печатная A5
508
18+
Вилла СербелIони

Бесплатный фрагмент - Вилла СербелIони

Объем:
226 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4474-8848-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

И сказал Господь: «Вселенная бесконечна, а отступать некуда!»

свидетельство Михаила Архангела

«В роман все уходит… это, как океан: берегов нет или не видать, не тесно, все уместится там»

И. А. ГОНЧАРОВ. «ОБРЫВ»

«Я говорю тут не с детьми и не с народом,

а с просвещенной Академией»

А. ШОПЕНГАУЭР. «Об основе морали»

1


Осторожно он вышел из уборной.

Стараясь не наследить, мелкими шажками двинулся по коридору.

В кладовке или на кухне?

Раскидывая хлам, в очередной раз он давал слово быть осмотрительнее и не попадаться в одну и ту же ловушку.


В жестокой супружеской игре, что вела с ним Вия Оттовна, это был любимейший ее ход. Утром, прежде чем уйти на работу, жена обыкновенно полностью сматывала туалетный рулончик, оставляя на пластмассовом штырьке лишь обглоданный картонный валик. Погруженный в себя Михаил Викторович спохватывался слишком поздно. Уже по необходимости потянувшись за бумагой и обнаружив сюрприз, в положении неловком и глупом, он вынужден был отправляться на поиски, и почему-то именно тогда начинал звонить телефон. Чаще всего это был глухой приятель Дмитрий, реже — кто-нибудь из Бюро, по срочному…

Стараясь угадать, Михаил Викторович помедлил и все же поднял трубку.

— Не надоело?! — тут же закричал глухой. — С твоими возможностями!.. Можешь всё и разбрасываешься по пустякам!.. Брось к чертям!.. Делай дело!.. Сей вечное!.. Ты — Васнецов!

Михаил Викторович обыскал взглядом полки. Кажется там, в коробке из-под пылесоса…

— Нет, Дима. Не тот я человек и не тот Васнецов.

— Тот! — ярился многолетний оппонент. — Именно тот! Тот человек и тот Васнецов!

Далее послышался шум, звуки борьбы, по пластмассе стукнуло, и связь оборвалась. Михаил Викторович схватил рулончик, побежал на прямых ногах, привел себя в порядок. Снова зазвонил телефон. Нет уж! Продолжать вечный и бессмысленный разговор не было никакого желания. Он перешел в ванную. Немедленно принять душ, постоять под очищающими струями, привести в порядок мысли, просто вымыть голову!

Он пустил воду, не глядя, вылил на ладонь сколько уместилось шампуня и переправил себе в волосы. Что это? Вместо душистой пены… Михаил Викторович понюхал флакон, потом лизнул содержимое. Подсолнечное масло. Еще один ход Вии Оттовны!

Отмывшись, на кухне он медленно потянул ручку холодильника. В начале лета — и это было незабываемо! — оттуда, из глубины морозного чрева, ему на грудь с истошным криком выпрыгнул чудовищный багровый петух!.. На сей раз, вроде бы, все нормально. Яйца, масло, джем.

Внимательно осмотрев каждое яйцо — жена могла шприцем оттянуть содержимое и закачать внутрь, скажем, чернила — и не обнаружив подвоха, он опустил две штуки в кипящую воду, подумал и добавил еще три. Кто знает, каким выдастся для него этот день?! Возможны физические нагрузки. Он должен быть в форме.

— Счастье — в возможности применения наших совершенств! — гаркнул вдруг дурным голосом старенький репродуктор. Счастье зависит от веселого настроения! Веселое настроение — от состояния здоровья! Здоровье — от движения! ДЕШЕВЫЕ И ПРОЧНЫЕ КОСТЫЛИ — ВОТ, ЧТО ВАМ НУЖНО ДЛЯ ПОЛНОГО СЧАСТЬЯ! ИМЕННО ТАКИЕ ПОСТАВЛЯЕТ В ПРОДАЖУ ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНАЯ ФИРМА…

Михаил Викторович намертво вырубил ересь и с аппетитом поел. В солонке оказалась соль, в сахарнице — сахар. Допивая чай, он услышал звонок. На этот раз в дверь.

Он открыл и увидел девушку с копной черных волос. Только что получивший калории здоровый мужской организм реагировал просто и естественно. Член Михаила Викторовича приятно напрягся и уперся в изнанку купального махрового халата.

