудом.

И Рамон был горько разочарован. Он совершал чудеса, его выводы и теории подтверждались, но где-то он допустил какую-то ошибку и совершенно упустил из виду тот факт, что, по-видимому, разгадал тайну Манаби, не сумев достичь того, на что надеялся. Открытие какого-то нового оптического или физического закона.

— В этом нет ничего нового или революционного, — заявил он, когда мы однажды обсуждали этот вопрос. — Безусловно, манабинит обладает большинством замечательных свойств увеличения, но это связано с его показателем преломления, а не с каким-то новым законом. Весьма вероятно, что огромный бриллиант может оказаться обладающим самыми необычными свойствами в качестве линзы, хотя есть что-то еще, какая-то неуловимая скрытая особенность состава, кристаллизации или цвета манабинита, которая усиливает его силу. Но это не означает ничего по-настоящему нового. И есть еще одна вещь, которую ты, возможно, не заметил. Этот объектив, или, скорее, эти линзы, которые я изготовил, обладают очень малой глубиной фокусировки. За пределами очень небольшой части объекта, находящейся под ними, в обязательно ограниченной области, расположенной в одной плоскости, ничего не увеличивается, ничего не видно. На самом деле остальная часть объекта практически невидима. Вот почему ты был так удивлен, когда золотая бусинка, казалось, прыгнула на тебя, когда ты впервые посмотрел в объектив. Пока бусинка не оказалась в очень узкой фокальной плоскости линзы, ты ничего не увидел, а затем, когда ты сфокусировал часть ее поверхности, она стала видна. С помощью обычной линзы, даже при небольшой глубине фокусировки получается размытое, но видимое изображение всего объекта под стеклом, даже окружающих предметов, поскольку стекло прозрачное. Но с объективом манабинита все, за исключением небольшой части, которая на самом деле четко сфокусирована, закрыто, как экраном. Это озадачивает меня, и я не могу разгадать эту тайну. Как только объект попадает в фокус, линза, кажется, становится совершенно прозрачной, даже зеленый оттенок исчезает, но что касается всего остального, линза с таким же успехом может быть непрозрачной. И по этой причине, амиго, я уверен, что до сих пор не решил проблему того, как манаби изготавливали свои миниатюрные бусы и вырезали невидимые узоры.

— Ты хочешь сказать, что не веришь, что они использовали линзы из манабинита, и ты отбросил все свои предположения и теории? Боже мой, Рамон, ты странный! Как только ты убедил меня в своей правоте, ты тут же заявляешь, что был неправ. Да ты, парень, должно быть, сошел с ума? Здесь ты полностью подтвердил свои теории, доказал, что у манаби были линзы, способные увеличивать предметы в сотни раз, а потом ты говоришь мне, что не решил проблему?!

Рамон покачал головой.

— Для человека, который всегда считает, что ничего не доказано, пока это не продемонстрировано, ты занимаешь весьма примечательную позицию, — ответил он. — Ты утверждаешь, что я доказал, что Манаби использовали линзы из манабинита при создании своих замечательных скульптур и ремесленных работ. Но я ничего подобного не делал. Я доказал, что манабинит обладает уникальной способностью увеличивать. Больше я ничего не доказал. И я, к своему собственному удовлетворению, доказал, что, когда он использовался в виде обычной линзы, Манабинит было бы почти, если не совсем бесполезным, для аборигенов, населявших это место. Предположим, просто чтобы продемонстрировать твое предположение, что ты пытаешься немного поработать над каким-то объектом, пока он рассматривается через объектив. Я попробовал это и убедился, что это совершенно невозможно, потому что практически невозможно одновременно держать в фокусе используемый инструмент и поверхность, на которую он наносится. И столь же безнадежно пытаться воспроизвести дизайн или закономерность на каком-либо объекте, когда видна только очень ограниченная часть этого объекта. Если ты сомневаешься во мне, попробуй нарисовать какую-нибудь очень простую форму одного из твоих доисторических горшков, человека или свинью — что угодно, вырезав круглое отверстие в листе бумаги, поместив его поверх другого листа и постепенно рисуя объект на поверхности, кусочек бумаги, видимый через отверстие. Держу пари, что, когда ты закончишь, результат твоих трудов будет совершенно неузнаваем. Нет, мой друг, если Манаби создавали свою миниатюры с помощью линзы, это была линза, через которую они могли видеть всю поверхность объекта, над которым работали. Но, — горячо добавил он, — должен быть ответ, должно быть решение. Я уверен, что они использовали манабинит. Я также уверен, что они не использовали его в виде обычной линзы, и, слава богу, я собираюсь выяснить, что же они все-таки использовали. И когда я это сделаю, друг мой, я открою великую тайну, неизвестный закон оптики или физики, или того и другого сразу. Я сделаю это, даже если потрачу на это всю оставшуюся жизнь!

Я был почти ошеломлен. То, что рассказал мне Рамон, и теперь я понял, что все это было правдой, стало для меня чем-то вроде шока. Я был убежден, что Манаби никогда не смогли бы работать под объективом с такими свойствами, как у линз, изготовленных Рамоном, и все самодовольство, которое я испытывал от того, что мой друг разгадал загадку, было безжалостно уничтожено его словами.

Линзы были настолько удивительны по своей увеличительной способности, что я не обратил внимания на их недостатки. Теперь я полностью осознал их.

