Бесплатный фрагмент - Виновница судьбы

Глава 1

Я стояла и смотрела вслед, как уходит дочка за ручку с Дэвидом. Их силуэты таяли в рождественском тумане Сан-Франциско, и внутри меня что-то болезненно сжалось — как всегда, когда я видела их вместе. Щека внезапно ощутила холод; я резко протёрла её, поняв, что это слеза. «Опять? Сколько ещё лет это будет мучить меня?» — подумала я, борясь с комом в горле. Дэвид… даже спустя восемь лет его присутствие будило во мне эхо той страсти — жгучей, неукротимой, как его прикосновения в воспоминаниях, которые я пыталась запереть в прошлом.

— Так, Лэйн, соберись, — прошептала я себе под нос, сделав глубокий вдох-выдох. Достала из кармана пальто смартфон, нашла нужный номер и поднесла к уху.

Гудки длились недолго, и на том конце провода раздался голос моей подруги — тёплый, полный энергии, с ноткой улыбки.

— Дорогая, я уже скоро буду, подъезжаю к кафе, — произнесла Стелла, её слова звучали ярко, как будто она вот-вот готова была расхохотаться.

— Я тоже почти рядом, — ответила я, стараясь скрыть недавнюю грусть за деловым тоном.

— Скоро увидимся! — она положила трубку.

Вокруг царила предпраздничная суета: слякоть под ногами разбрызгивалась лужами, люди сновали с пакетами подарков, спеша подготовиться к Рождеству. Сан-Франциско замер в ожидании чуда — улицы сияли гирляндами, а воздух пропитался ароматом свежей выпечки и хвои. Рядом с торговыми центрами люди в костюмах эльфов зазывали внутрь, обещая скидки и волшебство. Я ускорила шаг, чувствуя, как холодный ветер с залива пробирает до костей, но в душе теплилась надежда: может, этот праздник принесёт хоть немного покоя.

Я зашла в «Tartine Bakery & Cafe» — уютное местечко в районе Мишн, где всегда пахло свежим хлебом и кофе. Перед Рождеством кафе преобразилось: стены украшали гирлянды с мерцающими огнями, на полках стояли фигурки Санта-Клауса и оленей, а в воздухе витал аромат имбирных пряников и корицы. За окном виднелся туманный залив, а внутри — мягкий свет ламп создавал атмосферу тепла и уюта, как будто здесь можно было спрятаться от всех бурь жизни.

Выбрала столик у окна, скинула пальто и шарф. Под ними скрывался пушистый белый свитер, облегающий фигуру, и бежевая юбка-карандаш в клетку, подчёркивающая бёдра. На ногах — бежевые ботфорты на массивной подошве, удобные для городской слякоти. Я села, глядя в окно.

— Детка! — ко мне подбежала Стелла с лучезарной улыбкой, её волнистые волосы развевались от движения. Она выглядела статно и уверенно: короткая шубка с небольшим чёрным ворсом, кожаная красная юбка чуть выше колена, под шубкой — чёрный топ, подчёркивающий грудь. Её рост добавляли сапоги на тонком высоком каблуке, и весь образ кричал о женственности и силе.

Мы крепко обнялись, поцеловали друг друга в щёку. — Ой, я тут оставила тебе красную помаду, — она начала поспешно вытирать мне щёку салфеткой, хихикая.

— Из-за работы не видела тебя целую неделю. Рассказывай, как поживает Эмили? Она дома? — мы уселись в мягкие кресла, обитые бархатом.

— Нет, она сейчас с Дэвидом. Он всегда забирает её на выходные, — ответила я, стараясь смотреть не только на Стеллу, но и блуждать глазами по кафе, чтобы не выдать то терзание, что жгло внутри. Эмили — наша с Дэвидом дочь, метиска с его тёмными кудряшками и голубыми глазами, — была его любимицей.

— Лэйн, — она посмотрела на меня строго, как старшая сестра. — Ты опять? — Я поджала губы от её слов. — Ходишь к психологу?

— Да, — постучала я чёрными длинными ногтями по столу, нервно.

— Он что говорит? — подруга листала меню, но её взгляд был прикован ко мне.

— Мы будем работать над воспоминаниями, чтобы проработать и отпустить их. — Слова звучали механически, но внутри я знала: отпустить Дэвида? Это как отпустить часть себя.

— Если надо, я дам тебе более эффективного, — она не успела договорить, как я перебила подругу.

— Всё хорошо, он помогает. Просто в некоторые моменты накатывает, — взяла её руку и сжала, показывая, что всё под контролем. Но была ли это правда?

— Поверю, — Стелла улыбнулась уголками губ, в глазах мелькнула забота.

Мы позвали официанта и продиктовали заказ: для меня — салат с киноа, авокадо и свежими травами, плюс зелёный чай с лимоном; для Стеллы — цезарь с курицей, без анчоусов, и латте с корицей. Ничего тяжёлого — лёгкие блюда, чтобы не отвлекаться от разговора.

— Как там Клифф? — спросила я подругу, пытаясь сменить тему.

— Муж работает целыми днями, устала уже без него находиться, — вздохнула она, но в глазах мелькнула искра. — Но обещал, что на Рождество уедем в горы кататься на сноуборде.

— Ого, мне было бы интересно посмотреть на тебя такую — секси на доске, — подмигнула ей и улыбнулась, представив Стеллу в облегающем костюме, скользящую по снегу.

— Обещаю прислать тебе кучу фоток, — улыбнулась она взаимно, и мы рассмеялись.

Нам принесли блюда и напитки — пар от чая ласкал лицо, а салат выглядел аппетитно, с яркими зелёными акцентами. Мы обсудили всё, что произошло за неделю и даже больше: её работу, мои проекты по рекламе, смешные истории из жизни Эмили во втором классе.

Мы заканчивали нашу трапезу, когда официант принёс счёт. Оплатив его, мы вышли из кафе в прохладный декабрьский воздух Сан-Франциско, где туман уже сгущался, а огни гирлянд мерцали.

— Я тебя подвезу, — предложила подруга, щёлкнув сигнализацией брелка.

Рядом на парковке стоял её Infiniti QX80 — огромный, внушительный SUV, чёрный и блестящий под уличными фонарями, с массивными колёсами и хромированными акцентами, излучающий силу и роскошь. Я забралась внутрь: салон был обит бежевой кожей, мягкой и скрипучей под пальцами, а воздух наполнял лёгкий ягодный аромат освежителя — летний, свежий, как воспоминание о беззаботных днях. Стелла завела двигатель, и мы тронулись, петляя по улицам к моему дому — уютной многоэтажке в тихом районе, где балконы украшали рождественские венки.

— Что Эмили попросила у Санты? — спросила подруга, не отрывая глаз от дороги, где машины сигналили в предпраздничном хаосе.

— Дочь захотела себе кукольный домик — большой, двухэтажный, с мебелью и всем прочим, — ответила я, взглянув на Стеллу. Вспомнилась Эмили с её искрящимися глазками, и сердце сжалось от нежности.

— Чур, я покупаю его ей!

— Стелла… — мне стало неловко, как всегда в такие моменты. С самого начала моей беременности и до сих пор она помогала мне всем, чем могла — от советов до подарков. Эмили на каждый праздник сияла от её сюрпризов, а внутри меня это трогало до слёз: как будто у меня есть самая лучшая старшая сестра, которая никогда не даёт упасть. Но эта зависимость от её поддержки иногда жгла, напоминая о моей собственной уязвимости.

— Это не обсуждается, дорогая.

Я только усмехнулась — переубедить Стеллу было невозможно. Она всегда стояла на своём, и этот стержень в ней только усилился с годами, особенно после свадьбы с Клиффом.

На прощание мы поцеловались в щёку, и я зашла в холл здания, где мягкий свет ламп отражался от мраморного пола. Подошла к лифту, нажала кнопку. Мой телефон завибрировал в кармане, и сердце, как всегда, ёкнуло — это мог быть Дэвид. Я поспешно достала его, стараясь унять волнение: обычно там были либо вопросы по дочери, либо фото. И я оказалась права: мужчина прислал снимок, где он и Эмили, одетая в крошечный колпак Санты, готовят что-то мексиканское — наверное, такос или энчиладас, судя по ярким ингредиентам на столе. Их лица сияли улыбками, и внутри меня шевельнулась теплая волна: я не была против, что Дэвид прививает ей корни своей семьи. Эмили должна знать свою часть культуры — ту, что унаследовала от отца, с его мексиканским шармом и страстью к жизни.

В ответ я отправила сердечко и смайлик с объятиями, зашла в лифт. Двери закрылись, и я прислонилась к стене, чувствуя, как воспоминания накатывают: Дэвид в те годы, когда он был рядом во время беременности, его руки на моём животе…

Ноябрь,8 лет назад

Живот уже начал проявляться — лёгкая округлость, которая делала меня незнакомой самой себе в зеркале. Для меня это было ново, пугающе и волшебно одновременно: осознание, что внутри растёт человечек, которого я произведу на свет, пьянило и пугало. Я стояла перед большим зеркалом в спальне, крутясь, как юла, разглядывая своё тело: бёдра, грудь, которая налилась тяжестью, и этот маленький холмик, где билось крошечное сердце: «Смогу ли я быть хорошей матерью?» — эти мысли не давали покоя.

Сзади подошёл Дэвид — его шаги были тихими, но присутствие ощущалось, как электрический разряд. Он прильнул к моему уху, обхватив руками талию, и мы встретились взглядами в отражении. Его тигриный взгляд — пронизывающий, полный той же хищной нежности, что и в наши первые ночи, — цеплял меня, даже спустя месяцы испытаний. От его дыхания на шее по коже пробежали мурашки, а тело отреагировало знакомым теплом, несмотря на усталость беременности.

— Она будет прекрасной, — прошептал он, проводя ладонью по моему ещё маленькому, но уже округлившемуся животику. Его прикосновение было нежным, почти благоговейным, но с той подтекстной страстью, которая всегда заставляла меня таять.

— Почему она? — спросила я, глядя на него сквозь зеркало, улыбаясь уголком губ.

— Подсказывает мне моё чутьё, — ответил он, и я развернулась к нему, заглядывая в его голубые глаза — глубокие, как океан.

— Что? — ухмыльнулся он, заметив мой заворожённый взгляд.

— Ты так ждёшь её? — прошептала я, не в силах отвести глаз. В нём было столько тепла, столько надежды, что внутри меня что-то дрогнуло — смесь любви и страха перед будущим.

— Очень.

— С родителями поговорил? — спросила я осторожно. Дэвид отстранился, его лицо на миг омрачилось. Он вальяжно сел на диван, уставившись куда-то в сторону, избегая моего взгляда.

— Ты же знаешь, как оно относятся ко мне, а после… — он замолчал, потом посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень злости. — А ну да, ты же их узнала с другой стороны — доброй, — добавил он, взгляд из-под лба потемнел, голубые глаза налились кровью от вспыхнувшего гнева.

Я сжала губы, понимая намёк. От этой всей ситуации было сложно убежать, каждый раз она как лезвие ранила в самые уязвимые места.

Настоящее время

Я тряхнула головой, сбрасывая воспоминания, как пыль с полки. Лифт издал мелодичный звон, сигнализируя, что прибыл на нужный этаж. Открыв дверь квартиры, я вошла внутрь: в прихожей валялись новогодние носки с оленями — Эмили в спешке снимала их перед уходом с отцом. Дома пахло свежей елью от искусственной ёлки в углу, намекая, что год скоро уйдёт, унося с собой старые грусти. Я поставила сумку, разделась и начала убирать разбросанные игрушки и вещи — куклы, рисунки, свитерки. Мне до сих пор иногда не верилось, что у меня восьмилетняя дочь: умная не по годам, бойкая и смелая. «В кого она такая?» — усмехнулась я про себя. «В Дэвида, конечно. Или в нас обоих?» — призадумалась от своей же мысли.

Запустив через колонку рождественскую музыку — мягкие колокольчики и голоса хора, наполняющие квартиру теплом, — я прошла на кухню. Привычка пить вино, кажется, никогда меня не отпустит: пока Эмили нет, я балую себя такими вещами, и не только алкоголем. Мужской близости мне тоже не хватало — порой так хотелось уткнуться в сильные объятия, забыть обо всём, почувствовать тепло тела, прикосновения, которые разожгут огонь внутри. Но пока не суждено: попытки встреч с другими мужчинами всегда заканчивались разочарованием — никто не мог сравниться с Дэвидом, с той искрой, что до сих пор тлела во мне.

Я открыла бутылку белого вина, стоявшую в холодильнике, и налила себе в бокал — прохладный, с нотками яблока и цитруса. Прошлась к рабочему ноутбуку, лежавшему на изумрудном бархатном диване. Открыв почту, проверила письма от заказчиков — пара предложений по рекламным кампаниям, напоминания о дедлайнах. А потом увидела сообщение от психолога: «Дорогая миссис Смит, напоминаю, что жду вас завтра на терапии. С уважением, мистер Скотт».

— Ну да, мистер Скотт, куда же я без вашего напоминания, — съязвила я вслух, болтая вино в бокале. «И что мы завтра проработаем? Очередной слой боли от Дэвида?» — подумала я, чувствуя, как вино приятно разливается по венам, но не заглушает тоску.

Я хлопнула крышку ноутбука и откинула его в сторону на диван, чувствуя, как напряжение дня постепенно уходит. В этот момент я представила, как дочь прибегает ко мне, и мы обнимаемся — её отсутствие всегда оставляло во мне тоскливую пустоту. Её щебет, новые рассказы о том, что она увидела на YouTube: обычно это были исторические видео, которые она обожала, или просто её присутствие… Всё это делало дом живым. Я трогала бы её кудряшки, мягкие и непослушные, как у отца, и на миг забывала о своей хандре.

— Так, у меня два дня выходных, надо посвятить себе, устрою сама спа, — отвлекла я себя от грусти, вставая и направляясь в ванную.

Включив тёплую воду, я закрыла пробку, чтобы ванна набиралась, и зажгла свечи на стеллаже — каждая из них пахла особенно: лаванда для релакса, ваниль с ноткой сладости и сандал с древесным теплом, создавая атмосферу уюта и соблазна. Налила пену с парфюмированной отдушкой — лёгкой, цветочной, — и насыпала немного морской соли, которая растворилась с шипением. Выключив верхний свет, я оставила только мерцающее пламя свечей: треск фитилей добавлял интимный шарм, а золотистый отблеск делал комнату уединённой, как тайное убежище от мира.

Я разделась полностью, чувствуя, как воздух ласкает кожу, и погрузила сначала одну ногу, проверяя температуру воды. Удостоверившись, что она идеальна — тёплая, обволакивающая, — залезла полностью, откинувшись назад. Подложив полотенце под голову, я расслабилась: вода, ещё набираясь, нежно обтекала тело, вызывая приятные мурашки по коже. Я прикусила нижнюю губу от удовольствия, чувствуя, как напряжение тает, а мысли уплывают в приятную негу.

Но меня отвлёк телефон, который зазвонил в прихожей. — Чёрт, — выругалась я, — Как всегда…

Пришлось вылезти, оставляя на полу мокрые следы, и бежать за ним — капли стекали по телу, холодя кожу. Я легла обратно в ванну и увидела, что звонила дочка по видео. Сразу перезвонила, готовая ответить с улыбкой, но неожиданно в камере появился Дэвид — его лицо, с той же обаятельной усмешкой, заполнило экран.

— Оу, я не вовремя, — сказал он, удивлённо вскинув брови, но в глазах мелькнула какая то искра.

— Н… нет, всё хорошо. Я думала, Эмили решила позвонить, — ответила я, машинально прикрываясь рукой, хотя вода и пена скрывали тело. Как будто он ничего не видел раньше — воспоминание о его прикосновениях вспыхнуло в памяти, заставив щёки краснеть.

— Я хотел спросить… Эми утащила мой телефон и говорит, что не брала, — усмехнулся он, его хитрый оскал никуда не делся за эти годы, добавляя шарма его зрелому лицу.

— Так что случилось? — спросила я, стараясь держать телефон так, чтобы было видно только лицо и шею, но сердце уже колотилось.

— Мы хотели сходить в кино, но я знаю, что ты немного против поздних сеансов. Поэтому спрашиваю, а если не спрошу, ты будешь злиться, — нахмурился Дэвид, но в тоне сквозила лёгкая ирония.

Я вдохнула и улыбнулась: видеть его в роли отца было интересно и… трогательно. Он заботился, балансируя между нами.

— Так что?

— Хорошо, только без сладкого попкорна, — сделала я серьёзное лицо, стараясь не выдать волнения.

— Есть! — он отдал честь и посмеялся, его смех эхом отозвался во мне, как в те далёкие дни.

— Хорошо провести время, я тебя… — но тут осеклась, слова замерли на губах.

— Что? — он приподнял бровь, взгляд стал внимательным, пронизывающим.

— Удачи говорю, — выпалила я и положила трубку так быстро, как только могла.

Я скатилась под воду, чтобы никто не видел покрасневшее лицо: «Чуть не выпалила то, что не надо говорить», — мысли шуршали в голове, как осенние листья. Вынырнув, я протёрла глаза от воды и убрала волосы назад.

— Вдох-выдох, — прошептала я, вспоминая, что говорил психолог: «Назовите эмоцию — любовь, тоска, влечение — примите как факт, без осуждения, и отпустите, как облако в небе. Не цепляйтесь, пусть плывёт дальше». Но как отпустить, когда оно возвращается снова и снова?

Глава 2

На утро я уже сидела в приёмной к психологу. Декабрь не радовал солнцем — серое небо за окном отражалось в помещении, делая всё вокруг унылым и безжизненным. Стены были окрашены в бледно-сером тоне, потрёпанные журналы на столике с заголовками о «саморазвитии» и «счастье в мелочах», которые казались насмешкой над моей жизнью; несколько стульев с потрёпанными подлокотниками, где сидели другие пациенты, уткнувшиеся в телефоны, и тихий гул кондиционера, подчёркивающий тишину ожидания. Я смотрела куда-то в даль, сжимая свою кожаную юбку с разрезом, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами.

«Зачем я на это всё подписалась? Ради чего?» — задавала я себе внутри вопросы, нога нервно дёргалась, предвкушая следующий час сеанса — час копания в душе, где боль от Дэвида всё ещё жила, как незаживающая рана.

Открылась дверь: — Мисс Смит, — раздался низкий, но очень приятный мужской голос. — Вы можете проходить, — он улыбнулся, и в этой улыбке мелькнула теплота, которая всегда немного сбивала меня с толку.

Я только поджала губы и вошла в кабинет. В нём всегда царила приятная и располагающая атмосфера: пахло сандалом и мятой, с лёгкой ноткой старых книг, создавая ощущение уюта и доверия. Кабинет был выдержан в тёмно-красных тонах — бархатные кресла цвета бордо, деревянные панели на стенах с оттенком махагони, мягкий свет от торшера с матовым абажуром, полки с книгами по психологии и несколько абстрактных картин, добавляющих глубины. Это место казалось убежищем, но для меня — ареной битвы с самой собой.

— Будете лежать или сидеть? — мистер Скотт показался мне сегодня в хорошем расположении духа; обычная его серьёзность улетучилась, сменившись лёгкой игривостью.

— Посижу… наверное, — колебалась я и всё же села в бархатное красное кресло, чувствуя, как ткань обволакивает тело.

Мужчина сел напротив, его светлые волосы были небрежно разбросаны и слегка закреплены лаком — стиль, который делал его моложе своих лет. Мистер Скотт всегда выделялся на фоне других специалистов: если все носили строгие костюмы, то мой психолог предпочитал что-то свободное. Сегодня это были светлые джинсы, немного широкие, но подвёрнутые у щиколоток, высокие кроссовки и большая оверсайз-футболка цвета фисташки, подчёркивающая его спортивные плечи. Его зелёные глаза внимательно смотрели на меня, как будто пытаясь прочитать, что скрывается в голове, какие мысли я прячу под маской спокойствия.

Он облокотился в своё кожаное кресло, взял со стола коричневый кожаный блокнот и свою любимую золотую ручку, с которой на протяжении уже года не расставался.

— Итак, как ваши дела, Лэйн? — мужчина был готов записывать, его поза расслабленная, но сосредоточенная.

Я вздохнула, положив локоть на подлокотник кресла и вложив в ладонь свою голову: — Всё стабильно. Не сказала бы, что хуже, но и не лучше.

— Нейтрально? — начал он писать и спрашивать.

— Да, — я наблюдала за психологом, избегая прямого взгляда.

— Вы должны были отдать дочь вчера её отцу. Как прошла встреча?

— Неплохо, — отвела я взгляд и поняла, что он это заметил.

— Кажется, вы что-то недоговариваете, мисс Смит, — краем глаза я увидела, как мужчина склонил голову набок, чтобы поймать мой взгляд.

— Мне просто порой непонятно, когда это закончится? Мы так долго с вами работаем, вроде достигаем какой-то точки, но в один день, в любой момент при встрече всё сбрасывается до начала, — я сжала свою юбку ещё сильнее, чувствуя, как ткань врезается в пальцы.

— Терапия — это не пара сеансов, а долгая работа. Особенно когда это глубоко сидит и особенно когда данный человек находится рядом. Снова всё поднимается: воспоминания, эмоции. Но нам нужно прийти к тому, чтобы отпустить и жить дальше, чтобы не цепляться за этого человека снова, — мужчина говорил спокойно, его ровность порой меня бесила; в таких моментах хотелось всё разбросать и выйти. Но я держалась — мой хаос, который после Дэвида сильно вылез наружу, требовал контроля. Хоть я достигла взрослого возраста, меня порой заносило эмоционально, над чем мы тоже пытались работать.

— Вы снова злитесь на мой тон, я так понимаю? — в ответ я только отрицательно мотнула головой. — Интересно, — он ухмыльнулся. — Лэйн, я уже вам это говорил, скажу ещё раз: если вы будете недоговаривать и скрывать, мы не сдвинемся с места и застрянем надолго, пока вы всё же не соизволите мне открыться.

Я всё же перевела взгляд, тяжело вздохнула: — Стараюсь. Очень.

— Старайтесь ещё сильнее. Ради себя, — от его слов я нахмурилась и прикусила внутри щёку.