— Проходите, — пригласили нежданную гостью оба.

Плавно она проплыла мимо них.

Михаил Викторович открыл дверь спальни Вии Оттовны.

— Сбрасывайте все сюда! — велел он.

Подчинившись, девушка сбросила копну в угол. Волосы предназначались для жены и были конскими. Из таких получались дешевые и прочные парики. Лучший в городе постижер Вия Оттовна держала в центре города собственную мастерскую, но заготовители иногда приносили сырье на дом. Вваливались мужики, плечистые, грубые, пропахшие навозом, ворванью и лошадиным потом, шумно вздыхали, чесали кнутами спины, жаловались на дороговизну, норовили стянуть из прихожей шапку или жестянку с ваксой. Появлялись и бабы. Корявые и рябые, с неизменной мутной каплей на конце шелушащегося красного носа, в грязных кожаных фартуках.

Девушка пришла впервые.

И какая!

Не скрытая более громоздкой ношей, она стояла теперь во всем своем очаровании. Тоненькая, перегибистая, с высокой волнующейся грудью, здоровым румянцем во всю щеку, огромными, задумчивыми и ненакрашенными глазами. Внезапно Михаил Викторович понял, что перед ним — чистая девушка, каких в реальной жизни-то и не бывает! Тут же, застыдившись себя, плотского, он неуклюже спрятал член в складках халата.

И еще — несомненно, она была ему знакома! Но где мог наблюдать он этот поворот головы, просвечивающее нежное ушко, юное тело, дышащее сладкой негой?

Низко поклонившись, девушка грациозно устремилась к выходу. Растерявшийся Михаил Викторович не вымолвил ни слова.

Взволнованный, с растревоженной душой, шагал он по квартире, силился вспомнить и не мог. В ушах звучала неземная музыка. Ангельские голоса пели. Сердце Михаила Викторовича колотилось гулко и сладко.

Медленно, чтобы не расплескать ощущений, он приблизился к окну, потянул створки. Осенний теплый воздух обдал кожу, контрастнее обрисовались деревья на газоне, мелькнул, взмыл и исчез в восходящем потоке золотой кленовый лист. Музыка сделалась громче, голоса отчетливей. Это была баховская месса си минор. В квартире этажом выше. Справившийся с первым восторгом Михаил Викторович начал разбирать слова, подтянул для верности итальянско-русский словарик. Текст был новым и абсолютно незнакомым.

«Думи пьяччо, думи пьяччо, — пели две итальянки. — Ничто, бамбино, не ново под луною, серебряною и большою. Если где что случится, позже непременно опять повторится. Была трагедия — станет фарс, слабый не полетит на Марс!..»

За спиной отчаянно трезвонил телефон — переполненный неясными предчувствиями Михаил Викторович никак не реагировал. Внизу разворачивались сцены городской жизни, старики со стершимися лицами шли, покорно волоча разнокалиберные тележки, множественные кошки, подрагивая, чувственно обнюхивали шины припаркованного новенького автомобиля, выполз из-за поворота и тряско покатил в будущее длинный охряный трамвай.

Михаил Викторович закрыл окно, взял бритву-жужжалку, принялся водить по щекам. Смотрело из зеркала приемлемое среднестатистическое лицо. Глаза, нос, уши. Сам он в зависимости от обличья делил человечество на две категории. В первую попадали счастливчики, унаследовавшие лица благородные, штучные, ручной по голубой кости резки. Ко второй отходили все прочие с лицами рядовыми, обыденными, массового производства, нередко физиономиями, проштампованными в спешке на безостановочном природном конвейере. (Встречались и так называемые «залепленные лица», но об этом разговор отдельный.)

Штучное, ручной работы лицо было у Вии Оттовны. Удивительно белая, с какой-то даже синевой кожа, лоснившаяся и бликовавшая на ярком свете, глаза, один больше другого, никогда не мигавшие, с ровным желтым огоньком внутри, римский классический нос, чуть раздвоенный на конце и упиравшийся в яркие мускулистые губы. Какими были волосы жены сказать Михаил Викторович затруднялся — Вия Оттовна меняла парики несколько раз на дню, предпочитая иным ярко-рыжие и бледно-фиолетовые оттенки.

