Бесплатный фрагмент - Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди

Глава 1

Испытывающая терпение читателя

Студенты любят водку. Особь со студенческим билетом, не разделяющая этой любви, приглашается на вечеринки и дни рождения только, если такой редкий недостаток компенсируется редкими же достоинствами. Настоящая любовь рождается не сразу — курсу к третьему. Первые два года студенчества любви предшествует слепая и неразумная страсть. Только начинают складываться компании осоловевших от мнимой взрослости, готовых на любые подвиги, чтобы укрепиться в приглянувшемся кружке. Мы выдерживалыи жёсткие нормативы. Количество бутылок равнялось числу пришедших. По той же формуле рассчитывалось оптимальное число бутербродов. За полчаса, максимум час, все заготовленное уничтожалось. Большинство собравшихся вскоре засыпали тяжёлым сном, и только самые крепкие оставались у стола, с трудом затягиваясь сигаретами и признаваясь друг другу в лучших чувствах. Часа через два-три собрание вновь оживлялось, и тут радушный хозяин (а иных среди младшекурсников не бывает) извлекал из холодильника ещё парочку холодных бутылок, соленья и консервы. Праздник продолжался уже более степенно. Те, кто на этой стадии ограничивался минералкой, или чаем, становились кандидатами на исключение. По окончании вечеринки (длившейся, впрочем, в течение всего дня) разбредались как солдаты с поля боя, сами, или с чужой помощью, усталые, совершенно больные, но гордые собой.

На третьем курсе, когда компании уже сложились окончательно, необходимость в совершении подвигов отпала. Герои со спокойным достоинством носили трудные лавры былых побед. Водка стала поводом для общения так же естественно, как раньше общение становилось поводом для водки. О жёстких нормативах забыли. Почти все стали предпочитать ощущение лёгкой весёлости полному одурению, которое раньше считалось обязательным. Кто-то, конечно, и теперь достигал нирваны, но на это уже смотрели искоса.

В таком нравственном состоянии мы встретили дождливый, но тёплый день конца сентября. Дело было через два с лишком года после помпезного миллениума, когда наступивший недавно век ещё прикидывался милягой и приторно сулил медовое будущее. «Мы» — компания третьекурсников юридического факультета и примкнувших сверстников. Называли себя друзьями, но не все на самом деле были ими. Повод к застолью — день рождения Славика, а собрались за городом на базе отдыха, приписанной к богатому предприятию. Папа Славика, заместитель директора этой богохранимой конторы, уже в третий раз организовывал здесь день рождения «сынули» — без излишеств, но со всем необходимым. База, построенная ещё в советские времена, походила почти на все загородные базы отдыха и бывшие пионерскими лагеря. Как везде — несколько скромных домиков со спальными комнатушками. В стороне, противоположной главному входу — небольшое двухэтажное здание с кабинетиком директора, кухней, службами и банкетным залом, где мы и собрались. Остальное пространство базы — обычный заасфальтированный участок, что по желанию можно превращать то в танцевальную площадку, то в зрительный зал, то в футбольное поле.

Родители Славика, выпив с нами по первой, поблагодарили за внимание к «сынуле» и тактично смылись. Повар и его помощницы, приготовив необходимое, тоже спешно ретировались, и с нами, по обыкновению, остался только смотритель, дядя Петя. Некоторое время он заботливо обхаживал нас, затем, прихватив бутылку, отправился отдыхать в каптерку, пожелав хорошего вечера. Шепнул Славику, что двери в спальных домиках оставил незапертыми: «На всякий случай. Дело то молодое!».

Парочки, пришедшие на торжество, поочередно воспользовались милостью дяди Пети часа через два. Возвращались раскрасневшиеся и чуть намокшие под дождём. С чувством требовали налить водки для душевных тостов. Последняя парочка вернулась около полуночи. Никто больше не покидал банкетного зала. Настроение было приподнятым, выпивкой никто не злоупотреблял. Неспешное и приятно расслабленное торжество обещало продлиться до рассвета. Накануне мы рассчитывали на хорошую погоду и планировали после полуночи немного «растрястись» на свежем воздухе, но бесконечный сильный дождь, начавшийся днём, сделал застолье непрерывным. Впрочем, выходить не было необходимости. Отменное угощение изобильно. Те, кому надоело сидеть, могут взбодриться у бильярда. Безупречно чистые, прилегавшие к банкетной — к нашим услугам. Так что вынужденное заточение никого не тяготило.

Виновник торжества, патологический симпатяга Славик, сидел во главе стола с подругой, что придавало дню рождения сходство со свадьбой. Не отягощённый избытком интеллекта, Славик по-житейски совсем не глуп и весел. Богатство родителей, хотя и не сумасшедшее по нынешним временам, включило его в десятку самых завидных женихов курса, но не испортило доброго нрава. Немного бездельник, но не лишенный ответственности, заядлый анекдотчик и удивительно приятный сотрапезник, он привлекает окружающих. Во всяком случае, мы дружили с ним вовсе не из-за положения родителей. Его обаятельная, вечно кокетливо небритая физиономия, мягкая дурашливость действительно могли любому поднять настроение. Подруга Славика, Верочка, была ему подстать: миниатюрная, живая, смешливая брюнеточка, с блестящими чёрными глазками на безупречно красивом личике. Такая же законченная обаяшка, как и он, но более начитанная и «породистая», нравилась однокурсникам, родителям и преподавателям.

Справа от хозяина — Наташа и Андрей. Красотка и… Хотя, он тоже был ничего. Черты лица почти правильные, но несимпатичные, когда серьёзен или раздражён: мощный умный лоб тяжеловат, карие глаза жестковаты. Зато, когда улыбался (с чувством юмора всё было в порядке) — становился очень привлекательным. А смех обнажал безупречно ровные и белые зубы. Всегда чертовски аккуратный, хотя и одевавшийся с небезупречным вкусом, круглый отличник, он не отличался ровностью в поведении. Он легко переходил от теплоты к холодному апломбу. Заметная самоуверенность делала бы его смешным, если бы она не основывалась на выдающемся уме. Андрей все схватывал на лету, а знания его были, на общем фоне, почти энциклопедическими. Сын простых родителей и выпускник рядовой окраинной школы, он всему, что знал, научился сам. Серьёзный и обычно мало пьющий, он, на первый взгляд плохо вписывался в любую из наших кампаний, но входил во все: каждый считал престижным считаться его приятелем. Никого не подпуская близко, он при этом никому не делал дурного и не допускал сознательных бестактностей. Мог обидеть только из-за недостатка домашнего воспитания, с которым, впрочем, по мере сил боролся. В его манере можно было заподозрить некоторое самолюбование. Любил блеснуть хорошим докладом на семинаре. Любил подчеркнуть интерес к литературным новинкам и модным спектаклям; во всяком случае, кажется, он не пропустил ни одной гастроли столичных театров. При этом подчёркнутой была и оппозиционность «линии партии и правительства». Например, не упускал возможности пренебрежительно отозваться о президенте, или о «партии власти». Когда, к примеру, «Идущие вместе» затеяли кампанию против Сорокина, он тут же появился на факультете с новым романом, читая его во время лекций, и бурно выражая восторг. Я, впрочем, наблюдая за ним, заметил, что от сорокинского шедевра, он втайне морщится. Вообще казалось, что и достоинства и недостатки Андрея равно проистекают из некоторого малодушия, из той особенной его формы, что, в зависимости от обстоятельств, может привести и к пороку и к добродетели. Блестящие ответы на семинарах проистекали не из стремления «блеснуть», а из опасения прослыть «серостью». Фрондёрство и показная богемность, кажется, исходили из панического страха считаться обывателем, погрязшем в тупом довольстве. Вместе с тем, из боязни обидеть кого-нибудь отказом или нажить врагов откровенным разговором, происходила тактичность, особенно заметная в отношениях со старшими.

Наташа была уже почти невестой Андрея. Встречались больше года, но официальной помолвки не было. Жили раздельно: Андрей — в в хрущёвке, в однокомнатной квартирке, снятой для него родители, а Наташа — в общежитии. Впрочем, было понятно, что это временно. Как объясняла Наташа, «вместе еще наживёмся, успеем друг другу надоесть». Когда в малознакомом обществе Наташу представляли как жену Андрея, он не смущался и не делал оговорок. Её родители жили в маленьком городе, где-то на задворках области. В начале лета Андрей приезжал туда на её день рождения, и был принят подчёркнуто тепло. Наташин папа фамильярно пил с ним водку «за советскую власть», похлопывал по плечу и называл «сынком». Родители произвели на Андрея впечатление людей простых, но милых до необычайности и, кажется, порядочных.

Мне же казалось, что Наташа откровенно взяла Андрея в оборот. Претила её заметная простонародность, и Андрея я не понимал. Но мы были не настолько близкими друзьями, чтобы высказываться на этот счёт. Вдобавок, он явно чувствовал себя уютно в её цепких коготках. Влюблён был до безобразия, и подчёркнутая нежность настолько бросалась в глаза, что порой служила поводом для насмешек. Ссорились они нечасто и несерьёзно: точь-в-точь «милые бранятся — только тешатся». Как мужчина я все же Андрея понимал. В целом Наташа была «нормальной». Весёлая, хозяйственная, общительная с равными и молчаливая, когда необходимо скрыть пробелы в образовании. Её не стыдно. Внешне почти безупречна. Густые и мягкие чёрные волосы, неизменно подстриженные под Мирей Матье, прекрасны. Необычные для брюнетки огромные ярко-синие глаза настолько хороши, что некоторая простота черт лица, подчёркнутая вздёрнутым носиком, почти незаметна. Великолепная фигурка с головокружительной талией, ножки, растущие от ушей — в общем, все, на что «западают» мужчины. Слегка кокетка, Наташа, похоже, особенно гордилась ножками, предпочитая выходить в свет в экстремальной мини-юбке и открытой обуви, подчёркивающей отлично ухоженные маленькие ступни. В тот вечер Наташа была именно в мини, не совсем подходившем к дождливой погоде. Время от времени слегка поёживалась, но находила мужество эффектно сверкать коленками и покачивать сползшей туфелькой.

Рядом с Андреем и Наташей за столом возвышался Сергей. Впрочем, так его никто почти не называл: все больше «Серёга», или «Серый». Если кого-то из нас совершенно невозможно было заподозрить в интеллигентности, то это его. Настоящий бугай, немного недотягивающий до двух метров, Серега мог держать в руке трёхлитровый баллон пива и так же естественно прихлёбывать из него, как обычный человек — из стакана. Вместе с тем, великан Серега был душевным, скромным и фантастически трудолюбивым. На юрфак поступил без поддержки и без помощи репетиторов, как говорится, «высидев задницей» программу для поступающих. Мало что понимая, он просто вызубрил учебник по основам права, свод русской грамматики, и пособие по английскому наизусть. Получил, соответственно, две пятёрки и четвёрку на вступительных. На первом курсе потерял родителей. Отец умер от рака. Уходил тяжело. Сереге еще долго слышались слова, которые отец, жалобно, как ребенок, повторял в последние дни, утратив мужество в борьбе с мучениями: «Сыночка! У меня рак болит!». Безумно любившая мужа мать смогла пережить его только на несколько месяцев. После её смерти Серега ушёл в жестокий месячный запой. Затем взбодрился, твердо вызубрил все пропущенное и без проблем сдал летнюю сессию. Одновременно устроился работать вышибалой в популярном казино. Зарплату эффективному и обаятельному работнику, после испытательного срока, установили всего немногим меньше чем у опытных вооружённых секъюрити на входе. Так что без родительской поддержки Серега выжил. Более того, частенько богатенькие клиенты приплачивали лично: кто за спасенный от неминуемого перелома нос, кто за спокойное возвращение к машине с крупным выигрышем. В общем, уже за первый год его дела настолько наладились, что он даже купил новенькую «восьмёрку», которую трогательно любил. Теперь перспективы чётко определились: отучиться ещё три года, открыть частное охранное агентство и набрать клиентуру из бывших подопечных по казино. Благо, накопилось больше сотни визиток.

Оленька, наша однокурсница, сидела напротив меня, выглядя совсем крошечной рядом с Серёгой. Вечный ребёнок, наивная и трогательная, она могла бы сделать театральную карьеру, в ролях котят в ТЮЗе. Такой были её игривая нежность, мягкость и беспомощность. Из тех девочек, что приятно провожать вечером до подъезда, надёжно охраняя от дворовой шпаны, отдавать им свою куртку в прохладный вечер и поздравлять с днём рождения, любуясь смущённым румянцем, сопровождающим мягкий детский поцелуй в щеку. Но влюбляться в них опасно. Их беспомощность — опаснейшее из искушений. С ними нельзя «поматросить и бросить». Вовсе не потому, что такая может вас «женить» хитростью или угрозами. Совесть не позволит оставить беспомощное и трогательное создание. В общем, предлагать им тесную дружбу можно только, внутренне созрев для брака. Оленька была в меня нескрываемо влюблена с первого курса. Вот и теперь её большущие серые глаза наполнялись слёзками всякий раз, когда из музыкального центра лилась медленная музыка, а я не спешил приглашать её на танец. Время от времени робко касалась под столом моей ноги, но тут же смущалась и делала вид, что нечаянно. Откровенно говоря, Оленька мне нравилась, и я не побоялся бы серьёзных отношений. Но в тот вечер настроение было особенным. Я всего пару дней назад окончательно разошёлся с очередной подружкой, с которой по идее должен был прийти сюда. Хотелось немного почувствовать себя свободным — хотя бы пару недель. Иногда, изящно пропетое Вертинским: «Как хорошо без женщин…» — начинаешь принимать за непреложную истину. Пару недель надо отдохнуть, а Оленька никуда не денется. Всему своё время.

Рядом с Оленькой (о, город контрастов!) сидел двоюродный брат Славика. Этот школяр в нашу компанию не входил. Собственно говоря, мы и видели его только на днях рождения Славика. Несчастный юноша комплексовал сразу из-за всего: редких волос, прыщей на лице, сутулости, дурацкой фамилии Гусёнков, которую родители по неизвестным соображениям украсили именем «Томас». Томас Петрович Гусёнков тихо ковырялся вилкой в салате, время от времени бросая недобрые завистливые взгляды на друзей взрослого кузена, пришедших со стройными красотками. В ответ на их вежливые вопросы о школе он густо краснел, а наташкины мини-юбка и умело соскальзывающая туфелька явно приводили его в замешательство. Вообще-то я считал, что он просто пока гадкий утенок, и однажды перерастёт. Лишь бы до этого не стал сексуальным маньяком. А то его враждебно-смущённый взгляд мне не нравился. Да и кушал юноша плохо, что, конечно, не способствовало моему расположению. Томас Петрович был не в состоянии опрокидывать рюмку «по-взрослому», и тихо цедил. Но прикладывался он нервно и часто, поэтому по количеству выпитого отстал от старших немного.

Слева от «новорожденного» — его школьные друзья, Рустам и Катя, недавно сыгравшие свадьбу, предрешённую со второго класса. Рядом с ними непрестанно болтала ещё одна одноклассница — кругленькая армяночка Карина. Я сидел рядом, потому подливал ей водку и подкладывал салаты. Каждый раз при этом я замечал ревниво-обиженный взгляд Оленьки, хотя я по мере сил старался ухаживать и за ней. Ещё была парочка однокурсников — Марина и Лёша, сидевших напротив Томаса Петровича. Их роман был в самом разгаре, и они общались в основном друг с другом, отвлекаясь только на произносимые здравицы. Лёше тогда приходилось чуть ли не стряхивать с себя неизменно висящую на плече Марину, чтобы «освежить» рюмки.

А, да!.. Сам забыл представиться!