— Хорошо, — отрезала я.

— Славно, тогда продолжим.

Час тянулся бесконечно, но всё же я рассказала, как чувствовала себя при встрече, что снова пролились слёзы, что были воспоминания, от которых становилось больно, и что также пользовалась практикой, которую посоветовал мистер Скотт.

Мужчина посмотрел на свои смарт-часы и сказал: — Ну что же, не буду дальше продолжать вас мучить. Мне всё было понятно. Мы с вами немного поменяем систему, и я думаю, она вам пойдёт на пользу, — мы оба встали с кресел.

Мужчина потянулся к двери, чтобы открыть мне: — У вас всё получится, Лэйн. Верьте в себя и прекрасного вам праздника, — он ухмыльнулся, показывая рукой, что я могу выйти.

— Постараюсь. Вам тоже хорошего Рождества, — я поспешно вышла из его кабинета, внутри чувствуя себя вывернутой наизнанку: «Отвратительные чувства», — пробубнила у себя в голове.

Выйдя из здания, на меня обрушился лёгкий ветерок — свежий, с солёным привкусом залива, который немного развеял туман в голове. Город уже шумел с самого утра: люди спешили по делам, порой даже не замечая других прохожих, толкаясь плечами в предпраздничной суете. Я захотела немного прогуляться и освежить мысли после этого водоворота с психологом — сеанса, где снова вскрылись старые раны, оставив меня выжатой, как лимон.

Мои сапоги стучали по мокрому асфальту, я шла размеренно, вдыхая свежий приятный воздух: «Зайду выпить кофе и посижу за работой», — улыбнулась я в предвкушении беззаботности, когда никто не торопит, а время течёт неспешно. «После надо зайти за подарками и ждать Эмили домой», — от упоминания дочери в груди каждый раз теплело, как от луча солнца в пасмурный день. Я улыбнулась шире и направилась в небольшую кофейню неподалёку — уютное местечко с витринами, украшенными гирляндами, и ароматом свежесмолотых зёрен, витающим на улице.

Заказав себе латте с карамелью — сладкий, пенящийся напиток, который всегда поднимал настроение, — я открыла ноутбук и села за работу, чувствуя, как рутина помогает отогнать тени прошлого.

Вдруг зазвонил телефон, от неожиданности я чуть не пролила кружку на ноутбук. Не глядя на экран, я ответила на звонок.

— Слушаю, — мой голос был максимально сосредоточен на работе, пальцы замерли над клавиатурой.

— Крошка, я купила твоему тигрёнку подарок, нам надо пересечься, — Стелла говорила как всегда лучезарно, её энтузиазм прорывался даже через динамик.

— Привет, дорогая, — улыбка невольно расплылась на моём лице, прогоняя остатки сосредоточенности.

— Привет-привет. Ты сейчас где?

Я назвала адрес, где нахожусь, и подруга примчалась через десять минут — её энергия, как всегда, заряжала пространство вокруг.

— Какие планы? — Стелла села рядом, обдав меня ароматом своих духов — свежим, с ноткой ванили.

— Мне надо купить подарок дочери, поэтому хотела прогуляться по торговому центру.

— Прогуляюсь тогда с тобой, — она улыбнулась мне, её глаза искрились. — Как прошла терапия?

Я сжалась, отвела глаза. Мне не хотелось вспоминать сегодня нашу встречу — те вскрытые эмоции всё ещё жгли внутри.

— Вижу твой взгляд, — Стелла посмотрела на меня с прищуром, как будто читая мысли.

— Давай по пути, — взглянула я на свои часы. — Мне надо успеть до прихода Эмили всё купить, — подруга только кивнула, и мы пошли к машине.

По пути я рассказала о сегодняшнем сеансе, попутно делясь воспоминаниями, что вчера привязались ко мне, как цепкие корни. Всё это время девушка слушала меня, не перебивая, но когда я закончила, Стелла была крайне недовольна — её брови сдвинулись, губы сжались.

— Пошёл этот Дэвид куда подальше! Когда тебя уже он отпустит, Лэйн? — она негодовала, крепче сжимая руль. — Он тебя вообще не достоин. Хорошо, что Эмили хотя бы принял и признал, что она его.

Повисла тишина, а в груди заскребло болью — острой, знакомой. Я закусила губу, чтобы унять эту бурю внутри, но слёзы уже жгли глаза.

— Ладно, не будем, — мы подъезжали к большому центру, — Твой психолог прав: не скрывай и откройся ему, он же хочет помочь тебе, — я только вдохнула, стараясь успокоиться.

Мы зашли внутрь этого огромного здания — торгового центра, где предпраздничная суета царила в полную силу: высокие потолки украшены гирляндами и сверкающими снежинками, в центре зала возвышалась гигантская ёлка с мигающими огнями и игрушками, вокруг которой дети в ярких шапках и шарфах ждали очереди к Санте — бородатому добряку на троне, раздающему конфеты и слушающему пожелания; воздух пропитан ароматом корицы, свежей выпечки и хвои, а по коридорам сновали семьи с пакетами, смех и музыка из колонок создавали атмосферу волшебства, но для меня это было напоминанием о том, чего не хватает — полноценной семьи.

Подруга переключила разговор на более приятные темы: мы обсуждали женские мелочи — новые помады, сериалы, планы на праздники, — пока гуляли по центру, ища идеальный подарок для моей дочки. Её лёгкость помогала мне отвлечься, но внутри всё ещё тлела та боль, которую Стелла невольно растревожила.

— Может, планшет? — поинтересовалась подруга, её голос перекрыл гул толпы в центре, где эхо шагов и детских визгов смешивалось с рождественскими мелодиями из динамиков.

— Ей Дэвид телефон подарил, этого достаточно. Не хочется загружать её техникой, — мы шли медленно, заглядывая в каждую витрину, где декорации манили блеском и цветом: мигающие огни отражались в стекле, а воздух был густым от ароматов парфюма из соседних магазинов.

Я остановилась около магазина с хобби-товарами, всматриваясь в каждый предмет — наборы для творчества с яркими красками, чьи цвета сияли под лампами, краски с металлическим блеском, стикеры, шуршащие под пальцами, если потрогать упаковку.

— Сложно выбрать, когда у ребёнка всё есть для её возраста, — поджала губы, чувствуя лёгкую прохладу кондиционированного воздуха на коже. — Я, наверное, знаю, что ей подарить, — направилась в сторону разных дневников, которые можно было украсить, разукрасить спиртовыми фломастерами, — и наклеить декор.

— О, думаю, ей понравится, — поддержала меня Стелла, её каблуки цокали по плитке пола, эхом отдаваясь в коридоре.

Купив подарки — пакеты шуршали при каждом шаге, а их вес приятно оттягивал руки, — ещё немного украшений на ёлку, подруга меня подвезла до дома. Еле дотащив всё до квартиры, чувствуя, как ручки пакетов врезаются в ладони, я спрятала покупки по шкафам так, чтобы Эмили не нашла — их шелест мог выдать тайну.

У меня было время на ужин, так что я переоделась в шёлковый чёрный халатик — лёгкий, скользящий по коже прохладой ткани, и приступила к готовке. Решила сделать пасту карбонара: на сковороде поджарила бекон, его жир шипел и потрескивал, распространяя солёный, дымный аромат по кухне; смешала с яйцами и пармезаном — сыр таял, становясь кремовым, — добавив чёрный перец для остроты, который щекотал ноздри. Во время готовки музыка играла очень громко — ритмичный поп, бас которого вибрировал в груди, под который я виляла бёдрами в такт, чувствуя тепло от плиты на лице.

— Мама! — я дёрнулась от неожиданности, сердце подпрыгнуло, и развернулась.

В проёме стояли Эмили и Дэвид, взгляд мужчины скользнул не по моему лицу, а по фигуре — медленно, оценивающе, заставив кожу покрыться мурашками под тонкой тканью, как от внезапного сквозняка. Я машинально закуталась сильнее в халат.

— Я не слышала вашего звонка, — поспешила я к телефону, чтобы сделать тише, пальцы слегка дрожали от внезапного адреналина.

— Эмили открыла своими ключами, — усмехнулся он, его голос низкий, с той знакомой хрипотцой, которая эхом отозвалась во мне.

Забыла, когда он так близко стоял рядом: его кудряшки всё так же лежали аккуратно, и одна прядь падала на лицо, добавляя шарма; свитер тёплый закрывал горло, шерсть выглядела мягкой на ощупь; а сверху была одета кожаная куртка, чёрные джинсы обливали ноги, которые за годы стали ещё мускулистее от зала — Дэвид принципиально стал крепче, атлетичнее, его плечи казались шире, а движения — увереннее. От него пахло табаком — резким, горьковатым дымом, который смешивался с его естественным мускусным ароматом; мужчина начал курить после нашего расставания, сколько бы я ни ругала, чтобы он не делал этого при дочери, Дэвид не слушал меня.

— Ты опять? — я нахмурила брови, намекая на запах, ноздри слегка дёргались от едкого шлейфа.

— Она не видела, — сказал он тихо, но в глазах мелькнула упрямая искра.

— Как вкусно пахнет! — Эмили пошла проверять, что у меня там готовится, её носик сморщился от аппетитного аромата. — Папа же тоже останется на ужин? — она повернулась к нам, её щёчки раскраснелись от возбуждения.

Мы оба переглянулись и замялись в ответе, воздух между нами вдруг стал густым, как пар от сковороды, но я первая начала диалог: — Солнышко, у папы ещё дела, — дочка поджала губы и подбежала к мужчине, обняла его крепко, её пальчики вцепились в куртку.

— Через неделю увидимся, тигрёнок, — он погладил её по волосам, чувствуя, как он делал это с любовью — нежно, пальцы утопали в кудряшках; Эмили сжимала его ещё крепче.

— Хочу, чтобы ты остался на мамин вкусный ужин, — она надула губы, её нижняя губка задрожала; Дэвид присел, чтобы поравняться с дочерью, его колени хрустнули тихо.

— У меня ещё дела, дочь. Потом, — он не успел договорить.

Я уловила, что Эмили начинает сильно расстраиваться — её глазки заблестели от слёз: — Дэвид, может, отложишь свои срочные дела и останешься? — выдавила я эти слова с тяжестью, чувствуя, как сердце стучит чаще от его близости; дочка сделала щенячьи глаза, умоляя всем видом.

— Хорошо, — он быстро прикоснулся пальцем к её носику и она хихикнула.

Накрыв на стол — фарфоровые тарелки звякнули тихо, распространяя тепло от парящей пасты, — подав каждому еду, мы сели есть. Аромат карбонары — сливочный, с нотками копчёного бекона — витал в воздухе, смешиваясь с лёгким дымком от свечи на столе, которую я зажгла для уюта. Эмили, как всегда, была нескончаемым генератором мыслей и историй: её голосок звенел, как колокольчик, полный детской радости, перескакивая от школьных приключений к забавным видео, а вилка в её ручке постукивала по тарелке в ритме возбуждения, вызывая во мне волну нежности и грусти — как же быстро она растёт. Попивая потихоньку сок — прохладный, с кислинкой яблока, освежающий горло, — я поймала себя на том, что у нас никогда такого не было: необычное ощущение полноценности, хоть и на мгновение, разливалось внутри тёплой, почти болезненной волной, как от первого глотка горячего чая в холодный день, заставляя сердце сжиматься от невысказанной тоски по тому, чего могло бы быть. Невольно поглядывая на мужчину, пробираясь взглядом по нему всему — от широких плеч под свитером до сильных рук, сжимающих вилку, — нога под столом качалась от нервов, задевая ножку стула с тихим скрипом, а внутри меня бушевал вихрь эмоций: любовь, которая так и не угасла, смешанная с горечью разлуки.

Дэвид улыбался всё это время, смотря на своё произведение с такой любовью: его глаза искрились, полные тепла и гордости, когда он общался с ней, даже споря в каких-то моментах — их голоса переплетались, смех Эмили эхом отдавался в комнате, а его низкий тон добавлял глубины, разрывая мне душу напоминанием о наших потерянных днях. Они были как две капли воды, похожи, мне кажется, во всём — от упрямого блеска в глазах до манеры жевать, — от этого было трудно ещё сильнее, сердце сжималось в комок, а кожа покалывала от близости, вызывая слёзы, которые я едва сдерживала. Я не заметила, как взгляд сильно заострился на его глазах — голубых, с тёплыми искрами в свете свечи, полных той же боли, что и у меня, — он посмотрел на меня, и, растерявшись, я чуть не смахнула стакан со стола, жидкость плеснула с лёгким чмоканьем, а моё сердце пропустило удар от этого внезапного, электризующего контакта.

— Я думаю, мне уже пора, — заявил Дэвид, его стул скрипнул по полу, когда он отодвинулся, и это звук эхом отозвался во мне как прощание. — Завтра рабочий день, и деткам уже пора ложиться в кроватку, — от этих слов Эмили поджала губы, её щёчки вспыхнули румянцем, а он только умилился этому, коснувшись её руки тёплой ладонью, и моя душа разрывалась от ревности и тепла к этой сцене.

— Спасибо большое за ужин, Лэйн, — он быстро улыбнулся, зубы блеснули в свете лампы, но в глазах мелькнула тень — та же, что жгла и меня, — и поспешил одеваться — куртка зашуршала, молния щёлкнула, каждый звук как удар по сердцу.

— Я тебя люблю, — сказала Эмили ему, поспешно обнимая, её маленькие ручки обвили его шею, а он вдохнул аромат её волос — шампуня с яблоком, — и я почувствовала укол зависти, смешанной с любовью.

— И я тебя, тигрёнок, — Дэвид поцеловал её в лоб, губы коснулись кожи мягко, с лёгким чмоканьем, и слёзы подступили к моим глазам от этой нежности.

Он мне только кивнул и поспешно покинул квартиру — дверь хлопнула тихо, эхом отозвавшись в коридоре; сердце сжалось в комок, и снова стало пусто, воздух в комнате будто похолодел, оставляя меня в одиночестве с эхом его шагов. Закрыв дверь на замок — ключ щёлкнул металлически, — я поспешила убирать тарелки в посудомоечную машину, их звон эхом разнёсся по кухне, а вода из крана зашумела, смывая остатки еды.

Зайдя в комнату дочери — воздух здесь был теплее, с ароматом её любимого ночника с лавандой, — она уже ждала меня для прочтения чего-нибудь перед сном, укрывшись одеялом, мягким и пушистым на ощупь. Я присела на кровать, матрас прогнулся с тихим скрипом, трогая её волосы — кудрявые, шелковистые под пальцами, — понимая, как соскучилась за эти выходные по ней, по её теплу и дыханию рядом, которое заполняло пустоту в моей душе. Но дочери даже сказка не понадобилась: её глазки слипались уже в глубокий сон, ресницы дрожали, а дыхание становилось ровным, как лёгкий шёпот ветра.

— Я так хочу, чтобы мы все были рядом, — бубнила она с закрытыми глазами, голос сонный, приглушённый подушкой, и эти слова ударили в мою душу, как кинжал. Мои брови поползли вверх. — Буду всегда загадывать это желание на любой праздник, — Эмили крепко уснула, её тело расслабилось, а мои эмоции вырвались наружу: горячая слеза потекла по щеке, солёная на вкус, когда я смахнула её языком, и внутри разразилась буря — смесь надежды, боли и любви, которую я так долго пыталась заглушить.

— Тоже этого хочу…

Глава 3

Наше утро понедельника прошло суматошно: с дочерью мы наконец взялись за украшение дома. Из-за работы, которая навалилась на меня под декабрь — бесконечные кампании и дедлайны, — мы не успели сделать это заранее, но Эмили не расстроилась. Она всё равно знала, что мы справимся, даже если это будет перед самым праздником, и её оптимизм, как солнечный лучик в сером дне, трогал меня до глубины души.

Мы украшали нашу пушистую красавицу-ёлку: хвоя мягко колола пальцы, распространяя свежий, смолистый аромат леса по всей комнате, а гирлянды мерцали тёплым золотистым светом, отражаясь в стеклянных шарах. Дочка вешала ангелочков по всему периметру — их крылышки шуршали тихо, когда она цепляла их на ветки, — а я привязывала красные бантики, атласные и гладкие на ощупь, которые добавляли ярких всплесков цвета среди зелени.

— Я думаю, у нас самая красивая ёлка, — улыбнулась Эмили, вешая очередную игрушку, её глазки сияли, как звёздочки.

— Соглашусь, самая лучшая, — ответила я, чувствуя, как сердце теплеет от её энтузиазма.

— Жду, когда ночью придёт Санта и оставит мне подарки, — дочка начала потирать руки в предвкушении, её ладошки шуршали друг о друга, а лицо раскраснелось от возбуждения.

— Ну что, с ёлкой покончено, надо идти печь печенье, — встала я с колен, чувствуя лёгкую усталость в мышцах от наклонов.

— Даа, они должны получиться самыми вкусными! — девочка поскакала вперёд меня на кухню, её шаги эхом отдавались по паркету, полному детской энергии.

Я включила рождественские песни — мелодичные колокольчики и хоровые голоса заполнили пространство, создавая атмосферу волшебства, — и мы вдвоём начали готовиться к выпечке. Надев фартуки — хлопковые, с забавными снежинками, мягкие на ощупь, — приступили к делу: я замешивала тесто, которое липло к пальцам, густое и сладкое от сахара и ванили, распространяя аромат свежей сдобы; Эмили сыпала муку, белый порошок оседал на столешнице, как снег, а потом мы вырезали фигурки — звёздочки и ёлочки, тесто под ножом хрустело слегка. Во время этого всего были танцы под музыку — мы кружились, смеясь, ступни скользили по гладкому полу кухни, — и пение в унисон, улыбки не сходили с лиц, щёки горели от радости, но вдруг меня накрыло воспоминание, острое, как укол, и мир вокруг потускнел.

Декабрь 8 лет назад…

Начало второго триместра далось мне лучше, чем первый: мои скачки настроения и тошнота оставили меня в покое, тело адаптировалось, и я чувствовала лёгкость, несмотря на растущий животик. А это значило, что можно было спокойно справлять Рождество. Зайдя на кухню, я увидела Дэвида во всю готовящего блюда: аромат специй — корицы, гвоздики и жареного мяса — витал густо, пар от кастрюль оседал на окнах, а его лицо было сосредоточенным, полностью погружённым в процесс, брови сдвинуты, губы сжаты.

— На тебя в таком виде смотреть — одно удовольствие, — улыбнулась я, попутно облокачиваясь на остров, гладкий гранит холодил локти.

Парень поднял на меня взгляд и улыбнулся, но в последнее время его глаза как-то потухли — конфликт с родителями так и не решился до конца, плюс я донимала своим настроением, за что мне было стыдно, вина жгла внутри, как непогашенный огонь.

— Прости меня, — почти тихо сказала я ему, смотря прямо на него, голос дрогнул от эмоций.

— За что, милая? — помешивал он соус для мяса, лопатка скребла по дну сковороды с тихим шорохом.

— То, что скачки моего гормонального фона устроили тебе испытания, — виновато опустила глаза, слёзы подступили, гормоны всё же давали о себе знать.

— Эй, ты чего? — Дэвид отложил лопатку с лязгом и подошёл быстро ко мне, приподнимая подбородок тёплыми пальцами, его кожа была слегка шершавой от готовки. Гормоны усилили чувствительность: от такого милого действия у меня потекла слеза, горячая и солёная на вкус.

— Я тебя люблю, — сказал он мне и нежно поцеловал, запуская пальцы в мои волосы — они спутались от его прикосновения, а губы были мягкими, с привкусом специй от соуса. В его объятиях я таяла, чувствуя тепло его тела сквозь одежду, сердце стучало в унисон с его.

Дэвид немного отстранился: — Всё будет хорошо. На следующий год нас уже будет трое — наша маленькая семья, — от этих слов парень засветился ещё сильнее, глаза загорелись надеждой, и внутри меня вспыхнула искра счастья, смешанная с страхом перед будущим.

Декабрь 8 лет спустя…

— Мааам, — Эмили толкала меня, её ладошка была тёплой и мягкой на коже; я почувствовала, как по щеке бежит маленькая дорожка слезы, солёная и горячая. — Ты чего? — поспешно утерев рукой влагу, я улыбнулась ей, но улыбка вышла дрожащей.

— Всё хорошо, тигрёнок, — но дочь подняла бровь, показывая, что не поверила мне, её глазки сузились в детском недоверии, трогая меня до глубины души. — Честно, — сказала я и обняла её крепко, чувствуя тепло её маленького тела сквозь ткань одежды, аромат детского шампуня с яблоком, смешанный с мукой от теста, который витал вокруг нас, как напоминание о нашей совместной готовке.

— Тётя Стелла придёт? — спросила она, выкладывая аккуратно печенье на противень.

— Она уехала с мужем в горы, поэтому в этом году мы вдвоём, — забрав у дочери форму, я поставила её в духовку, где жар уже начинал распространять аромат ванили и сахара, с лёгким шипением нагревающихся стенок. — Так, ну осталось подождать.

— А может, мы тогда позовём папу? — этот вопрос меня поставил в ступор, брови поползли вверх, сердце ёкнуло, как от внезапного порыва ветра.

— Мы с тобой уже об этом разговаривали, Эмили, что у папы своя жизнь и свои планы, — тон вышел немного строгий, от чего я даже поджала губы, чувствуя горечь на языке от этих слов.

— С вами сложно, — она резко сняла фартук, ткань шуршнула, и бросила его на кухонный стол с громким хлопком, поспешно убежав в свою комнату, её шаги эхом отдавались по коридору, полному детской обиды.

— Только не хлопай двер… — но Эмили громко ею хлопнула, звук ударил по ушам, как выстрел, вибрируя в воздухе и оставляя тишину, наполненную моей виной.

Я тяжело вздохнула, попутно убирая всё на кухне, что осталось от готовки: мука осыпалась с столешницы шелестящим дождём, а губка скользила по поверхности с влажным чмоканьем, смывая следы нашего веселья.

«Мне тоже сложно, очень», — прошептала в мыслях, села на стул — дерево скрипнуло под весом, — и облокотилась головой в руки, я закрыла глаза, чувствуя прохладу ладоней на лбу.