— Возможно, — осмелился я предположить спустя некоторое время, — манаби, возможно, лечили эти в некотором роде линзы. Возможно ли, что манабинит можно изменить путем нагревания, закалки или чего-то еще? Я всегда понимал, что стекло может быть сильно изменено путем отжига.

Рамон покачал головой.

— Я пытался, — заявил он, — но безрезультатно. Более того, я сравнил фрагменты линз, найденные здесь, с исходными материалами. Насколько я могу судить, они идентичны во всех отношениях. Нет, я должен поискать ответ дальше. И, знаешь, у меня такое чувство, предчувствие, что ответ не так уж далек. Ты помнишь те найденные нами фрагменты, которые так сильно озадачили меня? Эти фрагменты с угловатыми поверхностями там, где должны были быть изгибы? Я ломал голову, пытаясь понять, что это были за предметы, что они означали, и я верю, что в них кроется ключ ко всему делу.

— Я хорошо их помню, — сказал я ему. — Но мне они показались больше похожими на природные кристаллы, чем на изделия ручной работы. Но что бы ты ни делал, это должно быть сделано очень скоро, мой друг. Сезон дождей не за горами, и когда они начнутся, эта местность станет неподходящим местом для цивилизованных людей.

— Если я не завершу свою работу к тому времени, я продолжу свои эксперименты в Соединенных Штатах, — заявил он, исчезая в своей лаборатории.

Три дня спустя Рамон выбежал из своей мастерской с дикими глазами, растрепанный и задыхающийся. Никогда прежде я не видел его в таком состоянии. Он казался до смерти перепуганным, и на мгновение я подумал, что он сошел с ума. Но его первые слова были обнадеживающими.

— Я нашел это! — Довольно произнес он. — Это изумительно, поразительно, чудесно! И случайно, совершенно случайно я наткнулся на это! Это было прошлой ночью, — продолжил он, стараясь держать себя в руках и говорить внятно. — Прошлой ночью я уронил линзу как раз перед тем, как лечь спать. Она раскололась. Помнишь, я говорил вам, что у манабинита была необычная выемка. Я собрал осколки, было бы неприятно наступать на них босыми ногами, и, отбросив мелкие в сторону, я положил самый большой кусок на стол и отправился спать. Я встал утром, вспомнил о происшедшем прошлой ночью и с сожалением посмотрел на то место, где оставил остатки своих трудов. Санта-Мария! Как я смотрел, потеряв дар речи, пораженный, даже испуганный. Манабинит исчез, и на его месте я увидел чудовище, огромное, исполинское насекомое, огромного жука! Казалось, его огромные холодные глаза злобно уставились на меня, а волосатые лапы были напряжены, словно готовые к прыжку. Я едва мог поверить своим глазам. Никогда еще глаза смертного не видели такого существа. Мое любопытство пересилило мой страх, и я шагнул к столу, чтобы получше рассмотреть гигантское насекомое. И тут произошло невероятное! Огромное насекомое исчезло у меня на глазах, исчезло полностью, мгновенно, а на его месте, как раз там, где я его оставил, лежал кусок манабинита!

Я потер глаза, онемев, не веря своим глазам, боясь, что сошел с ума! Затем, вглядываясь, я заметил крошечное темное пятнышко рядом с разбитой линзой. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть его. И тогда я понял. Затем все прояснилось, как в вспышке. Чудо из чудес. Крошечное пятнышко было насекомым, крошечным трипсом, лилипутским аналогом гигантского жука, которого я видел. Я отступил назад, пристально глядя на кусок зеленого минерала. Один, два, три шага. Манабинит исчез, словно растворившись в воздухе, и на его месте снова появилось уродливое, ужасное, гигантское насекомое! Это было невозможно, невероятно, но факт. Случай, стечение обстоятельств, судьба, возможно, сам Господь Бог дал результаты, ради которых я тщетно трудился. Осколок манабинита принял форму, позволявшую ему проецировать невероятно увеличенное изображение объекта, находящегося рядом с ним. И, что самое удивительное, самое чудесное из всего, при этом он сам стал невидимым! Пойдем со мной, амиго, в мою лабораторию и убедись сами. Я не смею прикоснуться к нему.

Пораженный, едва способный осознать смысл его слов, я поспешил с Рамоном в его лабораторию. Все, что он рассказал, не подготовило меня к тому удивительному, невероятному, что увидел. Когда я вошел, мой взгляд упал на его письменный стол. На нем лежал грубо скругленный кусок манабинита. Тогда, когда мой друг отвел меня в сторону, мои глаза все еще были прикованы к зеленому материалу, я ахнул, вытаращился, потому что, насколько я мог видеть, столешница была пуста. Манабинит исчез, словно по мановению волшебной палочки. Голос Рамона привел меня в чувство.

Поспешив вперед, он потянулся к столу, и, словно по волшебству, прямо из воздуха на стол перед моими изумленными глазами лег огромный сверкающий золотой шар!

Я сразу узнал его. Это была одна из почти микроскопических золотых бусин, но размером с футбольный мяч, с четко очерченным чеканным рисунком и каждой деталью на поверхности. Но что касается фрагмента манабинита, никаких видимых следов не осталось. Все еще не сводя глаз с великолепного золотого шара, я шагнул вперед, протянул руку и коснулся твердой, похожей на стекло поверхности манабинита! Все еще не отводя взгляда, я медленно двинулся в сторону. Золотой шар исчез в мгновение ока, и под моими пальцами оказался зеленый полупрозрачный кусочек минерала! Я ахнул и опустился в кресло Рамона. Это было слишком много, слишком поразительно, слишком невероятно, чтобы мой мозг мог это воспринять.

