Бесплатный фрагмент - Ветви дуба

Предисловие

Прекрасно зная, что предисловие обычно мало кто читает, даже из самых верных друзей и поклонников, могу позволить себе чуть больше, чем люди, абсолютно уверенные в ценности каждого написанного и сказанного ими слова. Моя книга — лишь плод моей больной фантазии, и я надеюсь порадовать тех, кто так долго ждал её, был неравнодушен к судьбе моих героев. Возможно, кто-то узнает в новелле себя. И тогда я скажу: «Да, ребята, это вы и есть».

Благодарю всех, кто поддерживал и продолжает поддерживать меня.

Приятного чтения, мои дорогие друзья!

Глава 1

Большой просторный зал. Снова много света и людей. Как угнетает большое количество лестниц и залов, ведущих в разные, не пересекающиеся друг с другом места! Не помогают даже баннеры и реклама. Битый час я стою и пытаюсь сориентироваться. Выставки, съезды, конференции… а вот и то, что мне нужно!

Я подошла к стойке регистрации. За компьютером сидела эффектная брюнетка-вамп, плохо скрывавшая насмешку при виде меня:

— Извините, вы ошиблись. Клуб в здании через дорогу, а здесь научная конференция.

— Я на конференцию кельтской лингвистики и мифологии.

— В самом деле?

— Да, в самом деле. Джинджер Руад.

— Знаете, за ирландку вы бы ещё сошли, но за учёную…

— Я — ирландка!

Не скрывая раздражения, я показала подтверждение регистрации. «Вамп» так внимательно всматривалась в моё лицо, будто что-то искала, но затем спокойно произнесла:

— Извините, мисс Руад. Проходите, вас ждут. Но вы так нетипично выглядите для учёной…

Пропуская мимо ушей очередные советы по причёскам и макияжу, я прикрепила выданный бейдж, прошла в зал и двинулась к ряду кресел в поисках Джейн. Но она нашла меня сама, как обычно, налетев сзади:

— Привет, Джинджер!

— Привет, Джейн. Кого-нибудь уже видела?

— Нет, пока никого. Народу много, а знакомых пока нет.

За моей спиной послышался неприятный женский голос:

— Девушка! Эй, вы! Да-да, вы, в клетчатой юбке выше колен!

Это было явно мне. Я обернулась:

— Слушаю?

— Что вы здесь делаете? Клуб через дорогу, а здесь научная конференция. — Металлический голос принадлежал ухоженной немолодой даме с бейджем «Ладжина Лейн» на светло-серой кофте. Дама тут же осеклась, посмотрев на мой.

— Джинджер Руад? Вы? Это невозможно. Я знаю мисс Руад, она очень интересная и образованная дама. Это, должно быть, какая-то ошибка.

Я не сдержалась и хихикнула:

— Видите ли, профессор Лейн, мы с вами общались только по интернету, и я даже не успела прислать вам фото, не говоря уже о том, что не виделись вживую. Если, конечно, вы помните такую мелочь, как я. Это, наверное, трудно с высоты вашего авторитета.

— Что вы, мисс Руад, — столь же ледяным тоном ответила профессор Лейн, — я приехала послушать ваше сообщение специально. Надеюсь, оно того стоило.

На бейдже профессора Лейн значилось название какого-то университета в Англии. Я не обратила внимания — мало ли откуда приезжают на конференции. Мы с ней раньше переписывались по интернету — обсуждали кельтскую мифологию, — но вживую не встречались. Я знала её публикации, уважала их, хотя и не во всём соглашалась.

Хорошенькое начало. Не успела познакомиться, а отношения с профессором Лейн не заладились с самой первой встречи. Я предпочла не отвечать в том же ледяном тоне, а с вежливой улыбкой промолчала. Мы с Джейн прошли и сели в кресла поближе к кафедре, потому что я должна была выступать первой.

Началась конференция… и почему я не могу спокойно думать о предстоящем выступлении? Почему меня стало так волновать, что думает обо мне человек, который по определению не уважает никого, кроме себя? Хотя речь идёт о теме, которой я посвящала всё своё свободное время, забывая даже о Джейн, мне всё равно стало не по себе, особенно под взглядом профессора Лейн, который я уловила, оглядываясь по сторонам. Чем дольше я сидела, слушая традиционные приветственные речи — неимоверно скучные и однотипные, к слову, — тем сильнее нарастало моё волнение в мучительном ожидании. Наконец-то объявили мою тему доклада!

Преодолевая волнение, я выхожу к кафедре и начинаю:

— Здравствуйте! Рада приветствовать коллег, собравшихся в этом зале. Сегодня я хочу представить вам одну из глав моей диссертации — «Представления древних ирландцев о Вселенной и современные научные достижения». Это часть более обширной работы о том, как древнее кельтское наследие Ирландии стало основой для возрождения национальной самоидентификации в наше время.

Стоило мне вкратце осветить основные положения моей работы, как я услышала уже знакомый металлический голос:

— У вас очень интересная тема, мисс Руад. Но у меня есть вопрос: вы хотите показать, что в древние времена люди ничем не отличались от нынешних, а наука не продвинулась ни на шаг или даже хуже — возвращается к тому, с чего начала?

Профессору Лейн очень хотелось меня поддеть или подловить. Это даже забавляло. Но нужно было немедленно что-то ответить, и желательно в такой же едкой манере. Я постаралась максимально собраться с мыслями и выдала то, что думала:

— Что вы, профессор Лейн, как можно. Я очень уважаю науку, иначе она не была бы моей темой. Но моя цель, если вы слушаете что-то, кроме своих априорных выводов, показать, насколько интересно было интуитивное познание мира древних людей и что современные научные изыскания только подтверждают наблюдательность и глубокое понимание окружающей природы нашими далёкими предками. А выхолощенное наукообразие, за которым мы гоняемся, опасаясь обвинений в антинаучности и боясь прослыть несерьёзными, мешает нам привносить ту живую творческую силу в науку, с которой начинали наши предки. Глядя на то, как мы спорим из-за правильности терминов, рассуждаем о точной дате наскальных рисунков и пытаемся отнести их к какой-либо художественной школе, могу сказать наверняка: те великие люди, жившие трудом и творчеством, вовсе не гордились бы своими чопорными и самоуверенными потомками. Именно это я хочу показать в своей работе. Если у кого-либо имеются ко мне ещё вопросы, я с удовольствием на них отвечу. Если нет, разрешите мне откланяться.

Не заметив у находящихся в зале большого желания задавать мне дальнейшие вопросы, я вышла в холл.

Через некоторое время меня догнала Джейн:

— О чём ты думаешь?! — накинулась она на меня.

— Говорю, что думаю, и думаю, что говорю, — вспомнила я знаменитую фразу.

— Эта Лейн тебя ведь со свету сживёт. Ты же обвинила её в наукообразии и бессодержательности. Я понимаю, что ты ничего не сказала напрямую о ней, но это было слишком очевидно.

— Я не боюсь. — Это была правда: я действительно ничего уже не боялась. — Если меня не сожрут, хорошо, а если сожрут — я смогу послать всех и заняться тем, чем давно хочу: исследовать сказки, съездить на запад, в Коннемару. Давно хотела там побывать и увидеть воочию то, чем занимаюсь.

— Чем сейчас думаешь заняться? — спросила Джейн.

— Не знаю. Пойду домой, отдохну, почитаю книжку.

— Слушай, а может, выберемся сегодня в клуб?

— Зачем? Как будто ты не знаешь, как сильно я «люблю» клубы и тусовки.

— Ты же сама сказала, что хочешь собирать сказки, общаться с ирландцами и всё такое.

— Да, но…

— Я познакомлю тебя с одним ирландцем. Он, как и ты, очень любит мифы и сказки, любит кельтскую символику и народную музыку.

Подобная рекомендация могла вызвать у меня только чувство иронии.

— Очередной «нео-друид», который начитался фэнтези и теперь одевается во всё, на чём изображены листья?

— Нет, он действительно много всего знает и умеет. После концерта я вас познакомлю.

— После какого концерта?

— Увидишь, — хитро прищурилась Джейн. — Главное — приходи. Иначе многое потеряешь.

Джейн назвала адрес здания, где находился клуб. Это было довольно далеко, но у меня не хватило сил однозначно отказать подруге.

Я пообещала подумать и отправилась домой, по дороге размышляя. Идти в клуб мне не хотелось: не моё это — слушать громкую музыку, которая пригодна только для пьяных танцев, вести разговоры «ни о чём», говорить фразы, в которые я не верю, чтобы произвести впечатление на людей, которые мне безразличны, чтобы они ещё и видели меня не такой, какая я на самом деле. И уж точно не могла понять, как Джейн может вращаться в таком кругу и получать от этого удовольствие. Хотя, с другой стороны, я только что своими руками, возможно, испортила себе научную карьеру. Пожалуй, при всей моей нелюбви к алкоголю стоило бы послушать плохую музыку, хотя бы ненадолго забывшись в вине. Что со мной происходит? Это абсолютно не в моих правилах.