Глава 2

В которой говорится о моём рождении и воспитании в семье великого гуманиста

Меня зовут Володя Королев. Такими рисовали пионеров в советских мультфильмах: среднего роста, чуть-чуть склонный к полноте, со светлыми волосами, и вдобавок — с серьёзными очками. Правда, в отличие от советских пионеров я предпочитаю очки в тонкой позолоченной оправе. Насчёт склонности к полноте, пожалуй, не все согласились бы с «чуть-чуть». Ну, люблю я поесть! И общество единомышленников ценю высоко. Ничего нет лучше общения людей, которые, разговаривая о достойных предметах, одновременно наслаждаются хорошим куском мяса! Объявление чревоугодия грехом — одно из самых необъяснимых недоразумений в нравственной истории человечества. Чревоугодники — добрые и веселые люди. Вы когда-нибудь видели жирного диктатора? Насколько я знаю историю, реки крови проливали худосочные парни, вроде Гитлера! Греческий философ Полибий говорил, что цари, погрязшие в обжорстве, становятся тиранами. И где была его совесть, когда он это писал? Архивредная, глубоко ошибочная, грубо ненаучная теория! Толстый король — добрейший король! Ему некогда мучить народы — он занят, он кушает! Вспомните знаменитых серийных убийц. Все они — жалкие заморыши! Наконец, напрягите память еще раз. Вам наверняка приходилось проходить мимо листовок «Их разыскивает милиция». Ну что? Разве среди расклеенных фотографий общественных врагов вы видели что-нибудь толстоморденькое? Спорю, что нет! В откормленном теле — здоровый дух! Я, конечно, не имею в виду жирных грушевидных американцев. Это — другая ересь. Следует проводить доктринальное различие между здоровой полнотой и болезненной тучностью, равно как между эстетически замешанным чревоугодием и булимией, возросшей на гамбургерах. Если же речь идёт о подлинном чревоугоднике, то я со всей ответственностью могу заявить: его круглые щеки явно свидетельствуют о положительности характера. В общем, получается, если без ложной скромности — внешне я вполне положительный тип. А если честно, то и внутренне. В детали вдаваться не стану. Хотя, нет, некоторые детали нужны. Теперь серьезно. Я — человек настроения. Какой-нибудь пустяк может навеять мне странную грусть, а затем другая мелочь легко её унесёт. Я быстро перехожу от искренней любви к людям к такой же искренней мизантропии и обратно. Охотно приобретаю приятелей и, особенно — приятельниц, но никого не считаю закадычным другом. Меня считают несколько старомодным. Я действительно, по нынешним временам, консерватор. Люблю серьёзную литературу и классическую музыку. Почти не бываю на дискотеках и концертах модных звёзд. Консерватизм мой — наследственный. Родители всегда жили ценностями ушедшего времени. При советской власти они любили подчёркивать, что «никогда не опустятся до некоторых вещей, потому что все же интеллигенты». После крушения режима, с той же естественностью стали говорить, что «никогда не опустятся до некоторых вещей, потому что, по воспитанию всё же — советские люди». Но, хотя родители всегда шли в общей колонне, обернувшись назад, они от строя не отставали и в ногу попадали. Всегда способные к компромиссу, они не становились «белыми воронами». Эта счастливая способность передалась и мне. Хоть мои интересы и пристрастия мало совпадают с тем, что предпочитают сверстники, я говорю с ними на одном языке, легко завожу знакомства и никого не «напрягаю». Хотя по-настоящему уютно чувствую себя, общаясь с поколением родителей.

Родился я 10 ноября — как раз в день милиции. Этому я обязан дурацкой школьной кличкой «Вова МВД», о которой, по счастью, никто не узнал в университете. Такой день появления на свет, конечно, более чем символичен для студента юрфака, но мой выбор определялся вовсе не датой рождения. Я просто пошёл по стопам отца, который до недавнего времени преподавал на нашем факультете муниципальное право. Впрочем, обстоятельства моего рождения прежде всех сочла символичными, причём в свою пользу, моя матушка — Полина Андреевна Королева, в девичестве — Серова. Очень дальняя родственница знаменитого композитора, автора «Юдифи», «Рогнеды» и «Вражьей силы», она предпочитает считать себя его прямой праправнучкой. Потомственная скрипачка, она в то время работала концертмейстером скрипичной группы в городской филармонии и мечтала о моей музыкальной карьере. Даже зарегистрировать меня хотела по своей девичьей фамилии, полагая что «Владимир Серов» — одинаково хорошо звучит и для скрипача, и для дирижера, и для композитора, и для пианиста — в общем, для любой артистической карьеры. Но папа горячо этому воспротивился, и я был зарегистрирован как Королев.

День милиции, в который я родился, был не совсем обычным. 10 ноября 1982 года я издал первый крик приблизительно в то время, когда должен был состояться праздничный концерт, отменённый по случаю смерти любимого народом Леонида Ильича Брежнева. Пять дней советские граждане были вынуждены слушать по телевидению и радио не что-нибудь, а исключительно классическую музыку. И это показалось символичным маменьке. Отец в эти дни о знамениях судьбы не размышлял, все время проводя в поисках необходимых продуктов для благополучно разрешившейся роженицы и подарков для врачей и нянечек. Постоянное пребывание в роддоме чуть не стоило папе неприятностей, поскольку пришлось проигнорировать траурное собрание в актовом зале факультета, на котором, как ожидалось, он должен был выступать от имени кафедры. На выговоры декана папа отмечал, что дети — наше будущее, и рождение у представителей трудовой советской интеллигенции здорового карапуза — не такое уж малозначительное событие. К тому же, — добавлял он, — неизвестно, кем этот карапуз станет, когда вырастет. Возможно, его рождение именно в этот день не случайно, и именно ему когда-нибудь будет суждено возместить советскому народу тяжёлую утрату, которую он понёс с уходом дорогого Леонида Ильича.

Надеждам мамы не суждено было сбыться. Маленький Вова действительно горячо полюбил классическую музыку, но любой из инструментов, за которые его пытались усадить, воспринимал как орудие пытки. Вдобавок, от сольфеджио меня тошнило ещё больше чем от школьной арифметики. В конце концов, когда я учился в пятом классе, мама окончательно сдалась, и предоставила меня профессиональному влиянию отца, более счастливому. Папа сумел объяснить, что право, как проблема, стоит гораздо выше написанного в кодексах и ходовых учебниках, рассчитанных на идиотов. Он не уставал повторять, что подлинным юристом делает не университетская догматика, а собственное суждение и жизненный опыт. В конце концов, я стал видеть в профессии отца не скучную казуистику, а повод для хорошей игры ума. Стало ясно, что вся ерунда, которой он вынужден заниматься — не то, что интересует его на самом деле, а условия современной науки порой заставляют ползать рождённых летать.

Несмотря на рядовую научную карьеру советского образца, мой папа, Антон Александрович — интеллигент во втором поколении — действительно выдающийся учёный, что ему, впрочем, до поры до времени пришлось скрывать. Он окончил факультет с красным дипломом, с кучей грамот и призов за участие в молодёжных научных конференциях разного уровня. Освобождённый от армии по наследственной слабости зрения, он мог не отвлекаться от любимой юриспруденции и уже в двадцать три года сумел легко поступить в аспирантуру по кафедре «Советского строительства». Несмотря на название, отсылающее воображение к образу непьющего румяного прораба на стройке жилья для советского народа, кафедра просто занималась проблемами организации и деятельности местных Советов. В частных беседах факультетские шутники называли её сотрудников «эсэсовцами»… Как все молодые, талантливые и успешные люди, он поначалу рассчитывал на переворот в науке. Хотел даже перебежать на кафедру «Теории и истории государства и права», занимавшуюся более глобальными проблемами. Те вопросы, что он ставил, были новыми для советского правоведения. Но, увы! — темы, которые он предлагал для диссертации, сходу отвергались научным руководителем и факультетскими доброхотами как ненаучные, практически не применимые, неактуальные и, главное — не имеющие опоры в марксистско-ленинской теории. Тогда он, махнув на всё рукой, стремительно написал диссертацию на тему: «Роль местных советов в укреплении социалистической законности и правопорядка», которая была с восторгом встречена коллегами, и как следствие — досрочно защищена с редкостным успехом. Вскоре папа получил звание доцента и спокойно преподавал до недавнего времени. Потом, когда появилась возможность знакомиться с иностранной литературой и западными коллегами, папа с горечью узнал, что продуманное им в молодости называется на Западе «биоэтикой права», что она бьёт все рекорды популярности и, что в своё время он мог стать русским пионером этого направления.

До начала девяностых наша семья считалась зажиточной. Папа получал триста двадцать рублей, мама — двести сорок. Плюс кое-что осталось в наследство от умерших дедушек и бабушек. Но с наступившей демократизацией и последовавшим экономическим крахом, мы стали чувствовать себя неуютно. Зарплата родителей стремительно обесценилась. Папа принципиально не брал взяток, а его специализация не позволяла консультировать предпринимателей, чем в то время поголовно занимались преподаватели гражданского и хозяйственного права. Одно время он пытался заняться репетиторством, но быстро понял, что не умеет находить общего языка с полуграмотными «деточками», которых новая российская школа ничему не учит. Искусством «разжёвывать» вещи, что казались сверхочевидными, он так и не овладел, и от выгодной затеи пришлось отказаться. Мамина филармоническая зарплата сделалась и вовсе смешной. Причём и она не могла подрабатывать частными уроками: кому из состоятельных детишек, скажите на милость, нужна теперь скрипка!

Чудо, выведшее семейство с задворок среднего класса, произошло неожиданно. С начала девяностых, факультет начал потихоньку вступать в контакты с европейскими коллегами. Тут-то папа и узнал, о том, что был когда-то у истоков популярного направления в науке. Он стал лихорадочно переписываться с западными ВУЗами, с обществами биоэтиков права, в надежде, что кто-нибудь оценит брата по разуму. Но кружок апостолов биоэтики оказался непробиваемым. Да и само это направление ушло далеко вперёд, и юношеские откровения советского учёного оказались пройденным этапом. Зато с идиотским упорством заграничные коллеги присылали отцу предложения участвовать в разнообразных конференциях по «правам человека», «правовому государству» — в общем, по проблемам, которые он считал околонаучной лабудой.

После десятого приглашения, отец вновь решился наступить на горло собственной песне и отправился в Швейцарию на помпезный конгресс. Специально для собрания небожителей он составил патетический доклад «Перспективы защиты прав человека в России и странах бывшего СССР». Откровенный получился бред — папа от души хохотал, перечитывая написанное. Готовый к международному скандалу он на безупречном немецком озвучил это перед светилами европейской науки. По окончании доклада наступила гробовая тишина. И вдруг, когда похолодевший от осознания содеянного папа уже ожидал, что мэтры встанут с мест и в негодовании запинают его ногами, зал взорвался аплодисментами. Супостаты аплодировали стоя минут пять. На следующий день швейцарские газеты комментировали триумф мужественного борца за права человека из далёкой холодной и полудикой страны. Тут же поступило предложение развить идеи доклада в небольшой монографии, которую папа с его лёгкостью пера так же искренне забавляясь в душе, написал за полгода. Монографию молниеносно издали в Швейцарии, а уже через пару лет её, как и прочие новые папины опусы, можно было прочесть в переводе на любой европейский язык. На папу посыпались гонорары, дипломы Европарламента, приглашения, звания почётного доктора всех мало-мальски уважаемых университетов. Как шутили тогда факультетские острословы: «Теперь Королев — почётный член всего, у чего в принципе бывают члены!». Материальное положение семьи стремительно поправлялось. На упрёки коллег в том, что он продался закордонной моде, папа неизменно отвечал, что это ничуть не хуже репетиторства: тоже объясняешь идиотам, что «дважды два — четыре», но этот вариант у него получается лучше.

Через неделю после того, как я (уже студент юрфака) достиг совершеннолетия, папу пригласил на работу Венский университет. Причём капиталисты были готовы на любые условия и заявили, что примут великого учёного и гуманиста вместе с семьёй, членов которой они берутся трудоустроить. Папа с мамой немедленно приняли приглашение, а я заявил, что останусь здесь до получения диплома юриста, а там — посмотрим. На самом деле, я не собираюсь уезжать, но пока не решаюсь прямо заявить об этом предкам.

По приезде папа немедленно сделался профессором Венского университета, а маменьке действительно нашли место в оркестре Венской филармонии. Теперь господин и госпожа Королефф зарабатывают за год больше, чем смогли заработать за предыдущую жизнь. А, поскольку при своих скромных запросах, они львиную долю заработанного считают моим достоянием, я также вхожу в десятку завидных женихов факультета. И у родителей, и у меня есть открытая виза, поэтому приезжать друг к другу можем свободно. Так что, общение не прерывается. Конечно, с отъездом родителей я, к огорчению своему, лишился прелестей мамочкиной кухни, и пришлось научиться готовить. Я, впрочем, довольно быстро в совершенстве освоил многофункциональную микроволновую печь. К тому же, содержание, предоставленное родителями достаточно солидно, чтобы я мог позволить себе время от времени отобедать в хорошем ресторане. Так что вынужденное одиночество не повредило доктринальному чревоугодию.

Открою маленький секрет. В свободное время папа пишет толстенную монографию, где обстоятельно доказывает, что все эти прогрессистские теории — полная чушь. Из пяти намеченных томов (страниц по пятьсот каждый) у него уже готово три. Папа взял с нас клятвенное обещание немедленно опубликовать опус в России и в Европе сразу же после его смерти. Он говорит, что если загробного блаженства не существует, то вытянувшиеся физиономии европейских индюков будут для него достаточной компенсацией.

Глава 3

Из которой судьба молодого джигита, решившего продать коня, остается неясной

Заседание продолжалось, и командовал парадом Славик. Мы выпили за собравшихся, за родителей и будущих детей, а затем перешли на любимых преподавателей. Редко решавшаяся брать на себя инициативу Оленька предложила выпить за здоровье декана. Собравшиеся даже немного смутились, что никому не пришло в голову сделать это раньше. Наш любимый декан Дмитрий Дмитриевич на прошлой неделе попал в больницу с микроинсультом. Как водится в таких случаях, не без причины. Последнее время он тяжело переживал мерзкую историю, случившуюся на факультете.

Давно, когда факультет праздновал полувековой юбилей, на торжественном собрании случился приятный сюрприз. На сцену актового зала неожиданно поднялась легендарная Мария Афанасьевна Воропаева — преподавательница факультета, работавшая еще в довоенные времена. Ей было далеко за девяносто, и ветераны факультета знали, что тяжёлая болезнь вряд ли позволит ей отпраздновать столетие. Почтенная дама, однако, сохраняла ясность ума, выглядела бодрой и не утратила элегантности. Зал встретил её оглушительной овацией. После остроумной речи Мария Афанасьевна подала сигнал, и на сцену поднялся её внук (взрослый уже мужчина), неся в руках увесистый свёрток. «Эта вещь принадлежала моей семье не одно столетие, — объяснила старушка, — но сегодня я хочу передать ее моей второй семье, моему дорогому факультету». Когда свёрток развернули, зал ахнул. Это были большие настольные часы семнадцатого века, о которых с восторгом рассказывали все, кому довелось побывать в гостях у Марии Афанасьевны. Тонкая позолота была положена так мастерски, что почти не стёрлась за века, и человек неискушённый мог бы подумать, что часы целиком сделаны из массивного золота. Изящный циферблат слоновой кости окружали полудрагоценные камни — насколько может судить такой профан, как я — нефриты. А работа старинных мастеров отличалась тонкостью и тем безупречным вкусом, который совершенно недосягаем для современных подражателей. Одним словом, часы были штуковиной роскошной, даже слишком роскошной для провинциального советского города, в котором тогда и антикварной лавки не было. Декан взволнованно раскашлялся и попробовал было возразить, но Мария Афанасьевна повелительным жестом пресекла любую возможность возражений. «Эти часы не ломались уже триста лет и ещё лет пятьсот проходят. — сказала она. — Пусть, пока существует факультет, они стоят в деканате и символизируют нашу связь с прошлым и нашу надежду на будущее!». Декан бросился к старушке и расцеловал ей руки. Зал дружно встал, не переставая аплодировать. Некоторые из присутствующих не смогли скрыть слез умиления. В тот же день реликвия была торжественно установлена в деканате на почётном месте. А через три месяца рядом с ней появилась фотография Марии Афанасьевны с траурной ленточкой…

С тех пор часы и фотография — святыня факультета. Каждый новый декан в день вступления в должность обязательно ставит цветы к портрету легендарной старицы, а историю с часами рассказывают первокурсникам на первой лекции. Студенты факультета, в отличие от коллег во всем СНГ, не соблюдают древнего обычая «ловить халяву» во время сессии. У нас есть способ надежнее. Просто перед экзаменом надо положить цветок у портрета Марии Афанасьевны и коснуться часов зачёткой. Наши старшие товарищи считают этот обряд довольно трогательным и в дни сессии студентам никогда не мешают приходить в деканат при условии, что не будет толкотни.