— Я так себя чувствую виноватой во всём, мне так хочется порой загнать себя в угол и чтобы меня никто не замечал, — шептала себе под нос, слёзы стекали на лакированный деревянный стол, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки, которые холодили кожу.

Постаралась успокоиться, сделала глубокий вдох и выдох — воздух входил в лёгкие с лёгким свистом, — вытерла слёзы с покрасневших щёк, чувствуя, как кожа горит, и продолжила дальше суматоху на кухне, только уже одна. Вспыльчивость дочери очень напоминала Дэвида и меня — она собрала самые «лучшие» качества, и от этого сердце ныло ещё сильнее.

Печенье было готово: золотистые, хрустящие края потрескивали при остывании, аромат имбиря и корицы густо висел в воздухе, лежали уже аккуратно на тарелке, рождественский ужин доготавливался — бульон в кастрюле тихо бурлил, пар поднимался тёплыми облачками. Достав всё ту же недопитую бутылку вина из холодильника — холод стекла обжёг пальцы, — налила себе в стакан чуть больше, чем положено, жидкость плеснула с лёгким бульканьем. Сделав глоток — терпкий, фруктовый вкус растёкся по языку, согревая горло, — я направилась в комнату к дочери.

Прежде чем войти, я тихо постучалась — костяшки пальцев коснулись дерева с мягким стуком: — Тигрёнок, прости меня, — закусила губу от воспоминания, что грубо ответила ей.

Она открыла дверь — петли скрипнули тихо, — Эмили стояла передо мной в кигуруми Стича, который ей подарил отец: мягкая ткань с синими ушками шуршала при движении, её глаза слегка блестели от недавних слёз, она тоже плакала, и от этого стало ещё больнее, как нож в сердце.

Я присела на корточки — колени хрустнули, пол холодил ноги, — чтобы поровняться с ней и расставила руки, указывая, что готова обниматься; девочка сначала просто стояла, её дыхание было прерывистым, но всё же прильнула ко мне, так крепко обняла, что я забыла, как дышать — её ручки сжали шею, тепло тела проникло сквозь ткань, и слёзы снова подступили, но теперь от облегчения и любви.

— У нас такие печенья красивые получились, — шептала я, стараясь отвлечь разговор, чувствуя аромат свежей выпечки — который ещё витал в воздухе, обволакивая нас уютом, как мягкий плед.

Дочка отстранилась, чтобы посмотреть на меня, её маленькие ручки взяли меня за лицо — ладошки были тёплыми: — Я тебя люблю, — от её слов я заулыбалась, сердце сжалось от нежности.

— И я тебя, моя прекрасная, — голубые глаза её заблестели.

— Бабушка звонила, она хочет видеть нас завтра на обеде, — произнесла она тихо, упоминание родителей Дэвида и Кристиана скрутило мне живот узлом, как внезапный спазм, заставив дыхание сбиться.

— Что ты ответила? — я смотрела на неё серьёзно, чувствуя, как ладони вспотели от напряжения.

— Ответила, что хорошо, — Эмили хитро улыбнулась, она знала, что у нас отношения не самые лучшие, как ребёнок чувствовала это напряжение — густое, как невидимый дым в воздухе, — и что у неё за мысли были, только одному богу известно.

— Эмили, — она прикрыла мне рот своей тёплой и мягкой рукой, ладошка пахла сахаром от печенья.

— Мам, бабушка мне не чужой человек, тем более она приготовила мне подарок, — я только вдохнула, эта девочка, когда вырастет, своей хитростью добьётся многого.

Наш вечер прошёл тихо: мы поужинали — вилки звякали по тарелкам, пар от горячих блюд поднимался лёгкими облачками, с ароматом сыра и специй; Эмили поставила на маленький столик под ёлкой тарелку с печеньем — хрустящим, золотистым на вид — и стакан молока, жидкость слегка плеснула, когда она поставила его.

— Надеюсь, тебе понравится наша выпечка, дорогой Санта, — сказала дочка и убежала к себе в комнату, чтобы быстрее уснуть.

Я налила ещё бокал — вино плеснуло с тихим бульканьем, — и ушла к себе в комнату, мне нужно было время, чтобы дочь уснула, тогда я могла бы положить все подарки под ёлку и съесть печенье — как будто это был Санта.

Закрыла на замок свою дверь — ключ щёлкнул металлически, — закрыла окна шторами — отрезая свет уличных фонарей, — и включила расслабляющую музыку — мягкие мелодии с лёгким гитарным перебором, которые обволакивали комнату, как дым. Моё тело чувствовало напряжение — мышцы ныли от усталости дня, кожа покалывала от желания, мне хотелось тепла и любви, которые так давно не ощущала. «Я не чувствовала мужчину уже два года», усмехнулась от той интрижки — воспоминание о ней оставило горький привкус, ведь пыталась ею заглушить чувства. Но когда дело дошло до секса, разочаровалась полностью: я не испытала ничего, этот парень ласкал всяко-разно — его руки скользили по коже, горячие и настойчивые, он наслаждался мной, его дыхание обжигало шею. От меня исходили только симуляции — стоны, которые звучали фальшиво в моих ушах, хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось, и мы прекратили наши встречи. Так странно это всё: я испытывала вроде бы влечение, но в итоге это был обман самой себя, пустота внутри, как после холодного душа.

Я легла на кровать — простыни прохладные и гладкие под спиной, — попивая вино, его вкус разливался по языку фруктовой свежестью, согревая горло. Моё тело хотело ласк — кожа покрылась мурашками от предвкушения. Поставив бокал на тумбу рядом с кроватью — стекло звякнуло тихо, — я провела рукой сначала по шее, закрывая глаза, пальцы скользнули по коже, оставляя след тепла. Вторая рука коснулась груди в халате — ткань шуршнула, соски от прикосновения начали вставать, твердея под ладонью, посылая волны удовольствия вниз живота. С моих губ слетело тёплое дыхание, оно было прерывистым, как от лёгкого бега, спускаясь правой рукой чуть ниже к трусикам — кружево гладкое и тонкое на ощупь, — я немного остановилась, размышляя, точно ли стоит себя ублажать, но тело показало, что «да»: сладко потянуло внизу, тепло разливалось между бёдер. Мои ласки для самой себя стали очень редкими — все мысли всегда занимали дочерью или же работой, порой не хватало просто сил, но именно сейчас мне уже не терпелось, тело требовало разрядки.

Поверх гладких кружевных трусиков я провела рукой — ткань слегка увлажнилась под пальцами, закусила губу, чувствуя вкус собственной кожи. Эти чувства были приятные, вспомнила, как может быть хорошо: пальцы скользнули под кружево, коснувшись горячего, влажного лона — смазка была тёплой, липкой, размазываясь по губкам с тихим чмоканьем. Я ахнула тихо, дыхание участилось, тело выгнулось слегка, простыня зашуршала под спиной. Круговыми движениями я ласкала клитор — набухший, чувствительный, каждый нажим посылал вспышки удовольствия по всему телу, как электрические разряды, заставляя бёдра дрожать. Влага текла обильно, пропитывая трусики и пальцы, скользкие и горячие; я ввела один палец внутрь — теснота обхватила его, стенки пульсировали, хлюпая от движения. Добавила второй, толкая глубже, имитируя ритм, который помнила по прошлому — быстрый, настойчивый, с лёгким давлением на точку внутри, от которой волны жара прокатывались по венам. Стоны срывались с губ, приглушённые музыкой, тело покрылось испариной, кожа липкой и горячей; оргазм накатил внезапно — мышцы сжались спазмом, влага хлынула, пальцы стали мокрыми по самые костяшки, а тело задрожало в сладкой истоме, дыхание вырывалось рваными вздохами. Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как пульсация утихает, но пустота внутри не уходила — это было лишь временное облегчение, а не то, чего душа жаждала по-настоящему.

Открыв глаза, я потянулась к бокалу — стекло холодное на ощупь, вино внутри слегка покачивалось, оставляя следы на стенках, — и начала пить жадно, чувствуя терпкий, разливающийся по языку и согревающий горло лёгким жжением. Мне было неловко и в то же время расслабило — тело всё ещё пульсировало послевкусием, мышцы приятно ныли от разрядки, а воздух в комнате казался тяжёлым, пропитанным моим собственным ароматом.

— Хотя бы так, — поспешно вытерла салфеткой пальцы — бумага шуршала, впитывая влагу, — которые стояли на тумбе.

Я направилась в сторону ванны, попутно заглядывая в комнату Эмили: она крепко спала, слегка посапывая — дыхание ровное, как тихий шёпот ветра, щёчки розовые от тепла под одеялом, — я улыбнулась нежно и закрыла дверь, петли скрипнули тихо, отсекая свет из коридора.

Сполоснувшись в душе — вода тёплая, обволакивающая, с ароматом геля для душа с лавандой, стекающая по коже успокаивающими струями, — я быстро переоделась в ночнушку — шёлк прохладный и гладкий на теле, — и пошла раскладывать подарки. Красивая упаковка подсвечивалась от огней ёлки — мигающие лампочки отражались на фольге, бантики блестели, как снежинки под луной, шурша под пальцами. Несколько печений были съедены мной — хрустящие, с сахарной корочкой, тающие во рту сладостью ванили, — и одно оставила надкусанным, как недоеденное от Санты, выпив попутно молоко — прохладное, кремовое на вкус. Я ушла наконец-то спать, а в голове всё ещё кружились мысли.

Утром меня разбудили радостные возгласы — высокий, звонкий смех Эмили эхом разнёсся по квартире, смешанный с шуршанием бумаги, — было понятно, что дочь в восторге от своих подарков. Укутавшись в свой лёгкий халат — ткань мягкая, обволакивающая тело теплом, — я вышла из комнаты, чувствуя прохладу паркета под босыми ногами.

Рядом с ёлкой валялись обрывки упаковочной бумаги — яркие, шуршащие под ногами, как осенние листья, — Эмили рассматривала каждый подарок, который ей принёс «Санта»: коробки скрипели при открывании.

— Мама, ты посмотри на это! — она восторгалась всем увиденным, глазки сияли, ручки дрожали от возбуждения.

Я же сделала вид, что была удивлена, какие подарки ей подарили — внутри теплело от её радости, но потом я вспомнила, что у нас визит к семье Браун, пытаясь собраться мыслями. Внутри бушевала буря, переполняли эмоции: ведь каждая наша встреча всегда сопровождалась неприятными взглядами — пронизывающими, холодными, как лёд, — и саркастичными высказываниями, которые жгли, как соль на ране.

— Ты довольна подарками?

— Да, мне так всё нравится! Мои куклы будут жить теперь в шикарном доме, — Эмили раскрывала коробку с кукольным домиком, который был от Стеллы: пластик гладкий на ощупь, миниатюрные детали скрипели при сборке.

— Эмили, детка. Давай умываться, кушать и будем собираться, скоро поедем к твоей бабушке, — девочка, не отрываясь от коробок, только положительно кивнула, её пальчики шуршали по упаковке.

Умывшись — вода прохладная, освежающая лицо, с ароматом мыла с мятой, — и приготовив лёгкий завтрак — тосты хрустели под ножом, аромат кофе густо висел в воздухе, — мы начали одеваться: я Эмили заплела симпатичные хвостики — и одела её в свободные джинсы и короткую футболку, ткань лёгкая и хлопковая на ощупь. Я оделась точно в такой же наряд, только мои джинсы были чёрного цвета и клёш — плотный, облегающий бёдра. Мы сели в такси и уехали в дом за городом: в машине я сильно нервничала — ладони вспотели, — а дочь показывала только хорошие эмоции и предвкушение от встречи, её глазки блестели, ручки теребили ремень. «Я так ей завидую, что она не испытывает ничего негативного к этим людям и они правда её любят», — смотрела на неё и искренне улыбалась, чувствуя ком в горле.

Сегодня погода решила порадовать нас солнцем — лучи тёплые, проникающие через окно такси, греющие кожу, как будто шепчущие, что «всё будет хорошо».

Машина нас привезла в нужное место: дом на окраине Сан-Франциско выглядел минималистично и не сильно вычурно — белые стены сияли под солнцем. Позвонив в дверь — звонок мелодичный, эхом отозвался внутри, — нас пустили: внутри всё было чисто, стояли дорогие машины во дворе, одну из них я точно узнала — чёрный Dodge.

«Дэвид тоже тут», — поджала губы от волнения, сердце забилось чаще, как барабан.

Зайдя внутрь, меня правда встретил он: дочь запищала в радости — высокий, восторженный визг эхом разнёсся по холлу.

— Папа! — она бросилась в его объятия, на яркие возгласы вышла и сама Эйлин, её шаги мягкие по ковру.

Всё внимание было только на дочку — объятия, смех, поцелуи, — я же чувствовала себя чужой, стоя в стороне, воздух казался густым от напряжения, но Дэвид всё же перевёл взгляд.

— Доехали нормально? — спросил он, подходя ко мне жестом предлагая снять с меня верхнюю одежду, его голос низкий, с хрипотцой, как всегда.

— Да, всё нормально, — мужчина снимал с меня пальто — ткань шуршнула, его пальцы случайно коснулись плеч, посылая мурашки по коже; я почувствовала его аромат — табак смешанный с одеколоном, древесный и мускусный, — брови нахмурились, препятствуя чувствам внутри. Я посмотрела в его глаза, но Дэвид решил их сразу отвести, от этого жеста внутри всё сжалось, как в тисках, боль эхом отозвалась в груди.

Он помог раздеться дочке — курточка зашуршала, — и мы прошли за обеденный стол, который стоял уже наполовину накрытый: салфетки хрустели под пальцами, аромат жареного мяса и специй витал густо, серебро приборов блестело в свете люстры.

Сев за стол — деревянный, полированный, с запахом свежих цветов в вазе посередине, — мы стали ожидать других членов семьи Браун.

— Эмили, не болтай ногами и сиди ровно, — шепнула я дочери, зная, что Эйлин не очень любит плохие манеры; её ножки стучали по ножке стула с тихим, ритмичным постукиванием, эхом отдаваясь в просторной комнате, а сиденье слегка скрипело под ней.

— Ладно, — она начала стучать пальчиками по столу, ноготки цокали по дереву, как мелкий дождь по окну, оставляя лёгкие вибрации под ладонью.

Дэвид сел рядом с дочерью, его стул скрипнул под весом, а тепло его тела слегка ощущалось через воздух. Эйлин и Хавьер были напротив нас, их лица освещались мягким светом от окна, где солнечные лучи пробивались сквозь шторы, оставляя золотистые блики на скатерти; я заметила, что стоят ещё два стула, пустые и холодные на вид, нахмурилась, но не задала вопрос, чувствуя лёгкий озноб по спине.

«Неужели это…» — я не успела договорить в своих мыслях, как родители заговорили, их голоса эхом разнеслись по комнате, прерывая тишину.

— Наконец-то вы пришли, — женщина встала, чтобы обнять своего сына, её шаги мягко шуршали по ковру, а объятие сопровождалось лёгким хлопком по спине, аромат её парфюма — сладкий, с нотками розы — на миг обволок воздух.

«О боги, Кристиан…» — мои зубы сжались сильно, скрежетнув тихо, я не пересекалась с ним с того самого момента, да и обеды у нас всегда проходили без него. Моё лицо вспыхнуло от волнения — щёки горели жаром, кожа покалывала, как от внезапного порыва ветра. Краем глаза я посмотрела на Дэвида: его скулы сжались, видно, что он продолжал питать к брату только самые негативные чувства — воздух между нами будто сгустился от напряжения, а его дыхание стало чуть тяжелее. За спиной у мужчины виднелась ещё одна фигура, я пыталась её разглядеть — силуэт в мягком свете холла, с лёгким шорохом одежды, и аромат чужого парфюма — лёгкий, цветочный — донёсся до меня.

Но потом охнула, когда поняла, кто это: «Элиза… та, которая была руководителем по рекламе в его компании, а зачем она тут?» — мой взгляд сузился, сердце забилось чаще, стуча в ушах, как барабан, а ладони вспотели от внезапного холода внутри.

— Мама, ты чего? — дочь шепнула мне, её дыхание тёплое на ухе, ручка коснулась моей руки — мягкая, слегка влажная от волнения.

— Нормально всё, — сбросила свой взгляд, как будто ничего не произошло, но внутри бурлило, как кипящая вода, руки слегка дрожали.

— Ну наконец-то все в сборе, — сказала Эйлин, её голос звонкий, полный радости, эхом отразившийся от стен. — Сегодня не только Рождество, а еще и событие, — она была какая-то счастливая, щёки раскраснелись, руки слегка дрожали от возбуждения. — Сам расскажешь, Кристиан? — она взглянула на сына, её глаза блестели.

Он обвёл всех взглядом — холодным, пронизывающим, как зимний ветер, заставляющим кожу покрыться мурашками, — но на мне остановился чуть дольше, усмехнулся, губы искривились в знакомой саркастической улыбке, и посмотрел на мою дочь: — У нас скоро с Элизой помолвка, — его голос как всегда был ровный, с металлическим оттенком, резанувшим по ушам, а Эйлин восхищалась этой информацией, её хлопки в ладоши эхом разнеслись, ладони шлёпнули друг о друга.

От его признания я была в неком шоке: внутри всё замерло, как будто время остановилось, сердце пропустило удар, а в животе скрутило узлом — острая, колющая боль, смешанная с горечью и отвращением к его натуре, которую я знала слишком хорошо: холодной, расчётливой, способной на манипуляции, и это объявление казалось фарсом, вызывающим тошноту, как горький привкус во рту, ладони сжались в кулаки под столом, ногти впились в кожу, а дыхание стало прерывистым, как после удара. Дэвид же начал стучать по столу, как это делала Эмили, — пальцы барабанили по дереву с глухим стуком, ритмичным и напряжённым, и отвернул голову в её сторону, его челюсть напряглась, мышцы заиграли под кожей, воздух вокруг него будто потрескивал от сдерживаемого гнева.

Глава 4

Напряжение нарастало, ведь Кристиан всем видом показывал, как у него всё удачно складывается в отличие от брата — его осанка была прямой, как натянутая струна, а усмешка резала воздух, как нож, заставляя кожу покалывать от холода в комнате.

— Хоть у кого-то получилось нормально создать семью и иметь хорошую жену, — он усмехнулся, голос низкий и язвительный, эхом отразившийся от стен, а аромат его одеколона — древесный, усилил тошноту в горле.

Дэвид резко повернулся к нему, взгляд испепеляющий просто Кристиана — глаза сузились.

— Ещё слово, — кулак его сжался, кожа натянулась с лёгким скрипом.

— Мальчики, успокойтесь, что опять началось? — Эйлин начала возмущаться, её голос высокий и дрожащий, ладони хлопнули по столу с глухим стуком.

— Сегодня праздник, а вы опять страдаете херней! — Хавьер начинал злиться, его бас гремел, как гром, вены на шее вздулись, а кулак сжался с хрустом суставов.

Но мужчины как будто не слышали родителей: — Тяжело признавать правду? Что у тебя ничего нормального не вышло, подцепил блудливую и ещё на себя ношу повесил, — Кристиан вздёрнул подбородок, он смотрел на брата сверху вниз, голос сочился презрением, как яд, заставляя воздух в комнате сгуститься, а мою кожу покрыться мурашками от холода.

Я хотела возразить, но Дэвид успел первым: — Заткнись сейчас же! Тут ребёнок, подбирай слова и не смей оскорблять Лэйн! — он цедил каждое слово через зубы, с такой ненавистью и злостью в совокупности, голос рычащий, низкий, вибрирующий в груди, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Я была в полном шоке, поспешно закрывая Эмили уши — сердце колотилось в унисон с моим, — чтобы она старалась отстраниться от всего, что тут происходит: крики эхом отдавались в ушах, воздух пропитался напряжением. Хавьер был уже на пределе, он был такой же вспыльчивый, как его младший сын: его лицо становилось красным, как раскалённый металл, а костяшки бледнели от сжатия кулака; Эйлин же сидела в полной растерянности, её руки дрожали, губы поджаты, а невеста Кристиана смотрела с злорадным лицом — она улыбалась, смотря на меня с презрением, глаза сузились.

— Как ты вообще можешь её защищать!? У тебя что достоинства вообще нет или же остались какие-то чувства к этой… — он не успел договорить, Дэвид схватил его за грудки — ткань рубашки зашуршала, складки смялись под пальцами с хрустом.

— Лэйн, уведи Эмили, — посмотрел он на меня, взгляд горящий, полный ярости, но с ноткой защиты; я поспешно начала выводить дочь из-за стола — её ручка тёплая и потная в моей ладони, ножки шаркали по ковру. — Тебя волновать не должно, что я чувствую… — он почти шептал ему ядовито в лицо, голос низкий и шипящий, но дальше я уже ничего не слышала, так как мы вышли с дочерью в коридор, где воздух был прохладнее, с лёгким сквозняком от двери.

— Давай одеваться, сейчас поедем домой, — дочка только качнула головой, понимая, что лучше сейчас вообще ничего не говорить; она и я были немного в растерянности, сердце стучало в ушах, а руки слегка дрожали от адреналина.

Я увидела, как Дэвид вылетел из столовой — дверь хлопнула с громким стуком, эхом отозвавшимся в холле; за дверью Эйлин начала ругаться, её голос высокий и визгливый, смешанный с басом Хавьера.

— Я вас отвезу, — мужчина поспешно начал помогать застёгивать куртку Эмили — молния щёлкнула.

— Не надо, мы сами, — но я уловила его взгляд — пронизывающий, упрямый, с лёгким блеском в глазах, — тут было понятно, что лучше не спорить. — Если ты так настаиваешь.

— Да, — это было коротко и сухо, голос низкий, с хрипотцой от сдерживаемого гнева.

Эмили залезла на заднее сиденье — кожа скрипнула под ней, пристегнулась; так же Дэвид сначала усадил меня — дверь хлопнула тихо, запах машины и его одеколон — обволок салон, — закрыл дверь и сел сам. Двигатель зарычал низко, вибрируя под сиденьями, в машине повисла тишина — тяжёлая, как туман, прерываемая только гулом шин по дороге.