«Как, впрочем, и хамить человеку, с которым мы так хорошо общались в интернете», — с горечью подумалось мне. Вот кто меня дёргал за язык подкалывать профессора Лейн? В интернете мы общались прекрасно, и она всегда казалась мне интересной собеседницей — куда интереснее, чем вживую. Всё-таки произошедшее лишний раз подтверждает моё наблюдение, что люди слишком уж большое значение придают внешности, часто в ущерб внутреннему миру. Да какое там часто, почти всегда. Сколько раз мне приходилось видеть во время учёбы в колледже, как миловидным барышням ставили высокие оценки, только чтобы их милые личики не опухали от слёзок, и они продолжали бы поддерживать студенческий дух своей красотой и мотивацией. Как это забавно: я всегда презирала тупых красоток, которым всё так легко достаётся в жизни лишь благодаря их первичным и вторичным половым признакам, а теперь профессор Лейн явно увидела во мне нечто подобное им. Вот и говори теперь, что судьбы нет: поистине, моё отношение к людям ко мне же и возвратилось. Ладно, надеюсь, всё обойдётся и отношения с профессором Лейн наладятся. Она ведь сама сказала, что я «интересная и образованная дама». Хотя, как я понимаю, в её представлении «интересная и образованная дама» — это непременно ещё и некрасивая и неухоженная старая дева. Хотя о ней самой такого не скажешь: несмотря на возраст, она ухоженная, держится как придворная дама и наверняка в молодости была очень красивой. Неужели и я с возрастом буду такой? Впрочем, надо честно признать, я уже такая: даже сейчас свысока смотрю на молодых и красивых женщин. Но что делать, если учёные среди них попадаются редко, а своим поведением они сами провоцируют такое отношение к себе? На меня-то они смотрят свысока за то, что я не крашусь и не наряжаюсь для мужчин, люблю читать, а не смотреть реалити-шоу и сериалы для домохозяек, а слова о том, что у меня был единственный партнёр в жизни, тем более вызывают смесь жалости и презрения.

Но сейчас об этом думать не очень-то хотелось. Меня сильно нервировало, что Джейн, возможно, пытается заочно свести меня с кем-то, кто по характеру больше подошёл бы ей самой. Может быть, это я стала слишком подозрительной и всё действительно так, как она говорит. Но непростые отношения с бывшим мужем, закончившиеся ещё не так давно, не позволяют мне спокойно смотреть на мужчин как на учёных, у которых нет мысли ко мне приставать. А Джейн отличается слишком большой жизнерадостностью, чтобы это понять. К тому же она никогда не была замужем и в отношении меня считает, что лучшее лекарство от любви — другая любовь. Сколько раз уже говорила ей, что если надо будет, обойдусь без сводничества! Если и в этот раз меня тащат на свидание, общение с Джейн ограничится только университетом. Хотя бы на некоторое время. И всё же стоит проверить, вдруг я действительно найду какой-то интересный материал для своей работы? Ну, или даже можно просто отдохнуть после тяжёлого, неудачного дня.

Кажется, в этот момент я поняла Джейн: как же ценно это ощущение «подумаю потом, а сейчас просто сделаю то, что хочу». Пожалуй, мне действительно стоит пойти развеяться. Может быть, не так всё плохо в этих клубах, как я себе представляю.

Однако я забыла важную вещь и поняла это только по возвращении домой. Как мне стоит одеться? Не спросила я Джейн, а стоило бы. Будет забавно, если у меня в таком днище будут спрашивать удостоверение и говорить, как я должна одеваться.

Плевать, оденусь как всегда: юбка-клёш в шотландку, белая майка, тёмный пиджак и туфли на платформе — не самая удобная обувь, но с юбкой в шотландку смотрится отлично. Это меня ещё никогда не подводило. Кроме, пожалуй, одного случая во время моей учёбы, когда пожилая преподавательница не стала слушать мой доклад, сказав, что здесь колледж, а не панк-рок-концерт и что стоило бы одеться скромнее. Ну, пожалуй, именно это для клуба и подойдёт, если вызывает раздражение у почтенных учёных матрон.

Глава 2

А вот и клуб, о котором говорила Джейн.

На вид приличное заведение, вот только ядовито-голубые неоновые вывески слишком уж красноречивы. Так и кричат: «Пей, спи с кем попало, умри никем!» Наверное, зря всё-таки я сюда пришла. Однако назад дороги нет. Согласилась на встречу — придётся идти в клуб. Я попыталась пройти, открыв дверь, но тут активизировался охранник, до этого стоявший у входа как статуя:

— Девушка, к сожалению, мест нет, — автоматическим голосом произнёс он.

— Вы лжёте! — завелась я. В другое время я не обратила бы внимания на такое рядовое хамство, но неудачная конференция и мысль о том, что Джейн ждёт меня в клубе, а я не могу встретиться с ней, меня доконали.

— Девушка, мест нет. Я ничем не могу вам помочь.

— Да я просто жить не могу без вашего клуба, — попыталась я вложить побольше яда во фразу, — но у меня встреча с подругой, которая, возможно, уже там, и я не могу ей позвонить, потому что из-за музыки не слышно звонка и…

— К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Придётся подождать, пока звонок смогут услышать или ваша подруга выйдет.

Я готова была просто свалить несчастного на пол и прорываться к Джейн с боем, чтобы вытащить её из клуба и спокойно поговорить с ней на улице или дома, но на моё счастье она вышла сама. Я узнала её только по лицу — её облик изменился до неузнаваемости: обычный для блондинки Джейн конский хвост превратился в хаотичный начёс, у глаз совершенно театральные стрелки, а по сравнению с её прозрачным сиреневым платьем с блёстками мой розовый пеньюар смотрелся бы как одежда монахини.

— Пропустите её, пожалуйста, — даже по-детски звонкий голос Джейн зазвучал как-то похотливо-хрипло, как у джазовых певиц, — это моя подруга.

В довершение всего Джейн продемонстрировала прекрасную белоснежную улыбку. Меня пропустили, но моё настроение ни капли не улучшилось от этого.

Джейн, поправив свои сбившиеся волосы в серебряных блёстках, взяла меня за руку и повела в зал.

— Ну ты и нашла что надеть, Джинджер, — снова зазвенел её голос, — ты ведь уже не на конференции.

— Прости, Джейн, — огрызнулась я, — как-то плохо осведомлена насчёт клубных нарядов.

— Просто ты слишком хорошо одета, по-официальному: пиджак, юбка. Пойми, люди ходят сюда развлекаться, а не одеваться.

— Такое внимание к одежде со стороны не имеющих вкуса охранников говорит об обратном. Умри, логика.

— А здесь никому и не важна логика, за это мне и нравится отдыхать здесь. Можно отдохнуть от науки и серьёзной маски.

— А для меня это не маска, это моя настоящая личность. Мне не от чего отдыхать.

— Вот потому охранник и не пропустил тебя. Ты — человек-наука, никогда не выныриваешь из этого болота, и это по тебе видно всегда, даже когда ты красиво одета. Но я не предлагаю тебе меняться в одночасье, тем более что мой друг, о котором я тебе говорила, пришёл именно ради тебя. Подожди, я сейчас его приведу. Присядь пока.

Джейн указала мне на столик без свечей в стакане и без таблички, находящийся довольно близко к пустой сцене, а сама пошла в гущу танцующих, но не стала там задерживаться и, пройдя сквозь толпу, направилась к столику, стоявшему чуть поодаль от танцпола. За столиком сидел какой-то мужчина, насколько можно было судить о сидящем человеке, довольно высокого роста.

Джейн, присев, о чём-то заговорила с ним, показывая в мою сторону. Мужчина поправил длинные чёрные волосы и встал. Они вдвоём подошли ко мне. Мужчина действительно оказался высоким: на голову выше Джейн, которая и сама была далеко не Дюймовочкой — пять футов и девять дюймов.

— Джинджер, это Дэниел Фордж. Мы с ним когда-то учились вместе в Дублине, а потом лет на пять потерялись — и вот встретились здесь, в Слайго. Дэн, это моя подруга и коллега Джинджер Руад, — представила Джейн нас друг другу.

Я подала руку для рукопожатия:

— Очень приятно, мистер Фордж.

Мой новый знакомый вдруг наклонился и поцеловал тыльную сторону поданной руки. Надо же, какой рыцарь, хм…

— И мне, миссис Руад, — прозвучал мне в ответ густой бархатный голос.

— Мисс, — поправила я и предложила, — садитесь.

Мы с Джейн уселись, а мистер Фордж по очереди подвинул наши стулья поближе к столу, после чего сел сам. Признаться, так не делал никто из моих знакомых мужчин, и это меня несколько удивило. Откуда он взялся такой, словно из романов галантного века?

— Джинджер, — деловым тоном начала Джейн, — после конференции в нашем с тобой разговоре ты рассказывала, что хочешь основательнее заняться фольклором, попутешествовать по стране. Дэн очень хотел бы помочь тебе с материалом. Мы с ним, кстати, когда-то занимались в одной группе по религиоведению в Дублине, но тогда он больше по клубам тусовался, чем в библиотеке сидел. Правда, в мифологии разбирается отлично — я сама удивилась, когда мы тут встретились.

— Не надо, Джейн, — по-видимому, смутился «Дэн», — это было давно, да и как автор я так себе. Честно говоря, больше музыкант, чем учёный. Но со сбором материала помочь мог бы. Кое-что в мифологии я всё-таки помню.