На позапрошлой неделе случилось страшное. Пришедшие на работу лаборантки нашли дверь деканата взломанной. Полные недобрых предчувствий, они вбежали внутрь и обнаружили, что часы исчезли, а священная фотография валяется на полу. Немедленно вызвали милицию. Большая часть прибывших милиционеров имела отношение к факультету. В своё время они сами прибегали к святому заступничеству Марии Афанасьевны, поэтому за дело взялись с особой тщательностью. Оповещённый о случившемся Дмитрий Дмитриевич спешно отменил занятия, чтобы толчея студентов не мешала следователям. Пришедших не пускали. Допрошенные охранники божились, что не покидали поста всю ночь и не видели, чтобы из здания кто-нибудь выходил. Ребята работали давно, рекомендации у них были наилучшими, и их сразу исключили из безразмерного круга подозреваемых. Дверь деканата оказалась выломанной сильным ударом снаружи. Возник вопрос о том, как удалось взломать дверь и не привлечь внимания охранников сильным шумом. Выяснилось, что последние действительно услышали сверху звук сильного удара. Поднявшись только на второй этаж, они обнаружили, что массивный книжный шкаф, временно стоявший в коридоре до обустройства одной из кафедр, упал по неизвестной причине. Связав услышанный звук с упавшим шкафом, охранники, конечно, даже не стали подниматься на третий этаж, где и находился деканат. По всей видимости, злоумышленники продумали всё заранее и перед взломом двери, аккуратно и бесшумно инсценировали падение шкафа. Уловка успешно удалась. Оба охранника, вдобавок, потратили время на водворение шкафа на место и на обсуждение возможных причин падения, что облегчило грабителям бегство по чёрной лестнице на первый этаж, и далее — на улицу. Следа взять не удалось. Уборщица накануне не вышла на работу по болезни, и задачу следователей сделали невыполнимой тысячи отпечатков обуви, оставшихся с предыдущего дня. Блюстители порядка смогли предложить лишь одну версию случившегося. Преступники остались в здании после окончания занятий. Выломав дверь и быстро взяв добычу, по задней лестнице спустились на первый этаж, где в любой из маленьких аудиторий можно легко открыть окно. После чего ретировались проходными дворами. Следов на подоконниках первого этажа тоже оказалось слишком много: студенты частенько следовали принципу «доброму молодцу и окно дверь». Жители близлежащих дворов ничего подозрительного ни вечером, ни ночью не заметили. Так что при всей ясности картины, подозреваемыми оказывались все одновременно и никто в особенности. Следователи предложили декану единственный выход, дававший слабую надежду: строго допросить всех студентов и преподавателей и даже устроить обыски у тех, кто вызовет подозрение. Но интеллигентный Дмитрий Дмитриевич не пожелал из-за нескольких негодяев подвергать унижению тысячу с лишним человек. Тем более, что шансы все равно были призрачными: преступление мог совершить кто-либо из давних выпускников, или некто, не имевший отношения к факультету, но знавший о существовании реликвии. Таким образом, несмотря на рвение следователей, дело вскоре обратилось в классический «висяк». Можно было надеяться, что пропажа обнаружится при попытке сбыть часы с рук. Знать бы только в каком городе громадной страны, или ближнего зарубежья негодяи решатся обратить трофей в наличность и когда они намерены это сделать! По всему СНГ были разосланы ориентировки, и теперь оставалось только ждать, питая слабую надежду.

Бедняга Дмитрий Дмитриевич не просто тяжело переживал утрату факультетской реликвии. На носу были перевыборы и проверка факультета по линии Министерства образования. Случившееся он воспринял как дурное предзнаменование.

Разумеется, после тоста за здравие декана разговор перешёл к подлому преступлению.

— Руки козлам оторвать! — кипятился Серега, — Вот поймал бы, убил бы на хрен!

Я поёжился, представив злоумышленников в руках Серого. Уж лучше двадцать лет строжайшего режима в камере с туберкулёзниками, честное слово!

— Слушай, Вован, — подключился к разговору Славик, — что там твой знакомый следак говорит, шансы вообще есть?

Вопрос был задан не случайно. Я близко знаком с человеком, курировавшим следствие. Но хороших новостей не было.

— Эдуард Николаевич, — пояснил я, с неохотой отвлекаясь от великолепного паштета, — считает, что шансы практически равны нулю. В наше время сбыть краденое не проблема. И вообще, помните, сколько у нас было идиотов, которые считали, что часы из чистого золота? А не, дай Бог, могли действовать как раз дилетанты, которые позолоты от золота не отличат! Такие запросто могут распилить часы, чтобы продавать их в разных местах как золотой лом. Потом сообразят, что ошиблись — да будет поздно. Вытащат камешки и продадут по дешёвке! А может, какой-нибудь коллекционер кражу заказал. Если так, то он уже ими любуется и вряд ли засветится! Да и таможню пройти не сложно. Так что можете…

Меня прервал звонкий удар. Все обернулись. Батюшки! Это же Томас Петрович Гусёнков упал лицом в пустую тарелку!

— Так. Томик норму сделал, — констатировал именинник, подходя к кузену. — Братаныч, слышь? Ты что же это, дружбан, в пустую тарелку падаешь? Нехорошо это! Сказал бы мне, я б тебе салатик постелил!

Все захохотали. Славик похлопал узюзюкавшегося кузена по плечу и Томас Петрович, тупо мыча, с трудом поднял голову.

— Ну, всё! — наклонился над ним Славик. — Детки погуляли, и баиньки! Надо бы его в домик отнести, нехай проспится.

Мы все посмотрели на Серегу. Само собой, он у нас главный специалист по эвакуации пострадавших с поля боя. Серый поёжился:

— И охота мне из-за всяких малолетних засранцев под дождь лезть!

Тем не менее, уговаривать не пришлось. Легко, как охотник подстреленного зайца, он взвалил Томаса Петровича на плечо, и, свободной рукой открыв дверь, спокойно вышел.

— Век бы Томика не видел!.. — вздохнул Слава, — Всё мама: «он у тебя единственный братик, он хороший», тьфу!

— Ну, за родственников! — подытожила Карина, поднимая рюмку. Мы выпили.

Не успели налить по новой, как на пороге появился изрядно промокший Серый.

— Слушай, а быстро ты его! — почему-то обрадовался Андрей.

— Делов то! — Серега налил водки. — Лёгкий же, как суслик. Я его и нести далеко не стал. Положил в ближайшее бунгало.

— Как он хоть там? — позаботился Славик.

— Да, дрыхнет без задних ног. Все в порядке.

Веселье продолжилось. На один из медленных танцев я всё-таки пригласил Олечку. Нельзя же было постоянно её обижать. Конечно, я держал дистанцию: никаких обжиманцев! Пусть не думает, что выпил и растаял! Но и этого оказалось достаточно, чтобы котёнок заметно повеселел, а, когда по окончании танца я церемонно поцеловал ей руку, стало ясно, что минимум социальных запросов гражданки Васнецовой реализовать удалось. За медленным танцем последовал быстрый, к нему присоединились все. После чего, разгорячённые, вернулись к столу.

— Ну, что, Наташенька, согрелась, наконец? — с одышкой, усиливающей лёгкий армянский акцент, спросила запыхавшаяся Карина. — А то, как на тебя посмотрю, самой становится холодно. Зря ты на такую погоду мини-юбочку надела. Ещё и без колготок!

— Да зря, конечно! — буркнула Наташа. — Это все мужчина моей жизни: «Только мини! Никаких брюк! У тебя такие классные ножки!». А о том, что эти ножки могут посинеть от холода, мы подумать не можем!

Андрей нахмурился:

— Вот ещё скажи, что я тебя силой заставил. У самой голова на плечах есть!

— Ну, знаешь ведь, что я не могу тебе отказать, когда ты подлизываешься, так не требуй всяких глупостей! — Наташа начала «заводиться».

— Слушай, да кончай уже! — Андрей тоже стал выходить из себя. — Можно подумать ты без моей команды мини не напялишь! Да сама в любую погоду в ней выйдешь если охота…

— Что, «охота»?!!

— Трусами посверкать!!!

Наташа от души швырнула в Андрея солонкой, затем демонстративно взяла тарелку и рюмку и пересела на другой конец стола.

Вот так у них было всегда. На определённом «градусе» они ссорились по мелочи. Мы давно поняли, что лучше не вмешиваться. Мир будет заключён сам собой: оставшееся время будут сидеть порознь, пить немного больше обычного, а утром, как ни в чем не бывало, бросятся целоваться и просить друг у друга прощения. В первый раз такая ситуация смутила, но теперь все знали, как себя вести. Славик спешно поднялся и возгласил: «Ну, за дядю Петю!». Мы охотно выпили, и вечеринка продолжилась своим чередом — с весёлыми беседами и танцами.

На один из медленных танцев Наташа пригласила меня. Не для того, чтобы позлить Андрея, а просто для разнообразия. Я заметил, что ее ноги заплетаются. Почти вызывающе обнимала меня, но не в приступе кокетства, а потому, что иначе не устояла бы на ногах. Когда же, отвечая мне, она подняла голову, и я увидел её совсем пьяненький взгляд, стало окончательно ясно, что Наташа выпила больше, чем следовало. Когда песня окончилась, я довел Наташу до её места и практически усадил на стул. Убедившись, что она сможет сохранять равновесие, подсел к Андрею.

— Кажется, Наташка готова. Думаю, ей пора присоединиться к Томасу Петровичу.

Андрей оценивающе посмотрел в сторону подруги:

— Сто пудов! Пора её укладывать.

Он подошёл к Наташе, наклонился над ней, нежно обнимая за плечи. Что то прошептал на ухо. Неожиданно она вскочила, и с силой оттолкнула его.

— Отойди от меня! Видеть тебя не хочу! — послышался её пьяный крик. — Сам иди спать, если хочешь, придурок!

Разговоры замерли, и танцы остановились.

— Наталка! Ну ладно тебе, пойди поспи!.. — уже робко упрашивал Андрей, силясь ухватить подругу за талию.

Наташа вновь попыталась вырваться, но на этот раз тело не послушалось и Андрей почти без сопротивления повёл её к выходу.

— Стой, Андрюха, — преградил ему дорогу Рустам, — ты её сам не удержишь. Тоже ведь выпил, а под дождём скользко.

Снова компания, как по команде, с надеждой вперила взгляды в Серегу, который только что опрокинул без повода рюмочку, и собирался смачно закусить хрустящим солёным огурчиком.

— Да вы что, сговорились сегодня что ли? — Великан с досадой положил на край тарелки вилку с вожделенным огурцом. — Тьфу на вас!.. Ладно…

Нехотя поднялся, перехватил у Андрея Наташу и легко зашагал к двери.

— А меня несут! Меня несут! — Наташка развеселилась. — Только вы меня это… разбудите скорее! И ваще! Если что-то буду пропускать, главное — чтобы не пропустила… В общем, если что… Короче, разбудите пжаста! Вот…

— Серый, ты только её на спину там не клади! — вмешалась Карина, — а то, не дай Бог, захлебнуться может, если стошнит!

— Не боись! — с порога отозвался Сергей. — Не впервой друзей от водки спасать!

И дверь захлопнулась.

Кто-то вернулся к столу, кто-то продолжал танцевать. Я присел с кисетом табака на подоконник и быстро скрутил сигарету. Ненавижу сигареты с фильтром! Ни вкуса, ни крепости! Всегда покупаю самокруточный табак. Вот где и крепость, и аромат, и разнообразие! Причём, никогда не пользуюсь папиросной бумагой стандартного размера. Толку от нее мало: на третьей затяжке начинает жечь пальцы, на пятой — губы. В результате, треть табака просто выбрасывается, а вкус других двух третей не успеваешь оценить. Лучше уж покупать бумагу размера «кингсайз». Получается сигарета сопоставимая по размерам с сигарой. Курится долго и со вкусом. Пока не попробуете, никогда не поймёте всей прелести!

Сделав пару затяжек, повернулся к окну. Свет фонарей изрешечен струями дождя, который не собирался прекращаться. Промозгло и скользко. «А ведь Серега тоже выпил, — подумал я, — как бы они там с Натальей не грохнулись на лестнице!». Быстро положив самокрутку в пепельницу, я вышел в холод ночного дождя. Дверь в ближнем домике была распахнута настежь, в окошке виднелся свет, и я понял, что именно туда Серега только что отнёс Наташу. Пробежав пролёт, вошёл.

Картинка маслом: пьяная Наташа лежит на кровати, обняв подушку и, уткнувшись в нее носом, а Сергей с видом заботливого крестного вытаскивает из тумбочки теплое одеяло.

— О, Вовик! — моё появление было несколько неожиданным. — Ты кстати. Одеяло, вроде, за что-то зацепилось. Давай, придержи тумбочку, а я потяну.

Сказано — сделано. Я навалился на тумбочку. Серега рванул на себя одеяло, раздался звук рвущейся материи, и он по инерции тяжело рухнул на пол. Бабах!

— Дайте, блин, поспать, извращенцы! — донеслось с кровати.

Я заглянул в тумбочку: одеяло зацепилось за кустарно прибитый гвоздик, и небольшой лоскут остался на нем после серёгиного рывка.

— Наташенька, тебя одеяльцем укрыть? — Серега опять превратился в ласкового крестного.

В ответ послышалось неясное бормотание.

— Господи, Серый, да укрывай уже! — поторопил я. — Ещё замёрзнет тут. В конце концов, если ей будет жарко, одеяло сбросит. Да, и туфли с неё сними!

— Ага! — повиновался он. Наташины туфельки со стуком упали на пол, после чего Серега с ангельским величием одним красивым взмахом идеально укрыл её одеялом.

— Да идите уже отсюда… Извращенцы… — вместо благодарности с трудом пробурчала она.

Почему — «извращенцы»? Женщин всё-таки никогда не поймёшь!

Серега щёлкнул выключатель, и комнатушку теперь слабо освещал свет фонарей, проходивший через полупрозрачные занавески. Мы вышли под дождь.

— Кстати, а где Томас Петрович? — спросил я.

— В соседней комнатке. — буркнул Серый. — Всех будем по порядку складировать, а то потом утром ищи вас алкашей по всей базе!

Сделав несколько шагов по лестнице, я поскользнулся, и с трудом удержал равновесие.

— Елки-палки! Серега, как ты её нёс? Скользко чертовски!

— Достигается тренировками! — Сергей самодовольно подмигнул. — Подождёшь меня секундочку? Отлить надо.

Я кивнул, и он трусцой засеменил за угол. Ждать под противным дождём пришлось недолго. Меньше чем через минуту Серега предстал, удовлетворенно покрякивая и поправляя пояс.

— Ну что, Вовик, пошли греться?

— Быстренько ты! — немного удивился я.

— А! — опять подмигнул Серый. — Долго ли умеючи! Техника такая есть — «скоропись» — слыхал?

Мы направились в банкетную под хохот Сергея, чрезвычайно довольного каламбуром. Там наше появление прервало медленный танец. Убедив собравшихся, что эвакуация прошла безупречно, мы с Серым налили водки, и, звонко чокнувшись, выпили на пару. После чего (а Серый не меньший чревоугодник, чем я) принялись за сочную, удивительно ароматную, идеально нашпигованную чесноком буженину, которую остальные участники события, почему-то, обошли вниманием.

— М-м-м! — многозначительно посмотрел на меня аппетитно жующий Серый.

— Угу… — согласился я. Немедленно отрезали ещё по громадному куску.

Потеря бойцов заставила участников торжества задуматься о последствиях перебора, и дальше пили мало. Девочки образовали за столом тесный кружок и принялись тихо щебетать. Скорее всего, о нас, или о «тряпках». Мужская же часть компании окружила бильярд. Музыка не замолкала, и время от времени парочки уединялись в медленном танце. Андрей отправился было навестить Наташу, но его дружно отговорили. Незачем было выходить под дождь, чтобы ещё, не дай Бог, разбудить и так уже рассерженную подружку, тем более, что устроена она была, как выразился Серый «в лучшем виде».

Медленная музыка, постукивание бильярдных шаров и щебетание девчонок вновь слились. Отличная звуковая среда последней стадии ночной вечеринки! Только время от времени установившуюся гармонию нарушали взрывы хохота у бильярдного стола — Славик рассказывал очередной анекдот.