Рамон был вне себя от возбуждения, он сходил с ума от восторга. Он просто танцевал и что-то бормотал по-испански, а потом перешел на английский.

— Неужели ты не понимаешь, друг мой? — Воскликнул он. — Неужели ты не понимаешь, в чем причина этого чуда? Неужели ты не понимаешь, какое это открытие?

Я покачал головой.

— Я понимаю, что это так, — ответил я. — Но почему, как, какими сверхъестественными средствами совершается это чудо, как вы его называете, — выше моего понимания.

— Есть много вещей, много явлений, которые я сам пока не понимаю, — признался он. Но уже сейчас, в мгновение ока, я многое понял. Это действие призмы, а не линзы. Посредством чистой случайности этот кусочек манабинита приобрел призматическую форму. По другой случайности, или ведомый Судьбой, или Богом, я расположил эту призму на своем столе таким образом, что в поле ее преломления попал крошечный трипсик, скромная, всеми презираемая растительная тля. Иначе, мой дорогой друг, я бы никогда не узнал и выбросил бы разбитую линзу в сторону, и мы бы никогда не разгадали тайну и не стали свидетелями этого чуда. Но как именно совершается чудо, почему сам кристалл исчезает, когда он увеличивает изображение? Объект, каким становится его цвет, какие оптические принципы и законы им управляют — все это неразгаданные тайны, вопросы, требующие решения. И все это ново, замечательно, революционно. Но теперь все просто. Я сделаю еще больше призм, усовершенствую их, отполирую поверхности и посвящу себя раскрытию всех секретов этого удивительного материала и его свойств. Но теперь мы знаем, как Манаби совершали свои удивительные чудеса резьбы по дереву и ручной работы. И загадка из этих кусочков с угловатыми поверхностями. Они тоже были фрагментами призм. Но… — его лицо вытянулось, и на нем появилось такое мрачное выражение, что я рассмеялся. — Наше открытие не будет иметь никакой ценности для мира, хотя оно должно быть величайшим. В нашем распоряжении больше нет манабинита, кроме того ничтожного количества, которым мы располагаем.

Глава V

Хотя профессор Амадор был пессимистичен в отношении пользы, которую его открытие может принести миру, его интерес к замечательному материалу и его еще более замечательным свойствам не ослабевал. На самом деле он значительно возрос, и в течение нескольких дней и ночей он лихорадочно работал в своей лаборатории, появляясь только для того, чтобы перекусить.

— Теперь, когда у меня есть ключ к оптическим особенностям манабинита, — заявил он через несколько дней после своей удивительной демонстрации, — у меня есть определенные линии, над которыми можно работать. Ты подумал, что этот фрагмент минерала придал поразительные результаты, но это была всего лишь грубая, случайно сформированная призма. Я сделаю настоящую призму, вырезанную, отшлифованную и отполированную до блеска, математически построенную на основе данных, полученных из этого фрагмента. Тогда, друг мой, мы увидим полный результат.

И когда после самой напряженной работы Рамон изготовил свою прекрасно обработанную призму из манабинита, оказалось, что она настолько же превосходит призматический фрагмент, насколько мощный объектив микроскопа превосходит двадцатипятицентовое стекло от очков для чтения.

Если смотреть сквозь него, крошечные золотые бусинки казались двухфутовыми сферами, сделанные из сверкающего металла с замысловатой гравировкой.

Между канавками более грубой резьбы можно было различить бесчисленные красивые узоры, которые до сих пор были невидимы, и, изучая их, я убедился, что они образуют надписи в какой-то неизвестной форме иероглифов. Скульптурные узоры на идоле из ляпис-лазури, как оказалось, имеют тот же характер, но словами невозможно передать изумительную красоту и невероятно тонкую работу. Какова была увеличительная сила призмы, я не могу сказать точно, но, судя по всему, она была примерно пятьсот диаметров. Но в отличие от мощных линз обычного типа, призма обладала огромной глубиной фокусировки и очень широким полем зрения. Объекты получались четкими, когда они находились на расстоянии от нескольких дюймов до нескольких ярдов от призмы, а их увеличенные изображения были такими же четкими, когда наблюдатель находился в нескольких ярдах от призмы, как и тогда, когда он находился на расстоянии нескольких дюймов от нее.

На самом деле, не возникало ощущения, что смотришь в объектив. Увеличенное изображение выглядело как настоящее, физическое тело, иллюзия, которая произошла в значительной степени из-за удивительных свойств манабинита терять свой видимый цвет и, казалось, полностью исчезать при взгляде под определенным углом. Я рассказал об этом Рамону, который понимающе улыбнулся.

— Не будучи знакомым с законами физики и оптики, — ответил он, — ты не сможешь провести различие между ними. С технической и научной точек зрения манабинит не обладает какими-либо особенностями, заслуживающими изучения. Его оптические свойства, по сути, ничем не лучше, чем у обычного хрусталя.

— Чепуха, — перебил я. — Ты сможешь сделать какую-нибудь хрустальную призму или линзу и приблизить ее к свойствам равным манабиниту?

Рамон покачал головой.