Михаил Викторович не помнил, как и почему женился. Вия Оттовна была из другого поколения, много старше его. Он помогал расшнуровывать ей корсеты, знал, что груди жены огромны, покрыты татуировкой с цветными чертями и русалками, а тело — курчавым жестким волосом. Еще Вия Оттовна явственно припахивала серой, и этот запах не могли скрыть самые слезоточивые дезодоранты…

Телефон не унимался. Михаил Викторович вынырнул из мыслей, прижал ухо к мембране.

— Васнецов, чего трубку не берешь? — Звонили из Бюро. — Деньги, что ли, не нужны?.. Приезжай!..

Он сбросил халат, натянул брюки, свитер, сунул ноги в туфли, нагнулся завертеть бантики.

Подрезанный все той же рукой шнурок лопнул и остался в пальцах.


2


Подтянутый, собранный, в куртке на семи молниях, он вошел в офис Бюро, занимавшего первый этаж большого доходного дома. По сути своей в просторных, отделанных под орех и разделенных стеклянными перегородками помещениях находилась стандартная посредническая контора по трудоустройству. Имея соответствующие навыки, здесь можно было подобрать себе постоянное место, однако удавалось это не сразу, и до поры соискателям предлагались занятия разовые — на день, несколько, а то и на пару-тройку часов. Заявки, разумеется, поступали неоднородные, и контингент, стоявший на картотеке, норовил выманить работу полегче да понадежней. Михаил Викторович соглашался на любую.

Раскланиваясь со встречными, он приблизился к стойке, за которой сидела женщина с испитым лицом.

— Культуры у людей — ну, никакой! — жаловалась она товарке. — Родному языку, глупцы, не внемлют!.. Дала намедни объявление: «Женщина с испитым лицом желает познакомиться…». И что ты думаешь?! Звонят теперь всякие и изгаляются: «А вы бы пили поменьше, женщина!». Невдомек уродам, что «испитое» — это «изнуренное»! Работаю я много, оттого… Что посоветуешь, Васнецов? — заметила она Михаила Викторовича.

— Напиши, Валюша, «авантажная женщина» или «жовиальная», — энергично пошутил он. — В России всегда иностранное было в моде.

— Лучше уж «жопиальная», — вмешалась соседняя диспетчерша. — Мужики до этого сами не свои.

— Придется, видимо! — Окоротив себя, Валентина разыскала заявку. — Вот, срочная. Разнорабочим в ЖЭК. Подпиши у Басурмана.

Яков Евсеевич Басурман был главным администратором, двигателем внутреннего сгорания и душой фирмы. Некогда театральный режиссер, впитавший с молоком актрисы-матери идеи великого Станиславского, он продолжал служить искусству и в новых, не столь подходивших условиях.

— Что же, — обеспокоенно забегал он вокруг Михаила Викторовича. — Так и пойдете?

— А чего? — раззадоривая старца, Васнецов простецки развел руками. — Спецодежду обязаны выдать на месте.

— Вы что же — за дурака меня принимаете?!. Туфли у него блестят, брюки наглажены, свитер, видите ли, мохеровый… куртка за двести долларов! И это рабочий ЖЭКа?! Да вы бы еще фрак напялили!.. Нет, нет и нет! — Басурман смахнул со стола бланк наряд-заказа. — Только через мой труп!.. — Он распахнул дверцы одного из многочисленных, стоявших в кабинете платяных шкафов и принялся перетряхивать содержимое. На свет извлечены были простреленная тельняшка, определенно, из «Оптимистической трагедии», чудовищные, сшитые из кусков штаны с мотней в комплекте с засаленным кургузым пиджачишкой без пуговиц («На дне») и горьковский же пыльный картуз. Подчинившись, Михаил Викторович переоделся. Не согласился он только на толстовские лапти, выторговав себе вполне пристойные опорки в духе Фонвизина. В довершение всего ветеран сцены заставил Васнецова прополоскать рот спиртом, вымазал ему лицо сажей, выпустил из-под козырька чуб и приклеил к щеке реквизитный окурок.

— Вот вы и работник жилищной сферы!.. Теперь возьмите эти ведра, пройдитесь… да не так! Ступайте тяжело, враскорячку! Вы же с бодуна! Представьте — тело ломит, башка трещит, во рту кошки нассали!.. Прониклись? Вот, уже лучше… совсем хорошо! Споткнулся, упал — да вы, сударь, талант!.. Ругаться можете?