Прошло часа два-три. Несколько раз обыграв Лёшу в бильярд, доев с Серегой (с любезного согласия собравшихся) запас буженины, и пару раз потанцевав с Оленькой, я вновь свернул самокрутку и встал у окна. Снаружи заметно и быстро светлело. Дождь, наконец, прекратился. Окна почти не пропускали звуков, но по погоде было понятно, что вокруг приятно шелестит листва, и чирикают первые утренние птички. Я приоткрыл окно. Повеяло свежей утренней прохладой, с непередаваемым лёгким привкусом осеннего дыма — кто-то уже жёг костры из опавших листьев. И птички действительно чирикали! Когда я сделал последнюю затяжку и тушил окурок в пепельнице, показались первые лучи солнца. Розовый отсвет на бильярдном столе заметили игроки.

— Народ! — воскликнул Славик, — Утро, блин!

— И дождь, кстати, закончился! — сообщил я.

Компания оживилась. Серега выключил музыку.

— Ну что, по рюмочке и спать? — предложил он, обводя нас взглядом.

Славик взял бутылку.

— По рюмочке, это правильно! А вот насчёт спать… Давайте часок пройдёмся по воздуху! Утречком — самый смак! Поспать успеем: база до вечера наша.

Все одобрительно загудели. Выпив по рюмашке, накинули что было из относительно тёплых вещей и собрались выходить.

Андрей поёжился.

— Девчонки, не в службу, а в дружбу — разбудите Наташку! Может она еще злится на меня. Чего доброго, спросонья в глаз засветит!

Оленька засмеялась.

— Ладно, ладно! Пошли будить Натаху! А ты тут выпей с ребятами для храбрости.

Идея была отличной, как, надо признать, все идеи, принадлежавшие Оленьке. Как только барышни нас покинули, мы наполнили рюмки.

— Ну что, за счастье в семейной и личной жизни! — возгласил Славик.

Мы дружно чокнулись. Лёша взял бутылку и показал нам. Оставалось совсем немного.

— Так, мужики! Добру пропадать, или ещё по одной?

— Без вариантов! — скомандовал Славик, — а то пока её там растолкают, пока ля-ля и все такое… Наверняка ещё и Томика пойдут будить. Эх, жаль, не сказал им! Спал бы он себе тихонько и под ногами не путался. Ну да ладно, разливай!

Лёша быстро разлил.

— Есть такой старинный кавказский тост, — многозначительно приподнял рюмку Славик. — Однажды молодой джигит решил продать коня. Пришёл он с конем на базар и стоит — ждёт покупателя. Тут проходил мимо старик. Увидел он, что молодой джигит коня продаёт…

Снаружи донёсся пронзительный визг. Через долю секунды его подхватили остальные наши подруги. Мы вздрогнули. Андрей выронил рюмку. Лёша зачем то попытался залпом выпить, но поперхнулся. Произошло что-то нехорошее, но что, пока могли знать только девочки, визжавшие там — у домиков.

— Блин, я ж Томаса, кажется, на живот не перевернул… — нахмурился Серега, — или перевернул… Не помню…

Быстро переглянувшись, мы, как по команде, рванули к двери.

Глава 4

В которой терпение читателя отчасти вознаграждается

С кем беда? Томас, или Наташа? Или кто-то другой?

Мы стремительно преодолели лестничный пролёт банкетной до площадки и второй — ведущий к домикам. У двери комнаты, где мы с Серегой ночью оставили Наташу, стояла Марина. Бледная, она ничего не могла сказать, только пальцем указывала на дверь. Расталкивая друг друга на пороге, мы вбежали внутрь.

В комнате горел свет. В углу истерично похныкивали Вера и Катя. Дрожащая Оленька, увидев меня, сразу подбежала и, уткнувшись носиком мне в грудь, тихо заплакала. Несмотря на драматизм момента, я успел оценить трогательность её порыва. Больше всех сохранявшая самообладание, Карина заговорила первой:

— Мы ее будим: «Наташа, вставай! Наташа, вставай!», а она… — от волнения акцент Карины стал сильнее. — Я ее за ногу дергать, а она… А она, у неё… Не знаю, как у куклы… И, мальчики, кажется,.. она не дышит!

Последние слова переросли в рыдание. У смелой Карины тоже сдали нервы.

Только всхлипывания девчонок нарушали установившуюся тишину. Лишь теперь мы посмотрели на кровать. Наташа лежала в том же положении, в каком мы с Серегой видели её, выключая минувшей ночью свет. Ничего страшного или подозрительного.

Я ласково отстранил Оленьку и медленно подошёл к кровати. Отбросив одеяло, осторожно перевернул Наташу на спину и вздрогнул от того, что мне пришлось увидеть первым. Одутловатое лицо было синевато-багровым. Широко раскрытые глаза смотрели в пустоту. И не было в красивых наташкиных глазах блеска, что всегда пробирал мужиков до позвоночника. На потускневших белках — небольшие желтоватые пятнышки. «Пятна Лярше» — услужливо подсказала память. Ни ноздри, ни приоткрытый рот не намекали на дыхание. И главное — когда я переворачивал Наташку, её голова совсем не поворачивалась на шее, будто та была деревянной. Насколько я мог судить, исходя из однократного и невнимательного прочтения учебника по судебной медицине, Наташа была мертва не меньше двух-трёх часов.

В другом конце комнаты раздался звук падающего тела — кто-то из девочек упал в обморок. А затем гробовую тишину взорвал отчаянный, сумасшедший крик Андрея…

Дальнейшее я помню смутно, словно сон. Обезумевший Андрей вырвался из цепких лапищ Сереги и бросился к Наташе. Больше его никто не пытался удержать. Его бесполезные попытки сделать подруге искусственное дыхание и отчаянные крики привели нас в оцепенение. Наконец, бедняга перестал шуметь, сел на полу у кровати и стал тихо плакать, целуя наташины ноги. Мы молча смотрели. В углу Катя приводила в себя потерявшую сознание Верочку.

В тишине необычно ясно послышался скрип двери. В комнату с трудом вошёл разбуженный криками Томас Петрович. Удивлённые покрасневшие глаза на опухшей с похмелья физиономии выражали полное недоумение. «А чё тут? А чё она?» — повторял он, но никто не удосужился объяснить.

Наконец, Славик сообразил вызвать по мобильнику скорую, а по совету оператора последней, также и милицию. Бесполезные спасители жизни прибыли первыми. Помню пожилую, плохо одетую фельдшершу, которая строго на нас смотрела, а перед отъездом с плохо скрываемой брезгливостью бросила: «Молодежь.. Напиваются так, что сердце не выдерживает! Наше будущее — называется!».

Прибывшие милиционеры быстро осмотрелись и, кажется, не нашли ничего подозрительного. Бригада скорой помощи объяснила, что это на сто процентов смахивает на ненасильственную смерть. Похоже, с перепоя, да ещё и под тёплым одеялом, случился банальный сердечный приступ. Обидно, конечно, в таком-то возрасте, но такое бывает чуть ли ни через два дня на третий. Последовали вопросы, стандартные и одинаковые. Никто не был свидетелем рокового приступа. Банкетную не покидали до утра, а утром вышли сразу все. Томас Петрович проснулся от криков и ничего не помнил, начиная от падения в тарелку, и вплоть до неприятно резкого пробуждения. Его внешний вид не вызывал сомнений в том, что, если бы даже Наташу застрелили в соседней комнате из крупнокалиберного пистолета, он бы не услышал. Ещё меньше пользы было от дяди Пети, который за ночь в каптёрке выпил столько, что разбудить его, и то не без труда, смогли только милиционеры. Они сами вынуждены были объяснять ему, что, собственно, произошло. Следов проникновения на базу посторонних лиц не выявили.

В конце концов, врачи отвезли Наташу в морг ближайшей больницы. Коренастые парни из милицейского наряда последовали за ними. Было видно, что они довольны: никаких признаков насильственной смерти, значит, на их отделении не будет «висеть» труп, не будет лишней проблемы плюс к тем, совершенно бесконечным, что уже и так жить не дают. Оставалась, правда, экспертиза, но строгая фельдшерша с видом знатока сказала, что вряд ли будут неожиданности.

После того, как профессионалы оставили нас, мы молча сидели в банкетной. Оставалась куча вопросов. Надо ли сообщить о случившемся наташкиным родителям, до того, как они узнают об этом от милиции? Как говорить с родителями Славика? Наконец, надо что то делать на факультете, но, как и в каком порядке? И с чего начать? И как мы проживём ближайшие дни?

Вопросы разрешились своим чередом. Родители Славика сами позвонили, чтобы узнать, как мы себя чувствуем после ночи возлияний. Папа именинника примчался немедленно. Он не позволил тем из нас, кто был со своими автомобилями, садиться за руль после пережитого шока. Всех развезли его подчинённые. Вернувшись домой, Андрей набрался мужества и сам позвонил родителям Наташи. В деканат сообщила о случившемся Верочка. Дмитрию Дмитриевичу решили не докладывать до выписки из больницы. Заместитель декана, человек многоопытный в организации похорон и гражданских панихид, взял все хлопоты на себя, поэтому нам осталось только поддерживать оглушённого горем Андрея.

Родители Наташи приехали вечером того же дня. Андрей предложил им поселиться у себя — в тесноте, да не в обиде, на что они немедленно согласились. На следующий день тело Наташи позволили забрать из морга. Прогнозы фельдшерши из скорой помощи блестяще подтвердились: эпикриз был настолько ясным, что никаких дополнительных исследований не понадобилось. Сотрудники милиции не выходили на связь и не присылали повесток. Наташа действительно умерла естественной, хотя и нелепой смертью.

Похороны, организованные в согласии с православным каноном, должны были состояться в родном городе Наташи. Андрей и её родители приняли разумное решение. Прощание с Наташей на факультете назначили на полдень. В половине второго к факультету должны были подъехать автобус и катафалк, в котором Наташе предстояло вернуться на родину навсегда. Причём родители попросили предупредить, что дома все пройдёт в узком кругу. На похороны должны были отправиться только Андрей и Света — соседка Наташи по общежитию, а также родители Андрея (которые видели Наташу всего несколько раз, но относились к ней с большой симпатией и приветствовали выбор сына).

Факультетская панихида прошла с трогательной простотой. Речей не произносили. Просто приходили ребята с цветами. Стало ясно, что у Наташи было немало тайных воздыхателей. Их можно было узнать по особенному взгляду, который они бросали на увеличенную фотографию покойной. Подходившие отводили взгляд от гроба. Не потому, что зрелище было слишком неприятным, или шокирующим. Просто скромно одетая девочка в православном платочке с неподвижным восковым лицом совсем была не похожа на живую, уверенную в себе и потрясающе сексапильную Наташку. Через час после начала церемонии, появился ужасно выглядевший Дмитрий Дмитриевич, невесть откуда узнавший о случившемся. Положив на столик у гроба великолепный букет огромных белых хризантем, выразил соболезнование родителям и Андрею. На его лице читалось, что в случившемся он видел подтверждение дурных предчувствий насчёт бедствий, грозящих факультету после святотатственной кражи. Коллеги поспешили «организовать» машину и чуть ли не силой заставили его вернуться в больницу, пока микроинсульт не обернулся инсультом по полной.

Когда церемония окончилась, а траурный кортеж увёз Наташу в её глухомань, мы собрались в ближайшей забегаловке для поминок. Говорили немного. Пили мало. Настроение было из рук вон плохим. Понимали, что жизнь изменилась. Наташи больше нет. Андрей ближайшее время будет в трауре. Шок перенесли все. Да и со ставшим уже доброй традицией празднованием дня рождения Славика на загородной базе, где теперь все будет нам напоминать о случившемся, придётся распрощаться. Вообще, жаль было Славку. Каково это — подобные воспоминания, связанные с днём рождения! Такое не забывается.

Начав за упокой, нашли силы кончить за здравие. Выпили за то, чтобы больше не терять друзей и близких, за здоровье нашего кружка. Застолье заняло не более двух часов. Затем все разошлись в самом скверном расположении духа.

Вечером позвонил папа. Узнав о случившемся, попросил передать соболезнования всей компании и, в особенности — Андрею, к которому он всегда относился с большим уважением. Папа вообще удивлялся, что мы с Андреем скорее приятели, чем друзья. «Если кто-то из ваших и смог бы стать твоим настоящим другом на всю жизнь, то это Андрюша, — часто говорил он, — Конечно, он немного высокомерен, но это пройдёт. Талантливый парнишка!».

Велев крепиться, папа перешел к семейным новостям. Прежде всего, он взялся за четвёртый том крамольной монографии («Тайной доктрины», как он её иронично называл). Далее, его «классическая» работа «Перспективы защиты прав человека» была только что одновременно переведена на иврит и арабский. Западные коллеги подготовили великолепное издание параллельного перевода, с намерением опубликовать его в зоне арабо-израильского конфликта. Авторы идеи пребывали в полной уверенности, что публикация будет способствовать немедленному урегулированию ближневосточной проблемы, и что Нобелевская премия мира за следующий год практически уже находится в папином кармане. Во всяком случае, интернетовский сайт, созданный «Европейским Обществом Антона Королева» (поклонники папочки способны и не на такие выходки!) навязчиво превозносил международное значение проекта.

Вторая новость была земной, но более приятной. Летом мама приедет в Москву на гастроли с оркестром Венской филармонии. Папа будет её сопровождать. Так что летние каникулы мы, скорее всего, проведём вместе именно в родной столице, чего не бывало уже восемь лет. И, учитывая, что контрамарки на концерты нам с папой будут обеспечены, музыкальных впечатлений будет вдоволь. В программе, в основном, русская классика. Концерты состоятся в лучших залах. Пока об этом почти никто не знает в России, но, когда о гастролях будет объявлено, в Москве, разумеется, начнётся настоящих ажиотаж среди любителей классики и выдуривающихся буржуинов. Одним словом, если бы мамочка не оказалась в среде венских музыкантов, не видать бы нам билетов, как своих ушей! Третья хорошая новость состояла в том, что вместе с родителями из Вены в Москву приедут наши старые добрые друзья Штольцинги, которых я не видел уже два с лишним года. И, наконец, после эффектной паузы, папа сообщил, что во время московских гастролей, за пультом Венского филармонического будет стоять мой кумир — великий Клаудио Аббадо. Более того, мама обещала организовать пятиминутную беседу. «Так что, Вовка Антоныч, — сказал папа, — подбери какой-нибудь диск для автографа!».

Новости были настолько замечательными, что настроение сразу улучшилось. Я свернул самокрутку и блаженно затянулся дымом, чувствуя, что жизнь продолжается, и ещё будет много-много хорошего.

Было только девять вечера, но, утомленный впечатлениями, я предпочёл лечь спать. Уже почти закончил вечерний туалет, как вдруг телефон снова зазвонил. Определитель номера подсказал, что звонит Оленька. Немного поколебавшись, решил не отвечать. Скорее всего, малышка будет говорить о том, как ужасно всё случившееся. В конце концов, это я понимаю и без нее. Решив, что лучше будет завтра позвонить самому, пожелать доброго утра и поделиться хорошими новостями, я закончил приготовления ко сну и с наслаждением уткнулся носом в подушку.

Сон мне приснился довольно странный и неприятный. На сцене актового зала факультета, на фоне траурной фотографии Наташи, играл Венский филармонический оркестр. Причем дирижировал Дмитрий Дмитриевич в больничной пижаме, а маэстро Клаудио Аббадо в это время, крадучись, нес на первый этаж грубый мешок с часами Марии Афанасьевны. Стоя на авансцене, Томас Петрович Гусенков пел густым басом романс Вольфрама из вагнеровского «Тангейзера», под который медленно и чувственно танцевали Оленька и Андрей. Тут же у сцены Карина торговала серебряными ложками, с опаской поглядывая на дежурящий за кулисами наряд милиции. Каждый служитель закона был одет по форме только сверху. Нижняя половина была облачена в безупречной белизны пачку, балетное трико и пуанты. Бойцы наряда стояли в ряд, перекрёстно держась за руки, как в «Танце маленьких лебедей». Ими командовал майор в чёрной пачке, символизировавший чёрного лебедя.

