Бесплатный фрагмент - Вельзевулов цветок

Часть первая

Непрошеный дар

Стоял полуденный зной. Почтовая карета лениво подскакивала на ухабистой дороге. Молодой гусар уже проснулся и тоскливо разглядывал бесконечную степь. К слову сказать, окружал его такой перегар, что мухи на остановках или жуки, ненароком попавшие внутрь кареты, тут же падали замертво. Напротив безмятежно спал слуга Авдей, являющийся таким же источником вечного забвения для букашек.

Гусар думал, что его отъезд из северной столицы станет неожиданным и долго обсуждаемым событием. Ведь весь Петербург гудел о кутежах Германа Просвирского! Каждый молодой офицер считал долгом чести провести вечер в его компании, что и говорить о безответно влюбленных барышнях.

Однако родители, видя, с каким непростительным безрассудством сын тратит деньги и вводит их в вынужденные расходы, всерьез обеспокоились его будущим. После долгих объяснений в отцовском кабинете и угроз остаться без наследства, что Герман Андреевич помнит смутно ввиду выпитого накануне, он и оказался на пути в усадьбу бабушки по материнской линии — Пульхерии Романовны Конюковой.

Герман давненько не видел Пульхерию Романовну. Писал ей редкие письма и с успехом избегал семейных поездок в деревню. Кажется, в последнее лето здесь он был неугомонным десятилетним мальчишкой — воображал себя то ли благородным рыцарем, то ли удалым разбойником. Взрослые под вечер уже не могли вынести озорных проделок — страшно ругались. Но бабушка непременно излавливала его и ласково целовала, а укладывая спать…

— Хр-р-р… — Авдей звучно захрапел и прервал воспоминание.

Герман досадливо вздохнул и пихнул спящего слугу сапогом. Тот, недовольно бурча, перевернулся на другой бок и негромко засопел. Что ж, ничего больше не оставалось, кроме как снова разглядывать степь, иссушенную жарким солнцем, тянувшуюся который час за окном кареты.

Уже завечерело, когда пейзаж начал понемногу меняться, и можно было кое-где различить невысокие деревца и пятна полевых цветов. Вдалеке темной полоской показалась небольшая рощица.

«Должно быть, это парк!» — радостно подумал гусар.

И правда, вскоре рощица преобразилась в обширный парк. Карета въехала в сгущающуюся темноту деревьев. Громкий шелест пышной листвы сопровождал их до тех пор, пока впереди не показался величавый дуб у самого усадебного дома. Герман с волнением проехал мимо него. Полянка возле этого огромного дерева была частым местом для игры в салки и прятки. С еще большим волнением он смотрел на знакомый двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте и на людей, вышедших поприветствовать барина.

— Герочка! Герочка, здравствуй! — с улыбкой его встретила дама почтенного возраста и, обняв внука, добавила:

— Вот и баньку истопили к твоему приезду! Будь покоен, сельская жизнь куда как полезнее молодому организму! Пойдем, пойдем!

Герман был смущен, узнавал и не узнавал черты ее лица: казалось, они заострились, и глаза подчеркнуты излишними линиями, но голос с хрипотцой… Да, да! Перед сном бабушка рассказывала чудесные деревенские сказки. А едва слышный запах корицы, исходящий от Пульхерии Романовны, пробудил в нем уснувшую теплоту детства.

Увлекаемый в дом, он бегло осмотрелся вокруг и постарался найти в себе хотя бы каплю смирения перед вынужденным уединением здесь.

И вот, спустя два скучных жарких месяца, к Герману пришла радость обыденных вещей. Так занятно ползет по травинке букашка с блестящими крылышками. Травинка прогибается почти до земли, и букашка, зажужжав, улетает одной ей ведомо куда: может, на другой листик, а может, и в соседнюю губернию. А прозрачный зеленый стебелек вновь выпрямляется и гордо вбирает в себя лучи солнца.

Герману кажется, что на самом деле он никогда и не жил в Петербурге, не гнал во весь опор лошадей для забавы, не просиживал ночей за карточным столом. И так естественно рядом с ним лежит корзинка с рыболовными снастями, а река зовет присесть на бережок, закинуть удочку и умиротворенно ожидать, как на гладкой поверхности разойдутся круги — и нужно будет подсекать. Он и вправду спускается к речушке, закидывает удочку… Да, вдруг, разозлившись, бросает ее в сельский омут.

— Как невыносимо зде-е-е-сь! — кричит Герман, но в ответ слышит лишь кваканье встревоженных лягушек.

— Эх! — махнув рукой в сторону речки, он бредет к хозяйскому дому, раздраженно отмахиваясь от мошкары и сердито срывая с одежды приставучий репей.

Герман Андреевич безвозвратно вычеркнул рыбалку из распорядка дня — и без того скудного на события. Обычно барин вставал пораньше, делал зарядку, плотно завтракал, а затем спрашивал у Пульхерии Романовны, не будет ли каких поручений. Если же занятий не находилось, на выбор оставалось три средства от скуки: пойти порыбачить, объехать усадьбу верхом или почитать в библиотеке. В ней хранилось множество журналов и книг — и не только на сельскую тематику. Поскольку его ныне покойный дед Василий Михайлович увлекался философией, здесь можно было найти переводы некоторых сочинений Вольтера и Фонтенеля. На полках соседствовали и трагические романы Гюго, пьесы Бомарше и Расина, а также сборники поэзии.

Наконец, утомительный день завершался вечерним чаепитием на веранде с бабушкой. В это самое время где-то вдалеке принималась куковать кукушка, ей вторил стрекот сверчков и доносилось кваканье лягушек у речки. В такой умиротворяющей картине Пульхерия Романовна упоенно рассказывала о делах усадьбы, об урожаях и крестьянах, о соседях. Но внук лишь рассеянно поглядывал то на цветочную роспись чашек, то на оранжево-красный закат. Его мысли уносились в светлые бальные залы — туда, где кружились в танцах барышни и их кавалеры, а у обитого зеленым сукном стола ждали друзья с колодой карт. Приятное чувство наполняло его на миг и тут же покидало, как только в грезы вторгалось настойчивое кукование.

Однако следует отметить: было и еще одно развлечение. Поднимаясь по покатому лугу, Герман невольно задумался о попытках бабушки сыскать ему невесту. Пульхерия Романовна взяла моду хвастаться внуком: приглашала немногих соседей на обед, особенно тех, у кого были дочери на выданье.

Поначалу Герман Андреевич находил эти знакомства с девицами любопытными и подметил для себя две вещи.

В семействах, где не знали о его разгульном прошлом, он был героем, будто сотканным из строк романа. Красивый, одетый в столичный костюм, бравый солдат, оставивший службу и теперь надеявшийся обрести счастье в сельской глуши. Все тут же очаровывались и влюблялись в Германа Андреевича. Девицы, которым его пророчили в женихи, были весьма скромны и с трепетом заглядывали в серые глаза молодого человека.

А в семействах, где знали о его слабостях, Германа тоже охотно принимали, ведь наследство внука Пульхерии Романовны оставляло надежду нажить капитал при должном управлении. А потому и девицы были зачастую хоть и образом приятные, но с характером не хуже, чем у его полкового командира. В одном только «Герману Андреевичу непременно стоит попробовать наш морс! Ах, какую прохладу он дает в такую жару!», когда он было потянулся к запотевшему графинчику с манящим вином, и с неудовольствием теперь брался за другой сосуд, дабы не обидеть хозяев. Чего уж тут ожидать после женитьбы!

Ни те, ни другие не заронили в нем и малой искорки интереса, а потому визиты стали приносить лишь скуку.

