Бесплатный фрагмент - Весы

Весы
Глава 1
ИНТ. КОМНАТА В ПАНСИОНАТЕ — УТРО

Комната залита тусклым, безжизненным светом пасмурного утра. Воздух пахнет лекарствами и застоявшейся пылью. На стене громко тикают старые механические часы с пожелтевшим циферблатом. АННА (82 года) сидит в глубоком кресле-каталке у окна. Она смотрит на падающий снег так, словно пытается вспомнить, как выглядит лето.

В дверном проеме появляется МАРИЯ ИВАНОВНА (79 лет), санитарка. Она толкает перед собой тележку с таблетками и завтраком. Её шаги шаркающие, но решительные. — Доброе утро, Анна Петровна! Ну что, проснулись уже? Как спалось-то сегодня? Анна медленно поворачивает голову. Взгляд её расфокусирован, она не сразу узнает вошедшую. — Спала… А разве я спала? Мне кажется, я просто закрыла глаза, а потом ты пришла. Или это было вчера? Время здесь… оно какое-то липкое, Мария. Оно тянется, как жвачка, прилипшая к подошве. — Да вы всегда так говорите, когда ночь прошла спокойно. Значит, хорошо отдохнули. Давайте-ка ручки свои покажем, давление померяем. Доктор велел строго следить. Мария Ивановна ловко надевает манжету тонометра на дряблую руку Анны. Шипение воздуха заполняет паузу. — Не давит? Терпимо? — Нет, нормально. Знаешь, мне снился мой сын. Он был совсем маленький, сидел в песочнице. Я ему совочек дала, пластмассовый, красный такой… А он смеётся. Но лица его я не вижу. Только затылок светлый. Почему во сне мы видим только затылки тех, кого любим? — Ох, Анна Петровна, ну что вы опять начинаете душу травить? Вам нельзя волноваться. Давление подскочит. Сны — они обманчивые. Вы лучше о хорошем думайте. Вот завтрак несут сейчас вкусненький. Каша овсяная, маслице сливочное положили, как вы любите. — Масло… Да. Раньше масло было другое. Настоящее. Ты вот, Машенька, «настоящее» понимаешь? Это когда от него тепло идёт, а не холод из холодильника. Когда оно мягкое, как глина. Сейчас всё пластмассовое стало. Даже люди.

Санитарка снимает тонометр, записывает цифры в журнал, лежащий на прикроватной тумбочке. — Сто сорок на девяносто. Для вашего возраста — красота. Врач будет доволен. Держитесь этой планки. Так, теперь лекарства. Сначала сердечко ваше укрепим… Она начинает раскладывать разноцветные капсулы по ячейкам специального контейнера. — Зачем их пить? От них только голова мутная. Я хочу ясности. Понимаешь, Машенька? Ясности мысли. Чтобы помнить, зачем я встала утром. А таблетки эту ясность крадут. Они делают меня пустой оболочкой. — Ой, да перестаньте вы придумывать! Без таблеток вам ещё хуже станет. Тут же система работает: выпил — живёшь. Не выпил — беда. Это как бензин для машины. Вот эта жёлтая — от давления. Эта белая — для суставов. Эту синюю — после еды обязательно. Запивать только водой комнатной температуры, не холодной! — Холодной… Вода. Помню, мы с мужем на Байкал ездили. Там вода была такая прозрачная, что дно видно на десять метров вниз. Лёд звенел, когда солнце вставало. Мы чай пили прямо из термоса, сидя на льдине. Глупость какая, правда? Могли простудиться насмерть. — Ну вот, опять Байкал! Опять прошлое. Вы бы лучше телевизор включили, новости посмотрели. Там говорят, скоро весна. Может, солнышко выглянет, наконец, развеселит вас. — Весна… Телевизор кричит. Он пугает меня своим громким голосом. Все эти люди там бегают, суетятся, решают какие-то мировые проблемы. А моя главная проблема — что я забыла, какой сегодня день недели. Вторник или четверг? И есть ли разница между ними, если за окном всё тот же серый бетон забора? — Сегодня среда, Анна Петровна. Среда. Завтра четверг будет. А в пятницу у нас концерт самодеятельности, помните? Из соседнего корпуса девочки придут петь частушки. Вы всегда плачете на этих концертах. — Плачу… Слёзы — это единственное, что осталось жидкого в моём теле. Кровь густая, суставы скрипят, а слёзы текут легко. Особенно когда чужие дети поют. Потому что они живые. У них впереди вся жизнь, а я свою уже прожила. Прожила и не заметила как.