Мы не успели отъехать, как Эйлин выбежала из дома — её шаги шуршали по гравию, в руках у неё был запечатанный подарок, бумага блестела на солнце. Мужчина опустил стекло — с лёгким жужжанием: — Это для моей внучки, — её голос звучал очень грустно, дрожащий, с ноткой слёз, — Прости меня, — Дэвид забрал коробку из руки через окно, её пальцы слегка коснулись его.

— Всё нормально, — но за этим словом я знала, что скрывалась злость — его голос был напряжённый.

Машина двинулась в сторону города — шины зашуршали по асфальту, ветер за окном свистел тихо, унося прочь напряжение дома.

Дорога была тихой — шины шуршали по мокрому асфальту, а двигатель урчал низко, убаюкивающе; Эмили успела даже уснуть, её дыхание ровное и тёплое, голова запрокинута на сиденье. Мы остановились рядом с многоэтажным домом, где уличные фонари отбрасывали золотистые блики на мокрый тротуар, а холодный ветер с залива пробирал до костей.

— Уснула, — я посмотрела на ребёнка, её щёчки розовые от тепла в машине.

— Я помогу отнести её, — согласилась на его помощь, чувствуя, как голос дрогнул от усталости.

Дэвид взял потихоньку свою дочь на руки — её тело расслабленное, тяжёлое от сна, — и мы поспешили в холл дома, где воздух был теплее, с лёгким ароматом свежей уборки и эхом шагов по мраморному полу. Эмили не проснулась от звука лифта — металлического жужжания и лёгкого толчка, — и даже от открывающей двери — ключ щёлкнул тихо, петли скрипнули; она носом уткнулась в грудь отца, и я понимала, как ей комфортно — ткань его свитера мягкая, пропитанная его теплом.

Мужчина аккуратно уложил её на кровать — простыни прохладные и гладкие под ней, — а я сняла с неё верхнюю одежду — курточка зашуршала, молния щёлкнула; мы потихоньку вышли из комнаты, дверь закрылась с мягким щелчком.

— Чай, кофе будешь? — спросила, идя прямо на кухню, мой вопрос был таким лёгким, как будто всё было нормально, но голос слегка дрожал, а сердце стучало в ушах.

— Кофе, крепкий, — голос был тихий, нерасторопный, с хрипотцой.

Зайдя на кухню, он сел за обеденный стол — стул слегка скрипнул по кафелю; я насыпала чёрный кофе в кофемашину — зёрна зашуршали, распространяя горьковатый, бодрящий аромат.

— Я больше не появлюсь там, — мои слова разрезали тишину, спиной чувствуя, как он на меня смотрит, его взгляд жжёт кожу, как лёгкий ожог. — Это был последний обед. Как чувствовала, что это всё когда-нибудь рухнет. Твоя мать общается со мной только потому, что знает: Эмили не пущу к ней одну. Хватило тогда, что она наговорила ей, — Дэвид молчал, его дыхание ровное, но напряжённое.

— Я не знал, что он там будет, — обернулась к нему, мужчина смотрел мне прямо в глаза, взгляд пронизывающий. — Все отношения, которые я восстанавливал с родителями, он снова всё испортил собой, — Дэвид нервно вздохнул, воздух вырвался с лёгким свистом, плечи напряглись под свитером.

Машина зашуршала, перемалывая зёрна с громким жужжанием, я поставила прозрачную небольшую кружку — стекло прохладное на ощупь; молчание тяжёлое повисло в воздухе, густое, как пар от кофе, с ароматом свежесваренного напитка, заполняющим кухню.

Я думала в этот момент, что устала окончательно — тело ныло от напряжения, кожа покалывала от усталости, — что мне хочется рухнуть и просто забыться или же очнуться тогда в свои двадцать пять лет и прожить всё заново.

Писк пронзил всю кухню, кофе было готовым — забрав кружку, я поднесла её к Дэвиду, аромат крепкого эспрессо ударил в ноздри.

— Спасибо, — он кратко улыбнулся, губы растянулись, но глаза остались серьёзными.

Я села напротив — стул скрипнул; в душе начало скрести снова, а дыхание сбивалось, как от бега, я придвинулась вперёд, касаясь его руки — кожа горячая, слегка шершавая.

— Дэвид, — он поднял на меня взгляд, отпивая горячий кофе — губы обожглись, пар поднялся лёгким облачком. — Мне становится тяжело… — слова сбились, а он вздёрнул одну бровь вверх, взгляд стал внимательным. — Если бы тогда всё было по-другому, у нас бы всё получилось? Если бы не повела себя после рождения Эмили так? — я смотрела на него, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз, горло сжимается комом.

— Лэйн, мы пробовали много раз, и к чему это приводило? Правильно, к хаосу и раздору. Мы делаем друг другу больно, а в самое главное — мы делаем больно нашей дочери. Подумай о ней, — от его слов меня начало трясти, кожа покрылась мурашками, как от холода, а сердце колотилось в груди, эхом отдаваясь в ушах.

— Хочу, чтобы эта дыра уже закрылась и мне стало легче, — я встала и подошла к нему, сев на корточки — пол холодный под коленями. Моя рука коснулась его горячей руки, мужчина напрягся, мышцы под кожей заиграли.

— Давай не будем начинать, как тогда, прошу тебя, — он смотрел на меня пристально, взгляд жгучий, как прикосновение. — Я борюсь со всеми чувствами к тебе, нам будет так проще и лучше, нежели чем мы будем вместе, — внутри всё взрывалось от его слов, как фейерверк боли, слёзы жгли глаза.

Дэвид это увидел и коснулся своими пальцами моё лицо — тёплые, слегка мозолистые, смахивая капли; я прильнула к руке, стараясь вспомнить эти прикосновения — кожу, тепло, пульс под пальцами. Он хотел убрать руку, я же в неё вцепилась, лёгонько, и придвинулась к нему ближе — аромат его одеколона смешался с кофе, обволакивая.

— Лэйн, не надо, — он закусил губу, зубы блеснули в свете кухонной лампы, а голос вышел хриплым, вибрирующим в воздухе, как далёкий гром, — Мы должны бороться и оставить не руины между нами, а что-то хорошее, — мужчина встал, и я вместе с ним.

Я его резко обняла, сжимая крепко его массивное тело — мышцы под свитером твёрдые и тёплые, как нагретый камень, аромат его кожи с ноткой табака обволакивал, заставляя сердце стучать чаще; Дэвид погладил мою спину — ладонь широкая, горячая, скользила по кофте с лёгким шорохом, посылая мурашки по позвоночнику. Подняла свою голову, чтобы увидеть его — глаза голубые, полные боли: — Может, это наш шанс сейчас, — горлу подступал ком, больно было по всему телу, как будто каждая клетка ныла от невысказанного.

— Я знаю этот взгляд, Лэйн, у нас случится снова секс, и потом это ничем хорошим не закончится. Хочу оставить уважение между нами и холодный разум, быстрая страсть нас не спасёт, — внутри всё взрывалось от его слов, слёзы жгли глаза, а воздух казался густым, пропитанным напряжением. — У нас получится это пережить, — он поцеловал меня в лоб — губы мягкие, задержались на миг, оставляя след тепла на коже, — и отстранился, его руки соскользнули с моих плеч с тихим шорохом одежды. — Закрой дверь, — мужчина испарился, а его запах — мускусный, с дымной ноткой — и ощущения — фантомное тепло объятий, лёгкое покалывание на спине — остались в моих руках, внутри осталась дыра и ноль эмоций окончательно, пустота, как после бури, с гулом в ушах и холодом в груди.

Май, 2,5 года назад…

— Дорогая, спасибо, что посидишь с Эмили, я правда не нарушила ваши планы с Клиффом? — смотрела виновато на неё, поспешно застегивая туфли — кожа мягкая, с лёгким скрипом пряжки, пальцы слегка дрожали от нервов.

— Всё хорошо, муж обожает твою принцессу, так что у нас уже запланированы планы на троих, — подруга радовалась этому моменту, её голос звонкий, как колокольчик, на душе стало легче, как будто сняли тяжёлый груз. — А что за срочность такая? — я поравнялась с подругой, чувствуя аромат её духов — свежий, с ноткой цитруса, обволакивающий воздух в прихожей.

— Нужно решить некий важный вопрос, я бы сказала, это деловая встреча, — старалась звучать естественно, но голос предательски дрогнул, а сердце стучало в груди.

— Встреча, говоришь? — её взгляд стал хитрее. — Свидание?

— Нет, — отрезала я, чувствуя жар в щеках. — Надо решить пару вопросов с очень назойливым клиентом.

Подруга прищурилась, её взгляд полностью оценивал меня — от растрёпанных волос до нервно теребящих сумку пальцев: — Ладно, хорошей «встречи» тогда, — она поцеловала меня в щёку, губы мягкие и тёплые, и я её обняла, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую футболку.

Выбежав из квартиры, я быстрым шагом на каблуках неслась до ближайшего такси, которое стояло на обочине — вечер был будний и тихий, Сан-Франциско умирал в некой скуке, улицы освещались мягким светом фонарей, отбрасывающим длинные тени, а воздух был тёплым, с ароматом цветущих садов и далёкого океана, готовящимся к лету; весна дышала свежестью, лёгкий ветерок шевелил листья. Каблуки цокали по асфальту, эхом отдаваясь в тишине.

Запрыгнув в машину — я сказав адрес, водитель повёз меня к точке. Моё сердце колотилось, как пойманная птица, а руки сжимали лёгкую белую юбку выше колена — ткань гладкая, шелковистая на ощупь, — я нервно покусывала нижнюю губу, чувствуя солоноватый вкус кожи, думая, что так мне станет легче, но внутри только нарастало предвкушение, смешанное с тревогой.

Зайдя в квартиру, я метнулась быстро на кухню, накрывая стол вкусным ужином — аромат специй и свежего хлеба уже витал в воздухе, заставляя слюнки течь. Звонок в дверь — мелодичный, пронзительный звук эхом разнёсся по коридору: — Так, Лэйн, всё хорошо, — сделала глубокий вдох, воздух вошёл в лёгкие с лёгким свистом, и пошла открывать, чувствуя, как половицы скрипят под ногами.

На пороге стоял Дэвид: на нём были чёрные джинсовые бриджи, облегающие ноги, а наверху — широкая хлопковая футболка, мягкая на вид, с лёгким ароматом стирального порошка.

— Привет, — неловко улыбнулась я, а сердце пропустило удары, эхом отдаваясь в ушах.

— Привет, — ухмыльнулся он, проходя внутрь, его шаги тяжёлые по паркету, — А где тигрёнок? — мужчина обвёл глазами коридор, взгляд скользнул по стенам, освещённым мягким светом лампы.

— Она сегодня у Стеллы, — теребила свои пальцы, ногти впивались в кожу, оставляя лёгкие следы.

— Почему она там? — вздёрнул бровь он, мышцы на лбу напряглись.

— Нам надо поговорить, — смотря ему в глаза — голубые, пронизывающие, вызывающие всегда во мне бурю эмоций, как шторм в океане, — голос вышел тихим, но твёрдым.

— Ну, это я понял, когда ты мне писала, но зачем надо было, — он не успел договорить, я перебила, чувствуя жар в груди.

— Нужно больше времени, чтобы обсудить всё только вдвоём. Пойдём на кухню.

Зайдя в неё, на столе стоял лёгкий салат — свежие листья рукколы, хрустящие под вилкой, с ломтиками авокадо, кремовыми и маслянистыми на вкус, заправленный оливковым маслом с лёгкой кислинкой лимона, и тонкие ломтики пармезана, тающие во рту; а рядом стояли бокалы — хрустальные, холодные на ощупь, — и бутылка вина.

— Интересный разговор, — подметил Дэвид, его голос низкий и задумчивый, эхом отозвавшийся в уютной кухне, где воздух был густым от аромата салата.

— Очень, — попутно села за стол и мужчина сделал точно так же, его движения уверенные, но с лёгким напряжением в плечах.

— Как дела у родителей? — накладывала я ужин в тарелку, вилка тихо звякнула о фарфор, ломтики сыра таяли на языке, с солоноватым привкусом пармезана.

— Всё даже очень хорошо, отец после больницы приходит в норму. Операция на сердце прошла успешно, — Дэвид приступил к еде, нож и вилка скребли по тарелке с тихим шорохом, его челюсть работала размеренно, а взгляд скользнул по мне, тёплый, но осторожный.

— Я очень рада за Хавьера, — налила себе в бокал вино — жидкость плеснула с лёгким бульканьем, аромат ягодный, с ноткой дуба, обволакивающий воздух.

— После его попадания в больницу я стал ближе с ним, меня это радует. Кстати, хотел у тебя спросить, — посмотрел он на меня, глаза голубые, пронизывающие, как летнее небо, заставляющие кожу покалывать от внезапного тепла.

— Слушаю тебя, — отпивая вино, внутри всё сразу потеплело — терпкий вкус разливался по языку, согревая горло лёгким жжением, а вино оставляло послевкусие сладкой кислинки.

— Могу Эмили забрать на её день рождения в Мексику? — я вздёрнула бровь, сердце ёкнуло от неожиданности. — Хочу показать ей эту страну и познакомить её с прабабушкой, пока есть такая возможность, — при упоминании бабушки глаза Дэвида грустно заблестели, зрачки потемнели, а голос стал тише, с хрипотцой, зная, как этот родной человек ему очень дорог.

— Хорошо, — я улыбнулась по-доброму, чувствуя ком в горле от его искренности.

— Благодарю тебя, — он коснулся моей руки — пальцы тёплые, слегка шершавые, с лёгким электрическим разрядом, пробежавшим по коже, как от статического тока, — но тут же поспешно убрал её, как будто понял, что для него это было лишнее, воздух между нами сгустился, пропитанный напряжением.

Мы разговаривали и даже шутили, пока бутылка почти не была допита — вино плескало в бокалах с тихим звоном, смех эхом разносился по кухне, лёгкий и искренний, а аромат еды таял, оставляя после себя сладковатый шлейф.

Повисла воздухе тишина и я ее нарушила.

— Дэвид, — начала я, ко мне пришла наконец-то та смелость от алкоголя, встала из-за стола — стул отодвинулся с лёгким скрипом, ноги слегка подкосились от тепла в венах.

Мужчина облокотился на спинку стула, его плечи напряглись, мышцы заиграли под тканью футболки, а нога начала нервно дёргаться — ступня тихо стучал по кафелю, ритм выдавал внутренний хаос; он понимал, что я буду говорить дальше, воздух между нами стал еще гуще, как перед грозой.

— Почему ты отталкиваешь меня? — я подошла чуть ближе, упираясь руками в стол — дерево гладкое, прохладное под ладонями.

Дэвид встал и приблизился ко мне, но держа приличную дистанцию — его дыхание стало тяжелее.

— Потому что это заканчивается всё очень грустно, — я притянула его за футболку — ткань мягкая, хлопковая под пальцами, слегка тёплая от тела, — а он облокотился на стол руками, дерево скрипнуло под весом, мышцы на предплечьях напряглись.

— Мне очень плохо без тебя, — шептала я, его лицо было в опасной близости — глаза тёмные, полные бури, дыхание горячее, обжигающее кожу щёк и губ.

— Ты как ловушка, всегда манишь, и стоит хоть раз попасть, потом с трудом выбираешься оттуда… — произнёс он так же шёпотом, голос низкий, вибрирующий, как струна гитары.

— Тебе так плохо со мной?

— Просто я не хочу начинать всё по-новому, боюсь, что у тебя снова что-то перекликнет в голове, и ты начнёшь весь этот хаос… — голос звучал так грустно, с хрипотцой, эхом отозвавшейся в моей груди, а пальцы на столе побелели от сжатия.

— Не будет такого, — наши губы были в миллиметре — его дыхание смешалось с моим, тёплое, с привкусом вина, сердце стучало в унисон, отдаваясь вибрацией в рёбрах.

Он хотел что-то ещё добавить, но не смог сопротивляться сам — он вцепился в меня, как голодный зверь: руки обхватили талию, пальцы впились в кожу сквозь ткань, посылая вспышки жара; губы скользили по моим жадно — горячие, требовательные, с лёгким вкусом соли и вина, язык ворвался внутрь, обжигая, заставляя тело таять, а дыхание сбиваться в стон.

Он поднял меня на руки — сильные, тёплые, с лёгким запахом мускуса от кожи, — а я обвила его талию своими двумя ногами, чувствуя, как его бёдра упираются в мои, твёрдые и горячие сквозь ткань джинсов. Его руки сжимали мои волосы — пальцы запутались в прядях, слегка потянув за корни, посылая мурашки по шее, — попутно неся в спальню, где воздух был тяжелее, пропитан ароматом свечей с ванилью, которые мерцали на прикроватной тумбе, отбрасывая золотистые блики на стены. Мужчина рывком положил меня на кровать — матрас прогнулся с тихим скрипом, простыни прохладные и гладкие под спиной, контрастируя с жаром его тела, — в его движениях была невероятная сила желания, как ураган, готовый поглотить всё на пути. Его большое тело обволакивало меня, тяжёлое и доминирующее, от его запаха — смесь табака, одеколона и чистого мужского пота — я сходила с ума, ноздри трепетали, а кожа покрылась испариной, липкой от предвкушения.

На секунду Дэвид отстранился, смотря на меня сверху вниз — его глаза тёмные, полные бури, дыхание горячее и прерывистое обдаёт мою кожу, как летний ветер; мои глаза отражали тёплый свет приглушённой лампы, золотистый и интимный, делая момент почти священным.

— Лэйн, ты опять? — прошептал он, голос хриплый, вибрирующий в груди, но я ничего ему не ответила, притянув его к себе снова — руки обвили шею, ногти слегка впились в кожу, оставляя лёгкие следы.

Я раздевала его, кидая одежду в разные стороны — футболка зашуршала, соскользнув по мускулистому торсу, джинсы расстегнулись с тихим лязгом молнии, ткань шуршала по полу; мужчина так же параллельно со мной раздевал и меня — блузка соскользнул с плеч с шелковистым шорохом, юбка так же слетела быстро, трусики стянуты вниз, оставляя следы влаги на бёдрах. Он целовал каждый миллиметр моего тела — губы горячие, влажные, оставляющие следы слюны, которая холодила кожу на воздухе; его руки ласкали мою грудь — ладони грубые, мозолистые от жизни, сжимали соски, посылая вспышки жара вниз живота, внутри вспыхивало голодное желание и предвкушение невероятной ночи, тело выгибалось навстречу, мышцы дрожали от напряжения.

Одна рука его держала крепко моё горло — пальцы обхватили шею с лёгким давлением, пульс бился под ними — пока губы целовали грудь, зубы слегка покусывали кожу, оставляя лёгкую боль, смешанную с удовольствием, соски твердеют, торча от его дыхания; вторая рука спускалась ниже к моему уже мокрому лону — пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер, горячие и настойчивые, оставляя следы мурашек. Без слов и предупреждений он вошёл в меня двумя пальцами — теснота обхватила их, стенки пульсировали, влага хлюпнула тихо, липкая и тёплая; его движения сначала были плавные, не причиняя боли, но темп нарастал, пальцы толкались глубже, натирая чувствительные точки, заставляя бёдра дёргаться, а стоны срываться громче — хриплые, прерывистые, эхом отзывающиеся в комнате. Своей ногой я чувствовала его крепкий, твёрдый член — горячий, пульсирующий сквозь ткань трусов, упирающийся в бедро, как обещание, и мне было невыносимо, тело горело, влага текла обильно, пропитывая простыни.

— Дэвид… пожалуйста, — выдохнула я, голос сорвался в стон, руки впились в его плечи, ногти оставили красные следы на коже, а бёдра раздвинулись шире, приглашая, требуя. Он не заставил ждать — стянул с себя остатки одежды с шорохом ткани, его член вырвался на свободу, горячий и тяжёлый, головка скользнула по моим губкам, размазывая влагу, заставляя тело содрогнуться от предвкушения. Вошёл одним мощным толчком — растягивая, заполняя целиком, стенки обхватили его тесно, пульсируя, хлюпая от обилия смазки; боль смешалась с экстазом, острая и сладкая, как первый глоток запретного вина. Его ритм был бешеным — бёдра шлёпали по моим с влажным звуком, пот стекал по его спине, солёный на вкус, когда я лизнула плечо; руки сжимали мои бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки, а губы впивались в шею, зубы покусывали, оставляя засосы, горячие и пульсирующие. Я выгибалась навстречу, ногти царапали его спину, стоны сливались в один — мои высокие, его низкие, рычащие, воздух комнаты пропитался запахом секса, мускуса и пота, простыни сбились в комок под нами, скрипя от движений. Волны удовольствия накатывали одна за другой — клитор тёрся о его лобок с каждым толчком, посылая искры по венам, тело дрожало, мышцы сжимались вокруг него, выжимая стон из его горла. Кульминация настигла нас одновременно — его член запульсировал внутри, горячая струя заполнила меня, спазмы прокатились по телу, как электрический разряд, заставляя кричать, бёдра сжиматься, влага хлынула, смешиваясь с его семенем; я вцепилась в него, чувствуя, как мир сжимается до этой точки соприкосновения, дыхание рваное, кожа липкая, а сердце стучит в унисон. Мы замерли, тяжело дыша, его вес на мне — тяжёлый, успокаивающий, — губы коснулись моей шеи в лёгком поцелуе, оставляя след тепла, и в этот миг всё казалось целым, полным, как будто время остановилось, обволакивая нас тишиной и блаженством, где нет места боли, только эхо наших тел, сплетённых в одно.

Так мы и уснули в объятиях — его тело тяжёлое, горячее, прижатое ко мне, как якорь в шторме, кожа была с солоноватым привкусом на губах, когда я в полудрёме коснулась его шеи; воздух в комнате был густым, пропитанным нашим смешанным запахом — а простыни прохладные и влажные под нами. Не было сил даже сходить в ванную — веки налились свинцом, дыхание синхронизировалось в один ритм, сон накрывал нас, как тяжёлая волна, унося в забытье, где боль казалась далёкой.