В великолепно украшенной ложе, которую, вместо атланта, держал на плечах обнаженный по пояс Серега, царственно восседал папа с пальмовой ветвью в руке. Его окружала толпа радостных арабов и евреев, глядящих друг на друга с трогательной нежностью…

Наверно Вера Павловна у Чернышевского всё-таки пила меньше чем нынешние студенты.

Глава 5

В которой осенняя ночь предстаёт великолепной и опасной

Несмотря на хорошие новости от папы, следующие два дня настроение было так себе. Поэтому, когда под вечер второго дня меня пригласил на пивко старый школьный приятель Максим, я откликнулся с необычным для меня энтузиазмом. Мы просидели у него где-то до часа ночи, вспоминая былое и рассматривая школьные фотографии. Среди реликвий обнаружились и общие тетради, в которые ребята из нашего класса поочерёдно записывали всякие хохмочки и дурацкие стихи. Воспоминания били ключом. В своё время именно Макс научил меня курить. Мы вспомнили, как первое время покупали одну пачку на двоих и её хватало почти на месяц, как в выходные шастали по незнакомым районам, где можно было рассчитывать, что знакомые родителей не застукают нас с сигаретами. Я вспомнил забавный случай. Однажды Макс позвонил и восторженно сообщил, что открыл «обалденно вкусные» импортные сигареты со странным названием «Погоню». «Французские, наверно» — предположил он. На следующий день после уроков я обежал все табачные лавки в районе но, когда я спрашивал «Погоню», продавцы лишь разводили руками. Некоторые на всякий случай записывали название. Загадка разрешилась, когда на следующий день Макс показал пачку. Это были болгарские сигареты «Pogonu». Макс просто принял кириллицу за латиницу и прочёл «Родопи» как «Погоню». Мы ужасно смеялись, когда недоразумение выяснилось! Кстати, сигареты, правда, оказались довольно вкусными.

Вспомнили, как влюблялись в одноклассниц и обсуждали тактику обхаживания. Просмотрели толстые тетрадки с рассказами, которые Макс писал на пике юношеской эротомании. Тогда они казались совсем взрослыми, а теперь вызывали лишь улыбку. Помянули дедушек и бабушек, которые ещё были живы, когда мы ходили в младшие классы, и вместе встречали нас из школы. Поговорили об учителях. Одних вспомнили добром, на других на всю жизнь запечатлелись детские обиды. Странным было теперь понять, что многие из нелюбимых наставников были на самом деле прекрасными людьми, искренне желавшими нам добра, а некоторые наши любимцы и любимицы, были диктаторами, и любовь-то к себе тоже внушали по-диктаторски. Вспомнили неподражаемую школьную медсестру Голду Соломоновну. Очаровательнейшая была старушенция! Разве можно забыть тот случай, когда мы играли в школьном дворе в футбол ярко оранжевым баскетбольным мячом и он, с красиво разыгранного углового, попал прямо в окно медкабинета! Голду Соломоновну обнаружили сидящей под столом в истерике: увидев в окне яркий оранжевый шар, вслед за появлением которого вдребезги разлетелось оконное стекло, бабушка Голда решила, что произошёл ядерный взрыв! Вспомнили, как мы, гады, физику, любившему засовывать руки в карманы пиджака, подложили в них перепелиные яйца; как он матерился глядя на испачканный пиджак и в растерянности ещё больше пачкал его, пытаясь извлечь яйца; как на его вопли явился директор, а на вопрос последнего: «Что происходит с Альбертом Григорьевичем?», кто-то с «камчатки» крикнул: «У него проблемы с яйцами!». Как же мы, идиоты, тогда хохотали! А несчастный чёрный кот из соседнего двора, который как-то доверчиво забрёл в школьный двор и попался на глаза нашему главному шутнику Антону Савельеву! Месяц после этого бедная кися ходила с неприличным словом из трёх букв на левом боку.

О, эти школьные воспоминания! Разве на них может хватить вечера?! Когда пиво было выпито, а Макс начал часто зевать, я попытался вызвать такси, но, как назло, службы были заняты. Пришлось, несмотря на ощутимое опьянение, голосовать на улице.

По закону подлости — видимо единственному закону, который исполняется всегда, ждать пришлось долго. Я собрался было остановить «частника», но, когда я уже поднимал руку навстречу подъезжавшему жигулёнку, во мне неожиданно, видимо под воздействием выпитого, проснулось непонятное упрямство и твёрдое желание назло вредной судьбе дождаться именно такси — жёлтого, с огоньком и «шашечками». Логики, разумеется, не было: обычная попытка взбунтоваться против закона подлости.

«Удивительно, — думал я, — как всё-таки тонко спланированы пакости, которые то и дело выкидывает жизнь. Вот, к примеру, ждёшь на ночной остановке автобус. Он не появляется минут пять, десять, пятнадцать… Начинаешь думать, чем бы заняться. Первая идея, конечно — закурить! Нет, — думаешь, — уже долго жду, вот-вот появится. Но проходит ещё пять минут, и решаешь, что просто теряешь время. Сворачиваешь любимую длинную самокрутку, закуриваешь, и едва успеваешь сделать пару затяжек, как тут же подъезжает негодяй-автобус. Иногда даже мысль возникает: «А ну его к лешему! Теперь уже докурю!». Порой кажется, что кто-то управляет мелкими пакостями жизни, кто-то нажимает на кнопки и злорадно потирает ладошки.

Хорошенько поразмыслив над досадными мелочами жизни, самый прожжённый атеист мог бы поверить в бытие если не высшего существа, то, хотя бы потусторонних сил. Вспомним первобытных людей. Вовсе не стройность Мироздания, не гармония, а именно мелкие пакости, короткие диссонансы приводили их к смутному поклонению перед Кем-то».

Когда я рассуждаю об этом с папой, он смеётся: мол, я слишком быстро перехожу от частного к общему. Он считает, что, если человека раздражают неприятные мелочи, значит в существенном — полный порядок. Тут с папой спорить трудно.

Перейдя от мелочей к теоретическому религиоведению, я расстегнул две верхние пуговицы рубашки, и с наслаждением вдохнул свежий воздух тёплой сентябрьской ночи. Во мне снова начал просыпаться жизнелюб и обожатель ночной природы. Но послышавшийся с соседних улиц гул мотора, вернул к мыслям о такси.

«Наверняка такси, — безапелляционно заявил я себе, — должно же оно проехать хоть когда-нибудь! Вот ещё противно будет, если таксист проедет мимо, или не захочет взять на борт. Теперь такое редко, но все же случается».

Из-за угла вырвался свет фар, и я различил жёлтый фонарик с «шашечками». На мой сигнал автомобиль резко взял вправо и остановился. Я открыл заднюю дверцу. Шофер обернулся — эдакий симпатичный старикан с большими седыми усами. Только глаза уж больно тусклые. Я назвал адрес. Машина тронулась. В салоне удручающая бедность. Видавшая виды «Волга», только внешне подогнана под современный стандарт. Сиденья не очень чистые и в некоторых местах порваны. Ручек задних стеклоподъемников нет и, похоже, уже давно. Да и дед при ближайшем рассмотрении оказался таким же задрипанным, как и машина.

Вскоре выяснилось, что он ещё и любитель поболтать.

— Это что у нас за денёк сегодня? — ни с того ни с сего спросил он, посмотрев на календарик. — Праздник вроде бы. Не обретение мощей Серафима Саровского, не помнишь? Совсем голова стала садовая, прости Господи!

— Вот уж не знаю! — отозвался я. — Рождество, Пасха, Покров — это куда ни шло, а других праздников по датам не назову.

Дед слегка нахмурился.

— Что, и в церковь не ходишь?

— Захожу под настроение.

— Стало быть, не веруешь?

— Почему же? Считаю себя православным.

— Как же это — веруешь, а в церковь не ходишь?

— Ого, вопросик! Тут разве в двух словах объяснишь?

Старик отчего то обиделся.

— Ну, что ж! Не объяснишь, так не объяснишь! Не исповедальня тут, а такси. Воля твоя…

Я понял, что сейчас он начнёт ворчать и наставлять на путь истинный. Так и случилось.

— Ты это, сынок, зря! — начал он проповедь. — Вот я, вроде как, поясных поклонов не бью, на коленях не стою, а чтобы раз в недельку в церковь не зайти — что ты! Зайдёшь, значит, свечку поставишь, постоишь так спокойненько, помолишься, и так светло на душе делается! А то вот молитвочку с утра прочтёшь перед иконками, так и жить хочется! А у меня, слава Богу, и отец веровал, и я сыну привил. Только вот беда внуки бунтуют. Им бы все больше эта «кислота», или как её там, тату-мату всякие, сиськи-письки, прости Господи! Это все до добра не доводит. Вот ведь у нас, православных, как водится — «не убий!», стало быть, «не укради!», «не пожелай жены…». Да что с ними толковать — все им пустой звук, как об стенку горохом!

— Остановите, пожалуйста, здесь! — не выдержал я. Старик удивился.

— Так ведь, сынок, того — не доехали!

— Ничего, дальше пешком пройдусь, ночь то какая!

— Ты бы, сыночка, не того… — дед опять нахмурился, — время то неспокойное!

Я сунул старику сторублёвку, хотя проезд стоил вдвое меньше.

— Спасибо и доброй ночи! — И покинул проповедника на колёсах.

Идти до дома оставалось относительно недолго — минут двадцать. Пройти через старый городской парк, затем проследовать вереницей таких же старых, с детства знакомых улиц, чей уютный облик неважно сочетался с революционными названиями.

Вход в парк был рядом: старинная мрачная арка в этот час напоминала врата дантова Ада. Парк уже в тихие «застойные» годы завоевал у горожан репутацию места, где опасно появляться по ночам. А теперь, когда газетные полосы пестрили сообщениями о росте преступности, ночной парк вызывал у обывателей такой же ужас, как Шервудский лес у врагов Робин Гуда.

Проходя через арку, я невольно вспомнил последние слова старого таксиста: «Время то неспокойное…». В глубине души вспыхнула искорка тревоги, но тут же была погашена непобедимым пристрастием к искушению судьбы. Покорённый суровым обликом деревьев, будившим воображение, я смело двинулся вперёд, предаваясь попечению духов ночи.

Нарочно шёл дорожками, которые даже днём бывают безлюдными. Вместо естественной тревоги переполнял безумный восторг. Ощущение нарастало и достигло апогея возле старого фонтана. Полуразрушенный, мёртвый каменный фонтан, странное пересечение теней на гравийной дорожке, луна, таинственно озаряющая верхушки деревьев, восхитительно красивое чёрное небо — все это просто сводило с ума. Осколки разбитого гранёного стакана, смотревшиеся, должно быть, просто отвратительно при свете дня, теперь, блестя отражённым светом луны, были похожи на россыпь звёздной пыли, просыпавшейся на грешную землю. Шелест листвы, тревожимой лёгким ветром, словно повторял: «Жизнь… жизнь… жизнь…». Но над этим возвышалось самое старое дерево парка — сухое, безобразное, корнями глубоко вросшее в землю, а костлявыми ветвями тянувшееся вверх — в чёрную бездну. Самая длинная, казалось, разрывала пополам печальную луну. Как будто сама Смерть застыла в бездыханном дереве. Законченность картины потрясала: вся Вселенная в маленьком уголке старого парка!

Волна смутных воспоминаний детства и беспорядочных мыслей нахлынула на меня. Странно было вспомнить, что маленьким, я боялся ночи, что страшно было войти в тёмную комнату. Ведь ночь так прекрасна! Нельзя не любить эти блестящие осколки стекла, этот непонятный шорох, эту жуткую ночную нечисть, мерещащуюся в каждой коряге! Нельзя не любить мёртвое дерево — неподвижный символ смерти, который днём опять станет простой засохшей акацией! А луна? Чертовски хороша, мерзавка! Я вспомнил, как она завораживала в детстве. Смотришь, бывало, как летом под вечер, со странными гипнотизирующими криками носятся, словно вокруг самой луны, стрижи и ласточки, и просто чувствуешь мистический ужас. Страшно и хорошо! До сих пор не могу спокойно слышать криков ласточек, а ведь как все изменилось с тех пор, как сам изменился! Говорят, жизнь коротка. Между тем, смотришь назад и диву даёшься — как много было за какие то двадцать лет! А сколько впереди! Хоть бы и нисколько: ничуточки не страшно, честное слово! Только жалко больше не видеть луны, ночи и не слышать ласточек…

Вдруг в беспорядок мыслей ворвалось чье-то недовольное покашливание. Обернулся: на допотопной скамейке, которой я раньше не заметил, лежал грязнющий старик в лохмотьях и нелепой вязаной шапочке. Даже ночью, в лунном свете, было видно, что она ярко красного цвета и никак не гармонирует с другими обносками. Бродяга неловко ворочался, должно быть, разбуженный шарканьем шагов по гравию. Смачно сплюнув в полусне, он перевернулся на другой бок, и захрапел.

Меня передёрнуло от отвращения. Резко повернувшись, я быстрым шагом ретировался и вышел на ближайшую из «цивилизованных» аллей. Меня встретил лёгкий окрик испуга: потревожил влюблённую парочку, обжимавшуюся на скамейке. Через пару минут вышел из парка на прилегающую улицу. Её вид быстро охладил восторг. Короткий полуденный дождь, не испортивший больших, хорошо асфальтированных улиц, здесь — на улице перекопанной и замусоренной, превратился в мерзкую осеннюю грязь. Стараясь, насколько это было возможно в темноте, ступать осторожно, минуя грязь, думал уже не о возвышенном, а о мелочной и никчёмной жизни, что протекала за стенами старых, десятилетиями не ремонтировавшихся домов. Критически рассматривая один из убогих памятников прошлого, при свете единственного на весь квартал фонаря, я вдруг заметил на стене старинную надпись: «Вiнный погребъ», робко проглядывавшую сквозь полустёршийся слой современной штукатурки. Непонятное чувство защемило сердце. Сколько раз я проходил мимо этого дома и не замечал старинной надписи! Сколько десятилетий прошло с тех пор как «Вiнный погребъ» закрылся, как владельцы или бежали, или разорились, или даже были расстреляны! Сколько раз перекрашивали стены дома, а надпись жива! И откуда в этих надписях такая живучесть? Перед моим взором замелькали крепкие мужики в рабочих рубахах, в сапогах и картузах, в праздничный вечер толкущиеся у погреба. Я услышал пьяное пение, цоканье копыт по мостовой… Затем видение исчезло, сменённое грустной мыслью: «И тогда все здесь было так же мелко и грязно». Нахлынул приступ пессимизма. «Почему, — спрашивал я себя, — почему в ночном городе царят заборы и грязные канавы? Приезжая ночью в чужой город, ничего, кроме мерзких заборов, не видишь. Кажется, что все достижения цивилизации, всё материальное воплощение человеческой мысли заключено в уродливых заборах. Огорожены тюрьмы и церкви, сады и больницы, дома и кладбища, а на кладбищах каждая могила. Кажется, что сущему, для подтверждения реальности его существования, необходима ограда, или забор. Забор — вот граница любого материального тела! Все действительное — огорожено, все огороженное — действительно! Если вселенная вызывает такой трепет, то не потому, что мы догадываемся об её бесконечности и вечности. Просто, в меру сил обшаривая вселенную, мы ещё не наткнулись на забор. Как только это произойдёт, вселенная в наших глазах потеряет всякое величие, и тогда между ней и деревянным сортиром мы поставим знак равенства!».

С гордым презрением к миру я застегнул верхние пуговицы рубашки и, поёжившись от холода, подумал: «Ещё полчаса назад что-то вызывало у меня восторг… Ах, да! Ночь! Ничего в ней хорошего теперь не вижу: темно, мрачно, безнадёжно пусто и холодно… „И назвал Господь свет днём, а тьму ночью; и увидел он, что это хорошо“. Неужели первая ночь мира была действительно так хороша? Или она, всё-таки, хороша любая, и эта тоже?…».

Мысли прервал звонок мобильника. Удивляясь, что кто-то звонит в это время, решил ответить.

— Вовик! Извини, что так поздно! — послышался голос Андрея, — Я тебя, конечно, разбудил?

— А вот и нет! Представь, я ещё не дома, и вообще гуляю! Давно приехал?

— Вечером. Знаешь, я тут кое о чем подумал… В общем, мне бы хотелось с тобой поговорить.

— Без проблем! Завтра в любое время.