Михаил Викторович попробовал.

— Не верю! — Старый режиссер энергично стукнул кулачком, вошел в образ и чесанул в Бога, душу и мать так, что Васнецов заслушался. Что и говорить — это была знаменитая школа МХАТа!

Под окнами сипло засифонили. Басурман приподнял занавеску.

— Ладно! — Он размашисто подписал бумагу. — Отправляйтесь. Там за вами — мусоровоз…

Работы оказалось не так много.

Михаил Викторович вычистил несколько помоек, спилил сгнившее дерево, откачал воду из подвала, заменил разбитое стекло.

Он понравился женщинам-дворничихам, заслужил похвалу начальницы ЖЭКа, от себя выставившей ему бутылку.

— Взяли бы тебя на постоянно, да завтра Афанасий вроде как из запоя выходит… трое детей у паразита — не выгонишь…

Держась подальше от прохожих, Васнецов вернулся в Бюро. В залах было полутемно и пустынно. В единственно освещенной секции сидела дежурная диспетчерша. Он сдал закрытый наряд и пошел в душевую.

Горячие сильные струи смыли приставшую грязь и скверный запах, осталась лишь приятная мускульная усталость. Михаил Викторович не торопился, стараясь смыть и воспоминания о только что закончившейся трудовой деятельности.

Хлопнула дверь. В душевую вошла Валентина, уже голая.

— На сегодня все, — объяснила она. — Я уже заперла.

Груди у Валентины были вислые, спущенные, с морщинистыми темными сосцами, живот, немного кривой, свешивался на сторону, огненно-рыжие волосы на лобке свились клубочком.

Ополоснувшись где нужно, она протянула Васнецову густо намыленную мочалку.

— Давай-ка, потри спину!

Валентина пригнулась, расставила ноги на ширину плеч и, изготовившись к толчкам, уперлась ладонями в лавку. Зад действительно оказался лучшим ее местом. Аккуратный, гладкий, налитой, в форме положенной на бок восьмерки, он производил отрадное впечатление.

«Может и найдет свое личное счастье», — думал Михаил Викторович, равномерно толкая мочалку по худой и веснушчатой спине…

Домой он возвращался шальным, последним троллейбусом. В проходе длинно прокатывались пустые бутылки. Водитель целовался с кондуктором, посадив его себе на колени. Сползая с изрезанных сидений, спали измученные пассажиры, и каждому снилось, что с коробкой торта, вином и цветами он едет на такси к любимой женщине.

В родном подъезде на удивление ярко светились лампы. Он торкнулся в почтовую секцию, вынул газету и несколько конвертов. Лифт не работал. Михаил Викторович развернулся к ступеням — тут наверху раздался истошный вопль, и в пролет хлынул поток крови.

Со всей возможной скоростью Васнецов добежал до своего тринадцатого этажа, успел и оказался первым. За ним уже бежали другие.

Громадный Яндемиров из квартиры напротив резал на площадке барана.

— Дэржи, дарагой! — улыбаясь, он протянул Михаилу Викторовичу здоровенную мохнатую ногу. Потом отрубил и передал другую. Сам он ел только бараньи яйца, терпеливо отваривая их в мадере, остальное раздавал соседям. Васнецова тут же отодвинули в сторону — за ним образовалась приличная очередь, к ней присоединялись все новые желающие.

Поблагодарив добряка, Васнецов не без труда отпер дверь квартиры, сунул окровавленные ноги в раковину, перевел дух. Вии Оттовны не было, он мог чувствовать себя не скованным условностями супружества — на душе стало легко, он разогрел макароны, заварил чай и, жуя, развернул газету.

«Некогда молодой и прыгучий, наш президент сделался грузным и старым. Систематически он почесывает внизу, а недавно заснул на встрече в верхах…»

Михаил Викторович зевнул, принялся перебирать письма. Обыкновенно все они были с образчиками волос и адресовались Вии Оттовне. На сей раз одно подписано было ему. Необычного образца желтый конверт, такая же желтая бумага.


«Милейшiй господинъ Васнђцовъ!


Пишу изъ Италiи, съ виллы Сербелiони.