Мария Ивановна ставит контейнер с таблетками на столик рядом с креслом. Она вздыхает, присаживается на край кровати, поправляет складки на покрывале. — Ну что вы такое говорите, голубушка? Как это прожили? Жизнь — она длинная очень. Пока дышишь — живёшь. Вот внук ваш звонить обещал на той неделе. Приедет скоро, привезёт чего-нибудь вкусненького. — Звонить… Телефон. Он лежит где-то тут. Дай мне его, пожалуйста. Хочу услышать голос. Живой человеческий голос, а не этот механический шум из ящика. — Позже позвоним, Анна Петровна. Сейчас завтрак остынет. Кашу нести? — Неси свою кашу. Буду есть. Надо есть, чтобы жить. Хотя иногда мне кажется, что проще было бы наоборот. Перестать есть. Просто закрыть рот и ждать. Ждать, пока всё закончится тихо. Без суеты. — Типун вам на язык! Что за мысли такие греховные? Ешьте, давайте. За папу, за маму, как в детстве говорили. Чтоб щёчки были румяные.

Мария уходит и возвращается через минуту с подносом. На нём стоит тарелка с дымящейся овсянкой, стакан компота и кусочек хлеба. Она ставит поднос на выдвижной столик кресла и аккуратно придвигает его к Анне. — Осторожно, горячая. Подуйте сначала. Вот ложка, держите сами. Руки-то слушаются? — Слушаются… пока. Но они предатели. Они помнят форму его плеча, хотя прошло тридцать лет. Они помнят, как держать младенца. А ложку держат неуверенно, будто боятся испачкать белую скатерть, которой нет. — Ну-ну, кушайте. Я пойду к другим постояльцам загляну, а потом вернусь, посуду заберу. Если что — зовите, я услышу.

Дверь закрывается. Щёлкает замок. Анна остаётся одна. Она долго смотрит на серую массу каши в тарелке. Затем берёт ложку. Медленно, преодолевая сопротивление больных суставов, зачёрпывает немного и подносит ко рту. Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь мерным стуком часов и тихими звуками пережёвывания пищи. Анна ест, глядя в одну точку на стене, где обои отклеились и образуют маленькую, почти незаметную волну.

Глава 2

Тишина в комнате становится густой, почти осязаемой. Стук часов замедляется, превращаясь в глухие удары огромного сердца здания. Анна замирает с ложкой на полпути ко рту. Её взгляд, до этого бессмысленно блуждавший по отклеившимся обоям, резко фокусируется и становится острым, пронзительным. Она медленно опускает руку с ложкой обратно в тарелку. Каша плюхается вязким комом.

В углу комнаты, там, где тень от шкафа сливается с серым утренним сумраком, воздух начинает едва заметно дрожать, словно над раскалённым асфальтом. Пылинки, танцующие в узком луче света из окна, перестают кружиться и застывают на месте. Тиканье часов обрывается на середине удара, повисая в воздухе холодной звенящей нотой. Анна смотрит прямо перед собой, но её глаза видят что-то недоступное обычному взгляду. Губы её сжимаются в тонкую линию.

— Я ждала тебя, — произносит она сухим, скрипучим голосом, который совершенно не похож на тот дребезжащий старческий тембр, которым она говорила с Марией Ивановной. В нём звучит металл и властность. — Долго же ты добирался. Или прятался? Решил поиграть со мной в прятки после стольких лет?

Она говорит в пустоту, но её слова адресованы явно кому-то присутствующему. Она тяжело вздыхает, и этот вздох сотрясает всё её хрупкое тело. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Пришёл за долгом? Или просто соскучился по моему страху? Он всегда был твоим любимым блюдом, помнишь? Ты питался им, пока я была молода. А теперь я стара, и страха больше нет. Осталась только усталость.

Воздух в углу сгущается ещё сильнее, формируя более чёткий, антропоморфный силуэт. Это не человек, это концентрация мрака, принявшая форму высокой, сутулой фигуры без лица. Комната мгновенно выстывает на несколько градусов. Пар перестает идти изо рта Анны, хотя температура упала так низко, что дыхание должно было бы кристаллизоваться.