Утром я проснулась в комнате одна, воздух застыл, пропитанный вчерашним ароматом секса, а солнечный свет пробивался сквозь шторы, золотистыми полосами ложась на пол, заставляя кожу зудеть от внезапного пробуждения. Завернувшись в шёлковый халат — ткань скользнула по телу, прохладная и шелковистая, но не приносящая утешения, — я выбежала из комнаты, босые ноги шлёпнули по паркету. На барном стуле с кружкой кофе, только в одних бриджах сидел Дэвид — его спина широкая, мускулистая, освещённая утренним светом, пар от кофе поднимался лёгкими облачками, аромат крепкого эспрессо — горький, бодрящий — ударил в ноздри.

— Я думала, ты ушёл, — облокотилась к холодному косяку проёма, дерево острое под локтем, от волнения сердце начало стучать в горле, отдаваясь вибрацией в висках, ладони вспотели.

— Ещё нет, — он встал, поставил чашку на стол, оставив мокрый круг на дереву, — и пошёл ко мне, его шаги тяжёлые кафелю, эхом отдающиеся в груди, как предвестие бури.

Его прикосновения казались нежными — пальцы коснулись плеча, тёплые и чуть шершавые, посылая мурашки по коже, на секунду мне показалось, что всё вернулось: тепло его тела, лёгкий шорох дыхания у уха, аромат кофе на его губах. Но слова ударили, как пощёчина: — Лэйн, пора заканчивать эти игры. Это был последний раз, когда я поддался всему, — меня затрясло, тело задрожало мелкой дрожью, как от озноба, слова застряли где-то внутри, ком в горле душил, а воздух стал густым, пропитанным горечью. — Как все сложно, — он потёр руками лицо — ладони шуршали по щетине, глаза потемнели от боли, — Ладно, подготовишь мне Эмили к поездке, — он начал одеваться, ткань футболки зашуршала.

— Это всё? — я смотрела в растерянности, голос сорвался в шёпот, мир сузился до его силуэта, ноги подкосились, пол холодил ступни.

— Да, — он обулся — кроссовки скрипнули по паркету, — и вышел из квартиры, дверь хлопнула глухо, эхом отозвавшимся в пустом коридоре, оставив после себя только сквозняк.

Слёзы накрыли меня, истерика бушевала внутри — горячие потоки хлынули по щекам, жгучие на вкус, когда я облизнула губы, тело содрогнулось от рыданий, горло сжалось спазмом, а руки вцепились в халат, ткань смялась под пальцами. Я была готова уничтожить себя и всё вокруг — ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, воздух в квартире стал удушающим, сердце колотилось в рёбрах, как в клетке, разрывая изнутри.

— Какая я дура, которая снова полезла в то, что не могу восстановить, — горячие слёзы текли по лицу, а я сидела и убивалась на коленях — пол жёсткий под кожей, колени ныли от удара, тело тряслось в конвульсиях, как от разряда током, а внутри — пустота, острая и раздирающая, как нож в ране.

Тогда во мне окончательно что-то сломалось — треск эхом отозвался в душе, мир потускнел, цвета выцвели, оставив только серую тень, и боль, бесконечную, как океан, утопающая всё в солёной бездне.

Глава 5

Дни до окончания года просто летели без остановки, я же просто выживала, одевая на себя маску «всё хорошо» — днём улыбка натянутая, как тугая струна, а внутри пустота, холодная и гулкая, как эхо в пустом зале. Для дочери я показывала, что ничего не поменялось: была живой и такой же активной, смеялась над её шутками, чувствуя, как губы растягиваются механически, а в груди колет от усилий. Но только наступала ночь, я заходила к себе в спальню — дверь закрывалась с тихим щелчком, отсекая мир, — как эта маска просто спадала, и выходила разбитая Лэйн: каждая ночь проходила в слезах, горячих и солёных на вкус, простыни становились влажными от них, а подушка приглушала всхлипы, чтобы не разбудить Эмили.

«Ведь так продолжаться не может, я же себя уничтожу» — каждый раз эта мысль приходила в голову, жгучая, как прикосновение к раскалённому утюгу, заставляя тело сжиматься в комок под одеялом. «Надо что-то менять, Лэйн» — с этой мыслью я засыпала, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости, и каждый раз всё по-новому, как в замкнутом круге, где боль не утихает, а только накапливается, давя на грудь.

Так же я отвлекалась на проекты, которые надо было доделать до конца года — клавиатура стучала под пальцами, экран ноутбука светил холодным синим светом в глаза, вызывая лёгкую головную боль, — и на переписку с подругой, которая присылала мне фото заснеженных гор — белоснежных, искрящихся на солнце, с лёгким хрустом снега под сноубордом на видео — и как она катается с мужем, их смех эхом отдавался в аудиосообщениях. Я молчала и не выдавала себя, так как это были мои проблемы, и портить ими другим не собиралась — пальцы замирали над экраном, отправляя смайлики, но внутри всё сжималось от одиночества.

На утро 31 декабря я отправила Эмили к отцу — она была рада встретить Новый год с ним, её глазки блестели от предвкушения, ручки теребили курточку; я же была не против, мне хотелось одиночества, тишины, где никто не увидит трещин в моей маске. Наши переписки с Дэвидом стали ещё более холодными, чем они были раньше — слова на экране казались ледяными, без эмодзи, с сухими ответами, от чего тоже создавало некое настроение, как холодный ветер, пробирающий до костей, но я брала себя в руки как могла, сжимая телефон так, что пальцы белели.

— Будь умницей, тигрёнок, — поцеловала я дочку, губы коснулись её щёчки — тёплой, мягкой, с ароматом детского крема, — и застёгивая куртку, молния щёлкнула тихо.

— Ты правда не обижаешься? — спросила дочь, её голосок высокий, с ноткой вины.

— Всё хорошо, — улыбнулась я, но улыбка вышла натянутой, губы дрогнули, — У меня ещё куча работы, а ты повеселишься.

Мы попрощались — её объятия тёплые, крепкие, как спасательный круг, — я закрыла за ней дверь с тихим хлопком, и рухнула на пол, чувствуя, как холодный паркет холодит мои ноги сквозь тонкие носки, проникая в кожу ледяными иголками, а слёзы подступили, горячие и жгучие в глазах.

— Ну что, Лэйн, время приводить себя в порядок, — прошептала я себе, голос сорвался, эхом отозвавшись в пустой прихожей.

Собрав всё, что у меня осталось — силы, как крошки на ладони, — я залезла в ванную: вода из душа хлестала горячими струями, обжигая кожу, смывая остатки усталости и плохого настроения, пар поднимался густыми облачками с ароматом геля — лавандовым, успокаивающим, но не заглушающим внутреннюю пустоту. Закутавшись в полотенце — пушистое, мягкое, впитывающее капли с лёгким шорохом, — прошла на кухню, достала бутылку вина — пробка вылетела с хлопком, аромат красного — ягодный, терпкий — ударил в ноздри, — и налила себе полный бокал, жидкость плеснула с бульканьем.

На всю громкость включила музыку — бас вибрировал в груди, ритм отдавался в полах, — и начала уборку в квартире: губка скользила по поверхностям с влажным чмоканьем, пыль осыпалась шелестящим дождём, вино шло как по маслу, обжигая горло лёгким теплом, облегчая душу внутри, разливающееся по венам приятным жаром. Я танцевала и пела — голос срывался хрипло, тело виляло в такт, пот выступил на лбу, — выплёскивала все эмоции, которые у меня были: боль, как раскалённый уголь в груди, одиночество, липкое, как туман. Я дала себе понять, что мне нужно попробовать ещё раз — попробовать вылечить себя и как-то затянуть ту дыру, которая образовалась у меня за всё это время, жгущую внутри, как открытая рана.

День проходил очень быстро — часы тикали неумолимо, эхом в тихой квартире; в ленте соцсетей все были счастливые — фото с сияющими улыбками, огнями фейерверков, шампанским, пузырящимся в бокалах, — начали справлять семьями и любимыми людьми, их смех казался далёким, чужим, а ароматы еды на фото — манящими, но недостижимыми. На всё это я наблюдала без эмоций, внутри меня была пустота — не чувствуя ничего, было не так уж и страшно, но нормально ли это? Сердце стучало ровно, но глухо, как в вакууме.

Я не стала сидеть дома — стены давили, воздух казался спёртым; у меня был шанс оторваться и почувствовать что-то новое или же забытое старое, раскопать в себе старую Лэйн — ту, что была смелой, живой, с огнём в глазах. Сделав себе красивую укладку — волосы мягкие под расчёской, с ароматом спрея для фиксации, лёгким и фруктовым, — подчеркнув свои глаза чёрной подводкой и тушью — ресницы стали тяжелее, веки потемнели, отражаясь в зеркале загадочно, — намазав губы блеском — сладкий на вкус, с лёгким покалыванием, — я посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась отражению, но улыбка вышла кривой, а взгляд был пуст, как бездонная яма, вдохнула глубоко — воздух вошёл, — и ушла в комнату, чтобы найти подходящий наряд. Выбор пал на серебряное короткое платье с длинными рукавами и открытой спиной — ткань холодная и блестящая на коже, облегающая тело, как вторая кожа, с лёгким шорохом при движении. Собравшись полностью, я налила ещё один бокал вина и выпила его залпом — жидкость обожгла горло, разлившись теплом по венам, поставила его с приличным грохотом на барную стойку — стекло звякнуло эхом. Надев на себя ботфорты на высоком каблуке — кожа скрипнула, каблуки цокали по полу, — и зимнее пальто — меховой воротник мягкий у шеи, — я вышла из дома, направляясь в какое-нибудь заведение, которое попадётся на пути.

Я попала в «The Starlight Room» — элегантный бар на крыше отеля в центре Сан-Франциско, где 31 декабря царила новогодняя эйфория: воздух пропитан ароматом шампанского — пузырящимся, искрящимся в бокалах, — и коктейлей с нотками цитруса и мяты, смешивающимися с лёгким дымом от сигарет на террасе; музыка — живой джаз с саксофоном, вибрирующим в груди, и диджеем, чьи биты пульсировали под ногами, заставляя пол слегка дрожать; огни города внизу мерцали через панорамные окна, как звёздное небо, фейерверки за окном взрывались с громкими хлопками, оставляя запах серы в воздухе; толпа в блестящих нарядах — шуршание платьев, смех эхом, тепло тел, трущихся в танце, — создавала атмосферу праздничного хаоса, где шампанское лилось рекой, бокалы звенели при тостах, а холодный ветер с террасы пробирал до костей, контрастируя с жаром внутри.

В моих руках был бокал с коктейлем — прохладное стекло запотело от льда, жидкость плескалась сладко-кислым вкусом тропических фруктов на языке, — который качался вместе со мной в такт музыки, бас которой вибрировал в груди, заставляя тело пульсировать в ритме. Я пила, не останавливаясь, чувствуя, как алкоголь разливается теплом, расслабляя мышцы, размывая края реальности, и кожа слегка покалывала от лёгкого опьянения. Никого вокруг себя не замечала — толпа шуршала одеждой, смех эхом отдавался в ушах, воздух пропитанный парфюмов, потам и шампанским, — на миг я почувствовала себя свободной, как будто мои крылья снова выросли, и могла улететь далеко-далеко, не возвращаться, ветер свободы обдувал лицо, но внутри эта свобода была иллюзией, маскирующей глубокую пустоту, которая жгла, как незаживающая рана, напоминая о потерянном.

Пока мои мысли парили где-то, на мою талию кто-то положил руку — ладонь тёплая, слегка влажная, с лёгким давлением, и они тоже стали в такт качаться вместе с моими бёдрами, посылая мурашки по коже. На секунду я вспомнила нашу первую встречу с Дэвидом, когда мы сливались в нашем первом танце, после которого всё началось — его руки сильные, обжигающие, аромат его кожи мускусный и притягательный, — я тепло улыбнулась от этого, но улыбка вышла горькой, с привкусом слёз в горле, углубляя ту тоску, которая не отпускала, делая каждое дыхание тяжёлым, как будто воздух стал густым сиропом.

Развернулась, но мне улыбнулся парень — на вид ему было лет двадцать пять, высокий, шатен с зелёными глазами, искрящимися под неоновыми огнями, он смотрел на меня с очаровывающим взглядом, полным лёгкого флирта, я же хитро ему улыбнулась, чувствуя, как губы растягиваются, а внутри вспыхнула искра любопытства, смешанная с отчаянием — «Может, это поможет забыть?». Мы вместе сливались в этом танце — тела двигались в унисон, его руки скользили по талии, тепло проникало сквозь ткань платья, музыка пульсировала в ушах, бас отдавался в костях. Мне было очень хорошо — на миг, как будто алкоголь и ритм заглушили боль, но глубоко внутри это было лишь временным обезболивающим, маскирующим пустоту.

Шампанское, коктейли и напитки покрепче — с жгучим вкусом виски, обжигающим горло, — всё вливалось в меня, покачивая мир, размывая края зрения. Когда наступила полночь, все закричали — взрывы голосов эхом разнеслись по залу, салюты летели за окнами с громкими хлопками и вспышками цвета, а бокалы звенели при тостах, — настал новый 2027 год. Я поняла, что хочу усовершенствовать себя, быть другой или хотя бы вернуть себя ту, которая была раньше — смелой, полной жизни, без этой пустоты, которая жгла ночами, но в тот момент это желание было как вспышка фейерверка — яркая, но быстро угасающая в темноте.

Мы так и продолжали проводить время вместе с незнакомцем — наши имена и настоящий возраст так и не были раскрыты, мы смеялись — его смех низкий, вибрирующий в груди, — говорили ни о чём, слова слетали легко, как пузыри шампанского, танцевали и веселились — тела трутся в толпе. Заиграла очень медленная музыка — мелодия мягкая, обволакивающая, с лёгким стоном саксофона, — парень пригласил меня, его рука тёплая в моей ладони, и я согласилась. Наши тела слились в едино — тепло его груди через ткань, дыхание горячее на шее, — в финале наши губы соприкоснулись в глубоком и интимном поцелуе: губы мягкие, с вкусом виски, язык скользнул внутрь, обжигая, посылая волны возбуждения по телу, перекрывая дыхание, заставляя кожу гореть, а внутри вспыхнуть огонь, который так давно тлел.

Вызвав такси — приложение пискнуло подтверждением, — мы оказались в какой-то неплохой гостинице: когда мы шли в номер, я шаталась — каблуки цокали по мраморному полу холла, эхом отражаясь от стен, — и хохотала на весь коридор, смех вырывался звонко, пьяно, отскакивая от дверей. На время забыла, кто вообще я, мне не хотелось вспоминать и возвращаться — голова кружилась от алкоголя, мир плыл в лёгком тумане, — сейчас мне хотелось только этого незнакомца и быть удовлетворённой, тело требовало разрядки, кожа зудела от желания.

Он закрыл дверь — замок щёлкнул металлически, отсекая шум коридора, — и дальше как будто всё в тумане: обрывки памяти помнят, как он брал меня за волосы — пальцы запутались в прядях, потянув за корни с лёгкой болью, посылая мурашки по шее, — а я стонала, голос хриплый, эхом отзывающийся в комнате. Как он входил в меня жёстко и без прелюдии — толчок острый, заполняющий, стенки пульсировали, влага хлюпала тихо, липкая и горячая, — без любви, а просто какое-то влечение на ночь, животный инстинкт без каких-либо эмоций, тела шлёпали друг о друга с влажным звуком, пот стекал по спине, дыхание сбивалось в стоны, а комната пропиталась запахом секса и алкоголя. На утро я проснулась с больной головой — виски пульсировали, как барабан, рот сухой, с привкусом вчерашнего вечера, — в этом же самом номере, никого уже не было: моя одежда была разбросана по всей комнате — платье смято на полу, — постель была смята, простыни влажные, внутри ощущения ещё хуже, чем было до этого — пустота жгла, как кислота, тело ныло от усталости, а душа корчилась от сожаления. Моё спонтанное помутнение привело меня к случайной близости, и теперь эта ночь казалась ошибкой, оставляющей горький осадок на языке и ком в горле.

Я летела домой на такси — быстрее попасть в родные стены и отмыться от всего, что было этой ночью, от чужого запаха на коже, липкого и горького. В ванне просидела больше двух часов — горячая вода обволакивала тело паром с ароматом кокоса от геля, но слёзы текли неостановимо, смешиваясь с водой, и меня это ещё больше бесило, раздирая внутри на части, как будто каждая капля выносила кусочек души. Всё первое число я высыпалась, не отвечая никому на сообщения — телефон вибрировал на тумбочке, но я игнорировала, чувствуя, как тишина давит на уши, а шторы заслоняли свет, делая комнату сумрачной и душной. Квартира была в глубокой тишине, ни один луч не проникал в мою комнату, только гул города за окном напоминал, что жизнь продолжается, а внутри меня — пустота, холодная и бездонная, как пропасть, куда я падала каждую ночь.

На утро следующего дня мой телефон разрывался — звонки и уведомления пищали настойчиво, эхом отзываясь в голове, — Стелла потеряла меня, она прилетела с отпуска и была готова встретиться со мной. Пока Эмили отдыхала с Дэвидом, я могла посвятить ещё один безработный день, но уже более культурно — хотя внутри это было как хождение по краю, усталость ныла в мышцах, как постоянный фон.

Мы встретились с подругой в небольшом ресторане почти рядом с океаном, который открылся совсем недавно — воздух внутри был свежим, где волны шумели тихо, а интерьер с деревянными панелями и мягким освещением от ламп создавал уют, но для меня это было как декорация, за которой пряталась моя внутренняя буря.

— Боже, как я соскучилась, — Стелла с визгом набросилась на меня, её объятия тёплые, с ароматом её парфюма — лёгким, как горный воздух.

— Я тоже скучала, — мне стало хорошо от её тепла, для меня подруга была самым родным человеком после дочери, её присутствие на миг заглушило пустоту, разливающуюся внутри холодной волной.

Сев за стол — стулья скрипнули по деревянному полу, скатерть гладкая под ладонями, — мы начали обсуждать, что произошло, пока она отсутствовала; я предложила начать с рассказа, как они с Клиффом отдохнули. Подруга была на эмоциях — её глаза светились от полного счастья, лицо сияло от приятного времяпрепровождения и свежего воздуха в горах, щёки раскраснелись, как после катания. Как она первый раз встала на сноуборд — доска скользила по снегу с хрустом, ветер хлестал по лицу, — как много раз падала и смеялась с этого, её смех заразительный, эхом отдавшийся в моих воспоминаниях. Мне было так тепло от её рассказов, что на секунду представила, что я была тоже там — снег холодный под руками, воздух свежий, бодрящий в лёгких, — но это только углубило мою тоску, как укол в сердце, напоминая, насколько моя жизнь сейчас серая и одинокая.

Заказав обед — две пасты; одна с курицей в кремовом соусе альфредо, густом и сливочном, с нотками чеснока и пармезана, тающим на языке; другая с морепродуктами — креветками, хрустящими и солоноватыми, мидиями в ракушках, скрипящими под вилкой, в томатном соусе с базиликом, ароматным и свежим, закуски — хрустящие брускетты с помидорами, сочными и кислыми, и напитки — прохладный безалкогольный мохито для меня, с мятой, щекочущей ноздри, и игристое для Стеллы.

— Рассказывай, как прошли твои дни, — Стелла накручивала на вилку еду, паста шуршала, соус капал с лёгким плеском.

— Всё неплохо, — я улыбалась, но улыбка вышла натянутой, губы дрогнули, мне не хотелось вываливать всё это на неё, чтобы не омрачать её счастье.

— Я вижу, что ты врёшь, — девушка смотрела на меня пристально, её взгляд пронизывающий, как солнечный луч через штору.

Отпив свой безалкогольный коктейль — прохладный, с кислинкой лайма и мяты, — я вздохнула: — Оно тебе нужно? Ты отдохнула и сейчас в хорошем настроении, а грузить проблемами тебя не хочу.

— Ни с чем ты меня не грузишь, ты моя лучшая подруга, сколько раз я тебе в плечо рыдала, сколько мы всего вместе прошли, и сейчас заявляешь, что не хочешь меня грузить!? — подруга была в недоумении, её брови взлетели, голос повысился, эхом отозвавшись в зале ресторана. — Я жду, — она скрестила руки и театрально отвернулась в окно, где океан шумел волнами, бьющимися о берег.

От этого я только усмехнулась, стараясь внутри собраться с мыслями, чтобы поведать ей всё — ком в горле сжался, слёзы жгли глаза, но я сглотнула: внутри была такая усталость, как будто каждый день — борьба с невидимым врагом, пустота разъедала душу, оставляя только эхо боли, и рассказ казался способом выплеснуть это, но и страхом открыть рану заново.

Я начала с истории о том, как пришлось ехать к родителям Дэвида и что там был Кристиан, Стелла пребывала в полном шоке — рот у неё открылся на моменте, что этот мудак женится, глаза расширились, вилка замерла в воздухе. Она только через зубы сказала: — Какая же он тварь, — девушка явно негодовала на моменте, когда он высказывал за столом, кто я, её кулак сжался, костяшки побелели, голос дрожал от злости.

Я в своем оправдание сказала, что у меня не было ресурсов как-то отвечать на его трёп, меня просто выбило из колеи его появление — внутри вспыхнула та же боль, как укол, заставляя ладони вспотеть. Так же поведала, что Дэвид заступился за меня, на это последовала реакция: — Как неожиданно, — она пила свой напиток, жидкость булькнула в бокале.

После я добавила, что пыталась его удержать, но он всё холодно оборвал. Стелла хотела меня огреть чем-нибудь за мой поступок — её глаза вспыхнули, — она была зла на меня, голос повысился, эхом отозвавшись. Но потом я перешла к вчерашней истории, от которой мне было неприятно — слова жгли горло, как кислота, углубляя состояние: внутри всё корчилось от стыда и пустоты, как после падения в пропасть, где эхо моих ошибок отдавалось бесконечно.

— Я в шоке, — подруга сидела с большими глазами и открытым ртом, мне казалось, она даже забыла, как разговаривать, дыхание замерло. — Дорогая, да ты в полной жопе, — я убрала от неё взгляд, чувствуя жар в щеках.

Она по-сестрински меня отчитывала — голос строгий, но заботливый, руки жестикулировали, воздух рассекая с лёгким свистом, — что я такая безрассудная, что если бы он мог меня убить или похитить, но потом Стелла встала и обняла меня, так крепко — её руки тёплые, обволакивающие, успокаивающий, — мои слёзы накапали на её красивое красное платье, ткань впитывала их, оставляя мокрые пятна, и я всхлипывала, тело дрожало от рыданий.