— Слушай, может это глупо, но мне эти мысли покоя не дают! Всё равно не спишь, а я уже третий день не засыпаю. Давай встретимся прямо сейчас!

Я на секундочку задумался. Вообще то, третий час ночи. С другой стороны, Андрюха пережил шок. Наверняка ему надо выговориться. Да и спать совсем не хочется.

— Ладно! Где?

— Ну, я вообще-то тоже гуляю. Прохожу мимо парка. Может, где-нибудь в парке? У старой беседки, например?

Я чуть не споткнулся.

— Ну, ты даешь, Андрон! Не мог раньше позвонить? Минут пятнадцать тому назад я сам был в парке. Теперь возвращаться придётся. Ну, ладно уж. Возвращаюсь. Через четверть часа буду, если по пути по морде не получу. До скорого!

— Ага, спасибо, Вован! — Андрей отключился.

Я повернул назад — к парку. Всё те же грязные улицы и мрачные мысли. Почти уже миновав самую неприятную часть пути, я вдруг услышал характерный звук: так пытается кричать тот, чей рот зажимают ладонью. Оглядевшись по сторонам, увидел то, что ожидал: между пустующим строительным вагончиком на колёсах и каменным забором происходила борьба. Неприятный субъект, явно сильно пьяный, грубо тискал девушку, чей рот он успел завязать платком. Не в силах кричать, она лишь издавала стоны безнадёжного протеста. Самого неприятного, похоже, ещё не случилось — движения пьяного были неловкими, руки плохо слушались, и ему ещё понадобилось бы время, чтобы, окончательно сломить сопротивление жертвы.

«Хорошо, — подумал я, — что сегодня вместо очков я поставил контактные линзы. Месяц как лежали, а все — проклятый консерватизм! Хорош бы я был сейчас с очками!».

Решительно подойдя к насильнику, стоявшему ко мне спиной, я, первым делом, взялся за его плечо и резко рванул на себя. Из темноты сверкнули глаза, полные пьяного гнева. Гад, которому негодование удвоило силы, грубо схватил меня за левую руку. Несколько мгновений мы стояли молча, глядя друг другу в глаза. Девушка, обрётшая свободу, не убежала. Прислонилась к забору, подрагивая от нервных рыданий, и с ужасом смотрела на нас.

Первым заговорил он. Оскорбления были настолько недвусмысленными, что я, несмотря на лояльность к пьяной матерщине, пришёл в бешенство. Простым болевым приёмом освободил руку от захвата, после чего сам схватил правую руку негодяя и изо всей силы рванул на себя и чуть вниз, одновременно нанося левой сильный удар в челюсть. Враг не вышел из колеи, попытался нанести ответный удар в лицо, но, видимо, в подпитии промахнулся и подставился под элементарный захват и бросок через бедро. После этого, немного потеряв силы, но все ещё не думая сдаваться, он снова хотел кинуться на меня, но я был быстрее. Теперь уже не стоило особых усилий прижать его к стене, несколько раз сильно ударить в живот, схватить за волосы и осторожно, чтобы не до смерти, стукнуть затылком о стену. Он застонал и сполз. Приятная часть вечера для него закончилась.

Первым делом я подбежал к девушке, которая уже немного успокоилась, но все ещё стояла без движения. Развязал платок, сжимавший ей рот.

— Ты в порядке?

— Да… Да, спасибо…

Я взял её за руку и сделал пару шагов в сторону от злополучного места, давая понять, что дальше здесь оставаться незачем. Незнакомка доверчиво последовала за мной, но, пройдя немного, обернулась и, глядя на обидчика, что, скорчившись, лежал у забора, с тревогой спросила:

— А он? Что с ним?

— Ничего страшного, до свадьбы заживёт.

«Заботливая, ёлки-палки! — подумал я с удивлением. — Ты бы лучше поменьше в такое время шлялась по тёмным улицам!». Но, прежде чем, отчитать незнакомку за поиски ночных приключений, я взглянул на неё. Теперь при свете луны было видно гораздо лучше, хотя деталей я видеть не мог. Строгие, правильные черты лица сразу бросились в глаза, Строгость была не отталкивающей, а напротив, располагающей из-за несомненного благородства. Большие глаза, в которых ещё блестели последние слезы потрясения, делали её черты ещё более привлекательными. Ясно было, что она не легкомысленная искательница приключений. Если такая девочка не дома в половине третьего ночи, значит, у нее есть веская причина.

«Ну почему такие барышни всегда встречаются некстати? — подумал я. — Вот сейчас меня ждёт в парке Андрюха!».

Но пренебречь долгом джентльмена было невозможно.

— Где живёшь? — спросил я.

— В соседнем доме, — просто ответила она, указывая рукой. — Спасибо, дальше уже не страшно!

Незнакомка, не находя слов благодарности, крепко сжала мою руку, затем направилась к арке. Сделав несколько шагов, она неожиданно обернулась, подбежала ко мне и поцеловала в щеку. После чего, ещё раз шепнув: «спасибо!», ушла, уже не оглядываясь.

Все складывалось просто отлично. Джентльменский долг выполнен, а время почти не потеряно: если и опоздаю, то минут на десять. Жаль, правда, что она так быстро упорхнула! Ну да ничего: живём почти по соседству. Так что, может быть, ещё увидимся. Конечно, я недостаточно хорошо успел её разглядеть, но была какая то деталька… Ах, да! Когда она подошла ко мне, чтобы «чмокнуть», у нее на груди блеснула серебряная брошка в виде сидящего котенка. Вот и особая примета, если вдруг действительно захочу её разыскать!

Оставалась одна проблема: подонок, который все еще «отдыхал» у забора. Я набрал номер скорой помощи, сообщил, что по определённому адресу лежит избитый гражданин, и отключился, не дожидаясь дополнительных вопросов. После этого я мог с чистой совестью отправиться на встречу с Андреем.

Ускоряя шаг, чтобы сократить опоздание, я вскоре вновь оказался в парке. Прошёл по плохо освещённым аллеям, снова вспугнул влюблённую парочку. Мимо фонтана и мёртвого дерева я проходил на этот раз так быстро, что не ощутил былого восторга от этой картины. Заметил только, что бродяга в красной шапочке исчез. Видимо, решил мужик найти уголок поукромней, где не ходят всякие полуночники, шаркая ногами по гравию.

Вскоре показалась старая беседка. Я понял, что спешил напрасно: Андрея не было. Непонятно было, почему, несмотря на моё опоздание, он умудряется прийти ещё позже, хотя, судя по тому, что он сказал по телефону, к парку он был гораздо ближе, чем я. Может быть, не дождался и ушёл? Вряд ли. Обычно Андрей ждет не меньше двадцати минут. И уж очень ему хотелось поговорить именно сейчас. Вдобавок, при нем был мобильник, и он позвонил бы, если что.

Примостившись на скамейке в беседке, я принял здравое решение — скрутить самокрутку потолще, не спеша выкурить, и если Андрей до последней затяжки не появится, позвонить и прояснить ситуацию. Смешно стало от мысли, что, возможно, он тоже сейчас выручает припозднившуюся красотку от посягательств пьяного насильника. Если так, то причина, конечно, уважительная.

Самокрутка получилась на славу: рискованно толстая (такую трудно заклеить), но идеально ровная. Когда я сделал такую в присутствии одного французского профессора — папиного знакомого, он с удивлением приподнял очки и задумчиво произнёс: «Мсьё Королев, это не сигарета. Это — петарда!».

Мой новый шедевр курился долго, насыщенно и на удивление приятно. От первой затяжки до последней ушло не меньше двенадцати минут. Наслаждаясь процессом, я даже забыл на время об Андрее. Звуки редко проезжавших где-то машин доносились в парк словно из другого мира. Такое же впечатление создаётся, когда у некоторых композиторов на паузе основного оркестра раздаётся оркестр за сценой. Луна по-прежнему ярко озаряла парк. Раздался лёгкий стук, и у подножия дерева мелькнула маленькая тень. Должно быть, разбуженная шагами белка уронила орешек и спустилась разыскать. Когда же тень с легким топотком взметнулась вверх по дереву, я понял, что не ошибся. Молодец, белка! Нечего калориями разбрасываться!

На последней затяжке я вспомнил об Андрее. Однако он уж чересчур задерживался! Пора звонить. С лёгким волнением я набрал номер. К моему удивлению, одновременно с гудками в трубке откуда-то поблизости стал доноситься и повторяющийся телефонный звонок. Первая строчка «Интернационала». Черт побери! Такой звонок именно у мобильника Андрея.

Я вскочил. Ясно было одно: телефон Андрея где-то поблизости. А вот где же хозяин? Не отменяя вызова, я опустил трубку в карман брюк и внимательно прислушался. «Интернационал» монотонно повторялся, доносясь откуда-то из-за беседки — с противоположной стороны.

С нехорошим предчувствием я обогнул беседку.

При свете луны я увидел Андрея, лежащего на спине с раскинутыми руками и залитым кровью лицом!

Глава 6

В которой выясняется беспредельность человеческих возможностей

К моему огромному облегчению, Андрей был жив. Более того, он уже приходил в сознание и вскоре смог отвечать на вопросы. Поэтому до прибытия скорой помощи (черт побери! — второй за час!), он успел рассказать, что произошло.

После разговора со мной по мобильнику, он решил «отлить» и пошёл за беседку. Не успел расстегнуть брюки, как услышал сзади быстро приближающиеся шаги. Обернулся, и, тут же получив сильный удар по голове (кажется, железным прутом), потерял сознание. Разумеется, нападающего не успел разглядеть даже в общих чертах.

Он оказался прав. Осмотрев место происшествия, я обнаружил ржавый арматурный прут. Скорая прибыла минут через десять. Андрей к этому времени настолько оклемался, что самостоятельно влез в машину. Молодая и чертовски хорошенькая врачиха, совсем не похожая на ту суровую даму, что увозила с базы труп Наташи, быстро промыла и продезинфицировала рану. К счастью, удар прошёл по касательной. Прут рассёк кожу, но никаких признаков внутренних повреждений не было. Сознание Андрей потерял, похоже, не столько от силы удара, сколько от неожиданности, поэтому оснований опасаться сотрясения мозга у врачей не возникло. Милашка в белом халате аккуратно наложила шов, намотала сверху бинт и ввела на всякий случай противостолбнячную сыворотку. Другой помощи не требовалось. Посоветовав пострадавшему обратиться в милицию, она иронично пожелала хорошего продолжения вечера (видимо приняв нас за искателей приключений), с чем и расстались.

— Ну что, будем беседовать здесь, — спросил я, когда скорая скрылась из виду, — или пойдём куда-нибудь, где не шляются парни с железными прутьями?

— Да нет уж, хватит прутьев! — Андрей инстинктивно дотронулся до повязки. — Который час?

— Около четырёх.

— Тогда пошли. Тут неподалёку круглосуточный барчик есть. Кстати, недорогой, если просто по пивку. Там и поболтаем.

Через пару минут мы сидели в заведении с загадочным названием «Платиновый кот». Место для ночного разговора самое подходящее. Кроме нас почти никого. Тихая музыка не мешала говорить. Официантки подходили только по вызову. После того, как принесли две кружечки пивка и ржаные сухарики, я собрался было спросить, чем объяснялась такая спешка со встречей, но он, немного отхлебнув, заговорил первым:

— Знаешь, все так тяжело… Похороны прошли ужасно. Здесь на факультете наташкины родители ещё как-то держались, а как только приехали туда… Господи, как же Валентина Федоровна голосила, когда могилу засыпали! И поминки тоже… Представь себе, я же для них вроде как свой, а вроде, как и не свой…

Андрей быстро допил кружку до дна, жестом показал официантке, чтобы принесла ещё, и продолжил:

— Слушай, а ведь… Я ведь и думать не мог, что в последний раз её вижу, когда её Серега уносил. Она была такая веселая тогда: «А меня несут!…». — Андрей всхлипнул. — Ещё и поругались под конец. Я эту гадость про трусы… Она меня придурком обозвала… Елки–палки! Прощальный разговор… Хотя, что это я все не о том?.. На самом деле, я ведь тебя не для этого звал.

Я с любопытством посмотрел на него. Андрей наклонился ко мне, и, понизив голос, сказал:

— Наташку убили.

Я чуть не поперхнулся пивом.

— Ты что, серьезно? И ты знаешь, кто?

— Слушай! — Андрей схватил меня за руку. — Я всю эту чушь слышал: и про перепой и про сердечный приступ… Только я во все это ни хрена не верю!

— Андрюша, ну это же не дядя с улицы определил! Врачи что-то должны понимать в причинах смерти.

— Да ничего они не понимают! Ты видел её лицо? Да ты же первый увидел! Оно же было синее и опухшее! Да задушили её, блин!

— Слушай, Андрюша, я, конечно, мало что в этом понимаю, но однажды пролистывал учебник по судебной медицине…

— Вот именно что «пролистывал»!

— Подожди, не перебивай! Всё-таки послушай! Во-первых, если бы Наташку задушили, на шее остались бы следы рук, или следы удавки.

— А если они отошли к этому времени?

— Исключено! Не отходят.

— А подушка? Её могли задушить подушкой!

— Тоже нет. Не помню, какие там следы остаются, но любой опер на глаз определит. И потом… Извини, тебе, конечно, неприятно будет это слышать…

— Ничего, продолжай!

— Когда человека душат, он под себя делает. Причём, и то, и другое. Наташка была чистая.

— А лицо? Почему красно-синее и вздувшееся?

— При смерти от сердечного приступа цвет лица меняется. К тому же, она лежала лицом вниз. Когда человек умирает, кровообращение останавливается, и кровь по сосудам стекает. Отсюда и цвет и припухлость. Помнишь, к приезду скорой, она уже выглядела лучше.

— Да уж… лучше…

— Извини, неудачно выразился!

— Да нет, вполне точно.

— И потом, подумай! Допустим, её душили, или что-нибудь другое делали. Кто? Кто-то из наших? Никто не выходил. Относил её Серега, но я так быстро пошел за ним, что он бы даже щелкнуть по носу ее бы не успел. Когда мы выходили, она прекрасно себя чувствовала и даже ругалась. Томас? Он был ещё пьянее её. Дядя Петя и вовсе лыка не вязал. Да и зачем кому-то из нас было убивать её?

— Вован, блин! Да я вас вообще не подозреваю никого! Но на базу мог пройти чужой…

— Кто «чужой»? И зачем? У неё, что, были враги?

— Не знаю…

— Допустим, были. Значит, кто-то должен был узнать, что вы с ней едете на базу, что в какой то момент она останется одна… Да нет, ерунда все это! Слушай, Андрюха, я понимаю, как тебе тяжело. Всё случилось так неожиданно… Вот и думаешь бог знает о чем. Знаешь, что я скажу?

— Ну?

— Наташа умерла от сердечного приступа. Вот и все.

Андрей помолчал и отпил пиво.

— Вот тут-то есть одна загвоздка. Хочешь сказать, что она так уж много выпила, чтобы не выдержало сердце?

— Да, вроде нет. Случалось и больше.

— А ты помнишь, чтобы Наташка жаловалась на сердце? Да, она с перепоя с сигаретой в зубах могла бы ещё на турнике подтягиваться!

Тут Андрей попал в точку. Я сам прекрасно помнил один случай. Как-то на первом курсе сдавали норматив по бегу — что-то около пяти кругов по стадиону. После пятого круга я, обливаясь потом, присел на трибуне, по привычке свернул самокрутку и закурил. От пары затяжек почувствовал ужасное недомогание, чуть сознание не потерял. Наташа стояла рядом. Она, к моему удивлению, выкурила длиннющую сигарету, тут же от неё прикурила вторую и, покончив с ней, вприпрыжку понеслась в раздевалку.

— Да… — мне нечего было возразить. — Сердце у неё и, правда, было крепкое. Дай Бог каждому.

— Вот то-то и оно! — отозвался Андрей.

Я допил пиво и закурил.

— Слушай, Андрюха, ну… Ну, допустим ей, правда, кто-то и как-то помог умереть, но… Прости, зачем ты это рассказываешь мне? Чем я могу помочь?

— Ах, да! Самое главное. У тебя ведь есть знакомый в городском управлении. Не знаю, могу ли я просить об этом… Но, поговори с ним, пожалуйста! Пусть они там ещё раз проверят! Можно бы, конечно, в райотдел заявление подать, но там просто отписку напишут. У меня же никаких фактов. Просто не верю. Может быть, врачи и правы: сердечный приступ. Но я должен чувствовать, что сделал все возможное. Возможно я и глупостей надумал. После разговора с тобой даже кажется, что, скорее всего. Но… Пойми… Пойми, я спать не могу спокойно!