Барин остановился, не доходя до главного усадебного дома, словно только сейчас увидел его по-настоящему. А ведь дом нисколько не изменился, разве что немного пообтрепался: на колоннах кое-где откололась известка, у оконных рам на фасаде белая краска стала отдавать желтым оттенком. Но у Пульхерии Романовны уже созрели большие прожекты по отделке на будущий год! Герман с сожалением подумал, что он уже не тот мальчишка, беззаботно играющий тут со своими товарищами, носившийся вокруг могучего дуба. От печальных дум его отвлекла шумная, дребезжащая бричка, показавшаяся на дороге.

«Снова гости», — тяжело вздохнул Герман Андреевич. Как только он вошел в дом, то сразу направился в гостиную, желая смутить своим небрежным видом очередную девицу, которые неизвестно откуда брались в таком количестве. Войдя в комнату, Герман растерялся: бабушка вела беседу с мужчиной средних лет, а с ними сидела девочка лет семи. Она пугливо взглянула на барина и тут же спрятала за спину руки, усыпанные бородавками.

— А, Герочка, подойди же! — позвала Пульхерия Романовна. — Я познакомлю тебя с купцом, Дубининым Никитой Тимофеевичем. А это его дочурка Анечка.

Герман Андреевич с виноватым видом поспешно приводил себя в порядок.

— Мой внук, Герман Андреевич Просвирский, приехал из Петербурга погостить, — представила его бабушка. — Кажется, ты был на рыбалке? А где же улов?

Герман учтиво поклонился гостям и ответил:

— Улова сегодня нет, — развел он руками и принялся рассматривать расписные ландшафты, украшавшие стены.

— Что ж, может, составишь нам компанию? — предложила Пульхерия Романовна. — У Никиты Тимофеевича просьба к знахарке в нашей деревне. И поскольку погода благоволит, мы прогуляемся.

— Как интересно! Я и не знал, что у вас есть знахарка, Пульхерия Романовна! — удивился Герман. — Только простите мой наряд и позвольте переодеться.

— Иди-иди! Все успеется! А мы пока выпьем чаю, — бабушка посмотрела на купца, и тот добродушно улыбнулся.

Герман Андреевич оказался озадачен этим забавным известием. «Надо же, знахарка!» — усмехнулся он, припоминая, что Пульхерия Романовна очень набожная женщина. Она всегда приезжала на церковные службы в уездный городок, хоть бы за окном и случались природные катаклизмы. Сам Герман никогда не имел дел и надобности обращаться к подобным людям. Разве что как-то раз сослуживцы затащили его к гадалке, напророчившей ему сущий вздор наподобие обретения невероятного подарка и тяжкого испытания в молодости.

Вскоре процессия во главе с Пульхерией Романовной двинулась по пыльной дороге к крестьянской деревне. Вдалеке виднелись бревенчатые избы, путь обещал быть недолгим.

Хозяйка усадьбы в такую пору редко пользовалась легкой коляской для прогулок, предпочитая неспешный променад «на сельский манер». Пульхерия Романовна считала, что нет мест красивее ее родных пейзажей. Казалось, только вчера, убегая от строгих гувернанток, она пряталась под яблоней в саду или плела венки из полевых цветов, как ее учили крестьянские девушки. А сегодня она уже дама почтенного возраста… Вот так вмиг пролетела вся жизнь! И как бы ей хотелось застать правнуков, угадывать в них знакомые черты, передать им любовь к этим местам. Пульхерия Романовна взглянула на внука, которым очень гордилась и верила, что Герман обязательно обретет здесь истинный путь.

— Нам нужен крайний дом, — сказала бабушка, когда они подошли к деревне. Встречные люди с теплотой приветствовали свою хозяйку, почти не обращая внимания на гостей, к которым уже привыкли, зная, куда те направлялись.

Так Герман впервые оказался перед домом с синими ставнями на оконцах. У калитки теснились несколько человек, по большей части крестьяне.

— Ну, занимаем место! — скомандовала Пульхерия Романовна и присела на скамейку. Она не собиралась нарушать здешний порядок: коли и купец с ней пришел, али какой важный чиновник, все одно — жди своей очереди. Вскоре страждущие перед ними иссякли. Из дома вышла бабка-знахарка, одетая во все черное, и поклонилась Пульхерии Романовне.

— Доброго дня, государыня! Как ваше здоровье?

— Доброго дня! Спасибо, Прасковья Ивановна, здоровье исправное.

Знахарка еще раз поклонилась и посмотрела на Германа. Внутри него все болезненно сжалось — настолько глубоко она заглянула в душу, что он сам бы никогда не осмелился так посмотреть.

— Не ты за лечением пришел, — только и произнесла она.

Барина отпустило, и ему захотелось поскорее вернуться обратно. Знахарка окинула взглядом и купца, а затем приветливо улыбнулась девочке.

— Давай, дочка, покажи, что за хворь у тебя.

Девочка посмотрела на отца и боязливо протянула руку знахарке.

— Ай-яй! Поди, дразнит ребятня? — девочка, хлюпая носом, кивнула. — Ну ничего, дело это поправимое, пойдем.

Прасковья Ивановна увела девочку в дом.

— Какой взгляд, — сказал купец. — Аж до костей пробрало!

— Да, — ответила Пульхерия Романовна, которая оказалась свидетельницей некоторых чудес. — Бывает, посмотрит на человека и тут же скажет, какая болезнь его мучает.

— А не ведьма ли она? — боязливо усмехнулся Герман.

— Знахарка, травами ведает. Я сначала тоже было думала: дело нечистое, нецерковное, даже прогнать ее хотела. А когда еще жив был твой дед… Царство небесное, Василий Михайлович! — она воздела глаза к небу. — Так разыгралась у него подагра, что он и встать не смог. Врачей привозила, все без толку. И тут она сама пришла, должно быть, услышала от слуг. Думаю, чем черт не шутит! И муж мой встал! Так еще потом и на охоту ездил! Очень я благодарна ей. Живет Прасковья Ивановна здесь тихо, помогает людям, дело доброе!

Никита Тимофеевич, заметив вдали колосящиеся хлебные поля, принялся расспрашивать о грядущем урожае, и Герман, слушая их обыденную беседу, совершенно успокоился.

Тем временем Анечка вернулась в сопровождении знахарки. Ее руки были туго обмотаны тряпицами.

— Пусть до обеда следующего дня не снимает, — напутствовала Прасковья Ивановна.

Гости, простившись, неспешно направились обратно к усадьбе.

***

Следующее воскресенье выдалось необычайно суетливым: барин готовился к отъезду в Петербург. Он был приглашен на свадьбу давнего друга детства, Петра Александровича Будникова, старшего офицера уланского полка в отставке. Герман смог добиться только этой единственной поблажки перед отъездом к бабушке, находясь в полубессознательном состоянии. И теперь он несказанно радовался возможности ненадолго покинуть сонное царство.

К вечеру вещи были собраны, все приготовления завершены. Герман Андреевич устроился с книгой в библиотеке, надеясь скоротать время перед сном. Но из-за невыносимой жары слова в книге сливались. Тогда он попробовал написать записку другу о своем приезде, но чернила на письме растекались, и, оставив попытки, барин отправился спать.