— Спасибо, — ответила я, желая прекратить этот вечер комплиментов и ложной скромности, — со сбором материала я прекрасно справлюсь сама. Единственное, чего бы мне хотелось, это общаться с живыми людьми, слушать мифы и легенды из первых рук. А мистер Фордж, как я понимаю, такой же учёный, как и мы с тобой. Кстати, вас на самом деле так зовут? Уж очень это имя смахивает на псевдоним.

— Это имя отражает мою сущность, так что в каком-то смысле оно настоящее.

Я хмыкнула, демонстрируя, что подобный высокопарный слог не способен произвести на меня впечатление. Однако мой новый знакомый продолжил:

— Я всего лишь учёный, который вынужден изучать историю и мифологию по сохранившимся посудинам, сказкам и преданиям, читать монографии и статьи, но всё же я с детства питал неподдельный интерес к культуре своих предков, кельтов. Интерес этот привил мне отец — со временем я узнал, что среди моих предков кого только нет — ирландцы, валлийцы, корнуольцы, ольстерские шотландцы и много кого ещё. Хотя сам я считаю себя ирландцем.

Мне стало не по себе от такого сеанса самолюбования. Можно подумать, что этот человек кому-то даёт здесь интервью, хотя никто его не спрашивал о предках, а биографические данные (в том числе детство) — вообще последнее, что мне хочется узнавать от незнакомого человека.

— Понимаю, — съязвила я, чтобы как-то осадить это импровизированное интервью, — официально у вас — одна национальность, в душе — другая, в генах — третья.

Ну и что же вы на это скажете, мистер Самопровозглашённое светило науки?

— Нет, Джинджер… вы позволите вас так называть?

— Не позволю. Джинджер я для Джейн и родителей. Моя фамилия Руад.

— Джинджер, какая муха тебя укусила? — отважилась подать голос Джейн, но я посмотрела на неё, давая понять, что в нашу словесную дуэль вмешиваться не приходится. Тем временем мой собеседник продолжил, на удивление миролюбиво:

— Миссис Руад…

— Мисс! — напомнила я.

— Прошу прощения. Итак, мисс Руад, о своей национальной принадлежности я сказал просто так, чтобы проиллюстрировать свой интерес к древней кельтской культуре. На самом же деле я подвожу разговор к тому, что мы с вами — если вы, конечно, не возражаете — могли бы прекрасно поработать вместе. Джейн сама сказала, что вы ищете тему, касающуюся мифов, сказок и легенд. А это мой конёк, я очень люблю связанные с этим темы.

— А ещё у вас богатый внутренний мир, понимаю. У меня тоже, к слову сказать.

Как же он надоел! То он «питал неподдельный интерес», то «это его конёк». Дальше что? Сказал бы уже прямо: «Я всё знаю о кельтской культуре, а вы тут все так, погулять вышли». Небось ещё и удивляется про себя, что женщина умеет читать, писать и — о, Боже! — знает, что такое кельтская мифология. Прекрасно знаю такой тип самоуверенных учёных мужчин. Они любят красивых женщин как красивую игрушку, а умных женщин — как диковинную зверушку вроде говорящего попугая или делающей трюк обезьянки: «Смотрите, это умная женщина, она может не только красить губы, но и знает несколько умных слов — „мифология“, „этногенез“, „ареал“, как необычно и удивительно!»

Бархатный голос снова зазвучал миролюбиво:

— Я не сомневаюсь в богатстве вашего внутреннего мира, мисс Руад. Иначе я не просил бы Джейн о встрече с вами. А сегодня днём она как раз сказала мне, что вы занимаетесь той же темой, что и я. Думаю, мы могли бы сработаться.

— Знаете, мистер Фордж, — я пыталась как можно вежливее отшить непрошеного коллегу, навязывающегося мне в соавторы, — я предпочитаю работать одна или с Джейн. За время учёбы и работы у нас сложился в некотором роде женский тандем. Мы две сильные независимые женщины.

Он улыбнулся, как мне показалось, несколько снисходительно, что разозлило меня ещё больше:

— Даже самые сильные и независимые женщины, как показывает практика, в жизни часто не могут обойтись без мужчины, как и наоборот.

Ну конечно, мистер Фордж, я, разведённая, окунувшаяся в науку женщина, которую не предавала только верная подруга, действительно не могу без мужчины. Как же вы бесите!

— Не могу с вами согласиться, мистер Фордж. Мне было бы интересно с вами работать, знай вы действительно что-нибудь уникальное, чего не знаю я. Но никто не разбирается в теме сказок, мифов и легенд лучше меня, и мне не нужна помощь. Вы вряд ли меня чем-то удивите.

— Мы столько времени с вами говорим, мисс Руад, но я всё ещё не знаю, какая конкретно тема интересует вас и чем именно вы сейчас занимаетесь.

— Что ж, если вам так интересно, я занимаюсь кельтским наследием Ирландии — от древней мифологии до того, как это наследие используется в современной самоидентификации. Для меня это животрепещущая тема, хотя английские преподаватели всегда старались внушить мне, что это блажь и заниматься следует политической историей Великобритании. Признаться, история мелкобританской империи мне надоела ещё в школе, и куда больше мне нравится заниматься культурой кельтских народов вне зависимости от того, насколько велик их вклад в общую британскую культуру. Намного любопытнее изучать нравы этих гордых людей и то, что двигало их поступками — их картину мира, в которую входит и мифология.

— А какая тема вам близка больше всего?

— Трудно так сразу сказать. Вообще, мне очень близка теория Рогатого божества, ведь Цернунн, изображение которого так часто встречается на разной утвари, одежде и других повседневных вещах, прямой «потомок» рогатого бога Старой Европы. Вспомните, к примеру, ещё о греческом Пане с его козлиными рогами, или о быке, в которого превратился Зевс, похитивший Европу, — и сразу поймёте, почему в европейском сознании сохранилось столько рогатых богов, а Цернунн и вовсе по самым прямым признакам является шаманом, одна его шапка прямо-таки кричит об этом.

— Романтичная теория, мисс Руад, но я тоже читал Маргарет Мюррей, и её мысли, несмотря на заманчивость и красоту, не имеют под собой оснований. Во всяком случае, куда меньше, чем вам хотелось бы. Неужели вы всерьёз предполагаете, что демонические изображения, за которые в средние века инквизиция могла отправить в лапы светского суда — а вы не хуже меня знаете, что это означало костёр — представляли собой древний культ рогатых богов? Может быть, и современные максималисты, именующие себя сатанистами, на самом деле поклоняются Цернунну или Триединой богине? Просветите, мисс Руад.

— Это, уважаемый мистер Фордж, в научном мире у цивилизованных людей, если вы слышали, называется «некорректная аналогия». Я согласна, что у Мюррей есть очень странные выводы о ведьмах и об инквизиции, именно поэтому её труды не получили должной поддержки в научном мире. Но стоит отделять объективные факты от авторских выводов: в целом сравнительная мифология права — есть основания полагать, что когда-то у индоевропейских народов был пранарод с набором богов и единой мифологической системой. Посмотрите сами, сколько общего в европейских языках, в мифах — от Индии до Ирландии.

— Знаете, есть очень простая теория, объясняющая очень многое: всю историю люди из разных стран контактировали друг с другом и, конечно же, переняли очень и очень многое, ведь не все жили в изоляции.

— Но как объяснить, мистер Фордж, что не только индоевропейцы, но и на первый взгляд не относящиеся к ним народы, реликтовые племена, имеют те же представления о мире, что и наши «цивилизованные» люди?

— Давайте поговорим об этом позже, мисс Руад, — вдруг словно подскочил мой непрошеный оппонент. — Я должен отойти… по делам. А когда вернусь, почту за честь продолжить нашу научную дискуссию.

Он ушёл куда-то в зал, а я ликовала:

— Вот видишь, кого ты мне сватаешь, Джейн! Твой хвалёный учёный ирландец даже не может грамотно провалить дискуссию. «Отойду по делам, мисс Руад», «почту за честь, мисс Руад». — Упиваясь своей победой, я безжалостно передразнивала его самоуверенную и спокойную манеру разговора: — стоило бы честно сказать: «Я пускаю пыль в глаза, но когда у меня это не получается, я убегаю с позором».

— Смотри, Джинджер… — Джейн несмело оборвала мой победный спич и показала куда-то позади меня.

То, что я увидела, в мгновение убило всё моё злорадство: наш спутник, оказывается, не позорно покинул поле словесной битвы и даже не просто ушёл подышать воздухом, а вышел на сцену. Получается, у него и правда не оставалось времени на споры. Выходит, он мог бы победить меня. Да что же за день сегодня такой! Одни унижения!

Не желая обсуждать свой позор с Джейн, я обратила всё своё внимание на происходящее на сцене: три человека, того же типа, что и мой новый знакомый, занимались настройкой инструментов. Четвёртый — парень за клавишным пультом — настраивал синтезатор молча и быстро, словно хотел поскорее отыграть и уйти.