— Надо что-то менять, нельзя так больше, ты меня слышишь? — она шептала мне, дыхание тёплое на ухе, а я только кивала, мои плачи дрожали, слёзы жгли щёки. — Пулей чтобы шла к психологу, я не хочу потом увидеть тебя в петле или с перерезанными руками в ванне, — я отстранилась от неё, слова ударили, как пощёчина, внутри всё сжалось.

— У меня дочь, я бы до такого не дошла… — в горле стоял ком, голос сорвался, слёзы снова хлынули.

— Знаешь, мне кажется, тебя бы это не остановило, раз ты пошла спать с тем, кого даже не знаешь, — я опустила виновато глаза, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и она снова обняла, её тепло проникло в мою холодную душу.

На телефон пришло сообщение — экран загорелся с тихим вибрацией, текст мигал, — что Эмили направляется домой; мы немного еще поговорили с подругой на отвлечённые темы, и потом она завезла меня домой, машина урчала мягко, салон пропитан её парфюмом.

— Жду от тебя новостей, — сказала она это с заботой, голос мягкий, обволакивающий, я кивнула и захлопнула дверь в машине — металл хлопнул глухо, она уехала в даль, фары мелькнули в темноте.

Январь дал о себе знать — холодный ветер обрушился, пронизывая до костей, с лёгким свистом в ушах, я продрогла, это дало мне скорость добежать до дома, ноги стучали по асфальту, сердце колотилось от холода и внутренней пустоты.

Приводя снова квартиру в порядок — разогрев ужин, что оставался ещё в холодильнике — микроволновка гудела тихо, аромат еды разливался тёплым паром, — я ждала дочку. Дверь отворилась с лёгким скрипом петель, и я побежала в коридор, моя крошка мне улыбнулась и подбежала ко мне — её шаги шуршали по паркету. Её запах волос, ванильный, дал мне тепло, обволакивающее, как объятие, я очень соскучилась по ней, внутри вспыхнула искра радости.

— Как ты тут без меня? — снимая с себя куртку, ткань зашуршала.

Я только усмехнулась: — Очень грустила без тебя, — я скорчила рожицу грусти, губы растянулись.

— Не верю, тебе было хорошо, — она улыбнулась во весь свой рот, зубки блеснули.

— Не правда, это провокации, — я начала её щекотать и целовать — кожа щёчек мягкая, тёплая, с лёгким ароматом улицы. — Как отдохнула? — отстранилась от дочки.

— Всё хорошо, — она взяла свой портфель и потащила в комнату, ремешок скрипнул по плечу.

Но я чувствовала, что-то не то — от этого вопроса она немного погрустнела, глазки потухли, плечики опустились; не стала её расспрашивать, обычно она сама со мной делится, что её беспокоит, дала время, но внутри меня кольнуло беспокойство, углубляя мою собственную тоску, как будто её грусть эхом отражалась в моей душе, напоминая о моих неудачах как матери.

Мы поужинали — вилки звякали по тарелкам, аромат еды тёплый, — и легли на диван, чтобы посмотреть мультик, выбор пал на «Зверополис» — экран мерцал яркими цветами, музыка игривая, с лёгким басом. Я сидела ровно, а Эмили лежала у меня на ногах — трогая её мягкие каштановые волосы, улыбалась от того, какие они красивые и кудрявые — прядки скользили между пальцами, как шёлк. Мне было не так интересно смотреть мультик — звуки диалогов сливались в фон, — как разглядывать её: как она быстро растёт, от этих мыслей я поняла, что немного отошла от внутренних ощущений, но внутри всё равно ныло, как незаживающая рана, углубляя одиночество — каждый миг с ней был радостью, но напоминал о том, чего нет, о семье, которой не стало.

— Мам, а ты ещё любишь папу? — вопрос стал как кость в горле, застрял, заставив дыхание сбиться. Я растерялась и даже не знала, как себя вести — сердце пропустило удар, ладони вспотели.

— Почему спросила? — смотрела на неё сверху вниз, но её глазки уставились в экран, ресницы дрожали.

— Если ты его ещё любишь, то не буду говорить, — я нахмурилась, внутри всё сжалось от предчувствия.

— Эмили, ты о чём? — мои руки застыли в её волосах, пальцы онемели, чувствуя мягкие прядки, как шёлк под ладонью.

Она повернулась к моему лицу, взгляд её показывал разочарование и угасшую надежду — глазки потухли, губки поджаты: — Мы были с папой не одни, — прошептала она, голос дрожащий, как лист на ветру, — С нами была ещё одна девушка, которая называла его «Киса», она так ещё по-детски со мной общалась, как будто мне пять лет, сюсюкаясь, — от этих слов у меня вспыхнул огонь негодования, маска для Эмили треснула окончательно, слеза потекла горячая по щеке, я поспешно вытерла её, чувствуя солоноватый вкус на пальцах.

— Она тебя не обижала? — спросила я строго, с ноткой волнения, голос дрогнул, а внутри всё сжалось, как в тисках, сердце колотилось глухо, отдаваясь в ушах.

— Нет, она просто сама по себе раздражительная и сильно липучая, — я начала злиться на Дэвида, что он мне об этом не сказал, что вообще это делается как-то нейтрально, но и повисла боль — острая, раздирающая, как нож в груди, что все же ничего больше не случится и на этом все закончится: внутри меня бушевала смесь ярости и отчаяния, как будто последняя искра надежды угасла, оставив холодную пустоту, которая жгла изнутри, напоминая о всех потерянных шансах, о том, как моя любовь к нему превратилась в тюрьму, где каждый удар сердца — напоминание о неудаче, и слёзы подступили, жгучие, как кислота.

— Прости нас, — я опустила голову, волосы упали на лицо, щекоча кожу, — Что строили иллюзии для тебя, что возможно где-то ты питала надежды, — она встала и взяла меня за лицо, ладошки тёплые, мягкие.

— Мам, я же тоже уже не маленькая и я слышала ваш разговор, когда мы приехали от бабушки, — она отвернулась в телевизор, а я раскрыла широко глаза, зрачки расширились от шока.

— Тигрёнок, — с её щёчки скатилась слеза, горячая и блестящая, и это было самое ужасное, когда твой ребёнок разбился об реальность — все из-за глупых взрослых, внутри меня разорвалось, боль хлынула, как поток, слёзы жгли глаза, а тело задрожало от вины и беспомощности.

— Я всё равно люблю вас, по какую сторону вы бы не жили, — она крепко обняла меня — ручки сжали шею, тепло тела проникло сквозь одежду, — и я вместе с ней пустила слёзы, обнимая её в ответ, чувствуя, как они текут по щекам, горячие, а тело дрожит от рыданий.

Всю ночь мне было тяжело заснуть от этой информации — тело бросало то в жар, когда воспоминания о словах Эмили жгли внутри, как раскалённый уголь, то в холод, когда волны отчаяния обдавали кожу мурашками, а простыни становились влажными от слёз. Углубляя состояние: внутри меня бушевала буря — смесь ревности, как укол в сердце, и глубокой усталости, которая разъедала душу, заставляя задаваться вопросом, сколько ещё я выдержу эту маску нормальности, прежде чем окончательно сломаюсь, чувствуя себя пустой.

Но на утро, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы и греющими щёку слабым теплом, я отправляла уже письмо мистеру Скотту: «Здравствуйте, я готова усиленно продолжать работу над собой, жду встречи» — письмо было отправлено с тихим кликом мыши, экран ноутбука мигнул подтверждением.

У меня не оставалось сил больше держать улыбку — губы дрожали от усилий, а внутри всё ныло, как после долгого бега, — а менять себя всё же хотелось, хотелось бы почувствовать снова вкус жизни и счастья, любви — той, что когда-то грела изнутри, как тёплый чай в холодный день, но теперь казалась далёкой мечтой, углубляя мою тоску, как будто каждый день добавлял слой льда вокруг сердца.

Звук в ноутбуке пиликнул — короткий, резкий сигнал, эхом отозвавшийся в тихой комнате, — и я увидела сообщение от психолога: «Это прекрасно, миссис Смит, жду вас на вечернем сеансе сегодня!»

Я сделала глубокий вдох — воздух вошёл, прохладный и бодрящий: «Всё пройдёт хорошо, это всё надо пройти, чтобы начать всё заново» — старалась мотивировать себя мысленно, но слова казались хрупкими, как стекло, внутри всё ещё кололо от сомнений и боли. Захлопнув ноутбук — крышка щёлкнула тихо, — я пошла собирать Эмили в школу и себя на работу. День предстоял быть интересным, но внутри он ощущался как ещё один шаг по краю пропасти.

Глава 6

Работа шла тяжело — клавиатура стучала под пальцами с лёгким, механическим щелчком, но мои мысли возвращались во вчерашний вечер, как без какой-либо подготовки он выдал информацию дочери о новой даме, меня злило это, внутри всё кипело, как вода в чайнике, готовом вот-вот взорваться, а кожа покалывала от раздражения. В этом порыве эмоций, я взяла телефон — холодный металл в ладони, экран загорелся ярко, слепя глаза, — и начала выговариваться Дэвиду о его неправильных действиях, что дочь и так сложно переживает нашу несовместимость, теперь же добавилась новая проблема, с такими темпами придётся не только мне к психологу ходить, ещё и Эмили за собой тянуть, пальцы летали по экрану, оставляя следы отпечатков, а сердце колотилось в груди, отдаваясь вибрацией в висках, углубляя мою злость и беспомощность, как будто каждый удар подчёркивал мою неспособность защитить дочь от боли.

«Ты мог сначала со мной обговорить данное действие!?» — всё внутри закипало, жар разливался по венам, как огонь.

«Что бы ещё больше негатива было? Зная твой характер, ты мне бы начала снова мозг выедать!» — чувствовалось напряжение от сообщений Дэвида, слова на экране казались острыми, как иглы, впивающиеся в кожу.

«А ты же понимаешь, что она сейчас в растерянности, хоть немного проявляй уважение к тем, кто тебя любит!» — я написала это сообщение и спихнула, заблокировав его с резким кликом, встала из-за рабочего места — стул скрипнул по полу, — я прошлась до панорамного окна. Взгляд искал, за что-нибудь ухватиться, чтобы не дать отвлечься накатившему гневу и панике — город за стеклом мерцал огнями, холодными и далёкими, как мои эмоции, а стекло запотело от моего дыхания. Я сжимала себя крепко руками, чувствуя ткань блузки под ладонями, глубоко дыша носом — воздух входил прохладный, с лёгким ароматом офисного кофе, — выдыхая ртом, закрыла глаза, веки тяжёлые от усталости. Меня отвлёк мой вибрирующий телефон — жужжание эхом отозвалось в тишине кабинета, подойдя обратно к столу, увидела, что это звонит Дэвид.

— Не в этот раз, — сбросила звонок, палец скользнул по экрану с лёгким шорохом.

Собрав все свои вещи — сумка шуршнула, ключи звякнули в кармане, — накинув верхнюю одежду — ткань пальто тяжёлая, с лёгким ароматом парфюма, — я направилась на приём, эмоции меня брали через край, руки от волнения становились мокрыми, ладони вспотели, а сердце стучало в рёбрах, как барабан, углубляя мою внутреннюю бурю — злость на Дэвида смешивалась с страхом за Эмили, оставляя ощущение, что я тону в океане хаоса, где каждый вдох даётся с трудом.

Добравшись до здания, я поднялась на лифте на нужный этаж — кабина жужжала тихо, поднимаясь с лёгким толчком, — на таком позднем сеансе ещё не была, было тихо, только эхо отдавалось от моих сапогов по коридору — каблуки цокали по плитке, резонансом отзываясь в пустоте. Я села в приёмную и ждала своего времени, за окном уже мерцал январский Сан-Франциско — огни города дрожали в холодном воздухе, как далёкие звёзды, а ветер за стеклом свистел тихо, усиливая мою внутреннюю бурю, где одиночество жгло, как мороз по коже.

«Не закрывайся, сейчас не время прятать всё в себе» — сказала я себе в мыслях, попутно набирая сообщение дочери, что задержусь, пальцы слегка дрожали по экрану.

Дверь открылась — петли скрипнули мягко, — и меня встретил мистер Скотт. Сегодня он был в серой оверсайз-толстовке, чёрных обтягивающих джинсах и высоких кроссовках. Стоял прямо, спокойно, как всегда — собранный, его осанка уверенная, но не давящая, взгляд ровный, пронизывающий, но без осуждения, как у профессионала, который знает, как создать пространство для доверия. Его взгляд был сдержанным, трудно читаемым, и именно это в нём всегда немного сбивало меня с толку — он не торопил, не судил, а просто присутствовал.

— Лэйн, добрый вечер, — сказал он ровно, голос низкий, успокаивающий.

Я поднялась и подошла ближе, сжимая ремень сумки — кожа скрипнула под пальцами.

— Добрый вечер, мистер Скотт.

— Проходите, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня, жест плавный, не навязчивый.

Сегодня кабинет пах иначе — свежо, с мягкими нотами амбры, лёгким и древесным, успокаивающим ноздри, как аромат старой книги. Я поймала себя на том, что этот запах мне нравится больше обычного, и тут же отругала себя за эту мысль.

Мистер Скотт закрыл дверь — замок щёлкнул тихо — и прошёл к своему креслу. Я села напротив, поспешно снимая пальто — ткань шуршала, оставляя на коже холод улицы.

— Я прочитал ваше письмо, — сказал он, взяв в руки кожаный блокнот — страницы шуршнули под пальцами. — И хочу сразу отметить: то, что вы написали, — это важный шаг. Не все готовы в такой момент идти глубже, — он сделал небольшую паузу, давая словам осесть, его голос ровный, но с ноткой искреннего признания, углубляя профессионализм: он не просто говорил, а подчёркивал прогресс, чтобы мотивировать, показывая экспертизу в поддержке, без фальши. — Поэтому сегодня я предложу немного изменить формат нашей работы. Если вы не будете против.

Я напряглась, но кивнула, чувствуя лёгкий озноб по спине.

— Вы описали состояние, в котором эмоции перестают укладываться в привычную для вас систему контроля, — продолжил он спокойно. — В таких случаях разговор иногда уходит от ощущений. Я хочу попробовать поработать чуть ближе к ним — аккуратно и в вашем темпе.

Он посмотрел на меня внимательно, но без давления, глаза зелёные, спокойные, как лес после дождя.

— Прежде чем мы начнём, давайте договоримся о границах. Поставьте, пожалуйста, телефон на беззвучный, чтобы ничто нас не отвлекало. И ещё — если в какой-то момент вам станет слишком тяжело, мы сразу остановимся. Вы полностью управляете этим процессом.

Я перевела взгляд на окно, где мерцал вечерний город — огни дрожали в холодном воздухе, как далёкие звёзды, а ветер за стеклом свистел тихо, — и задумалась, внутри всё сжималось от страха и надежды.

— Нам понадобится стоп-слово, — добавил он. — Любое. Слово, которое вы скажете, если почувствуете, что нужно прервать работу.

— Океан, — произнесла я неожиданно для самой себя. Голос прозвучал спокойно.

Он слегка кивнул, уголок губ дрогнул в одобрении.

— Подходит, — сказал мужчина и открыл блокнот. — Тогда можем начинать, когда будете готовы.

Мистер Скотт не торопил. Он откинулся в кресле, не перекрещивая рук, оставляя между нами пространство — будто сознанно не сокращая дистанцию, показывая уважение к моим границам.

— Прежде чем мы пойдём дальше, — сказал он, — я хочу, чтобы вы немного заземлились. Просто почувствовали, где вы сейчас. Не в голове. В теле.

Я напряглась, пальцы сжались на подлокотнике — бархат кресла мягкий под ладонями.

— Закройте глаза, если вам так будет проще. Если нет — можете оставить открытыми и смотреть в одну точку, — он говорил ровно, без нажима, голос как тихий ручей. — Скажите мне, что вы сейчас чувствуете физически. Не эмоцию. Ощущение.

Я сглотнула, горло сухое.

— Напряжение, — ответила после паузы. — В груди. Как будто… сжимает.

— Хорошо, — он кивнул. — Просто наблюдайте за этим. Не пытайтесь изменить. Оно большое или маленькое?

— Большое, — я поморщилась, чувствуя, как оно давит, как тиски.

— Если бы оно имело форму — что бы это было?

Я открыла глаза, посмотрела в пол — ковёр мягкий под ногами.

— Камень, — тихо сказала я. — Тяжёлый.

Он ничего не записывал. Это было важно — показывало, что он здесь, со мной, полностью.

— Где именно он находится?

— Здесь, — я положила ладонь на грудь, чуть левее. — Иногда кажется, что я не могу вдохнуть нормально.

— Вы сейчас дышите, — напомнил он спокойно. — Камень не мешает вам быть здесь со мной. Просто отметьте это.

Я сделала вдох — осторожный, как будто боялась, что если вдохну глубже, всё развалится, воздух вошёл прохладный, с лёгким ароматом амбры в кабинете.

— Лэйн, — впервые он произнёс моё имя чуть мягче. — Этот камень появился не сегодня. Верно?

Я усмехнулась — коротко, без радости, губы дрогнули.

— Нет. Он просто стал… тяжелее.

— Что обычно вы делаете, когда он появляется?

Я задумалась, пальцы сжались сильнее на подлокотнике.

— Работаю. Улыбаюсь. Пью. Ищу, чем заглушить, — я пожала плечами. — Иногда мужчин.

Он не отреагировал ни мимикой, ни осуждением. Только кивнул, сохраняя нейтральность.

— Это способы выживания, — сказал он. — Они не плохие. Они просто перестали работать.

Эти слова почему-то ударили сильнее всего. Внутри что-то дрогнуло, как трещина в льду.

— Мне стыдно, — вырвалось у меня. — За всё это.

— Стыд — очень частый спутник боли, — ответил он. — Но сейчас я прошу вас не оценивать себя. Просто быть.

Мужчина сделал паузу, давая мне время, воздух в кабинете стал тише, только тихий гул города за окном.

— Когда вы написали мне письмо, — продолжил он, — в нём было много отчаяния. Но ещё там было кое-что важное. Вы написали, что готовы усиленно продолжать. Это значит, что какая-то часть вас всё ещё хочет жить иначе.

Я почувствовала, как к глазам подступает влага, горло сжалось.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Я чувствую себя пустой. Иногда мне кажется, что внутри вообще ничего нет.

— Пустота — это тоже состояние, — сказал он. — Часто она появляется, когда чувств слишком много, и психика их «выключает», чтобы выжить.

Я сжала пальцы, ногти впились в ладони.

— Это нормально? — спросила я почти шёпотом, голос дрогнул.

— Это объяснимо, — поправил он мягко, но уверенно. — И с этим можно работать.

Он наконец сделал запись в блокноте — перо ручки зашуршало по бумаге тихо.

— Сегодня я не буду углубляться в прошлые события, — добавил он. — Нам важно, чтобы вы вышли отсюда в стабильном состоянии. Но я хочу задать один вопрос. И если он будет слишком тяжёлым — вы скажете стоп-слово. Договорились?

Я кивнула, чувствуя лёгкий озноб по спине.

— Лэйн… — он поднял на меня взгляд. — Когда вы остались одна в тот день… что вы больше всего хотели почувствовать?

Комната словно стала тише, воздух застыл.

Я долго молчала. Потом выдохнула: — Чтобы меня выбрали, — голос дрогнул. — Хоть на одну ночь. Не бросили. Не ушли. Чтобы я была нужной.

Он медленно кивнул, принимая ответ, просто присутствуя.

— Это очень важное место, — сказал он. — И мы обязательно к нему вернёмся. Но не сегодня.

Я посмотрела на него растерянно, глаза жгло.

— Почему?

— Потому что сегодня вы уже сделали достаточно, — мягко ответил он. — Вы не убежали. Вы остались с этим чувством. Это и есть работа.

Он закрыл блокнот — страницы шуршнули тихо.

— На сегодня я предложу вам одну простую вещь. До следующей встречи — наблюдайте за моментами, когда появляется пустота. Не пытайтесь её заполнить. Просто отмечайте: где вы, с кем вы, что происходит вокруг.

Он посмотрел прямо на меня, взгляд спокойный, поддерживающий.

— И если станет слишком тяжело — вы знаете, что делать.

— Написать вам? — спросила я, голос слабый.

— Нет, — спокойно ответил он. — Использовать «океан». Найти что-то, что возвращает вас в тело. Душ. Прогулка. Дыхание. Мы учимся опираться не на людей, а на себя.

Я кивнула. В груди всё ещё было тяжело, но камень будто стал… меньше, давление ослабло, дыхание стало ровнее.

— На сегодня всё, — сказал он. — Вы справились.

Я встала, всё ещё немного дрожа, ноги слегка онемели от сидения.

— Спасибо, — тихо произнесла я, голос эхом отозвался в кабинете.

Он открыл дверь, но прежде чем я вышла, добавил, голос ровный, но с ноткой тепла: — И, Лэйн… то, что с вами происходит — не делает вас слабой. Это делает вас живой.

Я вышла в коридор с этим эхом внутри, воздух прохладный, с лёгким сквозняком, а слова Скотта отдавались в голове, как тихий шёпот надежды.

В этот раз мне было намного легче — слёзы текли не от чего-то больного, а даже наоборот, от осознания, что всё ещё есть возможность что-то да вернуть, внутри вспыхнула слабая искра надежды, теплая и дрожащая, как пламя свечи в темноте, но под ней тлела глубокая усталость, как будто каждый шаг вперёд требовал сил, которых почти не осталось. Меня обдувал холодный ветер — пронизывающий, с солёным привкусом океана, шевелящий волосы и холодя кожу щёк, — я шла до дома пешком, давая собраться немного мыслями, шаги эхом отдавались по тротуару, а в голове кружились обрывки сеанса, углубляя мою внутреннюю борьбу: облегчение от признания боли смешивалось с страхом, что изменения потребуют ещё больше сил, и одиночество жгло изнутри, как незаживающая рана.