Ночью раздались раскаты грома, и наконец-то застучал дождь. Герман ворочался в постели, не в силах заснуть. Графин с водой был пуст. Он позвал Авдея, других слуг, но никто не явился услужить ему. Раздражаясь, барин спустился вниз, в темную кухню, и с наслаждением напился колодезной воды из жбана. Молния разрезала темное марево на небе, порыв ледяного воздуха распахнул окно, и вдруг Герман увидел перед собой бабку-знахарку. Она с силой доброго молодца схватила его за руку. Казалось, душа ушла в пятки. Всполохи молнии вновь осветили комнату, а за бабкой-то стоят тени — орда теней! Ведь последняя она в своем роду! Страшным взглядом ее глаза вперились в лицо молодого барина, а через мгновение знахарка замертво повалилась у его ног.

Оглушительный удар грома вывел Германа из оцепенения. На полу уже никого не было, видение исчезло. Послышались голоса, дом оживал, и барин почувствовал облегчение. Он было направился в свою спальню, но застал у лестницы Пульхерию Романовну, отдававшую распоряжения слугам.

— Что случилось? — спросил он.

Бабушка подошла, положила руку ему на плечо и сказала:

— Герочка, староста приходил — принес плохие вести: умерла Прасковья Ивановна. Что ж, на все воля Божья!

— Как же так? — выдавил из себя потрясенный Герман.

— Пока ничего не знаем. Ты иди спать, ночь-то сегодня неспокойная, а тебе завтра в дорогу.

До самого Петербурга Герман видел перед собой лицо знахарки, озаренное вспышкой молнии, гадал, зачем она явилась к нему и будет ли это дурным предзнаменованием. Он пытался расспросить Авдея о народных поверьях, но тот лишь пожимал плечами. По прибытии, наскоро переодевшись, Герман отправился на квартиру жениха, оставив слугу хлопотать по хозяйству.

Дом на Невском, обычно тихий и спокойный, наполнился шумом. По лестнице то и дело сновали люди, что-то выносившие и вносившие. Герман, лавируя между ними, поднялся на второй этаж.

— Анисья, принеси воды! Ваня, подай фрак! А шкатулку Любочке отправили? — раздавалось за дверью.

Герман Андреевич постучался. Ему открыл слуга, державший под мышкой шкатулку, а в руках — одежду, какие-то ленты и еще Бог знает что.

— Барин в комнате, направо по коридору, — выпалил он, пропуская гостя.

— Гера! — раздались нестройные голоса. Его окружили люди в штатском и в форме, бывшие сослуживцы. — Мы тебя заждались!

Герман Андреевич был рад видеть старых друзей: кто-то составлял компанию в его кутежах и проделках, а кого-то он не видел уж сто лет.

— Гера! — Петр Александрович, еще не одетый, в шелковом халате, встретил друга и крепко обнял. Затем, обращаясь к этой ватаге, объявил:

— Друзья! Пора отправляться к церкви! А Герман Андреевич останется и поможет мне собраться!

Комната огласилась троекратным «Ура!» и, к облегчению жильцов, наконец установилось спокойствие.

— Прости, я не смог приехать раньше! Поздравляю тебя! Ты счастлив?

— Да! Знаешь, мне не терпится побыстрее прожить этот день и оказаться в дне после, когда мы уже муж и жена и можем сколь угодно наслаждаться обществом друг друга. Пойдем!

Они прошли в комнату Петра Александровича. Он взял с туалетного столика небольшой портрет и протянул его другу.

— Это моя Любовь Ивановна!

На портрете была изображена светловолосая девушка с мягкими чертами лица, в пол-оборота.

— Она прекрасна! — сказал Герман, припоминая, что друг всегда увлекался мечтательными барышнями.

— Да, она — ангел! — ответил Петя и, посмотрев на часы, крикнул: «Ваня, где фрак?»

В комнату зашел все тот же слуга, осторожно разложил на кровати фрак и отглаженную рубашку. Петя начал одеваться.

— Гера, надеюсь, ты расскажешь, где пропадал все это время?!

— Конечно! Если тебе будет интересно послушать про унылые деревенские будни.

— Меня тоже это ждет! После свадебного путешествия мы вернемся в Любочкино имение. С первого взгляда я влюбился в те места и совсем позабыл про город! Но матушка настояла, чтобы свадьбу отпраздновали здесь, и мы с Любочкой венчались в той церкви, где давали обеты матушка с папенькой.

Последнее слово прозвучало тихо в его радостной, скорой речи. Герман сочувственно кивнул ему: Петр Александрович в отрочестве потерял отца.

— Помоги мне завязать галстук, — уже бодрым голосом заговорил жених, желая развеять печальные думы.

Когда Петя был готов, они еще с минуту молча посидели в гостиной. Встав, сдерживая волнение, Петр Александрович взглядом дал понять, что «Пора!». Друзья прибыли в церковь чуть раньше назначенного времени. Герман с интересом разглядывал немногочисленных гостей и церковных служителей. Ему еще не доводилось бывать на венчании, только на свадебных балах. Петя, ожидая невесту, которая уже порядком опаздывала, пытался вспомнить, что должно делать, боясь, как бы чего не перепутать и не сказать глупых слов. А между тем суженой все не было, волнение нарастало. Герман и сам стал переживать, подумывал отправиться на поиски, но тут появилась невеста. Она спешила к Петру Александровичу, в ее глазах читалась мольба о прощении за промедление. Петя же ответил ей лишь восхищенным, всепрощающим взглядом.

И вот они встали рядом: жених в черном фраке, невеста в белом парчовом платье. Весь мир сейчас для них составляли только они двое, вершилось таинство. «Суждено ли мне стоять вот так у алтаря с возлюбленной?» — подумал Герман, наблюдая трепетные чувства молодых. Когда венчание закончилось, гости направились в дом родителей жениха, где должен был состояться свадебный обед и бал.

В гомоне людских голосов, позвякивании бокалов, звуках оркестра Герман словно проснулся. Он наконец-то в своей стихии! И не было гостя красноречивее Германа Андреевича, произносившего душевные тосты за здоровье молодых. Не было кавалера искуснее, с легкостью кружившего дам в танце. Не было обаятельнее господина, осыпавшего изящными комплиментами. И не было интереснее собеседника, оживлявшего любую беседу. Шампанское! Шампанское! Шампанское лилось рекой! Казалось, можно поверить, что жизнь — это восхитительный праздник!

Но вдруг тишина оборвала веселье. Кружась в свадебном танце, Любовь Ивановна вдруг замерла на месте, схватившись за шею! Ее рот, издавая страшные хрипы, исказился от муки. Лишившись чувств, она упала в руки мужа.

— Пошлите за доктором! Скорее! — закричал Петр Александрович, осторожно перенеся ее на банкетки, составленные участливыми гостями.

Подойдя к обступившим их людям, Герман увидел на лбу молодой женщины странные знаки, будто нарисованные чернилами, а еще — огромного толстого червяка, который крепко обвил шею новобрачной, не давая ей вздохнуть. Гусар ошалело смотрел на гостей, его рука сама собой вытянулась, указывая на жуткую картину, но они не ужасались этому существу! «Вижу только я!» — пронеслась леденящая душу мысль.

— Так и будете стоять? Она задохнется, — раздался бесстрастный голос рядом с ним.

Эти слова привели Германа Андреевича к решительному действию. Он растолкал толпу и сорвал червяка с шеи Любови Ивановны. Она тут же ровнее задышала, на лице показался слабый румянец — беда миновала. Все замолчали. А обезумевший Герман, сжимавший пустоту в руке, выбежал вон.

На удивление, его ожидал экипаж, хотя он и не сообщал о своем отбытии. Не было времени обдумать это обстоятельство, он вскочил в карету. «Поехали! Быстрее! Быстрее!» — выкрикнул Герман Андреевич, запихивая отвратительного червяка в шляпную картонку, забытую матушкой. С ужасом он смотрел, как тот буйно дрыгается на дне экипажа, да так дрыгается, что дверца распахнулась. Еще мгновение, и картонка выпала бы, но ее кто-то поймал.