Мистер Фордж взял в руки микрофон, обращаясь к кому-то около сцены, спросил, хорошо ли его слышно, затем взял ноту. Тут же несколько девиц, стоящих вблизи сцены, истерично завопили. Какая пошлость! Ещё с тех времён, как я сама причисляла себя к неформалам, подобный тип поклонниц — «группи» — меня безумно раздражал. Возможно, потому что я втайне завидовала их умению находить общий язык с моими кумирами, причем их не заботили последствия такого образа жизни: они просто брали то, что хотели, и давали то, чего хотели от них. Разумно и практично, если рассуждать трезво. Чего я, собственно, ожидала, придя в такое место? Глупо возмущаться, что у здешней публики отсутствуют какие бы то ни было моральные нормы. Не всем достаточно просто наслаждаться музыкой, кому-то требуется непременно связать личность творца с его творением и брать энергию и вдохновение не только из его произведений, но и напрямую, из него самого. Вампиризм от искусства, иначе не скажешь.

Спустя несколько минут начался концерт — судя по всему, тот, о котором говорила Джейн. Надо было отдать моему непрошеному оппоненту должное, он оказался разносторонней личностью: похоже, он не только кое-что понимает в науке, но и довольно неплохо поёт. Решив получить хоть какое-то удовольствие от навязанного мне вечера в клубе, я купила нам с Джейн выпить и, расслабившись (насколько это возможно), расположилась за столиком, слушая песни группы. Я не спросила названия, но с некоторым трудом на барабане можно было прочитать стилизованную под древность надпись на гэльском: «Crann an Druí». Боже, как пафосно! К тому же рисунок на том же барабане — очевидно, символ группы — вызывал недвусмысленные ассоциации: два жёлудя с приподнятым дубовым листом. И ведь люди это смотрят и слушают. Слушают… Тем временем я незаметно для себя прислушалась к пению и музыке.

Раньше мне не доводилось слышать ничего подобного. Я ещё не могла понять, понравилось мне или нет, но это явно было что-то необычное, что вряд ли можно было отнести к какому-либо определённому стилю. Что-то тягучее, чувственное, полное первобытной силы, но облачённое в цивилизованные одежды фортепианной музыки. А голос…

— Нравится, как поёт Дэниел?

Вопрос подруги вывел меня из лёгкого транса:

— А?

— Спрашиваю, нравится ли, как поёт Дэниел? Впрочем, можешь не отвечать. Понятно и так, — улыбнулась она.

«Понятно и так» снова вывело меня из только-только наладившегося относительного душевного равновесия: терпеть не могу, когда за меня читают мысли, которых у меня нет, да ещё и ехидничают. Но послать Джейн куда подальше я не могла — она ведь не знала, что её друг и соавтор будет таким позёром, вполне возможно, что с ней он другой.

— Пойдём танцевать, — предложила я.

Джейн согласилась, удивляясь моему желанию. Мы вышли на танцпол, и я как умела дёргала в такт руками и поворачивалась то к Джейн, то к сцене. И в один из таких моментов я заметила, как вокалист, глядя исподлобья в мою сторону, изображает мерзкий оскал, который явно считал соблазнительным.

— Хотя нет, — под давлением, исходящим от взгляда моего нового знакомого, мне захотелось ретироваться, — поедем ко мне и продолжим вечер за чашкой кофе и…

— Но я хочу веселиться! — надула губки Джейн.

— А я нет! — взбесилась я. Не могла же я объяснить причину.

Джейн быстрым шагом двинулась к выходу из клуба. Я всё поняла. Мы общаемся давно, ходим друг к другу в гости, и я прекрасно знала, что она захочет привести кого-нибудь из «друзей» к себе. Так бывает почти после каждого концерта. Кажется, я сильно её напугала. Однако придётся звонить ей и объясняться. Придётся признать, что знакомство не пришлось мне по душе.

Растерянно оглядываясь по сторонам в поисках Джейн — всё ещё надеясь догнать её и попросить прощения — я поймала на себе взгляд Мистера Самоуверенность. Прекрасно: хотела подколоть его мужское самолюбие, а подколола сама себя. Нужно срочно покинуть клуб, пока надо мной ещё кто-нибудь не посмеялся.

Я пулей вылетела из здания клуба, умудрившись задеть локтем охранника. От злости, вызванной болью в локте, я сильно отпихнула его и отправилась прямо на автобусную остановку.

Идиотка! Надо было сбегать раньше: ведь уже была глубокая ночь, и автобусов не было. Слайго — город небольшой, но через весь центр до окраины идти одной ночью — не лучшая идея. Конечно, можно было вызвать такси или подождать ночной транспорт, но, несмотря на обычный для Ирландии мягкий климат, в январскую ночь было довольно холодно, и ждать не очень-то хотелось. И к тому же меня словно жгло изнутри при осознании моего позора за сегодняшний день. Дважды пережитого позора: ссоры на конференции и провального диспута в клубе. Да я сейчас пойду пешком через весь город к своему дому, даже если мне где-нибудь дадут дубиной по голове и попытаются ограбить. Отнимать у меня было нечего, а смерть лучше, чем переживать позор за позором. А если меня… Нет, надо искать какой-то другой выход.

— Господи, что же делать?! — почти взвыла я в ночную пустоту. — Не возвращаться же в клуб, где этот самодовольный болван!

— Могу ли я помочь независимой и самостоятельной учёной леди? — послышался за моей спиной ровный низкий голос, да так неожиданно, что я чуть не подскочила на месте от испуга.

Это был тот самый «самодовольный болван». По-видимому, он вышел из клуба после окончания концерта. В его голосе отчётливо слышалась смесь сарказма и сочувствия.

Глава 3

— Нет, конечно, я не независимая и не самостоятельная и вообще сплю и вижу, как бы попасть в рабство к мужчине, — с не меньшим сарказмом огрызнулась я. — Даже не могу плоды своего труда отстоять перед первым встречным. Смейтесь сколько угодно, мне уже всё равно, мистер Фордж.

Как мне показалось, надменность «болвана» несколько сдулась, и он даже слегка растерялся:

— Мисс Руад, у меня и в мыслях не было смеяться над вами, особенно в такой ситуации. Я прекрасно помню времена, когда после поздних концертов нам с ребятами приходилось ночевать прямо в клубе, спрятавшись от охраны в туалете. Представляете, в одной кабинке располагался я на своей куртке, в другой — Фил, в третьей — Пол, в четвёртой — Грег. — Он рассмеялся, судя по всему, вызвав в памяти эту картину. Но сразу посерьёзнел. — И мне бы не хотелось, чтобы у такой очаровательной девушки, как вы, повторились бы мои проблемы. Открою вам тайну: ночевать в туалете — не самое приятное занятие. Алекс не из тех, кто ночует в туалете клуба с остальными. Сначала он играл у нас как сессионник — приходил на концерты, отрабатывал, уходил. Потом втянулся.

— Догадываюсь, — ответила я, пытаясь говорить холодно, но мысль о том, что этот высокомерный тип ночевал в туалете, да ещё не стесняется говорить об этом — настолько, похоже, уверен в себе, — немного расположила меня к общению с ним. — Однако… как вы хотите мне помочь? Пригласить к себе? Простите, но это не для меня. То, что я однажды сходила в такой мерзкий клуб, ещё ни о чём не говорит: меня почти насильно затащила туда Джейн.

— О, да! Джейн всегда добивается своего, особенно в заботе о ближнем, — мой собеседник рассмеялся в голос. — И частенько может перестараться.

Его смех звучал так же низко, как и обычный голос, которым он говорил. Можно было подумать, что смеётся какой-нибудь отрицательный персонаж из старых фильмов, но его смех был лишён этой злорадной нотки; скорее, это был смех уставшего человека, желающего дать выход своим эмоциям. Что ж, всё не так плохо — он тоже может быть настоящим, не позёром.

— Согласна, я знаю Джейн ещё с колледжа, — против воли я тоже улыбнулась. — Но всё же это не ответ на мой вопрос.

— Я лишь хотел подвезти вас на машине, потому что общественный транспорт здесь просто ужасен: вы можете прождать до рассвета.

— Мне казалось, что крутые музыканты вроде вас ездят на мотоциклах.

Мой собеседник хохотнул, но ничего не ответил, просто подошёл, открыл дверь и жестом пригласил сесть на переднее сиденье.

— Вообще-то я не сажусь в машину к первым встречным, даже если у них благородные намерения, — ответила я, стараясь быть как можно спокойнее.

— Но я не первый встречный. Ведь мы оба хорошо знаем Джейн. И думаю, у неё нет знакомых маньяков. Строго говоря, я тоже иду на определённый риск, приглашая подвезти вас: может быть, вы профессиональный киллер, который может надавить на сонную артерию и мгновенно убить меня; может быть, вы украдёте мой кошелёк, пока я отвернусь; может быть…

— Всё-всё, я поняла. Видимо, придётся поверить вам на слово, как вы верите мне.

— Садитесь, мисс Руад.

Он подошёл к какой-то стоявшей неподалёку машине с открытым верхом. Она не была похожа ни на одну известную мне модель. Впрочем, мне модели машин известны очень мало.

По приглашению я села на переднее сиденье, сказала, где я живу. Мой назойливый спаситель покачал головой:

— Путь неблизкий, а вы хотели ждать автобуса или идти пешком. Хорошо, что я подвернулся.

Мы ехали. Я молчала, не зная, что сказать, кроме «спасибо, что подвезли», но, пока мы не приехали, это было явно преждевременно.

— Мисс Руад…

— Джинджер, — вздохнула я. — Если уж я у вас в долгу.

— Ну, тогда и я — Дэниел, — по-прежнему спокойно ответил мой собеседник.