— Я не смогу, как и никто другой. Но это не из-за оптических особенностей минерала. Если ты позволишь мне объяснить, друг мой, возможно, я смогу прояснить смысл своих слов. Как я уже сказал, манабинит не обладает необычными оптическими свойствами. Но он обладает самыми замечательными, удивительными и неизвестными до сих пор физическими особенностями. Я убедил себя, что очевидное увеличение, которое мы наблюдаем, — это не то, что мы с тобой сначала подумали. Увеличение в обычном смысле этого слова а то, что происходит с линзами, происходит из-за преломления световых лучей, которые, проходя через линзу, настолько искривляются или, скорее, так изменяют углы своего падения, что они проецируют изображение большего размера. Более того, линза, если изменить кривизну на противоположную, уменьшит изображение объекта. Но мои самые тщательные тесты с помощью этого минерала доказывают, что изменение призмы или даже линзы из другого материала не приведет к уменьшению изображения.

— На самом деле, ты можешь проверить это сам. Если смотреть с противоположной стороны, призма выглядит как почти непрозрачная масса зеленого минерала, в которой ничего не видно. Нет, друг мой, увеличенное изображение, проецируемое с помощью манабинита, создается не путем изменения световых лучей или, точнее говоря, световых волн, а с помощью какой-то другой формы вибрационных волн. По какой-то неизвестной и неопределимой причине манабинит, формируясь в определенную комбинацию углов или граней, поглощает колебательные волны или движения электронов, присутствующих в веществе, находящемся в сфере его влияния, и отбрасывает их с совершенно другой скоростью вибрации, или с особым электронным движением. Это…

— Все это звучит очень заученно, но в то же время очень сложно, несколько противоречиво и заумно, — заметил я. — Ты…

— Прости, что прерываю твой вопрос, — продолжил он. — Я попытаюсь прояснить свою мысль с помощью некоторых сравнений. Возможно, ты немного знаком с практикой или теорией «повышения» электрического напряжения. — Я согласился. — И ты, как радиолюбитель, должен понимать принципы так называемого усиления.

— Да, — снова согласился я.

— Очень хорошо, — продолжил он. — Я мог бы сравнить призму Манабинита, если ее можно так назвать, с трансформатором или усилителем. Точно так же, как усилительные устройства радиоприемного устройства улавливают неслышимые вибрационные волны, которые, как ты знаешь, являются просто движениями эфира, и излучают их в виде значительно усиленных звуковых волн в воздухе, так и изготовленная мной призма Манабинита улавливает видимые световые волны и отбрасывает их в значительно увеличенном виде.

Я безнадежно покачал головой.

— Возможно, я необычайно туп, — признался я, — но я не могу понять, как световая волна, которая сильно отличается от электромагнитной, может быть усилена физическими средствами.

Профессор Амадор фыркнул и пробормотал какое-то испанское ругательство.

— К счастью, я очень терпеливый человек, — заявил он, и его веселая улыбка доказывала, что он вовсе не так уж недоволен моей глупостью, как следовало из его слов. — Как тебе прекрасно известно, или как должен знать любой человек с твоим уровнем интеллекта, образованием и научной подготовкой, так называемые электромагнитные волны, световые и даже тепловые — все они тесно связаны, если не идентичны, и единственное различие между ними заключается в скорости их колебаний или так называемой «длине». Если мы нагреваем кусок металла, от него исходят тепловые волны, которые обжигают пальцы, но которые мы не можем ощутить визуально. Если мы нагреваем его сильнее, пока он не раскалится докрасна, мы преобразуем невидимые тепловые лучи в видимые световые. И это всего лишь вопрос дальнейшего нагревания, пока мы не получим или, скорее, не преобразуем красные лучи в лучи света на противоположном конце спектра — в фиолетовые. Наше слабое зрение не позволяет нам «настроиться» на какие-либо лучи света ниже красного или выше фиолетового, однако мы знаем, что на обоих концах спектра существует широкий спектр световых волн, среди которых инфракрасные, ультрафиолетовые, рентгеновские и т. д. Мы действительно очень мало знаем об этих волнах, и еще меньше мы знаем о различных других волнах, например, о вибрационных, которые создают запахи, волнах, которые перемещают различных птиц, млекопитающих, рептилий и даже насекомых с места на место, звуковых волнах, недоступных человеческому уху, и т. д. Но мы знаем, что все упомянутые волны являются всего лишь результатом движения эфира. Помещая в любой объект больше, чем обычно, электронов или вытесняя часть их из обычного объема, мы создаем различные виды волн: тепловые, световые, радио, рентгеновские и тому подобное. И мои эксперименты, и исчерпывающие расчеты доказали, по крайней мере, к моему собственному удовлетворению, что манабинит в той форме, которую я создал, обладает способностью изменять обычные движения электронов в объектах, расположенных в определенном отношении к нему, и преобразовывает эти электроны для получения значительно увеличенной копии объекта. Кроме того, я знаю, что при этом сам манабинит сводится к электронным движениям и фактически становится неотъемлемой частью увеличенного объекта.

— Но, ты утверждаешь, что сам объект увеличен, и что то, что мы воспринимаем как изображение, продукт игры света и тени, является настоящим объектом, тем же самым объектом, увеличенным в размерах! — Возразил я. — И живой человек, в таком случае, мог бы прикоснуться и взять в руки увеличенную копию объекта. Полнейшая чушь, Рамон, это абсолютно невозможно!