Зайдя домой, было тихо — воздух застыл, с лёгким ароматом вчерашнего чая, прошло некое волнение по телу, мурашки пробежали по спине; не раздеваясь, я прошла до комнаты Эмили, но там оказалось пусто — тишина оглушила, сердце заколотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках.

«Не паникуй» — утешала себя мысленно, но паника уже сжимала горло комом.

Я, стуча каблуками по паркету — цокот эхом разнёсся по коридору, — заглянула в свою комнату и выдохнула, воздух вышел с дрожью. Эмили укуталась моим халатом — шёлк мягкий и тёплый на вид, — свернутая в комочек, сопела тихо, дыхание ровное и успокаивающее.

— Моя девочка, — прошептала я, подходя к ней, голос дрогнул от нежности.

Сев на кровать — матрас прогнулся с лёгким скрипом, — я погладила её спинку, нежно и очень аккуратно, чтобы не разбудить, кожа под ладонью тёплая, как бархат. Накрыла своим одеялом — ткань шуршнула, обволакивая теплом, — и вышла, чтобы сбросить всю одежду — пальто соскользнуло с плеч с тяжёлым шорохом. Зайдя на кухню, я открыла холодильник — холодный воздух обдал лицо, с лёгким гулом лампочки внутри, — чтобы что-то перекусить, достала салат — свежий, хрустящий на вид, с ароматом укропа, — и бутылку вина. Налив немного — жидкость плеснула с бульканьем, бокал холодный в руке, — я опёрлась об столешницу, гладкую и прохладную под локтями, глядя в одну точку, сбалтывая немного жидкость в бокале — вино колыхнулось, оставляя следы на стенках, с фруктовым ароматом.

— Надо начинать с малого, — вылила в раковину вино — жидкость стекла с плеском, оставив винный шлейф в воздухе, — поставила туда же бокал с тихим звоном.

Заварив себе крепкий ягодный чай — вода закипела с бульканьем, пар поднялся горячим, с ароматом малины и смородины, обжигающим ноздри, — я поужинала и пошла в свою комнату. Легла под бок дочери — простыни прохладные под спиной, её тело тёплое рядом, дыхание лёгкое на коже, — обняла её и уснула, чувствуя, как усталость накрывает волной, но с лёгкой надеждой внутри.

Июнь, 7,6 лет назад.

Прошёл месяц, как я родила. На тот момент я была самой счастливой — держа этот маленький комочек любви, тёплый и мягкий в руках, с лёгким ароматом младенческой кожи и молока, который обволакивал, как облако, — мне не хотелось её ни с кем делить, мои эмоции переполняли меня, как волна, готовая захлестнуть, углубляя состояние: радость материнства смешивалась с уязвимостью, каждый взгляд на дочь вызывал слёзы счастья, но и страх — что если я не справлюсь? С первых дней, как я увидела Эмили, во мне что-то поменялось — я была готова за неё просто жизнь отдать, сердце замирало от её крошечного дыхания, лёгкого и ровного, как шёпот. Её глаза были Дэвида — голубые, пронизывающие, как будто на меня всегда смотрит он только через лицо маленького младенца, в моментах сердце замирало, а её смуглая кожа говорила о смеси, гладкая и нежная под пальцами. С радостью стать мамой пришло и новые изменения в моральном состоянии — даря любовь дочери, но срываясь на Дэвида, голос повышался, эхом отзываясь в комнате, а внутри жгло от вины. Мне казалось, что пришёл период, когда мы друг друга не понимали от слова совсем — его становилось меньше дома, а наши разговоры становились ещё короче на пару фраз, слова падали, как капли дождя, холодные и редкие. Я начинала себе крутить в голове, что тут что-то не чисто — мысли кружились вихрем, не давая уснуть, подушка становилась влажной от пота, — при попытках поговорить, он говорил, что всё нормально, но мои инстинкты говорили об обратном, интуиция жгла внутри, как сигнал тревоги.

Один из вечеров выдался достаточно тяжёлый и самый первый, который углубил нашу боль между друг другом — воздух в комнате был спёртым, с ароматом ужина, остывшего на столе.

— У нас с тобой всё хорошо? — сидя на диване, я смотрела, как Дэвид залипал в телефон — экран мерцал синим светом, отражаясь в его глазах.

— Да, — ответ был короткий и сухой.

— Мне с трудом верится, — начала сжимать свои пальцы, ногти впились в кожу, оставляя лёгкие следы.

— Лэйн, ты опять? — он метнул на меня взгляд, который в последнее время был очень частым — острый, как нож, режущий воздух.

— Я просто переживаю, — встала и потихоньку подходила к нему, шаги шуршали по ковру.

— Ты много думаешь о всякой глупости, прекращай, — моя рука скользнула по его спине — мышцы напряглись под пальцами, тёплые, но жёсткие, он поспешно убрал телефон с тихим кликом.

— Чувствую некий холод между нами, от этого становится не по себе… — я заглянула в его глаза, голубые, но потухшие, как океан в шторм.

Парень перехватил руку, сжал её чуть крепче, даже бы сказала неприятно — пальцы впились, оставляя лёгкую боль.

— Лэйн, я очень устаю, а ты начинаешь донимать своими вопросами: хорошо ли у нас? Всё ли нормально? — он вдохнул, воздух вошёл с лёгким свистом. — Может, хватит? — его взгляд потемнел, а глаза как будто налились кровью, зрачки расширились.

Мне стало немного неприятно от его тона — голос резкий, как удар, эхом отозвался в груди, я вырвала руку, смотря на него с некой злостью, внутри вспыхнул огонь.

— Вот и всё, сейчас проблемы с клубом, и мне немного не до твоих небылиц, — он встал и ушёл в сторону второго этажа, шаги тяжёлые по лестнице, эхом уходя в тишину.

А внутри меня повисла ещё большая тревога — холодная и липкая, как туман, его импульсивность меня сильно ранила, как нож в сердце, я поджала губы, чтобы не пустить слёзы, держала всё в себе, но каждый наш разговор отодвигал нас ещё дальше, как будто трещина в земле расширялась, углубляя пропасть.

Настоящее время

Я проснулась от нехватки воздуха — грудь сжалась, как в тисках, дыхание стало прерывистым и поверхностным, заставляя тело покрыться холодным потом, а сердце колотиться в ушах, как барабан. Мне вдруг стало невыносимо, паника накатывала волной, углубляя состояние: внутри всё кричало от беспомощности, как будто прошлое снова душило меня, не давая вздохнуть свободно, и слёзы жгли глаза от этой удушающей тоски. Постаралась вспомнить, что мне говорил мой психолог, и старалась заземлиться — почувствовать реальность вокруг: Эмили спала, держа мою руку, её ладошка тёплая и мягкая, как бархат, пульс ровный под пальцами, я находилась в комнате, всё хорошо, легла на подушку — ткань прохладная под щекой, с лёгким ароматом лаванды от стирального порошка, — и прочувствовала свои эмоции, позволяя им течь, как вода, но не тонуть в них. Повертевшись ещё немного — простыни шуршали под телом, — встала, за окном было темно, а на часах 5:00 — цифры светились красным, слепя в полумраке.

«Контрастный душ меня приведёт в норму» — на цыпочках пошла в сторону ванны, пол холодный под ступнями, эхом отзываясь лёгким скрипом паркета.

Включив воду — кран зашумел, пар начал подниматься тёплыми облачками, — я залезла под душ. Капли стекали, оставляя мурашки приятности по коже, горячие и обволакивающие, мой разум возвращался в настоящее, мысли успокаивались, но внутри всё ещё тлела тревога, как угли под пеплом, напоминая о сне, который был прошлым и меня немного сбил с толку: «Я всегда пыталась найти причину, не давая воздуха. Запрягая негативом…» — мысли копошились в голове, жужжа, как рой пчёл.

Переключив на прохладный душ — вода стала холодной, обжигающей кожу, вызывая дрожь и мурашки, — дыхание сбилось, а с ним и весь бурный поток, сердце замедлилось, оставляя лёгкую свежесть.

Выйдя из ванны — полотенце пушистое, впитывающее капли с шорохом, — я взяла телефон, не читая другие сообщения, написала сразу новое: «Дэвид, встреча с Эмили теперь будет проходить только на нейтральной территории. На неопределённое время она ездить к тебе больше не будет. Предупреждаю заранее!» — отправила это быстро, палец скользнул по экрану с лёгким вибрацией, не давая себе шанс на то, чтобы усомниться и удалить его, внутри вспыхнула решимость, смешанная с болью, как будто этот шаг был необходимым, но разрывал последнюю нить.

Глава 7

Всю неделю Дэвид пытался со мной встретиться — телефон вибрировал настойчиво в кармане, его сообщения мигали на экране, — я же говорила либо у меня нет времени, устала и подобные вещи, чувствуя, как голос дрожит от напряжения, а внутри растёт стена, как будто каждый отказ добавлял кирпич, углубляя мою решимость держаться подальше, но и усиливая одиночество, которое жгло, как открытая рана. Но я-то понимала, что просто хочу стараться быть дальше — от его взгляда, от воспоминаний, которые каждый раз раздирали душу. Потихоньку научилась заземляться и чувствовать хоть на мгновение саму себя — глубокие вдохи, когда воздух входил прохладный в лёгкие, и выдохи, успокаивающие сердцебиение, помогали вернуться в тело, но внутри всё ещё тлела тревога, как угли под пеплом. Выходные меня ждал наш следующий сеанс, какое-то волнение было в груди — лёгкое покалывание, как от электричества, углубляя мою внутреннюю неуверенность: страх открыть слишком многое смешивался с надеждой на облегчение. Чтобы как-то отвлечься, пока Эмили была в школе, мы снова встретились с подругой за обедом, сегодня не так было много работы, и я перенесла её попросту на дом — клавиатура стучала тише в уютной кухне, а аромат кофе из кружки помогал сосредоточиться.

Наш выбор пал на торговый центр, так как Стелле надо было выбрать платье на какое-то мероприятие — воздух там был наполнен гулом толпы, шуршанием пакетов и ароматом свежей выпечки из фуд-корта.

Сидя рядом с примерочной — ткань шторки шуршала тихо при каждом движении внутри, — я ждала, когда подруга выйдет.

— Ну что, как успехи с терапией? — говорила она сквозь плотную ткань примерочной, голос приглушённый, но полный заботы.

— Лучше, чем было, — уставилась я прямо, в пол, чувствуя бархатную ткань дивана под ладонями, — В этот раз стало как-то всё по-другому…

— Что поменялось?

— Как будто бы он увидел меня насквозь и понял, что всё очень плохо, — внутри шевельнулось беспокойство, углубляя мою растерянность: сеанс дал надежду, но и вскрыл глубину боли, как будто зеркало показало трещины, которые я пыталась игнорировать.

Подруга отодвинула штору — ткань зашуршала резко, — на ней было красивое платье в пол с глубоким разрезом: — Это точно твоё платье, — смотрела я восторженно, ткань блестела под лампами, переливаясь.

— Думаешь? — повертелась она, смотря на себя в зеркало, платье шуршнуло по полу.

— Да, — смотрела на её каждый изгиб, Стелла следила за собой, её подтянутая фигура манила всех, кожа сияла от ухода.

— Хорошо же, когда психолог видит своего пациента, — я же только кивнула, стараясь не думать о грядущем сеансе, но одна мысль меня всё равно выбивала из колеи — волнение покалывало в груди, как иголки.

— У Дэвида появилась девушка, — я сказала это с каким-то раздражением, мои слова вылетели как некий яд, голос дрогнул, а внутри вспыхнул огонь, углубляя мою боль: это был удар по надежде, которую я тайно питала, оставляя вкус горечи на языке.

— Чего?! — подруга развернулась ко мне, её зелёные глаза увеличились от этой новости, зрачки расширились.

— Эмили рассказала, что она с ними проводила Новый год, я взбесилась, что он даже меня не предупредил, и написала, что больше дочка не будет к нему ездить с ночёвкой. Он за эту неделю одолел меня звонками раз 30. Мне не хочется его видеть, — я опустила свои глаза в пол, скрывая гнев, перемешанный с грустью, внутри всё сжималось, как в тисках, а слёзы жгли глаза от этой смеси ревности и отчаяния.

Стелла быстро подошла и села рядом на диван.

— А ну-ка, что мы уныли. По-любому она какая-нибудь стрёмная, и он выбрал её от отчаяния, — слова подруги звучали волнительно, она хотела меня утешить, её голос тёплый, ободряющий.

Я же подняла глаза на неё: — Суть тут в другом, что он движется дальше, а я застряла на этой точке дна. Вот эти взгляды, были странные, к чему всё? Его забота, которая мне вообще не усралась, а только делала хуже, — я ругалась, голос повышался, эхом отзываясь в магазине, если бы он был рядом, запустила в него что-то тяжёлое, внутри кипело, как вулкан. — Так ещё и дочери показывает свои взаимоотношения, она-то до последнего думала, что всё же получится, а мне так больно на неё теперь смотреть, — горячая слеза всё же потекла по моей щеке, солёная на вкус.

— Ну тише, дорогая, — Стелла обняла меня, её руки тёплые, обволакивающие.

— Я просто жду этого момента, когда меня отпустит и даже не подумаю о нём.

— Всё придёт, ты поэтому и работаешь над собой, — я обняла её ещё крепче, от неё пахло очень вкусными женскими духами — лёгкими, цитрусовыми, этот аромат меня успокаивал, как воспоминание о лете. — Но не отменяет того факта, что он урод, — Стелла же всё равно вставляла своё негодование в сторону Дэвида. — Зря я тогда тебя не надоумила с ним больше не встречаться, — в её голосе звучала грусть, тихая и искренняя.

Немного погрустив — слёзы жгли глаза, солёные на вкус, когда я смахнула их тыльной стороной ладони, — я всё же взяла себя в руки и улыбнулась, давая плохому настроению покинуть меня, внутри потеплело, как от луча солнца, пробившегося сквозь тучи, но под этим теплом тлела глубокая усталость, углубляя мою внутреннюю хрупкость, как будто каждый эмоциональный всплеск оставлял трещину в душе. Стелла всё-таки купила это платье — ткань шуршала в пакете, блестящая на ощупь, — и мы направились в фуд-корт, подруга разрекламировала мне кофейню, где подают самые вкусные десерты — воздух там был пропитан ароматом свежей выпечки и кофе, сладким и бодрящим.

Мы зашли в отдельную постройку, где окна были громадными и панорамными — стекло холодное на ощупь, пропускающее свет, — а внутри весь дизайн был из светлых оттенков, пол был залит светлым бетоном — гладким, — а мебель была деревянной, и пахло тут корицей и мёдом, теплым и уютным, обволакивающим ноздри.

Сев за столик у окна — вид на улицу, где светило яркое зимнее солнце, — и ждя свой заказ — мне подруга что-то рассказывала параллельно, её голос звонкий, смех эхом отзывающийся в зале; мой взгляд невольно блуждал по помещению и посетителям — шуршание страниц меню, тихий гул разговоров. Но тут же я задержала ненадолго на одном человеке: «Мистер Скотт?» — я удивилась, потому что для меня этот мужчина жил только в кабинете терапии, и во внешней среде я никогда его не видела, внутри шевельнулось волнение, как лёгкий электрический разряд.

Мужчина сидел расслабленно с чашечкой кофе — пар поднимался ароматным, горьковатым шлейфом, — его белоснежные волосы были так же небрежно зализаны назад, на нём одета белая рубашка, которая была расстёгнута на две последние пуговицы, что невольно глаза зацепились на выглядывающую мужскую грудь — кожа гладкая, бледноватая; на нём был ещё сверху пиджак и широкие брюки, на руках немного перстней, что я никогда не видела — металл блеснул под лампами, — а на ногах мартинсы. Для меня психолог предстал совершенно в другом виде, но взгляд всё такой же холодный и неприступный, пронизывающий, как зимний ветер.

— Лэйн, с кем разговариваю? — подруга меня потрогала за руку, её пальцы тёплые, пытаясь вывести из транса. — Куда ты там смотришь? — она хотела повернуться туда же, куда смотрю я, но остановила её.

— Стой, — Стелла удивилась, брови взлетели. — Я просто увидела своего психолога, — но она всё же не понимала, что я так заострила внимание так долго на нём, внутри меня шевельнулось смущение, углубляя мою растерянность.

— Где? — она начала медленно вертеть своей головой.

— Перестань, а то привлечёшь внимание, — шептала я ей, голос тихий, как шёпот ветра. — Чуть-чуть поверни голову, он не так далеко.

Стелла немного повернула голову, сделав вид, что разглядывает кафе, и повернулась назад, но глаза её блеснули, зрачки расширились.

— Ничего себе, понятно-понятно, почему ты не хотела его менять на другого, — ухмыльнулась она, губы растянулись в лукавой улыбке.

Я же подняла бровь в свою очередь: — Нет, он нормальный психолог, просто я не знаю, что хочу, точнее хотела, — мои брови нахмурились, внутри вспыхнул лёгкий конфликт.

— Интересная личность и не понятная. Вас точно ничего нет? — с этого вопроса я выпала, сердце ёкнуло.

— Да ты о чём вообще? Я на него даже как на мужчину не смотрю и не рассматриваю его в этой роли в целом, для меня он тот, кто поможет мне, — я невольно сжала свой кулак, ногти впились в ладонь.

— Смотри мне, а то такие отношения потом вредят, показывая максимально свою непрофессиональность, — я закатила глаза от её слов, чувствуя лёгкий укол раздражения.

— Мне бы от одного в голове избавиться, а ты мне уже приписываешь моего психолога, — выдохнула от некого всплеска раздражения, воздух вышел с лёгким свистом.

— Ну он симпатичный, — посмотрела она ещё раз на него, он сидел за своим ноутбуком, экран мерцал синим светом. — Но давай без вот этого всего, сначала мы становимся лучше, а потом уже вступаем во что-то здоровое, хорошо? — подруга потрогала мою руку, пальцы тёплые, успокаивающие.

— Я постараюсь, — отвела взгляд, невольно скользнула ещё раз по нему, нахмурилась и окончательно убрала глаза, внутри шевельнулось любопытство, смешанное с растерянностью.

Мы попили с ней кофе — чашки горячие в руках, ар — ещё поболтав обо всём и грядущих планах, я направилась домой, шаги эхом отдавались по коридору центра.

Придя домой и сделав все дела, я и Эмили сели ужинать: на столе стоял свежий салат с хрустящими листьями и кислинкой заправки, мясной рулет у каждого на тарелке — сочный, с ароматом специй, парящий теплом, — и картофельное пюре, кремовое и гладкое на языке.

— Как в школе дела? — я копошилась в своей тарелке, вилка тихо звякала по фарфору.

— Нормально, — ответила сухо дочка, голос ровный, но с ноткой напряжения.

Я подняла взгляд, она же смотрела куда-то в стол и крутила вилкой, проделывая дыру в пюре — металл скреб по тарелке с лёгким скрипом: — Эмили, — девочка подняла взгляд, когда я произнесла её имя, — Что случилось?

— Ничего, — я заметила, как тон у неё поменялся на раздражённый, щёчки слегка раскраснелись.

— Что за тон, юная леди? — отложила столовые приборы по бокам. — Тебя кто-то обидел? — я немного начала нервничать, сердце ёкнуло, ладони вспотели.

— Ты, — она это сказала резко, как удар, я вскинула брови, внутри всё сжалось.

— Что же я такого тебе сделала? — мне стало интересно, на что же обиделась дочь, однако одна мысль не давала покоя, углубляя мою тревогу, как игла в сердце.

— Мы с папой собирались ехать в эти выходные в горы, а ты запретила мне с ним видеться, — её взгляд начал темнеть, это мне что-то напомнило, я удивилась от этой информации и немного наклонила голову в бок: «Боже, Дэвид, ну зачем ты мне усложняешь жизнь…» — мне хотелось рвать и метать, внутри вспыхнул гнев, жаром разлившийся по венам.

— Во-первых, я не запрещала видеться тебе с ним, а только ввела некие ограничения. Во-вторых, что за горы? Я первый раз об этом слышу, — моё тело напряглось, тон сменился на более твёрдый, голос эхом отозвался в кухне.

— Мне звонил папа, и он сказал, что ты его игноришь, не может с тобой поговорить, — девочка поджала губы, щёчки вспыхнули румянцем.

— Не в какие горы ты не поедешь, причину знаешь сама! — я начала злиться, моя шаткая нервная система дала сбой, внутри всё закипело, как вулкан.

— Поеду! Тебя даже спрашивать не буду, может, мне с тобой скучно, — она встала из-за стола, и стул скрипнул громко по паркету.

— Эмили, сбавь тон. Я была занята работой, и мы не успели поговорить с тобой, — старалась успокоиться, вернуть себя, но голос дрожал, ладони сжались в кулаки.

— Я поеду! — она топнула ногой — удар отозвался по полу — и убежала к себе, шаги шуршали по ковру.

Своей рукой я схватила себя за волосы — прядки спутались под пальцами, слегка потянув за корни, — резко встав, подошла к холодильнику — дверца открылась с лёгким чмоканьем, холод обдал лицо. Там лежала закрытая бутылка вина — стекло холодное в ладони. Открыла её — пробка вылетела с хлопком, аромат терпкий, виноградный ударил в ноздри, — и налила в бокал, жидкость плеснула с бульканьем, я выпила залпом его, вино обожгло горло жжением. Меня начало трясти от стресса — тело задрожало мелкой дрожью, дыхание спирало, голова начала кружиться: «Ну только не сейчас…» — я понимала, что это признак панической атаки, внутри хаос нарастал, как буря, сжимая грудь тисками, а воздух стал густым, трудно проходимым.

Дыхание прерывалось, двумя руками облокотилась об столешницу — гранит холодный под локтями, — стараясь отвлечься, осматривая какие специи у меня стоят — баночки стеклянные, с ароматом перца и базилика, щекочущим ноздри, — но на этих эмоциях я взяла телефон, который лежал на зарядке — провод слегка натянулся, — и набрала номер.

Гудки для меня казались долгими — каждый сигнал эхом отдавался в ушах, как удар молота.

— Ты соизволила со мной поговорить, — я слушала, как он через трубку улыбается, голос с хрипотцой, ироничный.

— Дэвид, объясни мне, пожалуйста. Как у тебя получается так постоянно меня доводить до срывов? — я разговаривала почти сквозь зубы, голос дрожал от гнева.