И что меня дёрнуло так ответить? Хотя, если подумать, я действительно у него в долгу. Было бы глупо заставлять его обращаться ко мне как к жене лорда. Он — Дэниел, я — Джинджер.

— Хорошо… э-э-э… Дэниел.

Мы снова замолчали. Молчание стало напряжённым, но мне действительно было нечего сказать. Я невольно начала рассматривать ночной город: и о чём столько рок- и поп-песен? Город как город, никакого очарования ночной жизни я не вижу: ну огни, ну вывески, ну темнота. Страшно, что тебя убьют и ограбят, а не романтично. Люди тоже не блещут каким-то очарованием: всего лишь кучки идиотов собираются в тех местах, где им после тяжёлого дня, когда — о, Боже! — заставляют работать, наконец-то будет позволено предаться пороку. Вот и всё очарование: ночь позволяет делать намного больше. Возможно, в этом данная «романтика» и заключается.

Я украдкой взглянула на Дэниела: он вёл машину вовсе не как типичный любитель наслаждаться жизнью, впечатление которого он поначалу на меня произвёл, а неспешно (видимо, боясь в темноте не разглядеть пешеходов или препятствия), аккуратно. На дорогу он смотрел серьёзно и сосредоточенно. При свете фар и луны его глаза, казавшиеся в клубе голубыми, теперь приобрели зеленоватый оттенок. Он поймал на себе мой взгляд, и его, похоже, это рассмешило. Я попыталась сделать вид, что посмотрела на него нечаянно, и снова отвернулась. Мне стало неловко.

Похоже, Дэниелу тоже стало неловко, и он начал с типичной светской беседы:

— А вы давно живёте в этом городе, Джинджер?

— Очень давно. С самого рождения. А вы?

— Недавно приехал. Родители разошлись, когда я был маленьким — мама увезла меня в Англию, а отец остался в Дублине. А потом я вернулся к отцу. Не сразу, правда. Мама долго считала, что мне лучше оставаться рядом с ней — там, где она могла… контролировать процесс. Но отец настоял, и я переехал в Дублин. После выпуска получил место ассистента в Англии — у мамы, разумеется, не обошлось. Не сложилось общение с коллегами. Потом переехал сюда, в Слайго.

— А ваш отец? — спросила я, пытаясь поддержать светскую беседу.

Дэниел помолчал.

— Мы с отцом не общаемся, — сказал он так, будто закрывая тему. — Мы разошлись во взглядах. Он привил мне любовь к кельтской культуре, а потом решил, что я предаю её — пошёл не в его кельтологию, а в сравнительную мифологию, в семиотику. Для него это то же, что предательство. С тех пор, как я уехал из Дублина, почти не разговариваем.

— А сейчас живёте с матерью? — я честно старалась скрыть усмешку, представляя, что такой высокий, мужественный человек, фигурой похожий на бодибилдера, живёт с матерью, как не уверенный в себе подросток.

— Нет, у меня есть что-то вроде квартиры. Обычно я живу там, когда занят группой. Часто мы проводим там дни напролёт вместе с ребятами, а когда работа идёт тяжело — и ночи тоже.

— Я живу одна. У меня есть родители, но я предпочитаю жить отдельно. Их забота на меня очень давила.

— Вы счастливая: смогли уехать, — словно вырвалось у Дэниела, но он как-то резко осёкся, прикрыв указательным пальцем узкие губы.

Я не стала расспрашивать дальше о семье. В конце концов, какое моё дело до этого? Захочет — расскажет, не захочет — значит, мне незачем знать.

— Не знаю. Всё же иной раз мне их очень не хватает. Но когда я вспоминаю детство, это излечивает меня от ностальгии. Теперь живу без родителей, но Джейн, несмотря на то, что младше меня, заняла нишу старшей сестры: постоянно пытается меня куда-то вытащить, как сегодня в клуб, наладить мою личную жизнь, особенно после развода. Я ведь говорила ей, что не время, мне нужно отдохнуть от всего этого. Но нет. «Джинджер, ты должна развлекаться, тебе нужен мужчина, от секса повышается IQ и улучшается здоровье», — передразнивала я звонкий голос Джейн.

Дэниел снова засмеялся своим низким, густым смехом.

— Вы правы. Джейн — прекрасная девушка, но её так много, что я не выдержал бы с ней ничего, кроме соавторства.

— А вы разве не встречаетесь? — зачем-то спросила я.

Дэниел остановил машину — как я потом поняла, чтобы не потерять управление — и, навалившись корпусом на руль, расхохотался, как мальчишка.

— Встречаться с Джейн?.. Вы шутите, Джинджер!.. У меня есть одна мама, зачем мне вторая?.. — почти задыхаясь, еле произносил он.

Отсмеявшись, Дэниел снова завёл машину, и мы поехали дальше, всё так же неспешно и аккуратно. Машина ехала так тихо, что можно было уловить уханье сов и пение каких-то ночных птиц.

— Джинджер, а чем вы занимаетесь?

— По-моему, Джейн вам объяснила: занимаюсь сравнительной мифологией, семиотикой.

— Да, я это понял. Но я слышал от неё же, что вы хотите заняться чем-то другим, не тем, над чем в данный момент работаете.

— Всё верно. Мне хочется поплотнее заняться сказками и мифами. Но мне недостаточно сидеть за учебниками, статьями и источниками. Всё-таки устное творчество может считаться достоверным материалом только тогда, когда идёт из первых рук. А древних ирландцев сейчас не встретишь. Лишь одна надежда у меня есть — съездить в деревню или маленький город, где народное сознание ещё не задавлено телевидением, интернетом, гедонизмом и излишним науковерием. Иногда даже современное народное творчество может обнаружить интереснейшие отголоски древности, особенно если это пожилые люди. У них даже совершенно другой язык, старое — в хорошем смысле — представление о мире. А вы, Дэниел, уж простите, не в обиду, но вы такой же учёный, как я или Джейн, отравленный науковерием, научными школами, которые не ищут истину, а подминают факты под себя, под свои теории, а если факты мешают, то игнорируют их или просто идут на подлость: обвиняют оппонентов в фантазировании, ненаучности, а то и вовсе грязно дискутируют, цепляясь к словам и требуя выхолощенных терминов. Мне нужна душа, живая творческая сила и энергия. А меня никто не понимает, даже Джейн.

Однако хоть немного я сегодня поквиталась с профессором Лейн. Она, очевидно, не самый чистый на руку учёный, да и конференция прошла как-то унизительно. Но всё же я сказала то, что думаю об этом ущербном и вредоносном официозе в науке.

— Я знаю, мисс… то есть Джинджер. Я в курсе.

Дэниел помолчал. В темноте салона я не видела его лица.

Я почувствовала, что снова «завожусь»:

— Вот Джейн — мисс Язык-без-Костей! Ни о чём не может умолчать. А вы, мистер Фордж, хороши. Выходит, понимали в клубе, как я себя чувствую, если слышали о моём позоре, и так унизили меня перед Джейн!

— Дэниел, — мягко напомнил собеседник. — И я не хотел вас унижать. Просто так получилось, что мы придерживаемся разных теорий. Ни вы, ни я не можем утверждать, что именно моя или ваша точка зрения истинна. И уж тем более я не думал, что наш разговор зайдёт в такое неправильное русло. Понимаете, мой интерес не совсем научного характера. Хотя и связан с мифологией, традициями и сказками.

— Это любопытно, — попыталась я изобразить деловой тон.

— Как вы, наверное, уже поняли, я музыкант. Я интересуюсь мифологией лишь потому, что она подсказывает мне темы для творчества. И мне очень хотелось найти кого-нибудь, кто разделяет мой интерес к кельтской и германской мифологии. Джейн — хороший соавтор, но в творчестве она мне не поможет. А мне хочется просто пообщаться с адекватным человеком.

— Но почему-то общаетесь именно с женщинами, а не с учёными мужчинами. Почему бы?

— Актёры мне не нужны, я и ребята из группы всегда играем мужские роли в клипах.

— Не поняла. При чём тут это?

— Вот мы и подошли к самому главному. Мне нужна интересующаяся мифологией женщина, которую я мог бы пригласить сняться на обложку для нашего альбома. И, надеюсь, в качестве актрисы для клипа. Мне кажется, люди всегда в связи со своими увлечениями ведут себя совершенно определённым образом, и девушка, интересующаяся сюжетами, связанными с богиней Морриган, понимающая мотивы её поступков, почти наверняка сможет войти в её образ. Именно о ней я написал текст, и мы с группой хотим снять клип на песню, если получится.

— Но почему нельзя было просто обратиться в модельное агентство или актёрскую студию? Они всё сделают профессионально, ведь они этим живут. Зачем вам нужно непременно «снять» кого-то?

— Изображаемых тобой героев нужно уметь чувствовать изнутри, жить образом этого героя, а модели и актрисы, будучи не в теме, недостоверны, даже если их идеально загримировать и заставить выучить эпос наизусть и работать с ними по системе Станиславского. Они-то как раз не живут этим. Играют вроде хорошо, а в глазах ясно прочитывается: «Когда же это закончится, мне выдадут гонорар, и я снова поеду к своему сто двадцать пятому бойфренду кататься на яхте?»

«Зло, но справедливо», — отметила я про себя. Он не лишён чувства юмора, это хорошо.