Человека, которого имел в виду Андрей, звали Эдуард Николаевич Вольский. Он действительно в свои тридцать три года занимал заметное положение в городском УВД. Именно он курировал расследование по делу о краже часов из деканата.

Эдуард Николаевич — человек замечательный. Окончил наш факультет. Отец отзывался о нём, как о «редком экземпляре гениального студента». Вместе с тем, папа не стремился заполучить Эдуарда в ученики. «Не та голова, чтобы забивать её муниципальным правом, — говорил он. — Этот действительно способен приносить пользу». Да и Эдуард Николаевич (в те годы, конечно, просто Эдик) не интересовался ни государствоведением, ни цивилистикой. Уголовное право и все с ним связанное сделалось его настоящей страстью. Целыми сутками Эдик пропадал в криминалистической лаборатории, ходил на громкие уголовные процессы, читал монографии, до которых обычно не доходят руки студентов. Во время первой же серьёзной летней стажировки (а проходил он её на третьем курсе, в военной прокуратуре) он сразу заявил следователю, что не намерен тупо разносить повестки, ибо учится на юриста, а не на курьера. Поражённый его смелостью, следователь положил на стол безнадёжное дело о краже компьютера из воинской части. Происшествие случилось год назад, по свежим следам ничего обнаружить не удалось. А тут как раз вышестоящие «шишки» зачем-то решили вернуть бесперспективный висяк на доследование. В общем, лучшего способа поставить на место зарвавшегося стажера, чем подкинуть подобный материальчик, трудно было найти. Эдуард, по достоинству оценив подсунутую «свинью», немедленно принялся за дело. Он досконально изучил материалы, повторно опросил свидетелей, не обращая внимания на то, что они не относились всерьёз к желторотому «и. о. следователя» с временным удостоверением. Некоторые из военнослужащих, имевших отношение к делу, за прошедший год уволились в запас и разъехались по домам. Эдуард не поленился разослать по местам особые поручения со списком интересующих его вопросов. Собрав все возможные и невозможные данные, несколько раз осмотрев место происшествия, он погрузился в окончательный анализ. Два из трёх последних дней стажировки следователь подтрунивал над ним, видя стажера, сидящего в глубокой задумчивости над кучей записей, с вечно переполненной пепельницей на краю стола. Эдуард игнорировал насмешки. Он просто читал и перечитывал, делал заметки и курил, курил, курил…

На третий день он с утра явился в кабинет к наставнику и уверенным тоном рекомендовал вызвать для дачи показаний в качестве подозреваемого прапорщика Мироненко. Руководитель не стал возражать, полагая, что стажёра ждёт неминуемое фиаско, и неудобная ситуация раз и навсегда отобьёт у него охоту изображать комиссара Мегрэ.

На следующий день, когда Мироненко с повесткой (которой, он, разумеется, вызывался только в качестве свидетеля) сидел в коридоре возле кабинета, следователь бросил Эдуарду: «Вот, теперь ты узнаешь, как себя чувствуешь, когда выглядишь дураком! Ну что, приглашать прапора, или сказать, что произошло недоразумение?». «Приглашать!» — твердо ответил Эдуард.

Вошедший прапорщик Мироненко был спокоен. Следователь незаметно для вошедшего состроил Эдуарду многозначительную гримасу: «Виновные, — мол, — так себя не ведут». Сев за стол, старший коллега извлёк бланк протокола допроса, снял колпачок с любимой ручки и приготовился задавать стандартные вопросы. И вдруг Эдуард, вместо того, чтобы пассивно наблюдать за происходящим, встал со своего места, сел на другой стул, как раз напротив прапорщика и, глядя прямо в глаза, спокойно спросил: «А клавиатуру то зачем взяли? Она же была сломана! А вдобавок ко всему, тащить её неудобно!».

«Хрен же её знал, что она сломана!» — буркнул прапорщик, и тут же, как-то обмяк. Эдуард и его босс обменялись взглядами: первый — торжествующим, а второй — удивлённым. «Товарищ майор, а явочку с повинной можно, пока не поздно?» — пробормотал Мироненко.

Все объяснялось элементарно. На месте преступления Эдуард понял, что вынести похищенный компьютер через окно было совсем не просто. Человек, разбирающийся в такой технике, чтобы не рисковать, просто взял бы системный блок и монитор, а всю мелочь — колонки, клавиатуру, мышь, — отсоединил бы и оставил, чтобы в руках не путались. Тем более, если знал, что одна из этих мелких штучек не работает. Вывод: совершить преступление мог только тот, кто не знал, что сломана клавиатура, и не имел представления о том, как отсоединяются эти штуковины от системного блока. Скорее всего, вором был полный «чайник», не знавший, что компьютер без всех этих причиндалов вполне работоспособен и стоит по полной. Задавая свидетелям, вроде бы, ничего не значащие вопросы, Эдуард обнаружил, что все, кто теоретически мог совершить кражу, так или иначе пользовались компьютером: кто в «тетрис» поиграет, кто письмо на родину отстучит. Единственным человеком, бывшим в этой области полным «чайником», никогда не подходившим к компьютеру, следовательно, не знавшим о поломке клавиатуры, и воспринимавшим непонятную машину просто как дорогую вещь, был как раз прапорщик Мироненко.

Слава об успешном раскрытии студентом Вольским безнадёжного дела быстро разнеслась по городу. На четвёртом и пятом курсах руководители практики уже не рисковали предлагать ему курьерские поручения, а сразу включали в следственную группу по какому-нибудь свежему дельцу. Во время преддипломной практики в областной прокуратуре он вновь отличился. Весь город был взбудоражен известием об убийстве судьи областного суда Караевой. Убийство было явно совершено не профессионалом. Служительницу Фемиды грубо зарубили топором у двери квартиры после рабочего дня. Репутация Караевой была дурной. Она не отличалась ни справедливостью, ни профессионализмом, ни чистоплотностью. Постоянно ходили слухи о том, в каком размере барышня берет взятки, как невнимательно изучает материалы дела и как хамит участникам заседания. Очевидно, судью убил кто-то, обиженный её несправедливым определением по купленному делу. Даже областная газета сообщила о происшедшем в заметке под знаменательным заголовком «Караеву покарали».

Круг подозреваемых был слишком широк. За убиенной дамочкой тянулся бесконечный шлейф оставленных в силе неправедных решений, разоривших десятки, если не сотни ни в чем не повинных истцов и ответчиков. Конечно, убийство было бы раскрыто и без помощи Эдуарда, но он значительно сократил срок следствия. Именно ему пришло в голову, что может существовать связь между убийством Караевой и инцидентом, происшедшим за полгода до него. Тогда неизвестный хулиган изнасиловал и покалечил в городском парке судью районного суда Исакову. Преступника не нашли, да и не особенно старались искать. Профессиональная репутация госпожи Исаковой тоже не была отнюдь не блестящей и к моменту нападения практически былрешён вопрос об её отстранении от дел.

Эдуард предположил, что оба деяния совершил некто, по чьему делу Исакова в вынесла неправильное решение с тяжёлыми последствиями. Караева же, должно быть, оставила это решение в силе. Характерен был и промежуток времени между двумя преступлениями — полгода. Вырисовывалась примерная картина. Исакова принимает катастрофическое для кого-то решение. Зная, что его можно обжаловать, пострадавший ограничивает месть изнасилованием с побоями. В течение следующего месяца, максимум двух, Караева могла рассмотреть кассационную жалобу и оставить её без удовлетворения. На сей раз, пострадавший не стал мстить, тем более что жалобу рассматривает коллегия из трёх человек и обычно непонятно, кто именно дёргает за ниточки. Далее будущий убийца, видимо, идёт в надзорную инстанцию. Скорее всего — прямо в Верховный суд. Эта процедура должна была занять несколько месяцев. За это время неизвестный мог узнать, что Исакова и Караева хорошо знали друг друга, и делились выручкой. Решения Исаковой, если жалобы по ним попадали к Караевой, обычно не отменялись. Далее, потерпев фиаско в надзоре (что тоже вполне вероятно, так как Караева умела придавать незаконным определениям видимость законных и обоснованных) несчастный осознал, что всё потеряно и конечный виновник его бед — судья областного суда.

Таким образом, круг подозреваемых значительно сужался. Преступником мог быть только мужчина. Оставалось выяснить, какие из решений Исаковой полугодичной давности могли создать для кого-то катастрофические последствия, какие из них были оставлены Караевой в силе, и по какому из последних недавно появились постановления или отказные письма Верховного суда.

Все эти данные совпали в отношении только одного человека — несчастного трудяги, у которого нахальные родственники, подкупив судей и свидетелей, отсудили дом — единственное значительное имущество. Позже Эдуард Николаевич, правда, горько сокрушался в том, что помог найти несчастного, бывшего по сути жертвой оборотней от правосудия.

Когда Эдуард защищал диплом, на него уже сыпались приглашения работы из правоохранительных органов. Но, к огромному разочарованию практиков, он выбрал науку, практически сразу став преподавателем кафедры уголовного процесса и криминалистики. В этом качестве я с ним свёл близкое знакомство. Перед поступлением, я посещал подкурсы, на которых Эдуард Николаевич читал уголовно-правовую часть. Хотя мы виделись и раньше, когда он приходил в гости к папе, настоящее общение сложилось во время перекуров. Эдуард Николаевич никогда не дистанцировался ни от студентов, ни от абитуриентов. По ходу перекура можно было не только задать вопрос по теме, но и просто поболтать, а то и рассказать пару-тройку анекдотов. Он, кстати, никогда не оставался в долгу и тоже рассказывал что-нибудь свеженькое.

Любимец коллег и студентов, Вольский мог рассчитывать на блестящую карьеру. Затмевал знаниями не только коллег по кафедре уголовного права и криминалистики, но и членов родственной кафедры уголовного процесса и криминологии. Поговаривали, что рано или поздно обе кафедры неизбежно объединятся под руководством Вольского, стоит ему только стать доктором наук. Однако Эдуард Николаевич не стал защищать даже кандидатской. Одна из его причуд заключается в том, что он патологически равнодушен к степеням и званиям. «Мне достаточно того, что я знаю нечто, — говорил он, — и мне плевать на то, что мои познания официально не констатированы каким-нибудь диссертационным советом!». Вдобавок, в это время количество защищённых слабых диссертаций почти достигло критической массы, и Вольский считал ниже своего достоинства защищаться в одном ряду с проходимцами и взяткодателями.

После трёх лет преподавательской работы, Эдуард Николаевич начал ощущать раздражение от происходящего. На факультет поступало всё больше людей случайных — папиных сынков, приходивших не за знаниями, а исключительно за дипломами. А многие из этих пап были известными в городе жуликами. Когда в очередной раз к Вольскому явился совершенно не подготовленный сынок преступного авторитета и развязно предложил конвертик в обмен на зачёт, терпению Эдуарда Николаевича наступил предел. Он в тот же день подал заявление об уходе и предложил свои таланты городскому УВД, где его приняли с распростёртыми объятиями. Напрасно обескураженный Дмитрий Дмитриевич пытался его образумить. На получасовой поток риторических вопросов и увещеваний декана Вольский ответил ёмко: «Лучше ловить бандитов, чем учить их!».

С приходом Эдуарда Николаевича в органы раскрываемость резко возросла. Его карьерный рост, благодаря недюжинному уму и таланту, происходил стремительно. Но, благодаря этим же достоинствам, начальство определило для него некоторые ограничения. Если нити преступления вели к серьёзным преступным группировкам, или к высокому начальству, курирование таких дел Вольскому не поручали. Дело было не только в том, что начальство не желало неприятностей. Совершенно искренне никто не хотел, чтобы всеобщий любимец Эдичка (как теперь его называли) был застрелен во дворе своего дома. Впрочем, даже в жёстких рамках он не испытывал недостатка в интеллектуальных упражнениях и в целом был доволен новой работой. Порой излишняя самоуверенность приводила к неудачам, но на фоне блестящих достижений, редких промашек никто не замечал.

В самом деле, не только по положению в системе, но и по человеческим качествам Вольский мог помочь Андрею. Если подозрения бедняги окажутся обоснованными, — решил я, — Эдуард Николаевич достанет убийцу из-под земли. Если же, что скорее всего, Андрей заблуждается, Вольский сумеет правильно поговорить с ним и успокоить.

По выражению лица Андрея было видно, что он напряжённо ждёт ответа. Я спокойно допил пиво и изрёк то, что он, конечно, хотел услышать:

— Андрюха, в общем-то, нет проблем. Эдуард Николаевич — человек демократичный. Уверен, он не откажется поговорить. Утром я ему позвоню и попытаюсь договориться о встрече на ближайшее время. Придём вместе, я вас познакомлю, в общем, всё будет в порядке.

Андрей в первый раз за вечер улыбнулся.

— Спасибо, Вовка! Я знал, что ты поймёшь! Знаешь… Ты всё-таки настоящий друг!

Я постарался никак не реагировать на это. Никакой я не настоящий друг. Вообще всегда считал, что не умею дружить. Иметь кучу приятелей — это ради бога. А настоящая дружба, как у героев Гомера — такая же редкость как великая любовь.

Андрей повернулся в сторону барной стойки.

— Вов, давай еще по пивку!

— Не, не, не! Уже шестой час. Ты не спишь последние три ночи, а я — всю эту ночь. Тем более, чем раньше встану, тем раньше позвоню Вольскому.

— Ладно! — кивнул Андрей поворачиваясь в сторону бара. — Посчитайте, пожалуйста!

Длинноногая богиня быстро нацарапала что-то на листочке и вручила его Андрею. Тот положил на стол пару сотенных, жестом давая понять, что сдачу можно не приносить.

— Спасибо! — белоснежно улыбнулась королева стойки и, томно покачивая бёдрами, покинула нас.

Мы вышли. Слегка светало. Утренний холодок был более чем ощутим. Мы прошли несколько шагов, подняв воротники и спрятав руки в карманы.

— Слушай, я вызову такси. — Андрей достал мобильник.

— Да, пожалуй! — Ещё одной пешей прогулки за эту бесконечную ночь я бы не выдержал.

На сей раз, с такси не было проблем. Подъехало быстро. Андрей доставил до дома меня, а сам отправился дальше, на свою окраину. На прощание он ещё раз с жаром пожал мне руку и поблагодарил.

В свою квартиру на втором этаже я поднимался на ватных ногах. Вечерний, а по сути уже утренний туалет ограничил чисткой зубов. По привычке просмотрел сводку звонков на телефоне. Трижды за вечер звонила Олечка, один раз — моя тетка, мамина старшая сестра. В отличие от мамы, она не преуспела в музыкальной карьере. Работала учителем пения в общеобразовательной школе. В общем — разучивание модных песенок под аккордеон с детишками, обделенными слухом. Наверняка, тётушка звонила, чтобы предупредить о следующем концерте в филармонии. Это вполне может подождать до конца недели!

Поставив будильник на девять утра, я с наслаждением забрался под одеяло.

Ночью было пиво и школьные воспоминания, проповедь в такси, философствование в парке, спасение прекрасной незнакомки, обнаружение трупа приятеля, его чудесное оживление и не совсем застольный разговор за столиком бара «Платиновый кот». После всего — лишь три часа сна! О, человек! Твоим возможностям нет предела!

Глава 7

Из которой читатель узнает о том, какие мелочи могут помешать большой любви.

Кто помнит как трудно просыпаться, если ночью пил пиво, поймёт и пожалеет меня. Зная, что расслабляться и нежиться в постели после звонка будильника в этих случаях опасно, я резко вскочил. Голова была несвежей. Физиономия, смотревшая из зеркала в ванной, тоже оставляла желать лучшего. Я нехотя почистил зубы, побрился, и только, смывая остатки пены холодной водой, почувствовал себя человеком.