— Ничего себе, угомони свой пыл, Лэйн, — его голос меня задевал, от этого руки тряслись ещё сильнее, пальцы сжались вокруг телефона.

Я налила себе ещё вина — жидкость плеснула.

— Почему я первый раз слышу об каких-то горах? — сделала глоток, вино обожгло горло.

— Если бы ты брала трубки, знала ещё с начала недели, — его тон стал немного грубее, такое у него уже когда-то проскальзывало, эхом отозвавшись в памяти.

— Ты мог мне написать! Я работаю, на разговоры у меня не хватает сил, особенно с тобой! — голос мой срывался на небольшой крик, я снова выпила, жидкость разливалась теплом по венам.

— Ну извините, пришлось тебе со мной связать жизнь, — он ехидничал, слова резали, как нож.

Я сжимала свою руку с бокалом, что болели костяшки — стекло холодное, скользкое: — Как же я тебя…

— Что ты меня? Договаривай, я жду этих слов постоянно, ну же! — он рычал в трубку, голос низкий, вибрирующий.

Слёзы жгли глаза, я сжала край бокала так сильно, что он хрустнул в руке — осколки впились в кожу, острая боль пронзила ладонь, — но я только поморщилась и скинула трубку, связь оборвалась с писком.

Я начала реветь без звука, поступала боль, кровь — горячая, липкая, капающая на пол с тихим плеском, — и горькие слёзы — солёные на губах.

«НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ДЭВИД БРАУН!» — я орала в своей голове эти слова, внутри камень сильнее ещё затвердел, жгучий и тяжёлый.

Я быстро попыталась собраться, моя рука истекала кровью — алые капли стекали по пальцам, теплые и вязкие, — всё вокруг я так же забрызгивала ей, оставляя пятна на столешнице. Достав аптечку, которая была в шкафчике — дверца скрипнула, — я поднесла кисть к раковине и начала пинцетом доставать стекла — металл холодный, осколки хрустели при извлечении, боль пульсировала в ладони, — промыв рану под струёй воды — холодной, обжигающей, с лёгким плеском, — и обработав, я забинтовала руку — бинт шуршал, обволакивая кожу. Убравшись полностью на кухне — тряпка скользила по поверхностям, смывая кровь, — я даже не хотела заходить в комнату дочери, моё настроение было на самом дне, внутри всё ныло от усталости.

На утро Эмили так и не поговорила со мной нормально — она буркнула что-то неразборчивое под нос, избегая моего взгляда, и ушла в свою комнату, хлопнув дверью с тихим, но резким стуком, который эхом отозвался в моей груди, усиливая вчерашнюю пустоту. Я чувствовала себя разбитой: вина за срыв с Дэвидом жгла внутри, как незаживающий ожог, смешиваясь с усталостью от бессонной ночи, где воспоминания о его гневе и нашей страсти переплетались в хаотичный комок. Сменила бинты на пластырь на руке — кожа под ним всё ещё пульсировала лёгкой болью, напоминая о разбитом бокале и моей импульсивности, — и выехала на встречу к психологу. Дорога казалась бесконечной: холодный ветер Сан-Франциско пробирался сквозь приоткрытое окно машины, неся солёный запах залива, смешанный с ароматом мокрого асфальта после ночного дождя, а мои мысли крутились вокруг Эмили — её обиженного лица, её слов о скуке со мной, — усиливая ощущение, что я теряю контроль над своей жизнью.

Снова та же картина: я сижу в холле, уставившись на бледно-серые стены, и не понимаю, что меня ждёт сегодня в том кабинете — облегчение или ещё один слой боли, который вскроет мистер Скотт. Внутри меня всё ныло после вчерашнего: тело было тяжёлым, как будто ночные слёзы и стресс впитались в мышцы, а сердце сжималось от смеси ревности к новой жизни Дэвида и вины за то, что я снова ввязала Эмили в наш хаос. Я сняла своё пальто, на мне оказалась лёгкая белая блузка, облегающая тело и пропускающая лёгкий сквозняк, и белая юбка-карандаш, которая слегка сжимала бёдра, напоминая о моей попытке выглядеть собранной снаружи, несмотря на внутренний разлад. На ногах — бежевые ботинки с мягкой подошвой, амортизирующей шаги, а часть волос была завязана белой атласной лентой, гладкой на ощупь, как шёлк, который я нервно теребила пальцами.

Я ходила по коридору взад-вперёд, обувь тихо постукивали по линолеуму, эхом отражаясь от стен. Остановилась рядом с окном, смотря на Сан-Франциско, который ещё спал в выходные дни рано утром: туман лениво клубился над заливом, приглушая огни далёких зданий, а воздух за стеклом казался свежим, с лёгким привкусом соли и влаги, — и на миг я почувствовала, как слёзы подступают, от мысли, что моя жизнь тоже окутана таким же туманом неопределённости.

— Мисс Смит, — я обернулась на голос мужчины, его низкий тембр мягко вибрировал в воздухе, вызывая лёгкое покалывание в груди. — Проходите, — кивнула головой, забрала вещи и прошла в кабинет, чувствуя, как аромат сандала и мяты обволакивает меня, успокаивая, но и усиливая ощущение уязвимости — здесь я всегда была обнажённой душой.

Я рассказала всё, что случилось за это время: о срыве с Дэвидом, о панической атаке, о том, как ограничила встречи с ним, — слова лились прерывисто, с паузами, где я чувствовала ком в горле. Я упомянула, что пользовалась его практиками и старалась заземляться — фокусироваться на ощущениях тела, на холоде воды или тепле дыхания, — но в голосе сквозила усталость, как будто эти усилия лишь на время притупляли тоску. Я закончила говорить и замолчала. В кабинете повисла тишина — плотная, но не неловкая, наполненная тихим гудением кондиционера и далёким шумом города за окном, ещё не до конца проснувшегося, где редкие машины шуршали по мокрым улицам.

Мистер Скотт не спешил. Он не смотрел в блокнот — наоборот, отложил его в сторону с лёгким шелестом страниц, сложив руки на подлокотниках кресла. Его поза была открытой, устойчивой, как будто он давал понять: я здесь, можно не торопиться.

— Вы сейчас очень много делаете, — сказал он наконец спокойно, его голос обволакивал, как мягкий бархат. — И я это вижу.

Я пожала плечами, отводя взгляд, чувствуя, как напряжение в плечах усиливается, мышцы ноют от вчерашнего стресса.

— Мне кажется, что я просто… держусь, — честно ответила я, голос дрогнул от усталости. — Иногда на зубах, чтобы не развалиться окончательно.

— Держаться — тоже работа, — мягко заметил он, его слова проникали внутрь, чуть смягчая края боли. — Особенно когда внутри всё шатается, как после землетрясения.

Он сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за мной — не изучающе, не оценивающе, а именно присутствуя, и это присутствие вызвало во мне странное ощущение безопасности.

— Давайте чуть замедлимся, — предложил он. — Мне важно не только что вы рассказываете, но как вы это переживаете прямо сейчас. Скажите, что происходит с вами в эту минуту?

Я прислушалась к себе, закрыв глаза на миг: в груди снова появилось знакомое давление — не такое острое, как раньше, но ощутимое, как тяжёлый камень, давящий на рёбра, а в голове мелькали образы Дэвида с его новой девушкой, усиливая ревность, которая жгла, как кислота.

— Сжатие, — тихо сказала я, голос слегка дрожал. — И… раздражение. На себя, за то, что снова позволила эмоциям взять верх.

— Где именно вы это чувствуете? — спросил он, его тон был таким эмпатичным, что я почувствовала лёгкое тепло в ладонях.

— Здесь, — я снова положила ладонь на грудь, ощущая под пальцами биение сердца, ускорённое и неровное. — И в плечах. Они будто напряжены постоянно, как будто несут весь вес этих восьми лет.

— Попробуйте сейчас ничего с этим не делать, — сказал он. — Просто отметить. Вы не обязаны быть спокойной здесь. Это пространство для того, чтобы быть настоящей, без масок.

Эти слова неожиданно отозвались внутри теплом, распространяющимся по телу, как глоток горячего чая в холодный день, и я выдохнула — глубже, чем собиралась, чувствуя, как воздух выходит с лёгким свистом.

— Вы сказали, что использовали практики, — продолжил он. — Что помогало больше всего?

— Контакт с телом, — ответила я после короткой паузы, вспоминая холодные струи душа на коже. — Душ. Холодная вода, обжигающая и отрезвляющая. Дыхание, когда я считаю вдохи. Иногда — прогулки, где ветер с залива прочищает голову.

— Хорошо, — кивнул он, его глаза встретились с моими на миг. — Это говорит о том, что вы постепенно возвращаете себе опору. Не идеальную, но свою, настоящую.

Он немного подался вперёд — совсем чуть-чуть, не нарушая дистанции, но достаточно, чтобы я почувствовала лёгкий аромат его одеколона, свежий и древесный.

— А теперь я хочу спросить о моменте, который вы упомянули вскользь, — его голос оставался ровным. — Про дочь. Про то, как вы ограничили встречи.

Я напряглась, мышцы в спине заныли сильнее, а внутри вспыхнула вина — за Эмили, за то, что моя боль влияет на неё.

— Это было импульсивно, — сказала я сразу. — Я знаю. Но мне показалось, что если я этого не сделаю, я просто… развалюсь, как карточный домик.

— Импульсивные решения не всегда разрушительны, — спокойно ответил он. — Иногда это способ психики защитить границы, когда других инструментов ещё не хватает.

Я посмотрела на него удивлённо, чувствуя, как его слова чуть ослабляют тиски в груди.

— Правда?

— Да, — подтвердил он, его взгляд был тёплым, поддерживающим. — Вопрос не в том, правильно это или неправильно. Вопрос в том, что именно вы пытались защитить в тот момент.

Я задумалась, ощущая, как слёзы подкатывают, горячие и солёные на краю век. Ответ пришёл не сразу, но когда пришёл, он был честным, вырвавшимся из глубины.

— Себя, — сказала я наконец. — И… Эмили. Я не хочу, чтобы она жила в этой путанице. В моих надеждах на Дэвида. В его новых выборах, которые рвут меня на части.

Мистер Скотт кивнул, принимая ответ, его поза оставалась устойчивой, как якорь.

— Это очень честно, — сказал он. — И очень по-взрослому. Вы сейчас не боретесь за отношения. Вы боретесь за устойчивость, за то, чтобы не утонуть в прошлом.

Внутри что-то мягко щёлкнуло, словно слово точно встало на место, и я почувствовала лёгкое облегчение — как будто часть груза спала с плеч, оставив место для дыхания.

— Но мне всё равно больно, — вырвалось у меня, голос сорвался. — От того, что он… живёт дальше. А я как будто застряла в этих воспоминаниях — о беременности, о его помощи и уходах, о той любви, которая до сих пор жжёт.

— Вы не застряли, — сказал он спокойно, но уверенно, его слова проникали, как мягкий свет. — Вы проживаете. Это разные вещи, Лэйн. Застрять — значит отрицать. А вы чувствуете, и это шаг вперёд.

Он выдержал паузу, давая мне время, воздух в кабинете казался теплее, пропитанным ароматом мяты.

— Есть люди, которые бегут вперёд, не чувствуя. А есть те, кто остаётся в точке боли, потому что иначе не могут. Ни то ни другое не делает человека сильнее или слабее.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но они были другими — не острыми, а тёплыми, очищающими, стекающими по щекам с лёгким покалыванием.

— Иногда мне кажется, что со мной что-то не так, — призналась я, голос дрожал от уязвимости. — Что я слишком… чувствую, слишком цепляюсь за Дэвида, не могу заменить его никем.

— Лэйн, — он произнёс моё имя мягко, с лёгким нажимом, — вы не «слишком». Вы просто не отключились. И это не дефект, а сила — чувствовать глубоко в мире, где все бегут от эмоций.

Он откинулся назад, возвращаясь в прежнюю позу, но связь между нами на миг показалась ближе, чем обычно, — как будто его слова не просто терапия, а что-то личное.

— На сегодня я не хочу идти глубже, — продолжил он. — У вас сейчас достаточно материала внутри. Наша задача — чтобы вы вышли отсюда не разобранной, а собранной, с ощущением, что можете дышать.

Я кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— До следующей встречи, — добавил он, — я попрошу вас обратить внимание на один момент. Когда вы чувствуете раздражение или ревность — попробуйте не анализировать их. Просто задайте себе вопрос: что мне сейчас нужно? Не от другого. От себя.

Я опустила взгляд, медленно кивнув, чувствуя, как его предложение ложится в душу, как семя.

— Хорошо.

— И ещё, — он поднялся, давая понять, что сеанс подходит к концу, его движения были плавными, уверенными. — Вы делаете всё возможное в тех условиях, в которых находитесь. Не требуйте от себя большего, чем можете выдержать.

Я встала, ощущая лёгкую усталость в теле — мышцы расслабились чуть больше, — но и странную ясность в голове, как после рассеивающегося тумана.

— Спасибо, — сказала я тихо, встречаясь с его взглядом.

— Увидимся на следующей неделе, — ответил он спокойно, открывая дверь с тихим скрипом.

Я вышла в коридор и только там поняла: в этот раз боль никуда не делась — она всё ещё пульсировала внутри, как тихий ритм сердца, — но теперь я могла с ней дышать, не задыхаясь, и это давало надежду на то, что однажды я смогу шагнуть дальше.

Глава 8

Октябрь, 8 лет назад…

Нескончаемый токсикоз портил мне всё настроение — меня вертело и крутило практически от всего: от запаха кофе, который обычно бодрил, теперь же вызывал волну тошноты, от лёгкого сквозняка, проникающего через приоткрытое окно и несущего свежий, но раздражающий аромат осенних листьев с улицы. Я лежала, свернувшись в калачик на кровати, простыни подо мной были прохладными и слегка помятыми от моих беспокойных движений, а в животе то и дело вспыхивала тянущая пустота, смешанная с лёгкой дрожью, как будто тело протестовало против всего мира. Внутри меня росла не только жизнь, но и страх — получится ли быть мамой, если даже своё тело сейчас кажется чужим? Я чувствовала себя уязвимой, разбитой, с постоянным металлическим привкусом во рту, который не уходил даже после глотка воды, и это усиливало одиночество, пока Дэвид был на работе.

Открылась дверь в спальню с тихим скрипом петель, и выглянул Дэвид — его силуэт в проёме света из коридора казался спасением. Моя улыбка взлетела до небес, несмотря на слабость: я была очень рада видеть его, проползав целый день в постели, успела соскучиться по его присутствию, по теплу его рук, которое всегда успокаивало этот хаос внутри. Аромат его кожи — с лёгкой нотой мыла и мускуса от долгого дня — уже витал в воздухе, обещая облегчение.

— Привет, — поцеловал он меня в лоб, его губы были тёплыми и мягкими, оставляя лёгкий след влаги на коже, и присел рядом на кровать, матрас прогнулся под его весом с тихим шорохом. — Как ты?

— Привет, ну как сказать, — я поближе придвинулась к нему, чтобы почуять его аромат тела ближе, мне казалось, это единственное, что спасало от тошноты — его естественный запах, действовал как якорь, заземлял меня в реальности.

— Опять было плохо? — спросил он, и на его ответ я только кивнула, чувствуя, как слёзы подступают от усталости. — Моя девочка, — погладил он меня по волосам, его пальцы были тёплыми, с лёгкой мозолистостью от работы, скользили по прядям успокаивающе, разглаживая напряжение.

— Как в клубе дела? — посмотрела я на него, мои глаза встретились с его голубыми, которые сейчас были полны заботы, но с тенью усталости.

— Уже лучше, отец заходил сегодня, пока ревизия шла, — на моём лице заиграло удивление. — Я сам был удивлён, что они решили объявиться.

— Что хотел?

— Мой отец — не многословный человек, такие действия, как «мириться», не в его репертуаре, поэтому он начал издалека. Спросил про то, как у меня тут дела, и между делом хотел обсудить тот день, что нельзя так с братом, — при упоминании о том событии я отвела взгляд, внутри шевельнулась вина, как лёгкий укол в груди, напоминая о нашем сложном прошлом. — Но я его технично послал и спросил, что он меня воспитывать приехал? Дал понять, что уже поздно это делать.

Он замолчал и уставился куда-то в одну точку, его челюсть напряглась, а пальцы на моей руке слегка сжались — я видела, как воспоминания жгут его изнутри, и это вызвало во мне волну сопереживание, смешанную с желанием защитить его от этой боли, как он защищает меня сейчас. Мне же был шанс услышать полную историю его отношений с родителями — ту, что он всегда обходил, как открытую рану.

— Дэвид, — я повернула к нему голову и смотрела на него снизу вверх, он же сразу перевёл на меня глаза, его взгляд смягчился. — Мне всё же хотелось бы узнать полную историю, почему такое отношение у вас. Если это трудно, то не надо, — он погладил меня снова по волосам и тяжело вздохнул, воздух вышел с лёгким свистом, как будто он сбрасывал груз.

— Тебе правда это надо?

— Да, это же некое сближение, — потрогала его за подбородок, щетина слегка покалывала пальцы, грубая на ощупь, но такая знакомая.

— Моя мать всегда ставила приоритет на старшем брате, он для неё был чем-то божественным — идеальным сыном, который никогда не ошибался, получал лучшие оценки, носил выглаженную одежду и всегда улыбался на семейных фото. Я же получал за всё: за каждую мелкую проказу, за грязные коленки после игр на улице, хотя был младше на пять лет, но все привилегии были у него — новые игрушки, поездки с отцом, похвала за ничто. Мой отец — жёсткого воспитания, с руками, как тиски, и голосом, который гремел, как гром: я получал знатные подзатыльники, если что-то делал не так, его ладонь оставляла жгучий след на щеке, а мать никогда не вмешивалась, только отводила взгляд, её глаза всегда были полны разочарования во мне. Если даже вылазка была с братом, я был виноват, что якобы подбил его на эту авантюру, хотя он сам мне предлагал — помню, как мы лазили по заброшенному складу, воздух там был пыльный, с запахом ржавчины и старого дерева, а он шептал «давай, не бойся», но когда нас поймали, все шишки посыпались на меня, — я слушала Дэвида, и понимала, как ему тяжело: его голос дрожал слегка, глаза потемнели от воспоминаний, и я сжала его руку крепко, чувствуя под пальцами тепло его кожи и лёгкий пульс, чтобы передать поддержку. — Меня часто отправляли к бабушке — её дом был маленьким, с ароматом свежей выпечки и лаванды из сада, она видела все мои ссадины и синяки, фиолетовые пятна на руках и спине, как в тот момент Кристиан стоял весь выглаженный и аккуратный, с улыбкой победителя. Родители ей говорили, что я очень много ношусь и падаю, но когда она посмотрела на меня своими тёплыми глазами, полными слёз, и поняла, что это не так. Каким-то образом она уговорила их, чтобы я все же остался рядом с ней — её голос в тот день был твёрдым, как никогда, эхом отдавался в гостиной, полной запаха сигар отца. Мне кажется, что они только были рады, — продолжил он, его плечи напряглись под моей рукой. — Она старалась растить меня в некой любви, чтобы я не перешёл на чёрную дорогу: её объятия были тёплыми, с ароматом мыла и муки от теста, она рассказывала истории о Мексике, о ярких рынках с запахом специй и фруктов, и учила, что семья — это не кровь, а забота. Но я так же получал от неё, но уже за дело — за то, что где-то с пацанами своруем яблоки из соседского сада, сок которых стекал по подбородку сладкой липкостью, или подерусь за углом школы, — Дэвид посмеялся, в его глазах мелькнуло приятное воспоминание об этом времени, лёгкая искра ностальгии, смягчающая горечь. — Бабушка всё молилась, чтобы я не связался с каким-нибудь картелем, она видела, каким я могу стать — её молитвы шептали в тихой комнате, освещённой свечой, и это пугало её до дрожи.

— А родители что делали в это время? — перебила я его, моя рука невольно легла на живот, где лёгкое шевеление напоминало о нашей будущей семье.

— Они приезжали не часто — мог вообще один отец приехать, и то по делам: его машина урчала громко у дома, а шаги тяжёлые по деревянному полу, с запахом дорогого одеколона и сигар. Бабушка всегда отгружала меня от него, прятала за своей юбкой, которая пахла землёй. Как-то услышал разговор, когда она высказывала всё моей матери: «Почему ты относишься ко мне так, будто я не её сын? Со старшего пылинки сдуваешь, а на меня хер забиваешь?» — её голос был полон боли, эхом отдавался в кухне. Та только опустила глаза и не выдала ничего, её молчание было как холод. Моя же нелюбовь к ним росла, и уважение исчезало — лицо этого ушлёпка навсегда запомню: как он на меня смотрел высокомерно, с ухмылкой, его волосы всегда идеально уложены, а одежда пахла крахмалом, я всегда хотел набить это аккуратное лицо, почувствовать, как хрустят его кости под моими кулаками, — его кулаки сжались от упоминания о брате, ногти впились в ладони, оставляя лёгкие следы. — Все же я немного сбился с пути, так как я практически всё время проводил на улицах — пыльных, с криками торговцев и запахом жареной кукурузы, — тогда в подрастковом возрасте я встретил не очень приличную компанию, где и попробовал первый раз запретные…, — я вздёрнула брови от такой информации, внутри шевельнулся страх за него, за то, что могло случиться. — Не удивляйся так, такая дрянь была на каждом углу у нас в деревне. Но бабушка не знает до сих пор, она сильно бы расстроилась, её слёзы были бы горькими. Но сразу говорю, это не увлекло меня, поэтому не стал продолжать, но пить и проводить весёлое время мне нравилось — пиво холодное, с пеной, что шипела на языке, и смех друзей эхом в ночи. Позже я всё же взялся за голову и захотелось что-то менять: с горем пополам отучился в школе, и вернулся в Америку. Бабушка переживала за меня, что я никому не буду нужен — её руки дрожали, когда она гладила меня по щеке, кожа сухая и тёплая, — я её успокаивал, что будет всё хорошо, обнимая крепко, вдыхая её знакомый аромат.

— Почему же всё-таки ты стал таким нелюбимым?