— Что молчишь? Нечего сказать? — Анна усмехается, и эта усмешка искажает её лицо жутковатой гримасой. — Правильно. Тебе нечего мне предъявить. Я расплатилась сполна. Каждая морщина — это монета. Каждый год боли — это процент. Я выплатила всё до последней копейки. Уходи. Здесь тебе больше ничего не принадлежит.

Фигура в углу делает плавный, скользящий шаг вперёд. Не слышно ни скрипа половиц, ни шороха одежды. Только движение тени. Тарелка с недоеденной кашей на столике вдруг покрывается тонкой корочкой льда. Стекло стакана с компотом трескается с тихим, музыкальным звоном.

Анна не двигается. Она лишь слегка поворачивает голову, следя за движением незваного гостя. Её руки, лежащие на подлокотниках кресла, начинают мелко дрожать, но голос остаётся твёрдым. — Боишься приблизиться? Правильно делаешь. Во мне уже нет той жизни, которую ты можешь забрать. Там пусто. Ты опоздал. Я сама всё отдала: мужу, детям, этой треклятой работе. Отдала свою молодость, свою красоту, свои мечты. Мне нечего оставлять здесь. Моя душа — выжженная пустыня. Тебе будет невкусно.

Тень останавливается в двух метрах от неё. Воздух между ними искрит от напряжения. Фигура поднимает то, что можно было бы назвать рукой, и указывает костлявым пальцем на грудь Анны, туда, где под старым шерстяным платком бьётся сердце.

— Ах вот оно что… — шепчет Анна, и впервые за весь разговор в её глазах мелькает понимание. — Так дело не во мне? Ты пришёл не за мной? Тогда кто…

Её взгляд падает на дверь. На ту самую дверь, за которой минуту назад скрылась Мария Ивановна. Глаза Анны расширяются от ужаса и внезапного прозрения. Осознание проступает на её лице, стирая остатки старческой апатии. — Нет… — выдыхает она, и это слово звучит как приговор. — Нет-нет-нет. Только не она. Она чиста. Она слишком… живая. Оставь её! Она всего лишь разносила таблетки!

Фигура не отвечает. Она просто растворяется в воздухе, становясь невидимой. Но её присутствие ощущается иначе. Оно смещается к выходу. Цель изменилась. Разговор окончен.

Анна делает титаническое усилие. Она пытается встать, отталкиваясь руками от подлокотников. Суставы протестующе хрустят, мышцы отказываются слушаться, но отчаяние придаёт ей сил. Кресло-каталка отъезжает назад с противным визгом ножек по линолеуму. Она падает на колени рядом с ним, цепляясь пальцами за холодную металлическую раму кровати. Ей нужно добраться до двери. Нужно предупредить. Нужно успеть.

Снаружи, в коридоре пансионата, раздаются торопливые шаги Марии Ивановны. Они звучат непривычно гулко и быстро. Затем следует звук, от которого кровь стынет в жилах даже у того, кто уже одной ногой в могиле. Короткий, сдавленный всхлип. Звук падения чего-то мягкого — возможно, тела — на жёсткий пол. И снова оглушающая тишина.

Анна замирает на полу, стоя на коленях. Её губы беззвучно шевелятся в молитве или проклятии. Она поняла всё. Игра закончилась. Фигуры на доске сметены. Дверная ручка начинает медленно, бесшумно поворачиваться изнутри.

Глава 3

Дверь приоткрывается на ширину ладони и замирает. В образовавшейся щели — густая, ватная темнота коридора. Ни звука. Анна стоит на коленях, её скрюченные пальцы намертво вцепились в металлическую раму кровати. Она не дышит. Её старое сердце колотится так громко, что этот стук должен быть слышен по ту сторону двери.

Тишина длится невыносимо долго, растягиваясь в вечность. А затем из темноты раздаётся звук. Это не шаги. Это шорох ткани, смешанный с тихим, прерывистым дыханием. Кто-то там, в коридоре, прислонился к стене и пытается отдышаться. — Маша?.. — хриплый шёпот Анны разрезает тишину, но он звучит скорее как утверждение, чем как вопрос. Она знает, что это не санитарка. То существо ушло дальше по своим делам, оставив после себя лишь эхо ужаса.

Дверь открывается шире. На пороге появляется фигура. Свет из комнаты падает на неё сбоку, выхватывая из мрака край знакомого домашнего халата в мелкий цветочек, седые волосы, собранные в небрежный пучок, и бледную руку, которой пришедший тяжело опирается о дверной косяк. Это женщина. И она выглядит до боли знакомо.