Мђста тутъ сказочныя и совершенно не обезображены людьми. Сами условiя мђстности не позволяютъ нагородить въ чудђсном паркђ одну изъ тђх громадныхъ казармъ съ кафэ-шантанами, которыя испортили столь чудные уголки, особенно въ Швейцарiи. Красота здђсь совершенно исключительная! Что за разнообразiе точекъ зрђнiя на такомъ ничтожномъ пространствђ, что за видъ изъ оконъ гостиницы на заливъ Лекко или съ самаго мысочка на другой заливъ с Альпами, теперь еще покрытыми снђгомъ!

А сколько чудныхъ уголковъ въ паркђ, гдђ такъ хорошо схватить бабенку изъ мђстныхъ, задрать юбки — панталоны здђсь не приняты — да и засунуть по самую хряпку! При одном воспоминанiи и слюнки текутъ!

Не знаю, слыхали ли Вы о бђдном Шукинђ. Похоже, онъ свихнулся — не смогъ разрђшить вопроса, что является послђднимъ словомъ искусства и обязанъ ли онъ въ качестве передоваго мецената это слово поощрять.

Жаль его, но примђръ назидатђльный, только едва ли кому пойдетъ впрокъ. Онъ, вђроятно, потому и свихнулся, что не совсђмъ потерялъ здравый смыслъ и вкусъ, а за нимъ придутъ и другiе, от того и другого свободные.

И главное — у насъ все готово.

Приђзжайте, не откладывая — заждались.


Искренно Вам преданный К. ТИМИРЯЗЕВЪ

Италiя, вилла Сербелiони

29 Марта 1918 г.

3

Перед сном он как обычно запер дверь своей комнаты, и как обычно это не спасло. Вия Оттовна выбила замок, ворвалась, мучила, тянула из него жилы, пила жизненные соки и только с первыми лучами солнца сгинула, оставив его поверженного и разоренного. Все же Михаил Викторович немного поспал. Снились ему высокие росные травы, пруд-озерцо с длинной гатью и очень прозрачной водой. На берегу, обхватив колени, сидел в задумчивости Яков Евсеевич и высоким чистым голосом тянул «Хаву Нагилу».

На кухне в раковине валялась обглоданная до кости баранья нога, другая была лишь немного надкусана. Васнецов содрал разорванный меховой чулок, обмыл, зачистил конечность, посыпал солью, целиком выложил на противень, полил тремя ложками сливочного масла и поставил в духовку.

По телевизору крутили рекламу.

— Мировая воля тождественна себе всегда и во всем. Это настоящая и единственная вещь в себе, — занудливо бубнил с кафедры аскетичный философ. Тут врывались снопы света, вступала веселая музычка, появлялась девушка в безукоризненно белых трусах. — Не верьте! — взывала она к зрителям. — Единственная и настоящая вещь в себе — «ТАМПАКС»!..

Мясо скворчало, пахло, исправно поливая его соком, Михаил Викторович попутно занимался гарниром — отваривал картофель, сдабривал томатом фасоль. Готовое блюдо он украсил зеленью петрушки и посыпал укропом.

Раздался звонок — в дверь. Цыгане принесли мед.

Чумазые золотозубые тетки трясли юбками, кричали, хватали его за руки, мазали лицо растопленным сахаром, норовили прошмыгнуть внутрь. Васнецов категорически не впускал.

Мало-помалу он выдавил дикое племя наружу, оттер пот со лба и вернулся на кухню.

Баранья нога с зеленью.

Отварной картофель.

Фасоль в томате.

Всего этого не было!

Втягивая остатки запаха, он заглянул под стол, в раковину, поискал в комнатах. Безуспешно!

В холодильнике нашлись остатки вчерашних макарон. Михаил Викторович вывалил ком на сковородку, сыпанул в стакан гранул, плеснул кипятка. Чай не заваривался. Васнецов понюхал пар, скривился, высыпал из банки на ладонь щепоть псевдозаварки.

Толченый чертополох. Привет от Вии Оттовны!

Внизу, под окнами прошли сытые цыганки.

Зазвонил телефон.

— Ты, Танечка? — спросил возбужденный мужской голос.

Соседи поставили пластинку. Недоносок из новомодных пищал так, что закладывало уши.

Михаил Викторович врубил пылесос, стал счищать приставшие к паласу волосы.

Снова зазвонил телефон.