Он рассмеялся.

— Нет ничего невозможного, — заявил он. — Несколько лет назад многие вопросы, которые являются для нас повседневными, считались бы невозможными.

— Мы можем передавать и передаем изображения, видимые движущиеся изображения людей и других предметов на сотни и тысячи миль в пространстве с помощью телевизионной аппаратуры. Ты можешь увидеть миниатюрного мужчину или женщину на экране своего телевизионного приемника. Но это не значит, что реальные люди и другие предметы переносится и уменьшается в размерах. Оригинал на передающем конце остается живым и нетронутым. И ты также не можешь прикоснуться к изображаемому объекту или человеку, взять его в руки или почувствовать. Является ли результат, достигнутый с помощью манабинита, более замечательным, более невозможным?

Я должен был признать, что это не так. И все же, почему-то, я не мог этого понять, и не мог себе представить, что кусочек полупрозрачного минерала способен творить такие чудеса. Мне пришлось взглянуть на призму еще раз, и я заинтересовался ею еще больше, чем раньше. Но я понял точку зрения Рамона, когда он продемонстрировал ее мне. С помощью очень простых диаграмм и уравнений он доказал, что если бы линза увеличивала до такой степени и при этом имела такую глубину, это противоречило бы всем признанным и устоявшимся оптическим законам фокусировки и такого широкого поля зрения. Я узнал, что взаимосвязь между увеличением, фокальной плоскостью, глубиной фокусировки, полем зрения, размером и формой объектива, все это фиксировано, неизменяемо и может быть наиболее точно рассчитано. И когда я возразил, что установленные законы были установлены на основе материалов с определенной преломляющей способностью, полагая, таким образом, что я проявляю большой ум и знания, мой друг быстро доказал, что показатель преломления манабинита был рассчитан и доказан им самим, и что, исходя из этого, все равно было бы невозможно объяснить замечательные особенности корпуса на основе оптики. Более того, нарисовав схему призмообразной конструкции, которую он изготовил, и применив к ней оптические законы, он убедил меня, что такая форма совершенно не подходит для использования в качестве линзы.

— Но я помню, когда изучал биологию, — снова возразил я, — мне приходилось делать много рисунков с помощью микроскопа, используя для этого камеру Люцида. Устройство, которое я использовал, состояло из небольшой призмы и практически отражало изображение объекта на слайде и на листе бумаги, лежащем на столе, так что я мог видеть свой карандаш и изображение одновременно, и мне оставалось только провести линии и заполнить детали, как будто обводя уже существующий рисунок. Не может ли быть так, что эта манабинитовая призма действует как увеличенная камера Люцтда?

Рамон улыбнулся снисходительно, наполовину с жалостью.

— Ты забываешь, — ответил он, — что объектив твоего микроскопа не увеличивал объект, который ты изучал. Это делал объектив, а камера просто смещала угол обзора. Изображение в окуляре переносилось на бумагу под ним. А теперь еще одно замечательное качество или свойство этой манабинитовой призмы. Обычный объектив, даже упомянутый как камера Люцида, является проектором. Если ты положишь лист бумаги за линзу на том же расстоянии от нее, на котором твой глаз зафиксировал бы изображение, на бумаге появится преломленное или спроецированное изображение. Но в этом случае такое изображение не появляется. Смотрите здесь!

Говоря это, он держал лист писчей бумаги за манабинитом, двигая его взад-вперед, но тот оставался белым, без каких-либо следов, которые я так ясно видел своими глазами. Я буквально ахнул. Но дальше последовали еще более удивительные открытия.

— А теперь, пожалуйста, отойди от бумаги, — сказал Рамон. — Ты уверен, что на лист не проецируется изображение, но что ты видишь сейчас?

— Боже правый! — Воскликнул я. — Бумага исчезла! Я вижу изображение, я вижу твою руку. Но что стало с бумагой?

— Это больше, чем я могу тебе сказать, — усмехнувшись, сказал профессор. — Все, что я знаю, это то, что некоторые ткани, в основном неорганические, но некоторые и органического происхождения, кажется, исчезают, когда их помещают в зону действия излучаемых волн или линий света. Электронное движение, производимое призмой. Моя рука или ваша, наши тела, кожа, практически любые материалы животного происхождения остаются неизменными, где бы они ни находились. Но бумага, дерево, любой металл или минерал, которые я пробовал, ткань и множество других материалов становятся такими же прозрачными, или невидимыми, как стекло или даже воздух. Это явление, конечно, имеет прямую связь с прерыванием и изменением волн электронного взаимодействия, но почему именно на одни материалы это должно воздействовать, а на другие — нет, остается в некотором роде проблемой. Однако это не единственный случай. Например, радий, или, скорее, его радиоактивные выделения, проникают почти во все вещества, но не проникают в свинец. Металлы, вода и т. д. являются так называемыми проводниками электричества, но резина, дерево и другие материалы изолируют его. Вода может проходить через ткань, бумагу, даже через дерево, но не через металлы, резину и другие материалы. Даже…

— Нет! — воскликнул я, — это совсем другое дело. Ткань, бумага — это все пористые материалы, я бы сказал, неплотно прилегающие друг к другу, и вода проходит через мельчайшие отверстия между волокнами.