Анна щурится, всматриваясь. Сознание отказывается верить глазам. Этого просто не может быть. Это морок. Игра теней. Плод больного воображения перед лицом смерти. — Господи… — выдыхает она, и слово больше похоже на стон раненого животного. — Ты же… ты же умерла. Я была на кладбище. Я видела камень. Тридцать лет назад… Я сама покупала венки.

Женщина делает шаг вперёд, переступая порог. Теперь свет падает ей на лицо. Морщины стали глубже, кожа истончилась, но эти глаза… Эти глаза невозможно забыть. Они смотрят прямо на Анну со смесью укора, жалости и бесконечной усталости. — Дура старая, — произносит вошедшая голосом, который Анна не слышала три десятилетия, но узнала бы из миллиона. Голос слегка дрожит от напряжения. — Какие тридцать лет? Что за бред ты несёшь? Мне было пятьдесят восемь, когда я… когда всё случилось. Сейчас мне было бы восемьдесят восемь. Как и тебе, сестрица.

Это Вера. Её младшая сестра. Та самая, чьё имя Анна старалась не произносить даже про себя все эти годы. Та, чей уход оставил в душе выжженную пустыню, которую Анна принимала за пустоту старости. — Но как… — Анна пытается встать, но ноги подгибаются. Она снова оседает на пол, не отрывая взгляда от сестры. — Я же помню… Я виновата. Я сказала тогда… ужасные вещи. Я выгнала тебя. Из-за этой проклятой дачи. Я думала, ты забрала мои документы на участок. Я кричала, что знать тебя не хочу. А потом звонок… Полиция…

Вера медленно, пошатываясь, проходит вглубь комнаты и тяжело опускается на край второй, пустой кровати. Она смотрит на свои руки, словно видит их впервые. — Документы были в сумке, в прихожей. Под газетой. Я нашла их через неделю после похорон. Хотела тебе позвонить, сказать… А потом решила: пусть будет так, как есть. Ты наказала саму себя. Лучше, чем смогла бы я.

Анна ползёт к ней по полу, оставляя позади тарелку с замерзшей кашей. Слёзы, которые раньше текли от умиления, теперь жгут глаза кислотой. Она тянет руку, чтобы коснуться колена сестры, убедиться, что это не сон. — Прости меня, Верочка… Я каждый день думала об этом. Каждый чёртов день. Эта вина… она съедала меня изнутри. Я превратилась в мумию ещё при жизни, потому что жила с этим камнем. Я хотела умереть, чтобы просто перестать чувствовать эту боль!

Вера, наконец, поднимает взгляд. В нём нет злобы. Только бездонная печаль. — Хватит, Аня. Хватит себя терзать. Мы обе заплатили сполну. Я — своей жизнью. Ты — своей памятью. Видишь, во что мы обе превратились? Время нас не пожалело. Оно просто ждало, пока мы сломаемся.

Она протягивает свою руку и накрывает ею дрожащие пальцы Анны. Прикосновение холодное, но оно настоящее. Живое. — Нам пора идти, — говорит Вера тихо, почти ласково. — Там, куда мы идём, нет ни вины, ни пансионатов. Там только покой. Мария Ивановна уже ждёт нас. Она проводник. Она открыла дверь.

Анна смотрит на сестру, затем переводит взгляд на своё собственное тело, которое сидит в кресле-каталке у окна. Руки безвольно лежат на подлокотниках. Голова склонилась набок. Глаза закрыты. Кожа на лице кажется восковой, неживой. — Так значит… — шепчет Анна, осознавая. — Значит, я уже… там?

Вера улыбается слабой, понимающей улыбкой и крепче сжимает её руку. — Да, родная. Всё кончено. Пойдём домой.

Глава 4

Пальцы Веры, холодные и удивительно крепкие для призрака, тянут Анну вверх. Мир не переворачивается, как бывает при резком подъёме. Он словно складывается пополам, как лист бумаги. Комната пансионата — кресло-каталка с застывшей в нём восковой фигурой, тарелка со льдом вместо каши, разбитый стакан — всё это схлопывается в одну яркую точку, похожую на звезду, а затем гаснет.