— Тань, ну чего ты?! — тот же возбужденный пытался-таки его уговорить. — Я вина взял, леденцов пакет…

Васнецов чесанул в Бога, душу, мать, как учили его Басурман и Станиславский.

— Воля производит только самое себя, — ожил на кухне репродуктор. — Мы же производим самое качественное и недорогое сантехническое оборудование!

Зазвонил телефон.

— Слушай, вонючка!.. — загремел Михаил Викторович.

— Татьяна, давай я приеду? — гнул свое гормональный.

— Черт с тобой — приезжай! — сдался Васнецов.

В Бюро терпеливо ждали, когда он сядет на унитаз. Васнецов пробовал перетерпеть и не смог. Телефон тут же истерически зашелся. На прямых ногах Михаил Викторович вышел, взял трубку.

— Есть работенка, — сообщил диспетчер…

На лавочке у подъезда сидел пенсионер Прохоров. Михаил Викторович уважительно приветствовал ветерана.

— Как здоровье, Тихоныч?

— Не жалуюсь. — Старик не отпускал. — Гемоглобин — 130, лейкоциты — 5, палочкоядерные — 0,100, эозинофилы — 0,200. Кровь с молоком!.. А сам как? Что-то бледный… ну-ка, ну-ка… вроде пульс слегка…

Васнецов насилу отобрал руку.

— Да все в ажуре!

— Нет, ты про мочу скажи, — не унимался дотошный. — Осадка нету? Прозрачная? А билирубин какой? Кетоновые тела? Уробилиноиды? Индикан?

— Да что ты, Тихоныч, каждый раз! Не знаю. Мне же не сто лет!

— Да уж, не сто, — другим каким-то голосом проговорил Прохоров и тут же снова сбился на старческую скороговорку. — Но анализы, милок, все равно сдай! От тебя не убудет, а дело полезное, богоугодное…

В Бюро его направляли на сталепрокатный завод. Времени до начала второй смены оставалось навалом, и Васнецов решил пройтись.

День выдался погожий, солнечный. По серо-голубому, с блестками, небу плыли аккуратные штучные облака. В купах деревьев трепетали невзрачные городские птицы. Прохожие шли, думая, как бы прокормить семью. Притягательно-скверно пахло шавермой. Михаил Викторович вспомнил, что толком не поел. Поискав по карманам, он купил обсыпанный маком бублик и присел на скамейку. Поблизости разворачивался концерт. Перед почтенной публикой выступали двое — мужчина в потрепанной фетровой шляпе и мальчик-хохол в заношенных, дырявых шароварах. Мужчина растягивал мехи баяна, мальчик-хохол пел высоким ломким голоском.

«Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся га-аришь в огне», — подпел мысленно Васнецов хорошо знакомый текст…

На заводе его сразу провели к главному технологу.

— Шихту, что ли, покидать? — Михаил Викторович шмыгнул носом.

— Мы заказывали специалиста! — жестко отрубил начальник. — Заболел мастер. Мартен знаете?

— Чего там знать, — еще не перестроившись на другую роль, Васнецов ковырнул в ухе. — Дело нехитрое, сызмальства приучены…

Они прошли в цех. В огромных печах гудел расплавленный металл. Михаил Викторович прислушался.

— Звук не тот. Здесь! — Уверенно он подошел к мартену, надел защитные очки и поднял заслонку. — Так и есть. Чугуна пересыпали, а стального лома пожалели… надо подбросить. — Он прикинул на пальцах. — Килограммов триста.

Главный технолог заглянул в огненную пасть.

— Может, двести пятьдесят? — неуверенно спросил он. — Мы включились в борьбу за экономию.

— Недовложите — пойдет брак, — объяснил Васнецов эконому. — Прокат получится хрупкий… застывая, даст раковины… А это что такое?!

— Изложницы…

— Сам вижу, что не мыльницы! — Михаил Викторович нахмурился и понюхал остывающие чушки. — Это же нержавейка! Характер застывания спокойный! А нужен какой? Отвечайте — я вас спрашиваю!

Главный технолог, потупясь, смотрел в пол.

— Характер застывания нержавеющей стали, — едва сдерживался Васнецов, — полуспокойный! Сию же секунду отправить на переплавку!.. А здесь, а здесь… батюшки-святы!..

Втянув голову в плечи, главный технолог бежал к выходу.