Пока заваривался зелёный чай с жасмином, я позвонил Вольскому. Эдуард Николаевич, как я и ожидал, спокойно и деловито попросил назвать фамилию умершей, место и дату происшествия. Без лишних разговоров назначил встречу в своём рабочем кабинете на два часа дня. Я тут же перезвонил Андрею. Судя по голосу, я его разбудил, и чувствовал он себя ещё хуже, чем я. Выяснилось, что, приехав домой, Андрей выпил ещё полстакана коньяка, но спать так и не захотел. Только, выкурив пяток сигарет, он начал клевать носом и заснул прямо в кресле. И надо же — через час я его разбудил! Впрочем, узнав, что его Вольский в деле, он оживился. Я велел ему быть без пятнадцати два у городского управления с паспортом и посоветовал поспать ещё пару часиков.

Опустив трубку, вспомнил про чай. Он был уже готов. Есть, почему-то, не хотелось. Поверьте, со мной подобное случается редко, но после такой ночи это нормально. С трудом заставив себя проглотить глазированный сырок, налил огромную чашку чая и медленно свернул толстую самокрутку. Конечно, вредно курить натощак. Но, если вспомнить, что последний сухарик с пивом был всего четыре с половиной часа назад, «натощак» был условным, к тому же… В общем, желающий покурить всегда найдёт оправдание! После самокрутки и крепкого зелёного чая без сахара окончательно взбодрился. Теперь как будто и не было накануне сумасшедшей ночи. До встречи с Андреем оставалось ещё около четырёх часов, и я стал думать, чем бы заняться. В любом случае, вариант пойти на факультет исключался — встреча с Вольским важнее. Поэтому возникшая было идея быстро подготовиться к семинару по жилищному праву, тут же решительно заявила самоотвод.

Вдруг вспомнил, что вчера, поднимаясь по лестнице в подъезде, забыл заглянуть в почтовый ящик. Ну, вот и занятие на ближайшие несколько минут, а дальше — посмотрим! Напялив халат, вышел на лестничную клетку, где уже успел нагадить соседский кот Тампон. Стараясь дышать только ртом, быстро спустился к почтовым ящикам, щёлкнул ключом в ячейке, не разглядывая, извлёк содержимое и быстро вернулся в квартиру.

Из кипы газет бесплатных объявлений выпало письмо в нежно розовом конвертике. Австрийская марка, адрес, написанный изумительной красоты каллиграфическим почерком — сомнений быть не могло: Аннелизе!

С Аннелизе Штольцинг — единственной и поздней дочерью близкого папиного друга, профессора Штольцинга, мы познакомились два года тому назад, когда наши семьи решили в полном составе провести июль в тихом Базеле. Вообще-то, похоже было, что папики специально придумали совместный отдых, чтобы свести нас, по их мнению — идеальную пару. Всё было организовано так, что пока старшие Королевы и Штольцинги коротали время в беседах за кружечкой «Францисканера» и в походах по музеям, нам была предоставлена полная свобода при одном условии: в отель возвращаться не позднее часа ночи. Ночью благополучный тихонький Базель оказался неуютным, плохо освещённым и полным подозрительной шпаны.

Откровенно говоря, терпеть не могу, когда предки знакомят меня с кем-то из матримониальных соображений. Но на сей раз всё было симпатично. Мы сходу понравились друг другу. Я, с очками и некоторой склонностью к полноте, оказался вполне в её вкусе. Позже она говорила мне, что муж с плохим аппетитом, неспособный оценить готовку жены — такое же несчастье для женщины, как и муж-импотент, неспособный оценить её в постели. Сама же Аннелизе вряд ли могла оставить кого-либо равнодушным. Настоящая красавица и истинная арийка: голубоглазая и белокурая, умница, богиня на кухне — ну, чем не идеальная жена? При знакомстве выяснилось, что она так же свободно, как и я, владеет английским, и с общением проблем не возникнет. Месяц в такой компании пролетел великолепно. Мы, не зная забот и почти без родительского присмотра, целыми днями гуляли по Базелю, отметились почти во всех злачных местах, где парни с завистью глазели на полноватого очкарика, подцепившего такую красотку. Осмотрели музеи и несколько раз выбрались в живописные сельские окрестности. Выяснилось, что французский Страсбург всего в часе с лишним езды на поезде. Трижды мы утром уезжали в самый средневековый из городов мира и до вечера «облизывали» обворожительно красивые улочки. Выяснилось также, что нас объединяет любовь к средневековой архитектуре и классической музыке, да и в литературе — общие пристрастия. Вдобавок, старшие Штольцинги были хороши как возможные тесть и тёща. Господин Карл Штольцинг любит в жизни (по степени важности) дочь, жену, вкусно поесть, «Егермейстер», трубку, ещё раз вкусно поесть и права человека. Толстый, очкастый, кудрявый и розовощекий, похожий на амурчика в отставке, Карл всегда был настоящим жизнелюбом. Когда заканчиваются его университетские обязанности, требующие напускной серьёзности, он немедленно преображается. Никогда не видел, человека, который бы умел так же вкусно использовать любую свободную минуту. Русское обыкновение считать переключение с одной работы на другую отдыхом он считал совершеннейшей дикостью. Пятиминутный перерыв между лекциями, он никогда бы не потратил на обсуждение дел с коллегами, или ответы на вопросы тупых студентов. Пять минут — это как раз столько, сколько нужно, чтобы смачно слопать пару булочек со взбитыми сливками. Двухчасовой перерыв — уже повод примоститься в ближайшем кафе, заказать добрую поленицу поджаренных сосисок, рюмочку «Егермейстера», кофе, и набить трубочку. И уж, конечно, свободный вечер, выходные, праздники, и тем более — каникулы — это святое! Профессор, к тому же, не разделяет новомодного страха перед холестерином и приверженности к здоровому образу жизни: ест, когда хочет, что хочет и сколько хочет. Частенько в хорошем настроении любит повторять: «Не пойму, почему символом мира считается голубь? Гораздо больше подошёл бы гусь, причём жареный и с яблоками!». Любовь к доктринальному чревоугодию отразилась и на особенностях его теологии. Шестидневный процесс сотворения мира он делит на три этапа. Сначала были сотворены небо и земля, «чтобы было, где кушать». Затем — животный и растительный мир, «чтобы было, что кушать». И, наконец — человек, «чтобы было, кому кушать». Даже в его экземпляре Библии старательно подчеркнут каждый стих с упоминанием о трапезе. Удивительно смешливый, он до слез хохочет после каждого русского анекдота. Это вообще большая редкость — западный человек, понимающий русский юмор. К тому же, Штольцинг — изумительный лектор. Вообще, как специалист он широко известен во всем мире, и его с восторгом принимают коллеги из всех стран, кроме Соединённых Штатов. Дело в том, что однажды, выступая с лекциями в Калифорнии, он неосторожно упомянул, что бульон из петуха получается гораздо вкуснее и ароматнее, нежели из курицы. Граждане самой прогрессивной из мировых держав незамедлительно обвинили профессора в оголтелом сексизме, оштрафовали и выдворили из страны, в которой он с тех пор был объявлен персоной non grata. Сам, конечно, виноват! Тема лекции не имела никакого отношения к куриному бульону. Это, однако, слабое место Карла. Любую тему он способен свести к еде.

Супруга Карла и мать Аннелизе, госпожа Анна Штольцинг — наполовину француженка. Если весёлый нрав и жизнелюбие Аннелизе унаследовала от отца, то всесокрушающее обаяние и женственность, несомненно — от матери. Несмотря на возраст, госпожа Штольцинг никогда не прибегает к подтяжкам и прочим хитростям пожилых дам, но выглядит потрясающе. Седина не портит густых волос, а морщинки вокруг глаз безо всяких косметических ухищрений блекнут рядом с их красотой и живостью. К неизмеримому счастью Карла, его супруга удивительно вкусно готовит, но в отличие от него, соблюдает умеренность и правильный баланс в еде, благодаря чему, не изнуряя себя диетами или тренировками, сохраняет ту фигуру, которая восхищала окружающих в молодости. Вдобавок, природа одарила её низким грудным голосом, как у Греты Гарбо. Когда Анна с её безупречной осанкой беседовала со мной, в одной руке держа длиннющую сигарету, а в другой — маленькую пепельницу, с королевским величием скрестив руки на груди, я не мог оторваться от её державного шарма. Моя потенциальная тёща великолепно ко мне относится и вообще она полная противоположность тому образу, который создан русскими анекдотами о тёщах, где толстая сварливая тётка улыбается тебе только в день свадьбы, а всю оставшуюся жизнь… божество брака — Гименей, изнанка божества — Тёща.

Одним словом, и Аннелизе и её родители просто восхитительны. Впервые я оценил выбор невесты, сделанный родителями. Было только одно «но». Малюсенькое такое, даже смешное. Не знаю, поймёт ли меня читатель, но…

Объективно красивое имя наречённой устойчиво ассоциировалось у меня с «анализами». Увы! Как я не старался избавиться от этой глупости, ничего не получалось. Уже через неделю наше знакомство начало перерастать в роман. Я упорно называл красотку «Энни», или «Лизи», стараясь избежать столь неприятной версии, но напрасно. В конце второй недели, когда мы прощались в холле отеля, Аннелизе не собиралась ограничиться дружеским поцелуем. Томно полузакрыв глаза, она приблизила губы к моим, и я уже готов был, нежно обнять её и, очертя голову, кинуться в многообещающее нежное будущее с любимой женой, весёлым тестем и изумительной тёщей. Как вдруг перед внутренним взором промелькнули баночки и спичечные коробки с криво прикреплёнными направлениями… Короче, я увернулся от её губ и, как и раньше, дружески чмокнул в свеженькую щёчку. Ничего не понимающая Аннелизе растерянно заморгала. Но, взяв себя в руки, искренне улыбнулась, помахала ручкой и пошла в свой номер. Слава богу, не обиделась. Наверно, решила, что я ещё просто «не созрел».

Ситуация повторялась и при прощаниях в отеле, и во время медленных танцев на дискотеке. Как только я с собой не боролся. «Её зовут Анна, или Лиза, или Анхен, или Лизхен, или Энни, или, Лизи! На худой конец — Анька, или Лизка! Выбирай, что угодно, если не нравится полный вариант!» — командовал я себе. Но проклятые «анализы» не сдавались. Идиотская особенность психики: если решаешь ни за что на свете о чём-то не думать, будешь думать только об этом.

Между тем Аннелизе начала выпускать коготки в ответ на мои выходки. То надует губки, то на прощание сердито топнет ножкой! Последние дни третьей недели слегка омрачились. Однако вскоре моя суженая решила, что я просто хочу её подразнить, откладывая что-то серьёзное на конец каникул, и приняла условия игры. Не могла же она не замечать, что, несмотря на некоторые странности в моем поведении, она мне нравится.

Штольцинги уезжали из Базеля на день раньше нас. Очевидно, семьи сдружились окончательно и бесповоротно, но характер наших с Аннелизе отношений так и не прояснился. Накануне их отъезда мы с ней пошли на прощальную вечеринку в ночной клуб. На сей раз родители решили, учитывая особенный характер встречи, отменить комендантский час. Аннелизе надела рискованно сексапильное платьице и всю дорогу до дискотеки в такси загадочно на меня смотрела. «Сегодня, друг дорогой, тебе не устоять!» — читалось в её взгляде. Оборону действительно было трудно держать. Атмосфера дискотеки кого угодно склонила бы к романтическим подвигам. Во время быстрых танцев Аннелизе демонстрировала чудеса пластичности, на медленных — была пленительно нежна и податлива. Смешнее всего было то, что неприступную крепость никто не старался оборонять. Однако бастион все же держался насмерть, поскольку комендант так и не смог забыть о своих дурацких аналогиях. Ожидавшая сюрприза Аннелизе все больше приходила в недоумение и вместо двух-трёх привычных порций какого-то ярко-синего коктейля, приняла шесть…

В гостиницу я притащил её на плечах. Любезнейший портье помог донести её до номера и, вняв моим мольбам, клятвенно обещался разбудить фройляйн Штольцинг как можно раньше, причём не рассказывать родителям о подробностях её состояния.

Утром Королевы провожали Штольцингов на вокзал. Ужасно выглядевшая Аннелизе, к моему удивлению, не злилась. Наоборот. Не помня окончания вечера, решила, что сама всё испортила неумеренным приёмом алкоголя. Всю дорогу разговаривала со мной шёпотом и непрестанно извинялась. На перроне мы дружески поцеловались и, когда Аннелизе поднялась в вагон, она помахала мне так весело и игриво, что стало ясно: история будет продолжаться.

История действительно продолжается. Мы регулярно обмениваемся письмами и звонками. На следующие летние каникулы, как я уже говорил, снова была запланирована встреча — в Москве. Мне трудно понять моё отношение к ней. Могу не вспоминать о ней месяцами, но, когда она в письме пишет, что была в театре с однокурсником, меня начинает слегка покусывать ревность. Я здесь свободно встречаюсь, с кем хочу, но от мысли, что в это время кто-то в Вене, может быть, пытается закадрить Аннелизе, становится тревожно. Её звонкам и письмам я искренне радуюсь и стараюсь не медлить с ответом. Понятное дело, что без влюблённости тут не обходится, но с другой стороны…

Я не хотел бы, женившись на иностранке, уехать из России. Одновременно с трудом представляю себе Аннелизе Штольцинг в качестве российской гражданки Аннелизы Карловны Королевой. И, опять же, имя «Аннелизе» по прежнему напоминает… Да, что об этом говорить!

Как всегда, в письме Аннелизе была адская смесь информации. Купила новое «обалденное» платье, побывала на нескольких изумительных концертах, собачка опять объелась и заболела, и так далее; и куча нежных слов на прощание. Кроме того, малышка вложила в конверт парочку новых фотографий. Она зачем-то перекрасила волосы в медно-рыжий цвет. Поначалу я удивился, а затем нашёл, что это ей к лицу. Блондинка Аннелизе была хороша как ангел, теперь же она стала хороша дьявольски. На обеих фотографиях она была в лёгких летних маечках и совсем коротких кожаных шортиках — полюбуйся, мол, как я хороша, и в следующий раз не будь таким идиотом! Кстати, друг дорогой, заодно и призадумайся, кто бы мог меня фотографировать — не родители же! Маленькая провокация удалась: я снова почувствовал лёгкий укол ревности, но рассудил, что, скорее всего, фотографировала подруга. Интуиция подсказывала, что мужчина снимал бы немного по-другому.

Покончив с чтением, решил пожарить яичницу с ветчиной. После происшествий последних дней я уже не был уверен, что вернуться домой получится вовремя, поэтому лучше было на всякий случай подкрепиться. Открыв холодильник, наконец, ощутил привычный утренний голод и, если первоначально планировал символическое блюдо из пары яиц, то, в конце концов, всё закончилось десятью яйцами с четвертью килограмма ветчины. «Яичница имени Карла Штольцинга», — подумал я, выкладывая всё это дело на большую тарелку. На приготовление и уничтожение шедевра ушло немногим меньше часа и, вновь заваривая чай, я решил потихоньку начинать собираться. До назначенной встречи — пара часов, погода за окном отменная, и ничего страшного не случится, если выйду немного раньше и прогуляюсь. В любом случае, до городского управления милиции не меньше двадцати минут.

Хоть наша семья последние годы не бедствует, я пешеход. Нет, у меня есть и права и машина, но подаренный в прошлом году папой новенький «Пассат» за это время не пробежал и тысячи километров. Дело в том, что я — пешеход убеждённый. Пешие прогулки — единственный вид спорта, коим поддерживаю слегка склонный к полноте организм в форме. В школе занимался дзюдо, но с поступлением в университет забросил. Тренировки отнимали время. Спортивных достижений хватает, чтобы постоять за себя, а соревнования, призы и прочее не входят в мои планы. Так что, плотно сесть за руль — значит начать слишком уж набирать вес. Плюс ко всему, в хорошую тёплую погоду обидно дышать бензином, а зимняя езда с нашими дорогами — с гололёдом и неубранным снегом — нет уж, увольте! К тому же, машина — это не только свобода. Иногда это ещё и кандалы: пивка не выпей, вечно думай о том, что после вечеринки тебе придётся всех развозить, если тачку не угнали. А гаишники! Подумать о них достаточно, чтобы ни за что не садиться за руль! Конечно, когда окончу учёбу и начну работать, наверно, придётся изменить отношение к железному другу, но пока… Факультет рядом, большие расстояния меня, скорохода, не пугают. Для дальних поездок есть такси, а уж в крайнем случае раз месяц можно и «Пассатом» воспользоваться.