На смену серому приходит белое. Не цвет, а его полное отсутствие. Чистота. Анна чувствует под ногами твёрдую, но упругую поверхность, похожую на отполированный мрамор. Воздух здесь другой: он не пахнет лекарствами и старостью. У него нет запаха вовсе. Вера отпускает её руку, но остаётся рядом, просто отступив на полшага. — Где мы? Это… то самое место? Анна крутит головой, пытаясь найти ориентиры, но вокруг лишь бесконечное, стерильное пространство. Ни стен, ни потолка, ни пола в привычном понимании. Просто свет и они двое посреди этой пустоты. — Нет, Аня. Это не рай и не ад. Это зал ожидания. Или, если хочешь, архив. Здесь хранятся незавершённые дела. Ошибки, которые требуют исправления. Мы здесь потому, что твой уход был… некорректным. Ты ушла с грузом вины, который ты взвалила на себя сама, но который по факту принадлежал нам обеим. И ты потянула меня за собой. Я была свободна, пока твоё раскаяние держало тебя там.

Вера говорит спокойно, без упрёка, как учительница, объясняющая сложную тему непутёвому ученику. — Значит, Мария Ивановна… — Она часть системы. Проводник. Её задача — собирать души, когда их время истекло. Но она не может влиять на выбор. Выбор всегда за тобой. Твои таблетки… они должны были просто помочь тебе уснуть навсегда. Но твоя воля к самоистязанию оказалась сильнее химии. Ты цеплялась за жизнь, чтобы продолжать себя наказывать. Это создало аномалию.

Пространство вокруг них начинает меняться. Стерильная белизна идёт рябью, как помехи на экране старого телевизора. Из пустоты проступают контуры. Сначала размытые, потом всё более чёткие. Это кухня. Их старая дачная кухня из детства. Тот самый стол, покрытый клеёнкой в синий цветочек. Та же газовая плита «Лысьва». Даже трещина на оконном стекле от случайного удара мячом находится на своём месте. Запахи тоже возвращаются: аромат жареной картошки с луком и свежесваренного кофе. — Что происходит? Зачем ты показываешь мне это? — Потому что ошибка произошла именно здесь, сестра. Нам нужно вернуться к истоку. Посмотри на стол.

Анна смотрит. На столе ничего нет. Только клеёнка. Но воздух над ним дрожит, сгущаясь в изображение. Это не материальный предмет, а проекция памяти. Они видят самих себя. Молодая, полная сил Вера хлопочет у плиты. А вот Анна — ей лет сорок пять, она раздражена, нервно курит у окна, стряхивая пепел в блюдце. Слышны их голоса, доносящиеся словно из-под воды. «Я сказала, отдай документы! Мне через неделю сделку оформлять!» «Ань, я сто раз говорила, я их не брала! Может, ты их в машине оставила?» «Не смей мне врать! Я видела, как ты рылась в моей сумке!»

Ссора нарастает. Прошлая Анна кричит, обвиняет. Прошлая Вера пытается оправдаться, её голос срывается на плач. Кульминация той ссоры разворачивается прямо перед ними, немое кино с идеальным звуком. — Хватит! Выключи это! Я не хочу смотреть! — Надо, Аня. Иначе мы будем ходить по кругу вечно. Смотри внимательно. Вот оно. Момент истины.

Прошлая Анна хватает прошлую Веру за плечи и встряхивает. Сильно. Голова женщины безвольно мотается. «Убирайся! Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Проваливай к своему хахалю, раз ты такая…»

И тут случается то, чего Анна никогда не замечала в своей памяти. От толчка Вера теряет равновесие. Она пятится назад, спотыкаясь о край вытертого коврика у порога. Её нога скользит. Она взмахивает руками, пытаясь ухватиться за воздух, и падает. Не просто садится от обиды, а падает навзничь, ударяясь затылком об угол тяжёлой чугунной раковины, стоящей в углу. Раздаётся глухой, тошнотворный звук удара. Экран памяти замирает. Молодая Вера лежит на полу совершенно неподвижно. Из-под её головы медленно растекается тёмная лужа.

Настоящая, пожилая Анна смотрит на эту сцену расширенными от ужаса глазами. Она переводит взгляд на сестру, стоящую рядом с ней в этом белом пространстве. — Я… я не хотела. Я не толкала её так сильно… — Конечно, не хотела. Ты была ослеплена гневом и жадностью. Ты не убийца, Аня. Ты человек, совершивший трагическую ошибку. Ты толкнула её в сердцах, а убило её падение. Роковая случайность. Но ты решила, что виновата во всём целиком. Ты взяла на себя грех убийства, которого не было. И эта ложь самой себе отравила всю твою оставшуюся жизнь.