— Вот именно, — усмехнулся Рамон. — Точно по той же причине, по которой электричество проходит через одни вещества, а не через другие, и как свет проходит через одни материалы и не пропускается другими, как тепло проходит через одни предметы, а не через другие. И почему? Просто потому, что материалы, которые пропускают через себя электрические, световые, тепловые или другие волны, являются, как ты выразился, «пористыми» или «неплотно соединенными» в том, что касается их электронного расположения, в то время как другие, которые пропускают те же волны слишком плотны по своему электронному составу, чтобы пропускать волны между электронами или атомами. Возможно, меня будет легче понять, если я возьму на себя смелость сравнить, скажем, лист твердой резины со стеной, сложенной из рыхлых, но плотно подогнанных камней, в то время как аналогичная стена, сложенная из крупных камней неправильной формы с большими промежутками между ними, может представлять собой лист меди. Теперь, если мы сравним электрический ток, или, точнее, преобразуем электрический разряд в заряд дроби и будем стрелять из него в стену из плотно пригнанных камней, ни одна пуля не пройдет сквозь барьер. Но если выстрелить в другую стену, пуля пройдет между камнями. Я мог бы добавить, что в каждом случае камни и дробь аналогичны электронам. Итак, друг мой, моя теория заметь, это всего лишь теория и ничего больше, заключается в том, что излучение электронов поглощается и выбрасывается в увеличенном виде этой манабинитовой призмой. Другими словами, отношение электронов к другим веществам при выходе из призмы отличается от отношения электронов к аналогичным веществам в обычных условиях. Я твердо верю, что, еще немного поэкспериментировав, я смогу изобрести бесконечную призму, которая настолько усилит электронные волны, что атомы станут видимыми!

— Теперь я уверен, что твое переутомление повлияло на твой мозг, — заявил я со всей уверенностью. — Ради всего святого, Рамон, брось все это. Будь доволен тем, чего ты уже достиг, и не позволяй этому завладеть тобой полностью и безвозвратно. Как можно сделать что-то невидимое видимым? Ты несешь чушь, парень.

— Неделю или две назад, — медленно и задумчиво произнес Рамон, — я счел бы сумасшедшим любого, кто осмелился бы заявить, что результаты, которые мы видим перед собой, возможны. И когда ты говоришь о вещах как о «невидимых», ты утверждаешь с ограниченной и узконаправленной точки зрения и только в сравнительных терминах. Несомненно, многие вещи, невидимые для человека, отчетливо видны другим существам, например, инфракрасные и ультрафиолетовые лучи. Наши глаза — очень грубые и весьма неадекватные и, как правило, дегенерированные органы, и все же мы имеем наглость заявлять, что все, чего не могут разглядеть наши бедные, подслеповатые органы зрения, невидимо!

— Что ж, друг мой, — продолжил он, — то, что видно одному человеку, может быть совершенно невидимо для другого. Мы даже не знаем, видим ли мы с тобой одно и то же, когда смотрим на один и тот же объект. Ты утверждаешь, что объект зеленый, я согласен с тобой, но никто не может быть уверен, что зеленый цвет, как я его называю, кажется мне таким же зеленым, как тот, который видишь ты. Ничто в человеческих чувствах не меняется так сильно, как зрение, и все же человек настолько эгоистичен, настолько самонадеян, настолько уверен в себе, что не может поверить в то, чего не видит, и заявляет, как и ты, что все на свете — например, атом — невидимо. И я бы хотел, чтобы ты объяснил, если можешь, почему или как атом, даже электрон, может быть невидимым в истинном смысле этого слова? Каждое вещество, как ты должен признать, в свете современной науке, состоит из электронов и протонов. Если протоны и электроны действительно, с научной точки зрения, невидимы, как может любое количество невидимых атомов образовывать видимую массу? Нет, нет, мой друг-археолог, мы не можем видеть атомы или электроны только по той простой причине, что по отдельности они слишком малы, чтобы наши глаза могли их различить. Но увеличь их в десять тысяч, пятьдесят тысяч, сто тысяч раз, и кто может сказать, что они не будут видны. И я не вижу причин, почему, приложив немного усилий и поэкспериментировав, возможно, путем, так сказать, ряда усовершенствований, или путем изменения углов, мне не удастся создать бесконечную призму, которая сделает атомы видимыми. С этого момента целью моей жизни будет достижение этого чуда. Если наступит сезон дождей, я продолжу свои эксперименты в Соединенных Штатах. Но у нас здесь есть еще как минимум месяц. До истечения этого срока я надеюсь, что смогу доказать, что я в здравом уме, как всегда, и я надеюсь позволить тебе увидеть атомную структуру какого-нибудь хорошо известного объекта.

— Рамон, — сказал я, хлопая его по спине. — Ты просто чудо. Ты, без сомнения, величайший физик в мире. Ты сделал поразительное открытие. Но, боюсь, на этот раз ты предпринял больше, чем рассчитывал. Тем не менее, я желаю тебе удачи. И, — добавил я со смехом, — когда у тебя все получится, позволь мне взглянуть на настоящий живой атом.

Глава VI

Как я вскоре узнал, многие правдивые слова произносятся в шутку. Я и представить себе не мог, как скоро мне будет позволено взглянуть на живой атом. Но я забегаю вперед в своем рассказе.

Быстро приближалось то время, когда мы вынуждены были уехать. Я уже закончил свои раскопки и был занят с помощниками упаковкой собранных образцов и подготовкой к отъезду, когда Рамон, с широко раскрытыми глазами и взволнованным выражением лица, говорившим о каком-то важном событии, бросился ко мне, схватил за руку и буквально потащил в свою лабораторию.