— Ну что же вы! А если он еще к кому-нибудь прилипнет?! — напротив сидел незнакомец. Он схватил омерзительную тварь, она зашлась синим пламенем в его руке и исчезла.

— Видеть вы их, видите, однако же ничего не делаете?

— Кто вы такой? –перейдя на высокие ноты, в ужасе закричал Герман.

Человек хищно оскалился, поднял левую руку, вытянув указательный и средний пальцы, а правой нарисовал в воздухе полукруг. Герман застыл. До него еле слышно донеслись слова: «Меня зовут Елизар, рад знакомству!» — и таинственный спутник исчез. Несколько минут Герман разглядывал пустое сиденье: «Был ли здесь кто-то на самом деле?! Может, я заснул? Точно! Это был сон! Надрался на свадьбе и, не помня себя, сел в карету!» — пот лил градом по его лицу. — «Да-да, все точно так и было! Эй, вези меня в трактир на Кузнечном!»

Спасительное вино упоенно лилось в бокал, снова и снова. Странный покой овладел Германом, а затем он заметил, что за людьми стоят полупрозрачные черные тени. Они дружелюбно касались плеч игроков за карточным столом, улыбаясь пустыми ртами при каждом выигрыше и еще больше радуясь при проигрыше, похлопывали выпивох по животам, когда те брались за новую непочатую бутылку. Проходя дальше, в тайные комнатки трактира, Герман отмечал, что тени приобретали вполне телесную форму. Они были плотнее, росли из плеч бездумных прожигателей жизни и приобретали черты лица своего хозяина.

— Дружище, Геррманн, какими судьбами? Мы уж и не чаяли тебя увидеть, — вставая из-за игорного стола, к нему приближался старый приятель. — Веришь ли, проигрался в пух и прах! Не одолжишь стольничек?

А Герман Андреевич и слова вымолвить не может: на плече его названного брата красовалась рожа-близнец и тянула пухлые губы для дружеского поцелуя. Кое-как отделавшись от него, Герман припал к стойке, заказал себе выпить и, держа стакан в руках, почувствовал, как потянуло левое плечо. Резко повернув голову, он увидел, что на нем выросла тоненькая шея, на которой держалась отвратительная голова-близнец со спутанными жирными волосами, дышавшая сильнейшим перегаром.

— Нет, нет! — выбежав с криком из кабака, он оказался на тесной грязной улочке. Герман отчаянно тряс плечом, закрывая рукой лицо, чувствуя на себе отвратительное зловоние. На его счастье наступил рассвет, и первый луч солнца развеял это страшное видение. Герман Андреевич обессиленно прислонился к стене и беспрестанно трогал свое плечо, с облегчением убеждаясь, что там ничего нет.

В конце переулка раздались голоса. «Пора взять извозчика и ехать домой!» — устало подумал Герман и тихонько побрел в сторону звуков. Но голоса крепли, перерастая в неразличимое, приближающееся громкое жужжание, а затем… Со всех сторон на гусара обрушился град недовольных упреков: «Эх, Прасковья, не тому передала свой дар!», «Да он же пьянчуга!», «Слишком молод!», «Быть нам неупокоенными по твоей вине, Прося!», «Ничего не знает, не хочет ведать!». Герман Андреевич схватился за голову. «А ну, тихо!» — повелительно раздался грубый мужской голос. — «Коли Прасковья так поступила, значит, так тому и быть. Следуй своему пути, мальчик!» Порыв ветра подбросил к ногам Германа клочок бумаги. «Мистик, спирит, чародей — Господин Елизар к вашим услугам!» — значилось на уцелевшей части афиши под портретом недавнего незнакомца из кареты. Гусар не придумал ничего лучше, как отправиться по указанному на афише адресу.

***

Извозчик подъехал к кованой высокой ограде, за которой виднелся двухэтажный дом чародея Елизара.

— Приехали, барин! — громко объявил он и, видя, что господин не поторапливается выйти, повторил: — Приехали, говорю!

Герман встрепенулся, недоуменно посмотрел на него, протянул деньги и вышел из экипажа. Гусара била мелкая дрожь, он озирался по сторонам и неожиданно в его памяти всплыло, что он бывал здесь неподалеку. Кажется, проводил вечер в каком-то питейном заведении, и ему запомнился этот дом, стоявший несколько особняком от остальных деревянных построек. В тот раз удалось разглядеть необыкновенно освещенную дорожку к парадному входу: свечи под стеклянными куполами, ими шумно восторгались прибывающие гости. Теперь же дом выглядел буднично, безмолвствовал, а плотно зашторенные окна были черны.

Герман с сомнением толкнул калитку, ожидая, что вот-вот увидит кого-нибудь из слуг, и чем ближе он подходил к крыльцу, тем больше думал, что приехал напрасно — в доме никого нет. Но едва гусар оказался у парадной двери, как она бесшумно отворилась. Внутри, в полумраке узкого коридора, виднелась полоска света. Он нашел таинственного господина в кресле у потухшего камина. И вдруг Германа охватил неотвратимый ужас: вновь пережить все то необъяснимое, что открылось ему недавно. Упав на колени, он взмолился:

— Прошу вас, заклинаю всеми святыми, всем, что вам дорого. Избавьте меня от этих видений! Такого не бывает, этого не может быть! Я схожу с ума! Я слышу… голоса! Помогите, молю, верните мне прежнюю жизнь!

В голове Германа раздался оглушительный, недовольный ропот духов знахарского рода.

— Позвольте…

Елизар склонился к Герману и прислушался. «Ах, вот в чем дело!» — с пониманием покачал головой странный господин.

— Увы! — обратился он к Герману. — Боюсь, перемены необратимы.

Безысходность захлестнула гусара. Не в силах сдержаться, он разрыдался.

Чудесным образом на столике рядом с ними появился поднос с небольшим чайником и двумя чашками, украшенными восточным орнаментом. Мистик разлил темный, терпкий напиток и протянул одну чашку Герману, выжидая, когда стенания немного утихнут.

— Полноте, ведь вы же офицер! С чего же вы решили, что дар ваш — наказание? Держите! Это всего лишь чай. Пейте, пейте до дна!

Герман послушно выпил.

— Я бы помог вам… для разнообразия. Интересно наблюдать за человеком на распутье.

Но гусар уже не слышал последних слов, он крепко и умиротворенно заснул.

На следующий день Герман очнулся в незнакомой комнате того же дома. Чувствовал он себя гораздо лучше. Спустившись вниз, у камина обнаружил, как и вчера, загадочного господина. Тот, казалось, только и ждал его пробуждения.

— Вчера вы были в страшном подпитии и волнении по поводу внезапно свалившейся на вас участи и способностей. — Елизар, видя его замешательство, решил напомнить обстоятельства, приведшие Германа к нему. — Я скажу вам, что изъять эти способности невозможно. Моя помощь будет заключаться лишь в том, чтобы вы смогли обуздать их, подчинить себе и выбрать свой путь — зла, добра, а может, и какой-то третий. Решать вам. А так как я намерен совершить путешествие заграницу, то не отказался бы от компании! Думаю, смена обстановки пойдет вам на пользу.

— А как же средства…

— О деньгах не беспокойтесь. Спиритизм — весьма прибыльное дело, но я устал от общения с покойными душами. Если вы согласны, рекомендую написать близким, дабы не пугать их внезапным исчезновением. Все необходимое найдете в комнате, где проснулись. Если же нет, то вы вольны покинуть этот дом и жить, как посчитаете нужным.