Кухня-призрак начинает таять. Белое пространство возвращается. — Так значит… моя вина… она была ложной? — Она была преувеличенной. Настоящий грех — это гордыня и нежелание прощать. Себя — в первую очередь. Теперь ты знаешь правду. Твоя душа очистилась. Моё заточение окончено. Мы оба свободны.

Вдалеке, в сплошной белой пелене, появляется крошечная светящаяся точка. Она быстро растёт, превращаясь в открытую дверь, из которой льётся тёплый, живой золотой свет. За порогом стоит силуэт. Это Мария Ивановна, но теперь она выглядит не уставшей санитаркой, а величественной, спокойной фигурой в белых одеждах. Она улыбается и делает приглашающий жест рукой. — Пойдём, — шепчет Вера. — Нас давно ждут дома.

Глава 5

Анна и Вера делают шаг к свету, но в тот самый миг, когда их фигуры должны были пересечь порог, белое пространство вокруг них идёт глубокими трещинами, словно фарфоровая чашка, упавшая на каменный пол. Золотистое сияние за дверью не гаснет, но становится недосягаемым, отделённым от них внезапно образовавшейся пропастью.

Пространство схлопывается с оглушительным беззвучным хлопком.

Резкий запах нашатыря бьёт в нос. Он такой едкий, что заставляет тело содрогнуться в попытке отвернуться. Анна открывает глаза. Она лежит на полу своей комнаты в пансионате. Над ней склоняется испуганное лицо Марии Ивановны. В руке у санитарки — открытый пузырёк с резко пахнущей жидкостью. — Очухалась! Слава тебе господи! Я думала всё, преставилась! Что ж вы так меня напугали-то, Анна Петровна? Я дверь открываю, а вы тут… на коленях. И ни слова. Я вас зову, трясу, а вы как неживая!

Анна моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Мир вернулся. Тот самый мир. Запах лекарств, тусклый свет из окна, серые стены. Никакой стерильной пустоты. Никакого золотого света. Никакой сестры. Комната кажется тесной клеткой после того безграничного пространства. Сердце колотится где-то в горле. — Маша… помоги мне встать, — хрипит она. Голос чужой, надтреснутый. Мария Ивановна, продолжая причитать, помогает ей подняться сначала на колени, а затем тяжело опереться на её плечо и сесть в кресло-каталку. Ноги Анны ватные, они отказываются держать вес тела. — Давайте-ка я вам валерьяночки капну. И давление перемеряем, оно небось подскочило до небес. Вы чего это надумали — ползать по полу? Ушиблись?

Анна смотрит на столик. Тарелка с кашей стоит ровно. Каши нет. Стакан цел. Никаких следов льда или разбитого стекла. Ничего не было? Это был просто обморок? Приступ старческой немощи? — Нет… не надо таблеток, — шепчет Анна, отстраняя руку санитарки с мензуркой. Её взгляд мечется по комнате. — Где она? Вера… она же была здесь. Мы говорили. — Кто? Какая Вера? Здесь никого не было, кроме нас с вами. Вам почудилось, наверное. От духоты в комнате. Окно бы открыть… — Не было? Но мы же… мы поняли всё. Про дачу. Про документы. Я вспомнила. Я вспомнила, как она упала. Это был несчастный случай. Я толкнула её, но убила её раковина. Угол раковины. Моя вина… она была другой. Не такой страшной.

Мария Ивановна смотрит на неё с жалостью и тревогой. Для неё эти слова — бессвязный бред больного сознания. Старческая деменция даёт о себе знать пугающими провалами. — Тихо-тихо, Анна Петровна. Какая раковина? Какая дача? Вы сейчас себя накрутите, потом неделю спать не будете. Давайте я вам водички принесу. Санитарка поворачивается к двери, чтобы выйти. — Подожди! — крик Анны звучит неожиданно громко и требовательно. Мария Ивановна вздрагивает и оборачивается. — Не уходи! Посиди со мной. Пять минут. Просто посиди рядом.

В её голосе столько мольбы и первобытного страха одиночества, что Мария Ивановна не решается спорить. Она берёт стул и садится напротив кресла-каталки. Они молчат. Анна судорожно сжимает подлокотники, глядя прямо перед собой. Осознание обрушивается на неё ледяной волной. Это был сон. Всего лишь невероятно яркий, реалистичный сон. Галлюцинация умирающего мозга. Очищение, прощение, катарсис — всё это произошло только в её голове.