Васнецов в темпе созвал сталеваров.

— Работаем по-новому! — объявил он. — Здесь варим углеродистую, тут — легированную. Углеродистую доводим до конструкционной, легированную — до инструментальной!.. Ты, — он показал на старика с обугленной длинной бородой, — отвечаешь за жаропрочность!.. Ты, — Михаил Викторович ткнул в человекообразного парня, — за электротехнические свойства! Всем понятно?.. По местам!..

Он собирался уходить, и тут выяснилось, что на предприятии не знают толком технологии производства стальных изделий дальнейшего передела. Он остался и битый час твердил о рельсовых креплениях, белой жести и оцинкованном железе. На порошки черных металлов уже не оставалось сил…

Его подвезли на директорском лимузине. За квартал от дома Михаил Викторович отпустил машину. Нужно было проветрить голову.

Он шел в белесых рассветных сумерках, с наслаждение вбирал сырой бодрящий воздух. Из ушей, стихая, выходили промышленные шумы, ноздри интенсивно выдыхали тяжелые запахи металла.

Сзади послышался какой-то шорох. Васнецов полуобернулся. Фигура в тренировочном костюме выпрыгнула из кустов с намерениями очевидными и малоприятными. Михаил Викторович встретил нападавшего рефлексным ударом ноги. Недоброжелатель тяжко рухнул на кучу листьев, но с боков выскочили еще двое. Одного Васнецов уложил хуком справа, другого — прямым в голову.

Сверху свалились четверо. Ему пришлось повозиться, прежде чем уложить их на асфальт, и тогда со всех сторон его атаковали восемь рыл. Сзади накинули сетку, Васнецова сбили с ног, подхватили, поволокли к появившемуся автомобилю.

И тут!

Из-под земли выросли другие люди. Мгновенно, молча, они вырубили бандитов, побросали тела в невесть откуда взявшийся фургон — и будто не было никого и ничего.

Из подъезда выскочил Прохоров, за ним — Яндемиров. Они содрали сеть, с беспокойством заглянули Васнецову в лицо.

— Как ты?

— Точно не знаю — завтра сдам анализы…

Немного ныли сбитые фаланги пальцев. Остальное, вроде бы, функционировало нормально.

Дома он сел на кухне, сжал руками голову.

Визит таинственной девушки.

Письмо из прошлого.

Нападение на улице…

Многовато.

Он должен взять тайм-аут.


4


Он должен был отдохнуть, привести в порядок нервы.

В последнее время не ладилось с работой, в доме был беспорядок, и еще — этот Стасов, гора тряского протухшего сала! Из-за каких-то пустяков у них в клубе едва не дошло до дуэли! Оба вспыльчивые, резкие, они стояли друг против друга, и каждый готовился дать и получить прилюдную звонкую пощечину, плюнуть в ненавистное лицо и с отвращением утереться самому. Васнецов отменно фехтовал — он с легкостью проткнул бы Стасова шпагой, зарубил саблей или снес дурную голову напрочь старинным двуручным мечом, что лежал у него в реквизите, но коварный критик мог выбрать пистолеты, а стрелял Виктор Михайлович из рук вон, в вальдшнепа не попадал с пяти саженей… Хорошо, Мясоедов поспел вовремя — оторвался от извечной своей отбивной, встал между ними, урезонил, развел в стороны, дал выпить водки. Другие только смотрели, хихикали, кто-то даже зарисовывал. Передвижнички! Шильдер, Корин, Клодт… Придворные ея величества буржуазии поставщики! Пошляки! Угодники!..

— Обедать! — закричал он в комнаты, сбрасывая на ковер пальто, шляпу и перепачканные калоши. — Обедать, черт подери!

Никто не отозвался.

Жена по обыкновению рожала у себя в комнате. В семье было уже восемь или девять нахлебников, теперь должен был появиться девятый или десятый.

Васнецов схватил палку, принялся колотить по чему попало.

В столовую боком ввалилась служанка.

— Будет вам мебели крушить, барин! Небось, новых не купите! — Она поставила на стол тарелку с супом и его любимую лапшу с грибами.

Виктор Михайлович сунулся было к горячему, но тут же швырнул ложку на ковер.

— Что же, опять?! — Он задыхался от бешенства. — Гадость какая! Лапша полосочками! Знаешь ведь — я требую нарезать тесто квадратиками! А каперцы где?!