Перед глазами Германа вновь предстали видения со свадьбы и из трактира. Если они настигли его там, где он искал спасения, то иного выхода нет. Он склонил голову.

— Я согласен.

Герман Андреевич вернулся в комнату. Слова не желали складываться в предложения. После долгих мучений он отложил перо, еще раз перечитал написанное, убедившись, что тон письма соответствует хорошему настроению.

Вместе с Елизаром Герман добрался до своей квартиры, наскоро собрал необходимые вещи, оставил письма, обнял Авдея на прощанье, чем его очень удивил, и ушел. Верный слуга лишь через некоторое время понял, что случилось. Он тут же выбежал на улицу, но след кареты уже простыл. С тех пор о Германе Просвирском никто ничего не слышал.

***

Прошло два года…

***

Изабелла Петровна Челякина находилась в той поре, когда девичья угловатость уходит и уступает место мягкой женственности. Аделина Ивановна не могла налюбоваться на старшую дочь, не упускала случая рассказать о ее прекрасном образовании и остром уме, о том, какие разумные замечания Изабелла делает по ведению домашнего хозяйства. Казалось, найти подходящую партию не составит труда, ведь ее карне всегда расписан до последнего котильона. Однако, предоставив дочери право решить свою судьбу, Аделина Ивановна уже не раз пожалела об этом. Даже самые достойные кандидаты получали отказ, а череда женихов между тем иссякала. Заботливая мать не раз пыталась вразумить чересчур избирательную дочь:

— Милая, неужели никто не приглянулся тебе?

— Нет, матушка.

— Дорогая, подумай, не спеши. Истинная любовь всегда приходит в браке. Со временем ты узнаешь мужа лучше, найдешь его порядочным человеком. Ведь за одну только доброту можно полюбить. Ох, наверняка эти французские романы совсем вскружили тебе голову!

А Изабелла хранила в сердце воспоминание об одной мелодии. Как-то раз на семейный праздник по случаю именин матушки был приглашен студент-музыкант. Среди небольшого концерта из модных произведений неожиданно прозвучала эта мелодия. Видимо, сочиненная самим исполнителем, она рассказывала о когда-то случившейся с ним истории любви. Мелодия начиналась нежно и лирично, тихонько подкрадывалась к сердцу и, раскрываясь во всей своей красоте, захватывала его совершенно, без остатка. Каждая нота тронула Изабеллу до глубины души, и с тех пор музыка сделалась ее страстью. Белле хотелось, чтобы чувства к ее избраннику были созвучны этой мелодии. Но, беседуя с молодыми людьми на светских раутах, ей не удавалось постичь их истинные мысли, а легкомысленные разговоры оставляли пустоту. Изабелла не слышала знакомых отзвуков ни в ком из них, а потому все получали отказ.

Вот и в очередной раз домашние осторожно оставили Изабеллу наедине с графом N. Аделина Ивановна, противясь всем существом действу, которое собиралась совершить, скрепя сердце, прильнула ухом к притворенным дверям гостиной.

— Ну что там, Аделиночка? — спросил шепотом Петр Романович, сжимая руку супруги. Он разделял ее тревогу, опасаясь, как бы Изабелла не совершила роковую ошибку.

Аделина Ивановна в ответ лишь приложила палец к губам.

Тем временем в гостиной граф смущенно комкал свой платок в руках. Улучив себя за этим, попытался убрать его в карман, но неловким движением промахнулся, и платок упал на пол. Боясь, что ему станет совсем неловко, он поспешно начал заготовленную речь:

— Дорогая Изабелла Петровна! Вы, наверное, заметили, что я стал частым гостем в вашем доме, и причина тому — вы! Я… я совершенно очарован вами! Не вижу препятствий, чтобы наконец излить свои чувства и осмелиться просить вас стать моей женой!

Граф N. был средних лет, вдовец, человек приятный и состоятельный, известный своей успешностью в ведении дел. Лучшего мужа и пожелать нельзя. Правда, за обедом он имел привычку рассуждать о высоких материях или ругать современную молодежь, размахивая вилкой с застывшим кусочком рагу. В театре же или на музыкальном вечере непременно ругал шум, который издавали инструменты, но зато очень любил военные оркестры. Но кому важны эти мелочи, когда есть неоспоримые достоинства?

— Граф N., я очень признательна вам…

Тут Аделина Ивановна, бывшая за дверью, подала всем знаки. В гостиную вбежала горничная Нюрочка, сообщая, что Изабелла незамедлительно понадобилась матушке. Следом появился Петр Романович, прося у графа совета по какому-то очень срочному делу.

Граф, находясь в некотором замешательстве среди внезапно начавшейся суеты, видя растерянную Изабеллу, произнес:

— Что ж, раз дело столь неотложно! Понимаю! Изабелла Петровна, я с нетерпением жду нашей следующей встречи!

С этими словами он удалился с Петром Романовичем в его кабинет.

В тот же вечер в доме Челякиных состоялся судьбоносный разговор. Присутствовала и сестра Аделины Ивановны — Агафья. Она частенько гостила в Петербурге, особенно после смерти своего супруга.

— Изабелла, ты должна принять предложение графа! — отец начал с самого главного.

Аделина Ивановна подсела к Белле.

— Милая, ты должна быть благоразумной дочерью и сестрой. Ведь Варенька уже дебютировала в свете, а ты до сих пор не замужем! Стольких женихов отвергла!

— Но… — попыталась возразить Изабелла.

— Это лучший выбор! Неужели ты хочешь быть похожей на тех одиноких дам на балах, с которыми танцуют лишь из жалости? Беллочка, мы устроим твое счастье!

— Граф — благородный и порядочный человек! Он, несомненно, будет замечательным мужем! — добавила Агафья Ивановна.

— Но…

— Решено! — объявил Петр Романович. — Свадебку сыграем следующей осенью!

Изабелле ничего не оставалось, кроме как покориться родительской воле. В слезах она выбежала из комнаты. Аделина Ивановна, глядя вслед дочери, подумала: «Господи, а не будет ли ошибкой этот брак?» Но тут заговорила Агафья Ивановна:

— Ах, словно вспомнила себя! Но лучше графа Изабелле партии не сыскать, а молодые люди сейчас такие ветреные. Сестрица, а может, мне забрать ее на время к себе? Отвлечется от тяжких дум на свежем воздухе. Тем более мои мальчики в кадетском корпусе, тоскливо без них в огромном доме, а так будет мне компания.

— Да-да, пожалуй!

Аделина Ивановна взглянула на мужа, ища в нем поддержку, и тот одобрительно кивнул.

Изабелла действительно отправилась к тетушке, но уже через неделю вернулась домой, поскольку пришли срочные новости о графе.

— Изабелла, милая, — обратился к дочери отец. — Граф N. разорился, удача изменила ему. Думаю, что он уже не будет более навещать нас. И как только я в последний момент отказался участвовать в, казалось бы, надежном предприятии — хлопкопрядильной мануфактуре…

Изабелла приняла новость с облегчением, радость наполнила ее. «Свободна!» — с этой мыслью она вернулась в свою комнату, намереваясь взяться за новое шитье, но тут постучали. Вошла служанка Нюрочка.

— Изабелла Петровна, вам передали письмо и вот… — она протянула хозяйке сложенные листы, запечатанные сургучом, и небольшую коробочку.

— От кого же?

— От графа N., уж очень он просил доставить его послание. Как тут откажешь?

— Хорошо, положи на комод.