— А, так вы хотите не тратить денег, а найти бесплатную энтузиастку? Иными словами, элитные проститутки вам не нужны, а хочется бесплатную шлюху… в творческом смысле.

Какая-то злость и ирония меня по инерции ещё преследовали, но я понимала, что на этот раз «завелась» зря. Однако что-то не понравилось мне в этих словах: такое отношение к женщинам просто возмутительно!

— Нет, мисс Руад, вы меня неправильно поняли. Мне хочется найти такого же ненормального, который загорелся бы этой идеей, как мы с группой. Хотя, — чуть призадумавшись, Дэниел продолжил, — экономия денег тоже не помешает. Не верьте слухам, что рок-звёзды только и делают, что употребляют всё подряд и разбивают на сцене дорогие гитары. Иной раз даже на приличный номер в отеле не хватает. Вот и приходится подрабатывать на стороне. Не музыкой, конечно, — тут он чуть запнулся, — а… умственным трудом.

— Честно говоря, я так и не думала. Не стоит меня недооценивать и считать конформистом и цивилом только из-за моей одежды и работы. Я была замужем за рок-музыкантом, пусть и не очень известным. Правда, ничем хорошим это не кончилось. Поэтому я давно и бесповоротно одна и предпочитаю быть «мисс», чтобы вырвать этот гадкий период из своей жизни.

— Значит, знаете нашу кухню, — полувопросительно произнёс Дэниел, слегка улыбнувшись.

— Кое-что знаю, — подтвердила я.

— А вы?

— Что «я»?

— Вы когда-нибудь были моделью?

— Боже упаси, нет! В мыслях не было заниматься столь недостойным делом.

— Почему? Вы так прекрасно выглядите. Вы молодая и очень красивая женщина. У вас милое, нежное лицо, естественное, как на картинах прерафаэлитов, с выразительными ореховыми глазами, и стройная фигура, как в пор… модных журналах. Вы очень похожи на Морриган, как я её представляю. Точнее, на её ипостась — рыжую воинственную Маху. Не только волосами, но и выправкой, даже, может быть, характером.

— Вот этой своей оговоркой вы и подтвердили мою правоту. Меня всегда возмущало, как мужчины в нашем обществе относятся к женщинам. Не понимаю, почему мне должно льстить сравнение с тупыми моделями и актрисами. И то в лучшем случае. Обычно думают, что с такой грудью я не могу быть никем, кроме как порноактрисой. Или хотя бы моделью бюстгальтеров. Не поймите меня неправильно, я не больная феминистка вроде Валери Соланас и никогда ничего не делала специально назло мужчинам. Наука меня интересовала с детства, когда я читала книги из домашней библиотеки родителей, и окружающих умиляло, что я интересуюсь чтением и знаю умные слова. Но когда я начала превращаться в девушку, меня всё больше и больше стало раздражать это «ты же девушка, тебе замуж выходить», «как ты живёшь без секса», «ты красивая, а я ещё лучше, почему бы нам не переспать». И тогда я подумала, что было бы прекрасно доказать другим и самой себе, что женщины могут прославиться не только красотой и сексуальностью. Меня в старших классах и в колледже даже приглашали в модельное агентство. Но меня это не интересовало.

— Джинджер, вы всё же недооцениваете силу перемены образа. Вы говорите о живой творческой силе, а сами заперлись в науке, в своих книгах и собственных мыслях, а не допускаете такого естественного желания выразить себя в игре. Ведь это самое древнее, самое сильное выражение религиозных практик. Танцы и игра в маски — что может быть сильнее в своей эмоциональности? Вы любите рок, значит, вы любите древний шаманизм и его отголоски в современной культуре. У вас большой потенциал, Джинджер. Не зарывайте талант в землю, это большой грех.

На моих глазах надменный учёный превратился в того, кем был на сцене, — вдохновлённого музыканта и оратора. Даже в глазах появился какой-то особый блеск, что на фоне темноты вокруг смотрелось необычно, мистически, как в триллерах. А настигнувший нас порыв ветра, растрепав его длинные, до спины, чёрные волосы, казалось, на мгновение преобразил его в древнего шамана. Что за галлюцинации у меня?

— Знаете, Дэниел, вы, возможно, правы. Я согласна попробовать. Но пока только попробовать. Больше ничего вам не обещаю. Кстати, мы уже приехали.

— Поэтому я и остановился.

Только после этих слов я осознала, что машина стоит уже давно, а мы напротив моего дома. Но мы продолжали разговаривать, уже выйдя из машины, у порога.

— Так всё же, — упорствовал Дэниел, — встретимся у меня? Посмотрите, как мы работаем, послушаете музыку, чтобы быть в курсе; если захотите, сделаем фотопробы.

— Пожалуй, встретимся.

— Давайте в субботу днём?

— Это ведь уже завтра.

— Да, именно так. Пока это у меня единственный точно свободный день. Ну так как вы?

— Согласна.

— Я вам позвоню.

Мы обменялись телефонами.

— Вам холодно, Джинджер? Хотите укрыться моей курткой?

Дэниел уже приготовился снимать свою кожаную куртку; цепи на ней зазвенели. Но я отказалась:

— Спасибо, Дэниел. Но в этом нет нужды. Мы уже подъехали к дому, а «забывать» у меня свою куртку у вас нет необходимости: ведь мы уже договорились о встрече, не будем создавать искусственный повод, как в плохих мелодрамах.

Дэниел улыбнулся и невероятно лёгким для его мощной комплекции шагом отправился к машине. А я зашла в дом.

Глава 4

Как приятно вернуться домой! Я скинула убийственные туфли на платформе и села на мягкий диван в гостиной. Наконец-то можно расслабиться. Я попыталась подумать о чём-нибудь приятном — вроде солнечных сельских пейзажей или скандинавских фьордов, — но, как назло, мрачные мысли накинулись на меня во всей своей красе. Что можно сказать о вечере? Неоднозначный получился вечерок, как и день в целом: ссора с профессором Лейн, которая достаточно влиятельна, чтобы не дать мне спокойно написать ни одной работы; непонятное, почти случайное знакомство со странным ирландцем, при внешности которого можно сниматься в фильмах ужасов в роли аристократичного вампира — пришедшим мне на помощь, надо честно признать, хотя и несколько бесцеремонным.

Никогда мне не внушал доверия такой тип мужчин: есть в этой якобы типично ирландской (а по-моему — скорее испанской) внешности — чёрных волосах и голубых глазах — что-то магнетическое и одновременно мрачное, пугающее. Для мрачной готической музыки, которую он играет, впрочем, самое то. Странный он: начал с науки, закончил музыкой и предложением поработать моделью. Однако кто знает? Может, он и прав, и это действительно мой шанс почувствовать себя кем-то. Я ощутила острую необходимость хоть чуть-чуть отдохнуть от околонаучной атмосферы университета, профессоров и ассистентов, от всего, чем я жила последние несколько лет. В конце концов, сама хотела творческой энергии и нестандартного подхода.

Логичнее всего было бы после такого трудного вечера — точнее, вечера и ночи — просто лечь в постель отдохнуть. Но мне не спалось. Надо же было так сесть в лужу перед таким поверхностным типом! Придётся освежить свои знания мифологии.

Я взяла с полки у дивана две свои любимые книги — «Лекции о рукописных источниках по древнеирландской истории» О'Карри и «Книгу захватов Ирландии». Я знала их наизусть, но всё же села перечитывать. Только бы ничего не перепутать и не забыть, если снова разговор пойдёт о мифах, богах и богинях.

Я усмехнулась. Как он там сказал? «Вы похожи на Морриган, как я себе её представляю, на её ипостась — Маху». Ха! Я похожа на Морриган! Хотела бы я так же расправляться с теми, кто отверг мою любовь!

Морриган… Маха… Кухулин… как же я устала!..

Я проснулась прямо на диване и в той же одежде, в которой была в клубе, а на полу рядом с диваном валялись раскрытые книги. Я что, уснула? Прямо так? Какой позор для меня — уснуть за книгами. Мне казалось, я не так уж и много выпила, да и усталость была не такой сильной.

Кошмар! Бедная Джейн! Представляю, что она теперь обо мне думает! Ладно, объяснениями займусь позднее.

Только после пары секунд размышлений я осознала, что меня разбудило: на журнальном столике у дивана трезвонил телефон. Я сняла трубку:

— Слушаю!

— Здравствуйте, Джинджер! Это Дэниел, — на том конце послышался уже знакомый мне низкий голос, — вы не передумали?

— Нет, — ответила я, собираясь с мыслями, — не передумала. Но есть одно «но». Телефонами мы вчера обменялись, а адресами — нет, только вы мой знаете, а куда ехать к вам?

— Давайте встретимся в кампусе через два часа. Вам это удобно?

— Пожалуй, да, — с внутренним ужасом ответила я, осознавая, что вместо душа и вкусного завтрака мне придётся бежать к автобусной остановке и трястись минут пятнадцать до кампуса. Кампус стоял на холме над заливом — красивое, конечно, место, но добираться туда каждое утро я так и не привыкла.

Но что было делать — дала обещание, придётся сдержать. Хотя бы из вежливости, а отказаться потом мне ничего не мешает. Я ведь сразу сказала, что ещё ничего не решила.

Наскоро переодевшись в своё некогда любимое готическое платье в талию с такими же чёрными, как и всё платье, кружевами, я причесалась и пошла на остановку.