— Квадратиками сами нарезайте. Каперцы бесплатно не отпускают. А кричать будете — больше ко мне ночью не приходите!

Деваха подобрала с пола одежду и удалилась.

Он торопливо похватал еду, ушел к себе в мастерскую, раскидал загрунтованные под репродукции доски, упал на продавленную кушетку и по рукоять вонзил резальный нож в завалявшийся номер «Нивы».

Авиатор Блерио! Исторический, видите ли, перелет через Ла-Манш! Будто его переплыть нельзя!..

С улицы раздались ужасные, терзающие слух звуки. Васнецов вскочил, раздвинул шторы. Нищий хохол крутил ручку расстроенной шарманки. Заморенный ребенок пронзительно пел, срываясь и фальшивя.

— Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся га-аришь в огне!..

Пробками из плотно свернутой фильтрованной бумаги Васнецов заткнул уши. Стало легче. Уговаривая себя немного поработать, он разминал пальцы — следовало закончить срочный заказ. Решившись, Виктор Михайлович подошел к подрамнику, отодвинул его и вытащил гремящего жестяного барана. Мясник обещал хорошо заплатить за вывеску, дел оставалось всего ничего. За четверть часа он вызолотил барану голову, не удержался и тем же колером подмалевал яйца. Теперь было по-настоящему хорошо. Художник обернул поделку газетами, надел непросохшую одежду и вышел прочь.

На головы сыпался осенний мелкий дождик. По мостовой, разбрызгивая лужи, неслись разномастные экипажи. В четырехрожковых фонарях металось синее газовое пламя. Мужик с лотком на голове прошел, едва не задев Васнецова плечом. В окнах бельэтажей проглядывали неясные женские очертания.

Мясник остался доволен, смеялся, едва ли не похлопал Виктора Михайловича по плечу, заказал изобразить в красках падающий из мясорубки фарш, отслюнил ассигнацию, подумал и добавил горсть мелочи. Униженный художник вышел, купил у разносчика обсыпанный маком бублик и принялся жевать его, подставив ладонь под осыпающиеся сдобные крошки. Молоденькая проститутка распахнула розовый атласный редингот, под которым в пупырышках было упругое свежее тело. Фаллос Виктора Михайловича приятно напрягся, изогнулся и уперся в изнанку плотных бязевых подштанников. Лежавшей в кармане ассигнации хватило бы на недолгое свидание в нумере, но что он принесет домой, как посмотрит в лицо детям?

Он не был развратником и не терпел пошлости — в нем клокотали требовавшие выхода жизненные силы. Выход был в творчестве, но с этим последнее время серьезно не ладилось. Стояла неоконченной несколько лет картина «Мужики с тачками». Казалось, все было готово — и мужики, и тачки. Тачки изображены были в центре полотна, мужики разошлись к краям. Мордатый парень в чуйке, запрокинув голову, пил горькую из оплетенной баклаги. Другой, в стоптанных чунях, ожидая очереди приложиться, отвернувшись, мочился в черно-желтый снег. Опустившийся жалкий старик, немощный и полубезумный, готовился сходить по-большому… Картину хвалили, Крамской рвался выставить ее в Манеже, сулил успех, но Васнецов чувствовал, знал, что мужики у него не те, да и тачки тоже…

Внутри него бурлило, клокотало, пенилось и не могло вылиться. Спасали женщины. После коротких яростных соитий он ненадолго успокаивался… Жена, служанка, подвертывались и другие. Сердечных привязанностей не было. Жену он, впрочем, любил, но так, как любят некоторые домашних чистых животных. Расположившись где-нибудь в креслах, с книгой, мог положить Сашеньку себе на колени, рассеянно ласкал, гладил иногда жестко против шерсти и думал о своем — далеком, туманном, прекрасном…

— Виктор, ты ли это? — вывел его из отрешенности знакомый до боли голос.

Васнецов вздрогнул, засветился, развел руками. Василий Поленов!

Они обнялись, разменялись поцелуями. Стояли и не могли наглядеться друг на друга.

— Вернулся, значит! — шумно радовался Виктор Михайлович. — А я давеча говорю жене — не иначе запропал наш Василий в своих Палестинах!

— Как Сашенька твоя? Небось, опять рожает?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.