Оставшись одна, Изабелла распечатала письмо.

«Дорогая Изабелла Петровна!

Наверняка Вы уже слышали о моем разорении. К сожалению, брак, если бы Вы дали согласие, между нами теперь невозможен. Позвольте сказать, что я никогда не встречал столь тонкой и чувствительной девушки, какую увидел в Вас. И напрасно надеялся, что Вы сможете и мне передать понимание прекрасного и красоты мира. На военной службе и торговых делах я огрубел, зачерствел, и мне хотелось испытать иные чувства, но этому не суждено сбыться.

Прошу, примите от меня прощальный подарок в память о нашем знакомстве! Серьги принадлежали моей матери, я хотел бы, чтобы они были у Вас.»

Сердце Изабеллы болезненно сжалось, и стало трудно дышать. Она ослабила воротничок платья. Открыв коробочку, обнаружила очень красивые золотые серьги. Голова закружилась, и Изабелла Петровна упала в обморок, чем немало напугала домашних. С тех пор она стала угасать.

Аделина Ивановна не верила своим глазам. Ее прекрасная Белла была бледна, непрошенные морщинки показались на ее лице, седой волос в восемнадцать лет! День ото дня Изабелла менялась. Раньше она живо участвовала в беседах, теперь же стала необыкновенно тихой, нить разговора беспрестанно ускользала от нее. «А что же вы думаете, Изабелла Петровна?» — обращался к ней кто-то на вечере, но она лишь недоуменно смотрела на вопрошающего. Изабелла сделалась затворницей, избегая светских приемов, дабы не испортить впечатления о себе. Все чаще она погружалась в глубины своей души, терзаясь мыслью, будто стала причиной неудач графа. Последние волнения были настолько сильны, что даже во время занятий музыкой мелодия, которую играла Изабелла, сама собой становилась минорной.

— Милая моя, Беллочка, расскажи, что с тобой? — не раз подступались к ней и мать, и подруги, и сестра.

— Что-то устала, — неизменно отвечала она.

Уповая на физический недуг, Аделина Ивановна сначала водила дочь к именитым врачам, а после уж и на церковные службы, и к бабкам, но Изабелле становилось только хуже. Отчаявшаяся мать не теряла надежды и, оставив Изабеллу на попечение своей сестры Агафьи Ивановны, поскольку младшая дочь ни под каким предлогом не хотела покидать город, решила предпринять поездку за границу в поисках лучшего специалиста. Изабелла снова вернулась к тетке в имение и в тихой молитве проводила дни в местной церквушке. Лишь изредка сюда доносились сплетни большого света, и главная из них была о том, что удалой гусар, Герман Просвирский, вернулся в Петербург!

***

А что же Герман? Наделавши шума своим появлением, он выдержал все обязательные светские условности, подтвердив и опровергнув разнообразнейшие сплетни и слухи о себе, среди которых: проведение спиритических сеансов, женитьба на восточной принцессе и крупный проигрыш в пятьсот тысяч в банчишку. На этом, оставивши общество с носом, Герман направился в усадьбу своей бабушки.

Сани, запряженные тройкой резвых лошадок в клубах морозного дыхания, весело бежали по накатанной дороге в заснеженной степи.

— Да ты только посмотри, как сверкает снег на солнце, словно белое полотно накинули на всю степь! А воздух какой, чувствуешь, Елизар?! Благодать! — Герман привстал и крутил головой в разные стороны. Он был счастлив вернуться домой.

— Угу, — пробормотал Елизар, кутаясь поглубже в соболью шубу и больше воображая бескрайние пески, чем рассматривая местные пейзажи.

— Иван, гони лошадей, да побыстрее, матушка, наверно, уже заждалась! — крикнул Герман кучеру.

Семейство Просвирских нынче собралось у Пульхерии Романовны, и все вышли встречать Германа Андреевича.

— Да посмотри: усы отпустил, возмужал!

— Позвольте представить: мой друг и верный товарищ, Елизар!

Господин этот всегда производил странное впечатление. Лицо было слишком смуглым для человека его положения. Живые карие глаза в первую минуту пронзали собеседника насквозь, но добродушная улыбка тут же развеивала это впечатление, и, казалось, вы знакомы с ним сто лет.

— Как по батюшке? — осведомился отец Германа, Андрей Степанович, по-дружески обняв Елизара за плечи.

— …Иванович.

— А скажите, Елизар Иванович, как вы к охоте относитесь? Завтра на зайца идем…

Позади всех остальных стоял Авдей, нервно переминающийся с ноги на ногу. Слуга гадал: заметит ли его барин и возьмет ли снова в услужение или ему так и коротать свой век в деревне. И когда наконец Герман подошел к нему и крепко обнял, Авдей расплылся в блаженной улыбке. А после поспешил за вещами хозяина.

Все двинулись в дом. Началась суета: отдавались распоряжения по обеду и завтрашней охоте, туда-сюда сновали слуги с багажом, устраивая гостей.

Герман поднялся в свою комнату, окинул ее беглым взглядом и постарался не предаваться неприятным воспоминаниям. Вскоре здесь установили большой прямоугольный стол. Барин принялся разбирать узлы, которые попросил не трогать. Их содержимое было занимательно: книги, сосуды для проведения химических опытов, баночки с порошками и травами, а также кучка оберегов в виде небольших деревянных и каменных табличек со знаками.

В дверь тихонько постучали. В комнату вошла мать Германа Андреевича.

— Герочка, ты дома! Не верю! — воскликнула она и обняла сына.

И он, к своему удивлению, почувствовал, как слезы закапали из его глаз. Как же он скучал!

Анна Васильевна улыбнулась, утерла слезинки:

— Ничего, так бывает после долгой разлуки.

Она еще раз крепко обняла его и вышла, поскольку знала, как мужчины смущаются проявлений чувств. Слезы пролились, и пришло облегчение, счастье находиться в родных стенах. Конечно, новые предметы в обстановке комнаты не совсем ей шли, и Герман, вероятно, никогда бы их не представил здесь.

За время отсутствия многое открылось ему, чего не замечают и не знают обыватели. По возвращении все чаще Герману вспоминался разговор в тот день, когда в обучении у него особенно ничего не получалось: в формулах он делал ошибки, увиденный им из-за угла демон поверг его в такой ужас, что руки предательски дрожали несколько дней. Наступил кризис в освоении этого ремесла. Герман Андреевич подумывал оставить наставника и мчаться домой.

Елизар тогда спросил:

— Скажи, Герман, а человек, что передал тебе силу, использовал ее во благо?

— Да, это была знахарка, она лечила людей.

— Хорошо. А ты знаешь, чему хотел бы посвятить жизнь, может, во что-то страстно веришь?

— Нет, ни малейшего представления об этом я не имею и ни во что не верю.

— Тогда прими все как есть! Не каждому открываются тайные знания, и раз тебе даровано, значит, и судьба лежит через это.

С того дня обучение потихоньку пошло на лад, однако сомнения уже тише, но все-таки звучали в его сердце. «Мой ли это путь?» — думал Герман в такие минуты. И теперь, разглядывая вещи, что привез с собой, снова вернулся к этой мысли.

— Ну что, Герочка, практика и еще раз практика, не забывай! — шутливо сказал Елизар, заглянувший в комнату друга и отвлекший его от размышлений.

Герман усмехнулся, отметив про себя, как странно звучит это домашнее обращение от наставника.

— Да! — взглянув на часы, добавил он, — пора спускаться к обеду.

За столом путников ждали не только вкусные блюда, но и вопрошающие взгляды, ведь родным хотелось побольше узнать о том, где пропадал Герман.