Уже сойдя с нужной мне остановки, я вспомнила, почему перестала носить это платье: при всей кажущейся скромности оно сильно привлекало внимание своей вычурностью. И некоторые парни, даже студенты первого курса, подмигивали мне. Любой нормальной девушке это наверняка было бы приятно, но не мне.

На лужайке, где часто собираются компании, я увидела Дэниела. Он довольно резко выделялся среди всех — надо честно отметить — импозантной внешностью и просто высоким ростом, даже сидя скрестив ноги.

Он тоже заметил меня и встал:

— Здравствуйте, Джинджер! Вы сегодня великолепно выглядите.

— Спасибо, вы тоже неплохо, — ляпнула я, не зная, что ответить из вежливости. Потому что выглядел он как вчера — в чёрных джинсах, разорванных на коленях, и облегающей зелёной футболке. Но смотрелся он прекрасно, к тому же при дневном свете можно было разглядеть его получше. Присмотревшись, я поняла, что его кожа имеет лёгкий смуглый оттенок — не загар, а природный, как у людей с кельтско-иберийской кровью. Почему-то у меня возникла ассоциация — больше с восточноевропейскими представлениями об индейцах в кино, чем с ирландцем.

— Пойдёмте к машине, я вас подвезу.

Несколько студенток, стоявших чуть поодаль, издали непонятный звук, похожий одновременно на стон разочарования и типичную интонацию, больше характерную для подростков, чем для молодых учёных, — вроде «ва-а-ау, тут что-то интересное».

Стараясь не обращать ни на кого внимания, я пошла с Дэниелом, даже согласившись взять его под руку. В какой-то момент он попытался положить мне руку на талию, но я мягко отстранилась. Дальнейших попыток не последовало. Что ж, он понятливый, это приятно.

В машине мы ехали в полном молчании. По дороге я наблюдала за пейзажами: зима в Ирландии — не та зима, что в сказках, но голые деревья и серые поля имели свою суровую красоту. Местами зелень всё же пробивалась — вечнозелёная трава, мох на камнях, пожухлый вереск, — будто земля даже в спячке не хотела полностью сдаваться. Воздух был чистый, холодный, пахло сыростью и торфом. Правы были наши предки, что представляли землю кормящей Матерью всего живого. Даже сейчас, в эту мёртвую пору, земля не умирала, а лишь спала, готовая проснуться. Чувствуя это, даже не страшно умереть: приходишь из тёплой утробы и в неё же и возвращаешься, хотя и в ином смысле. Какие-то странные мысли мне стали приходить в голову.

— О чём-то задумались, Джинджер? — неожиданно спросил Дэниел, поглядывая на меня.

— О смерти, — честно ответила я.

— О! — только и смог ответить он.

— Не в том смысле, в каком вы, возможно, подумали. Я думала о Матери Земле, которая даёт нам всем жизнь, выпускает в мир и в конце концов принимает в себя. Всё повторяется из века в век — жизнь, смерть, снова жизнь — как кусающий себя Уроборос.

— Простите за интимный вопрос…

Я вся напряглась в ожидании мерзких шуток или слишком откровенных вопросов.

— …Вы викканка?

Слава Богу!

— Нет, Дэниел. Я добрая католичка, как и положено настоящей ирландке. Если бы вы пригляделись повнимательнее, вы бы увидели маленький крестик на моей… хотя нет, не стоит приглядываться, — запоздало сообразила я, куда чуть не предложила посмотреть.

— Я тоже, — Дэниела как будто повеселила моя оплошность, — в таком платье и с серебряным маленьким крестом вы смотритесь как настоящая готесса. Или вы ей и были?

— Вы — католик? — переспросила я, уклоняясь от прямого ответа. Мне не хотелось освещать своё прошлое с бывшим мужем — не прошло ещё и года после нашего болезненного развода.

— А почему бы и нет? Я тоже настоящий ирландец, — посмеивался Дэниел, — не хожу мимо бара, по воскресеньям хожу к мессе, но при этом немного верю в гороскоп. Не в попсовый Зодиак — он слишком примитивен — а в Гороскоп Друидов, который, как я потом узнал, придумал англичанин, а раскрутили французы — звучит красиво. В общем, я немного понимаю язычников, особенно древних, и всё больше убеждаюсь, как для меня важны наука, религия и секс сразу. Не могу убрать из своей жизни и творчества что-то одно.

Я предпочла не заострять внимание на пикантной теме и, изобразив вежливую улыбку, замолчала.

— Мы приехали, — спустя какое-то время после очередной дорожной паузы услышала я.

Дэниел вышел из машины, открыл дверь и подал мне руку. Я вышла.

Мы остановились около простенького одноэтажного домика из белых досок.

— Вот здесь я живу, — подтвердил моё предположение Дэниел.

— Очень мило, — типичная светская фраза звучала ужасно глупо, но я не знала, что ответить ещё.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся Дэниел, открывая дверь, — а теперь пойдёмте в мою спальню.

— ЧТО?!

— Простите, я не это имел в виду. Сейчас там, где спальня, я держу костюмы для клипа и фотосета.

Я глупо промолчала, стыдясь своей подозрительности. Мы прошли через все комнаты в спальню. Почему-то мне сразу показалось, что обстановка в доме какая-то неживая, скорее рабочая: из мебели только самое необходимое. В гостиной всё было завалено дисками, плакатами, на диване лежала гитара. Но в другой комнате, у окна, я заметила небольшой письменный стол — и на нём никакого хаоса: ровные стопки распечаток, пара монографий с закладками, толстый блокнот в чёрной обложке. Я машинально прочитала корешок верхней книги — что-то про средневековую семиотику. Странное соседство: гитара и монографии. Впрочем, Дэниел говорил, что он учёный. Просто в доме он выглядел скорее рок-музыкантом, чем учёным. Да и сам стол казался чужим в этом доме — слишком аккуратный, слишком правильный, будто его расставил кто-то другой. Я представила, как Дэниел за ним сидит — в своих рваных джинсах, с гитарой за спиной — и меня разобрал смех. Нет, за этим столом сидел кто-то в твидовом пиджаке.

В спальне стояли застеленная кровать и шкаф. Дэниел подошёл к нему и открыл, извлекая оттуда длинное жёлтое платье с зелёными узорами — как платье Махи на иллюстрации Стивена Рида. Так странно, но мне даже захотелось примерить его — вдруг я и правда почувствую себя настоящей Махой? И мне совсем не нужно казаться умнее для этого, спорить, доказывать. Это будет просто моё видение Махи-Морриган. В прямом и переносном смысле примерю чужую шкуру.

— Вы думаете, это подходящий наряд для фотосессии в такую погоду?

Платье было довольно лёгкое, и, надев его, я поняла, что мой оптимизм насчёт мягкой январской погоды был несколько преждевременным.

— Самый подходящий наряд для такой молодой рыжей девушки, как вы, — наряд Леди Годивы: длинные волосы, как у вас, едва скрывающие…

— Вы что себе позволяете?

— Простите, увлёкся художественным образом. Ваши распущенные рыжие волосы до бёдер напоминают мне Леди Годиву.

— А вы мне — индейца, который впервые попал в цивилизованное общество, но я этого не говорила. Держите такие ассоциации при себе. Моя просьба ясна?

— Яснее некуда.

И почему он всё улыбается?

Дэниел взял фотоаппарат. На мой вопрос, почему всё происходит так несерьёзно по сравнению с настоящей фотостудией, он ответил, что просто хочет посмотреть на меня в образе, а серьёзная работа будет потом. Это объяснение прозвучало не слишком удовлетворительно, но возможность примерить на себя образ суровой богини уже меня раззадорила.

Мы вышли на задний двор.

— Встаньте сюда, Джинджер, — Дэниел показал чуть поодаль от себя, — прекрасно. Поднимите руку, как будто вы замахиваетесь на врага.

Порыв ветра взметнул мои волосы вверх. Видимо, на это Дэниел и рассчитывал. Получилось, наверное, очень угрожающе.

— А теперь сядьте на землю.

— Я же замёрзну! — попыталась возмутиться я.

— Не бойтесь. Я дам вам горячего кофе после съёмок. Или вина, как пожелаете.

— Только кофе! — настояла я.

— Хорошо.

— А теперь сядьте на землю и подберите колени.

— На землю? В январе? — я посмотрела на него с сомнением, но послушалась. Подмёрзшая трава холодила сквозь тонкое платье, и я сразу начала замерзать.

— Пойдёмте выпьем кофе.

Я с радостью согласилась. Мы пошли в дом. Пока Дэниел готовил кофе — запах жареных молотых зёрен распространялся по всему дому, — я, сняв подмокшее платье и укутавшись в плед, сидела в кресле у электрического камина в гостиной.

Наконец Дэниел принёс на подносе большую белую чашку, от которой шёл сильнейший аромат, и поставил на кофейный столик передо мной. Помимо чашки, на подносе стояли изящный белый молочник и сахарница. Не пластиковые, не из супермаркета — какие-то слишком аккуратные для дома холостяка-музыканта. Словно из другого хозяйства.

— Извините, я забыл, сколько сахара вы предпочитаете.

С помощью щипцов я положила в чашку три куска сахара и, размешав, попробовала хлебнуть. Оказалось горячо. Я добавила немного молока, но это не очень помогло.