— Наконец-то! — Воскликнул он. — Слава Богу, друг мой, я добился успеха! Наконец, в последний момент, когда я уже потерял надежду, совершилось чудо! Это настолько чудесно и поразительно, что даже пугает! Посмотри сам!

Не в силах поверить ему, думая, что он сильно преувеличивает свои успехи, я вошел в его мастерскую. На его столе, на специально сконструированной подставке, лежала большая глыба манабинита в форме призмы, гораздо более крупная, чем я думал. Позже я узнал, что она была изготовлена путем соединения нескольких более мелких кусков. Я называю ее призмой за неимением лучшего термина, хотя на самом деле она была многогранной и сложной формы, и даже при беглом взгляде я заметил, что она была окружена своеобразным ореолом или дымкой, которую нельзя было назвать видимой, но при этом весьма различимой и была похожа на волнистые массы нагретого воздуха, которые можно увидеть поднимающимися над раскаленными дорогами или песками. На самом деле, это выглядело так, как будто манабинит был раскален докрасна. Но у меня не было времени как следует подумать или обратить на это внимание, потому что Рамон потащил меня к месту позади аппарата.

— Смотри! — Взволнованно воскликнул он. — Смотри, мой друг, на то, чего никогда не видел ни один живой человек, кроме меня!

Сначала я ничего не мог разглядеть, ничего, кроме все того же колышущегося пара, а затем медленно, как будто тонкая завеса рассеивалась, я увидел поразительное зрелище. Перед моими удивленными, не верящими глазами предстала глубокая, бездонная синева, состоящая из тысяч, миллионов, возможно триллионов бледно-голубых шарообразных объектов, полупрозрачных, с расходящимися внутренними линиями, которые напомнили шарообразных медуз, и каждый из них кружился, вращаясь вокруг своей оси и вокруг каждого из своих собратьев. Никогда я не видел и не мечтал увидеть такое движение, такую безумную суматоху, такое неразрывное, беспорядочное движении тел. И все же, когда я завороженно смотрел, удивляясь, что за чудо я вижу, я заметил, что в движениях предметов не было ни путаницы, ни вариаций. Они не сталкивались, не соприкасались, не менялись ни на миллионную долю секунды. Рамон чуть не приплясывал от восторга при виде моего явного изумления.

— Теперь ты тоже скажешь, что это невозможно? — Закричал он. — Ты говоришь, что атом невидим?

— Ты хочешь сказать, что это и есть атомы? — Спросил я, не отрывая глаз от захватывающей сцены. — Мне они больше напоминают сильно увеличенных обитателей капли болотной воды.

— Насмешник, неверующий! — Захихикал он. — Ты смотришь на атомы, составляющие кусочек синей ткани. Я выбрал ткань, потому что расположение атомов довольно открытое. Я опасался, что в более плотном материале, камне или металле они могут быть незаметны. Но теперь я знаю, что нет разницы, как они расположены. И смотри! — Воскликнул он. — Вот чудо поведения атомов!

Говоря это, он взял большое зеркало для чтения и направил отраженный луч солнца на стол перед Манабинитом. В тот же миг странные движущиеся голубые шарики удвоили свою скорость. Словно стая птиц, пытающихся спастись от пикирующего ястреба, они бешено носились взад-вперед перед моими вытаращенными глазами. Затем они начали исчезать, пока их количество не сократилось по крайней мере наполовину, а между теми, что остались, не образовались широкие пустоты.

— Это результат жары, — пояснил Рамон. — Я слегка нагрел ткань, и ее волокна «расширились», как мы выражаемся. А теперь обратное. Посмотри на результат охлаждения!

Словно по мановению волшебной палочки, шарики, или атомы, как я должен их называть, потому что я больше не мог сомневаться в утверждениях моего друга, материализовались из ниоткуда, устремились в поле зрения, пока через несколько секунд не оказались так плотно прижаты друг к другу, что я на мгновение я ожидал увидеть столкновение. Я затаил дыхание, потому что где-то в каком-то забытом уголке моего мозга я вспомнил, что ученые утверждали, что столкновение двух атомов может разрушить мир. Теперь атомы двигались медленнее, проскальзывая мимо друг друга, вращаясь вокруг так плотно, что между ними не оставалось видимых промежутков.

Возможно ли, думал я, что моя собственная плоть, мое собственное тело, стол рядом со мной, моя одежда — все на самом деле состоит из этих крошечных шарообразных предметов, похожих на медуз? Это казалось невероятным, невозможным, несмотря на поспешные объяснения, восклицания и рассуждения моего спутника. Мой разум был отстраненным. Я почти не слышал и, конечно, не понимал, что он говорил, и все мои чувства были сосредоточены на удивительном зрелище, открывшемся передо мной, и я старался убедить себя, поверить, что действительно смотрю на мельчайшие составляющие всего материального.

Но есть некоторые вещи, которые обычный человеческий разум не может постичь сразу, и мой разум, который, как я льщу себя надеждой, немного выше среднего, не смог постичь это чудо. Несмотря на заверения Рамона, на свидетельства моих собственных чувств, я не мог отделаться от ощущения, что все это нереально, что я смотрю на какую-то фантастическую, воображаемую картину.