— Герочка, расскажи, чем ты занимался все это время? — обратилась к нему Пульхерия Романовна.

— Я изучал растения, ботанику, химию, — ответил он.

— И на что же тебе ботаника? — осведомился отец.

— Подумываю заняться аптекарским делом, — с некоторым волнением произнес Герман.

— Хм… Аптекарским делом? — переспросил Андрей Степанович.

— Да. Елизар обладает обширными знаниями в области естественных наук… Я усердно учился у него, практиковался в Европе, а теперь надеюсь открыть частную аптеку в Петербурге, — пояснил Герман.

Андрей Степанович был приятно удивлен. Он обрадовался, что сын наконец-то образумился, а его занятие далеко от радостей светского общества, однако смущало некоторое обстоятельство.

— Ну, так тому и быть! Еще обговорим твое начинание! — сказал Андрей Степанович и, обращаясь к Елизару без всяких церемоний, спросил: — А не вы ли тот чародей, который устраивал спиритические сеансы в Петербурге?

— Да, вы правы, — кивнул Елизар Иванович. — Я пресытился наукой и искал легких путей заработка. Тогда в большом ходу был спиритизм, и поначалу это казалось столь увлекательным, что я предлагал свои услуги в проведении таких мероприятий. Но время показало: увы, это всего лишь самообман. А в Германе я увидел достойного ученика и решил передать свои запылившиеся знания.

— Ах, неужели, чародей Елизар! — в разговор вступила Анна Васильевна. — Но разве спиритические сеансы — самообман? Моя близкая подруга рассказывала о вас! Она спрашивала внезапно скончавшегося мужа, куда же он спрятал векселя. Каково же было ее счастье, когда они нашлись в том самом месте, на которое вы указали ей по сообщению покойного супруга! — восхищенно завершила она.

— Что-то припоминаю, — кивнул Елизар. — Но уверяю вас, это простое совпадение.

— Как жаль, что я не успела застать вас в той поре! — вздохнула Анна Васильевна. — А ведь и у нас есть загадка! В крестьянской деревушке несколько лет назад убили знахарку, а виновного так и не нашли. Прасковья Ивановна была чудесной женщиной. Страшно подумать, кто мог взять такой грех на душу.

— Аннушка, побойся Бога! — Андрей Степанович не принимал ничего мистического.

— Как убита? — удивился Герман.

— Ты уж уехал, — ответила Пульхерия Романовна, — когда староста рассказал, что случилось. Какой-то нечестивый человек напал на нее с ножом.

— Что ж, это печально! — вздохнул Герман.

— Некоторые тайны действительно известны только покойным, а нам туда хода нет, — улыбнулся Елизар Иванович матушке Германа.

Жизнь в усадьбе, прежде размеренная и спокойная, теперь менялась. Дом наполнился разговорами, все время куда-то выезжали: то на охоту, то с визитом, то в церковь. Вечерами друзья закрывались в комнате Германа, и первое время слуги старались не показываться на втором этаже. Их пугали вспышки света, пробивавшиеся из-под двери, и странные звуки, доносившиеся изнутри.

Герману Андреевичу иногда приходилось устраивать представление — проводить в присутствии господ и слуг химические опыты (хотя, конечно, вспышки света были порождены не только ими). Постепенно все понемногу успокаивались и привыкали к такого рода странностям.

Герман продолжал учиться применять свою силу с помощью особого положения кистей рук, жестов, напоминающих мудры. В один из таких вечеров Елизар, следя за занятием ученика, предложил:

— Не хочешь ли разгадать смерть знахарки? Ведь в том сонме душ, что ходят за тобой, ее нет?

— Нет, я не слышал ее голоса, — ответил Герман.

— Тогда, пока мы не уехали в Петербург, положим начало твоей действительной практике!

— Хорошо, я распоряжусь седлать нам завтра лошадей, — Герман чуть помедлил, прежде чем спуститься вниз. — Елизар, но почему ты ждал, пока мы вернемся на родину?

— Я думаю, что, помогая соотечественникам, ты лучше поймешь, как управляться со своей силой… и что она может приносить благо, — объяснил Елизар. — А кроме того, демоны любят эту страну, ведь русскому человеку не надо хлеба — ему лишь бы пострадать, тогда он герой и праведник. Но в страдании, кроме смирения, еще рождаются зависть и злоба — благодатная почва для демонов.

Герман пожал плечами и вышел.

***

К дому знахарки пришлось пробираться по глубоким снежным сугробам: сначала Герман Андреевич широкими шагами прокладывал путь, а за ним, ступая след в след, — Елизар и крестьянка Настасья, державшая в красных от мороза руках свечи. Дверь с трудом открылась. Изба уже давно находилась в запустении, никто не пожелал селиться здесь после смерти хозяйки. Герман взял несколько свечек. Отвернувшись ото всех, будто бы защищаясь от колючего ветра, одним движением руки зажег их. Это был самый меньший из фокусов, которым он владел. Все зашли внутрь. Резкий запах сырости, смешанный с пылью и каким-то травяным запахом, ударил в нос. В тусклом свете они заметили под кружевной салфеткой стопку пожелтевших листочков бумаги, исписанных разным почерком.

— А, так это Прасковья Ивановна была неграмотная, все помнила наизусть. Если знающие люди бывали у нее, то она просила их записать заговоры или сборы, — тихо произнесла Настасья, видя вопросительный взгляд Германа. — Вот тут у нее травы лежали, — она указала на деревянные ящики грубой работы. — Тут — тряпки чистые… Я только иконку ее забрала, — кивнула она на угол с пустой полочкой. — Коли барин прикажет, я ее верну.

— А что за икона была? — спросил Елизар.

Девушка достала из тулупа небольшую аккуратную иконку, изображавшую Богородицу.

— Вот, с собой ношу. Отдать?

— Нет, нет! Настасья, оставь себе. А тут что? — Герман Андреевич указал на стол, где лежали небольшие тряпочные узелочки.

— Тут сборы чайные, очень Прасковья Ивановна ромашку любила пить, — сказала крестьянка. В отблеске свечи было видно, как глаза ее увлажнились и по щеке пробежала одинокая слезинка.

— Прасковья Ивановна не обучала тебя знахарскому делу? — мягко спросил Елизар.

— Нет, я только убираться приходила, да травы собирала иногда.

— Ну хорошо, ступай. Хотя подожди — может, запомнился кто-то из тех, кто обращался за помощью?

Настасья покачала головой, поклонилась и вышла. Елизар закрыл за ней дверь на засов.

Герман зажег еще несколько свечей и расставил их на некотором расстоянии друг от друга, так, чтобы длинные тени отбрасывались на широкую стену. А затем, встав чуть поодаль, склонил голову и зашептал наговор. В завершение магического действа провел правой ладонью по воздуху, будто бы хотел протереть запотевшее окошко. Друзья застыли и вглядывались в стену, на которой тени потихоньку преображались.

В одной стал различим силуэт знахарки, которая упала на пол и будто заслонилась рукой от обидчика. А над ней выросла грозная тень. Она определенно принадлежала человеку. Длинное платье намекало, что это женщина, но угловатые движения опровергали догадку и выдавали в тени мужчину.

Бесплотный убийца навис над знахаркой и замахнулся на нее ножом. И тут его голова неожиданно развернулась — пустые глаза тени уставились прямо на друзей, такой же пустой рот странно подергивался, с лезвия будто капала темная кровь. Герман вздрогнул, но не растерялся. Первый демон, увиденный им во время обучения, настолько ужаснул его, что с тех пор даже самые жуткие видения (по мнению Елизара Ивановича — куда более страшные) не трогали его так глубоко. Без промедления Герман Андреевич поднес руки к пламени ближайшей свечи, прижал пальцы друг к другу, изображая клетку, которая захлопнулась вокруг зловещей тени.