— Ничего, подождите, пока остынет, мы не торопимся, — заметил Дэниел и сел на пол рядом с креслом.

— Стульями и креслами принципиально не пользуетесь? — спросила я зачем-то.

Дэниел хмыкнул.

— Просто не хочу заставлять собеседников всегда смотреть снизу вверх. У людей есть непонятная привычка постоянно смотреть друг другу в глаза, а мои для многих находятся слишком высоко. Не будь этой привычки, общение стало бы гораздо удобнее, не находите?

— Никогда не задумывалась над этим. Возможно, вы правы. Но лично я не очень люблю смотреть в глаза — это слишком ко многому обязывает.

— Прекрасно сказано, Джинджер! Одной этой фразой выразили всё моё отношение.

Повисла неловкая пауза — говорить было явно больше не о чем.

— Не хотите ли глинтвейна? — спросил Дэниел. — Я вижу, вам всё ещё холодно.

— Нет, спасибо. Я не пью.

— Как скажете, — произнёс Дэниел, улыбаясь, — и всё же мне бы не хотелось, чтобы вы заболели. Я прошу, выпейте что-нибудь покрепче, а дома посидите в горячей ванне и отоспитесь.

— Где и как я буду отсыпаться — это моё дело. Вы пригласили меня поработать и оказались правы: я люблю заниматься творчеством. Для меня это необычно, но что-то в этом есть. И это подтверждает мои мысли — творчеству в науке есть место, более того, оно в ней необходимо. Если мы закончили, я поеду домой.

— Прямо так, когда на вас из одежды только плед? — усмехнулся Дэниел.

Меня бросило в краску при попытке представить, как он это понял.

— Да как вы догадались? Я закуталась по уши.

— Не пугайтесь. Просто вычислил. Ваша одежда, в которой вы приехали, в спальне. И туда, судя по отсутствию звуков шагов, вы не ходили, пока я готовил кофе, а костюм, который я вам дал, сушится на стуле около камина.

Тоже мне Шерлок Холмс!

Дальнейшая беседа зашла в более спокойное русло: Дэниел рассказывал о детском увлечении сказками. Стремление понять, откуда они пошли, и привлекающая мрачная красота мифов со временем привели его к изучению мифологии, семиотики и структурализма. Однако по его выражению, несмотря на образование, картина мира у него всё равно осталась детской, а инстинкты — звериными, которым приходится давать цивилизованный выход в творчестве.

— Мы с вами очень похожи, Джинджер. Мы любим науку, но мы не люди науки. Слишком в ней много условностей, и вы были правы: современная наука, в отличие от древности, лишённая философской составляющей, стала выхолощенной. То есть кастрированной. А вот про себя я этого сказать никак не могу.

— Довольно, Дэниел. Продолжим работу.

Он тактично вышел из комнаты, и я снова надела ещё не до конца высохшее платье.

Мы сделали ещё множество снимков на улице, в доме — на фоне белого полотна, висящего в одной из комнат. Когда мы закончили, уже начало темнеть. Я чувствовала сильную усталость. Теперь я поняла, почему модели и актрисы часто становятся объектом насмешек из-за своих капризов и скандальности. Я бы тоже скандалила, будь у меня всегда такой напряжённый график.

Напоследок Дэниел угостил меня лёгким ужином из овощей и мяса и отвёз домой.

— Берегите себя, Джинджер, — сказал он перед тем, как сесть в машину, — может, если так не любите пить, хотя бы прикроетесь моей курткой?

Это прозвучало как предложение в шутку, но на этот раз я согласилась. От вечернего ветра мне стало страшно холодно, и массивная кожаная куртка с подкладкой оказалась очень кстати. Я даже на какое-то время задремала под мерный шум мотора и редкие вскрики ночных птиц.

У моего дома мы попрощались, и я, не имея сил купаться или есть, просто легла в постель и уснула. Уже засыпая, я поняла, что Мистер Забота забыл взять куртку назад. Или… пожалел меня? Завтра сразу же отдам.

Глава 5

Я проснулась рано утром от мерзкого щекочущего ощущения в носоглотке. На мгновение мне даже показалось, что я так со вчерашнего дня и мерзну и нисколько не согрелась. Кажется, нужно было послушаться этого психа и выпить вина. А что если я была права и он просто овладел бы мной, напоив и заговорив слащавыми комплиментами? Ну уж нет. Лучше поболеть.

При попытке встать я почувствовала головокружение. Ну прекрасно! Теперь ещё и за лекарствами сходить не могу. Температуры у меня не было, но идти завтра на факультет, встречаться там с профессором Лейн без возможности говорить, мне не хотелось. Пришлось позвонить и, преодолевая боль, сиплым голосом отпроситься на неделю вперёд. На моё счастье к телефону подошёл мой руководитель, обладавший, в отличие от профессора Лейн, добродушным нравом. Клятвенно пообещав, что работу над диссертацией прекращать не собираюсь — это было наглым клятвопреступлением — я распрощалась с ним и повесила трубку.

Что ж, теперь остаётся позвонить Джейн. Как раз извинюсь за клуб и, если она согласится, попрошу её сходить за лекарствами.

— Привет, Джейн!

— Привет! — послышался бодрый мальчишеский голос подруги. — Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы пригласить меня на свидание?

— Прости, Джейн. Не знаю, что мне тогда ударило в голову. Ты же знаешь, я обычно не пью. А женщины мне тем более не нравятся. Мужчины, впрочем, мне сильно надоели, но это не значит, что я хочу с тобой спать. Прости меня, Джейн. Я нагло использовала тебя.

— Я догадалась, — ответила Джейн. — Дэниел тебе сразу не понравился.

— Кое-что изменилось. Он предложил мне сняться в клипе группы и сфотографироваться на обложку. Ты об этом знала?

— Да. Хотела бы я посмотреть на твоё лицо в тот момент, — Джейн весело засмеялась. — А что у тебя с голосом?

— Заболела после вчерашних съёмок.

— А, так ты согласилась!

— Я подумала, что отдохнуть от науки — как раз то, что мне нужно. Возможно, вы двое были не так уж неправы.

— Я знала, что ты заинтересуешься!

— Пожалуйста, приезжай. Мне нужна помощь.

— Скоро буду.

Пока не приехала Джейн, я решила немного поспать на диване в гостиной прямо в пижаме и действительно успела подремать и даже увидеть какую-то абсурдно-реалистичную чушь, как бывает при поверхностном сне. Через какое-то время послышался звонок. Я открыла. На пороге стояла Джейн… вместе с Дэниелом. Что он-то тут делает?

— Привет, Джейн! Здравствуйте, Дэниел. Какими судьбами?

— Джейн сказала мне, что вы заболели после вчерашней съёмки, и я очень виноват перед вами. Поэтому я никогда не прощу себе, если не помогу вам.

Только этого мне сейчас не хватало!

— Не стоит. В конце концов, вы меня предупреждали. Проходите, если уж пришли.

Замечательно! Всегда мечтала принимать у себя сумасшедшего озабоченного музыканта, да ещё и будучи одетой только в пижаму. Однако всё же приятно, что существуют мужчины, умеющие признавать свои ошибки, а не как мой бывший муж. Стоит принять помощь хотя бы из благодарности.

Похоже, у меня поднялась температура. Я закрыла все окна в доме и пошла в спальню переодеться. Лишь тёплый свитер в оленях и джинсы спасли меня от озноба.

— Какие лекарства тебе нужны? — крикнула из кухни Джейн, судя по звукам, ставившая чайник.

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Давно не болела. Что-нибудь жаропонижающее и мятное, для горла и носа. Деньги я отдам.

— Принесу, — пообещала Джейн. — Что за разговоры? Ты же не заставляешь меня возвращать тебе деньги за выпивку в клубе… извини.

— Всё в порядке.

Джейн ушла за лекарствами. Мы с Дэниелом остались вдвоём. Снова неловко молчать было глупо, надо было хоть что-то сказать.

— Дэниел, поможете мне?

— С радостью, Джинджер. Чем?

— Приготовите мне кофе? Тем более что чайник уже вскипел.

— У меня есть идея получше. Простуду можно снять с помощью прекрасного традиционного средства. Но оно должно быть очень горячим, когда касается губ и обжигает до самого горла.

— Да что вы несёте? Хотите, чтобы я вызвала полицию?!

— Простите, Джинджер. Вы меня не так поняли. Я имел в виду глинтвейн. Слегка подогретое вино, не говоря уже о холодном, не имеет такого лечебного эффекта, как горячий глинтвейн.

Двусмысленность ситуации рассердила меня, но недоумение Дэниела выглядело таким искренним, что я расхохоталась:

— Насколько я понимаю, вы не отстанете от меня, пока я не соглашусь. Но теперь я понимаю, что вы были правы. К тому же, сейчас я на своей территории. И да — вино у меня есть.

— Прекрасно. Значит, я его и приготовлю. Где у вас специи?

— В верхнем шкафу на кухне. Чашки на столе там же. Вы увидите.

— У вас очень жарко. Вы позволите снять рубашку?

— Да, пожалуйста.

Он снял рубашку. На его левом плече около лопатки красовалась небольшая, размером с медальон, татуировка в виде переплетённого кельтского дуба. «Как рабское клеймо», — пронеслось у меня в голове.