В течение нескольких часов мы вдвоем с затаенным интересом наблюдали, как профессор Амадор экспериментирует с различными веществами перед своим удивительным прибором. Мы наблюдали атомарные структуры камней, дерева, металла, бумаги, но по необъяснимой причине, которая, по признанию Рамона, была совершенно за пределами его понимания, призмы не смогли выявить атомы какого-либо вещества животного происхождения. Рука Рамона, помещенная перед призмой, выглядела просто как сильно увеличенная ладонь. Кожа оставалась кожей, хотя крохотные ямки, оставленные волосками, напоминали кратеры потухших вулканов, а там, где в куске ткани были шерстяные нити, между вращающимися атомами хлопчатобумажных нитей образовались огромные пустые непрозрачные пространства. Фактически, как и в первом случае. Призма не смогла проецировать изображения чего-либо живого, хотя она могла бы проецировать изображения практически всего остального, поэтому этот замечательный аппарат не смог развить свои удивительные свойства, когда перед ним был помещен материал животного происхождения.

— Это как-то связано с вибрационными волнами тканей животных, — заявил Рамон, когда мы, наконец, устали от наших экспериментов. — Но решу и эту загадку. И я иду гораздо дальше, мой друг. Нет пределов возможностям моего открытия. Прежде чем я закончу свои исследования, я сделаю видимыми и электроны.

Напрасно я с ним спорил. Он, образно говоря, помешался на этом предмете, и, как большинство ученых, ничто не могло его удовлетворить, пока он не доведет свои эксперименты до предела. Я и не думал насмехаться над учеными или принижать их значение. Я ведь тоже являюсь или считаю себя ученым, но археология — сравнительно точная наука, и эксперименты в нее не входят, тогда как в случае с Рамоном — и в случае с различными другими отраслями науки, преобладающим фактором является экспериментальная работа. Если бы Рамон довольствовался почиванием на лаврах, он был бы удовлетворен сделанными открытиями, которые, видит Бог, были достаточно удивительными, и последовавшие за этим события никогда бы не произошли, и профессор Амадор все еще был бы с нами.

Хотя я знал, что нам давно пора уезжать, я все же не мог бросить своего спутника, и, поскольку дожди, казалось, прекращались, я решил набраться терпения и немного подыграть Рамону в надежде, что он скоро устанет из-за его бесплодных попыток или образумится, и я с большой пользой проводил свое время, делая заметки, составляя краткое изложение своих наблюдений и выводов и готовя свою монографию о культурном развитии манаби.

Тем временем Рамон работал, как обычно, в напряжении, но, судя по тому, что я смог почерпнуть из довольно скудной информации, которую он предоставил добровольно, он не продвинулся к своей цели. Однако он сделал еще одно открытие, которое считал очень важным, а именно, что, слегка изменяя плоскости или поворачивая свою призму под разными углами, он мог сильно варьировать увеличительную силу манабинита. Таким образом, один и тот же кусок минерала, или, скорее, объединенные его кусочки, могли бы заставить различать атомы или использовать для увеличения объекта всего на несколько диаметров, по желанию. Была возможна любая степень увеличения между этими двумя крайностями, и Рамон изобрел очень тонкое и оригинальное устройство для изменения увеличительной способности своей призмы. Другими словами, призма смогла фокусироваться. По крайней мере, так мне казалось, хотя он употребил какой-то другой технический термин, который вылетел у меня из головы. Но, как он ни старался, ему не удалось изобрести метод увеличения до определенного уровня, в котором атомы становились полностью видимыми.

— Это возможно, — настаивал он. — Если мощность манабинита может быть увеличена с почти нулевого значения до сотен тысяч диаметров, то нет никаких научных причин, по которым эта мощность не могла бы быть увеличена еще больше, даже до неограниченной степени.

— Возможно, для этого и нет научных оснований, — фыркнул я, — но нет и научных причин, по которым манабинит не мог бы обнаруживать атомы в животной материи так же, как и в других материалах. И все же это не так. Твоя проблема в том, что ты пытаешься применить обычные законы природы и науки к веществу, которое — по моим собственным является экстраординарным и находится совершенно за пределами обычной науки или физики. А теперь, ради всего святого, брось свои бесплодные эксперименты, Рамон. Собирай свое снаряжение и свою потрясающую призму, собери все, что есть от манабинита, и уходи отсюда. Затем, если хочешь, продолжай свои эксперименты в Штатах или в твоем Перу. Посвяти этому остаток своей жизни, если это сделает тебя счастливее.

— Полагаю, ты прав, — с сожалением признал он. — Но почему-то, друг мой, у меня странное, необъяснимое чувство, что если я уеду отсюда, то никогда не добьюсь успеха. Я полагаю, что это чистейшая чепуха, но снова и снова я был близок к тому, чтобы собрать вещи, и каждый раз меня охватывал настоящий страх, боязнь, почти ужас, возможно, предчувствие, что если я покину это место, то меня ждет ужасное разочарование — фактически катастрофа. Видишь ли, — он улыбнулся в своей обычной очаровательной манере, — индейская кровь в моих жилах — это суеверие или, возможно, экстрасенсорика, и временами она берет верх над моим здравым смыслом. Однако я принял решение. Я немедленно начну собирать вещи.

Как ни странно, именно его приготовления к отъезду привели к самому удивительному открытию из всех, а также к таинственному, доселе необъяснимому исчезновению моего дорогого друга и компаньона.