Елизар одобрительно кивнул, подошел ближе и строго спросил:

— Кто ты?

Тень застыла и не двигалась. Герман сжал клетку, и пленница болезненно согнулась.

— Молчит, — произнес Елизар и сделал знак другу, чтобы клетка стала еще теснее.

Послышалось глухое мычание, а на стене отчетливо проступил крест.

— Где ты? — продолжил интересоваться мистик.

Пока велся допрос, в правом углу комнаты выросла еще одна тень. Она была больше остальных, и голову ее венчали рога. Оставшись незамеченной, тень набирала воздух, раздуваясь в ширину. Елизар лишь краем глаза уловил какое-то движение. Через мгновение их накрыл сильный порыв ветра. Он сбил с ног друзей и затушил все свечи. Колдовство рассеялось.

— А наш убийца не так-то прост! В помощниках у него демон. Что ж, мы познакомились! — мрачно усмехнулся Елизар. — Думаю, больше здесь ничего не выведаем. Пойдем. Пожалуй, стоит прихватить рецепты знахарки! — он кивнул на стопку пожелтевших листочков, когда они вновь зажгли свечи.

***

Изабелла была уже готова и с легким удивлением отметила, что который раз Агафья Ивановна засобиралась вместе с ней в церковь. Правда, она неизменно оставалась в карете, тепло укутавшись в шаль и поглядывая из окошка на прихожан. Тетушка и раньше предпринимала попытки присутствовать на службе, но, не пробыв в церкви и сколько-нибудь приличного времени, удалялась, скрывая дрожь, пронизывающую все тело. Племяннице и приятельницам она объясняла, что с трудом переносит духоту, а потому усердно молится перед домашними образами — чего Изабелла никогда не видела.

Однако недавно до Агафьи Ивановны дошли слухи, что знаменитый внук Пульхерии Романовны приехал ее навестить. Теперь она надеялась встретить их после церковной службы, чтобы пригласить на званый ужин. Агафья Ивановна жаждала заполучить таких гостей и раздумывала, как выгоднее представить историю их знакомства на большом новогоднем балу в Петербурге.

В это воскресенье снег тихо падал крупными хлопьями, и редкий прохожий показывался на улице. Вся жизнь города сосредоточилась в небольшой церквушке, куда приехала Пульхерия Романовна в сопровождении внука и его наставника. Остальные представители семейства, сославшись на плохое самочувствие или неотложные дела, остались в усадьбе. Люди внутри церкви перешептывались и переминались с ноги на ногу в ожидании начала молитвы. Пахло ладаном и хлебом. Герман с товарищем проложили путь сквозь толпу и усадили Пульхерию Романовну на жесткую деревянную скамью.

«Скольким богам я поклонялся, веруя, что это и есть истина! Сколько вероучений впитал! А здесь же один Бог… Не считая, конечно, всех святых!» — размышлял Елизар Иванович. Ему вспомнились идолы и разномастные статуи, алтари и самые разные подношения. Он предавался воспоминаниям, разглядывая темные образа, с которых строго взирали святые. Для русского человека эти лики наполняли душу священным трепетом и в минуту отчаяния служили утешением. Елизар же смотрел на них словно на картины — все это давно утратило для него прежний смысл. Вскоре вышел батюшка, и его голос гулко раздался в сводах храма.

На самом краешке скамьи, неподалеку от Пульхерии Романовны, сидела барышня. Елизар Иванович давно не видел такого тоскливого, пронизанного внутренней болью взгляда — такого, какой бывает разве что у смертельно больного. В церкви Изабелла предавалась своей боли без остатка: она не разглядывала собравшийся люд и уж точно не обратила внимания на новые лица. Изабелла Петровна молилась — просила для себя искупления, удачи для графа N., а еще — чтобы матушка не тревожилась за нее.

Елизар легонько толкнул Германа локтем.

— Посмотри внимательно, — шепотом сказал он, выделяя последнее слово. Это означало, что его ученику нужно воспользоваться своей силой и взглянуть по-особенному. Герман Андреевич так и сделал, но ничего не почувствовал. К тому же он видел лишь профиль Изабеллы. Однако приятелей отвлек пономарь: тот неуклюже держал высокие свечи. Пот градом струился по его лицу, но, казалось, никто вокруг не замечал этого.

После службы, выйдя из церкви, Елизар спросил, указывая на Изабеллу:

— Пульхерия Романовна, а что это за барышня?

— Так это Изабелла Челякина, племянница Агафьи Ивановны, соседки нашей, — ответила бабушка Германа. — А вот и она сама. Совести ей не хватило и одной молитвы отсидеть. А племянница ее, девушка набожная, ни одной службы не пропустила. Господи, пошли ей здоровья!

Наконец-то Герман Андреевич мог рассмотреть ту, о ком говорил Елизар. Лицо Изабеллы было очень бледно, под глазами пролегли глубокие тени, и если бы не теплая шубка и другие предметы женского туалета, морозный ветер, казалось, без труда подхватил бы ее и унес в снежную даль. Изабелла скользнула печальным взглядом по Герману и Елизару — видимо, стоявшая рядом тетушка что-то говорила о них, и села в карету. Но Герман Андреевич успел заметить: на ее лбу появились чернильные знаки.

Агафья Ивановна составляла разительный контраст с племянницей. Ее лицо излучало мягкий свет, а розовый румянец еще больше подчеркивал красоту. Пульхерия Романовна вместе с приятелями разглядывала соседку издалека и продолжала рассказывать о ней:

— Агафья Ивановна теперь подолгу в Петербурге бывает, а раньше что делала — только добрый люд изводила. И все из-за неустроенной женской доли. Муж ее, Александр Платонович, — милейший человек! Уже был немолод, когда женился на ней, да так ревновал, что привез ее в родовое гнездо, сюда. Здесь-то любезничать не с кем. Потом, Царство ему небесное, скончался. И осталась она с двумя мальчиками: растолстела да подурнела, прости господи. За каждую провинность крестьян наказывала да надзирателей ставила над ними. А тут такие метаморфозы: сделалась у нее талия осиная, помолодела, да, говорят, еще и разбогатела. Прямо чудеса!

И эта удивительная женщина как раз направилась к ним.

— Здравствуйте, Пульхерия Романовна, как здоровье ваше? — произнесла Агафья Ивановна с любезной улыбкой.

Елизар приосанился, Герман заметил, как он втянул носом воздух, словно что-то почуял.

— Спасибо, Агафья Ивановна. Не жалуюсь, — ответила Пульхерия Романовна. — А это мой внук Герман Андреевич и его товарищ Елизар Иванович.

— Рада знакомству! Пульхерия Романовна, ожидаю вас на торжественном обеде в среду. Должны были доставить приглашение. Ваши спутники тоже будут желанными гостями. Не так часто появляются новые люди в нашем кругу.

— Да-да, непременно будем, — кивнула Пульхерия Романовна.

Сославшись на дальнюю дорогу, она поспешила к саням. Всех троих занимали разные мысли, пока лошади бодро скакали к усадьбе. «Ах, ведь и не скажешь, что приглашение затеряли слуги, — досадливо подумала бабушка Германа, ведь именно так она и намеревалась поступить. — Придется приторно улыбаться, но хотя бы погляжу на соседей, давненько их не видала!»

«Тень показала крест и длинное платье на убийце. Все сходится на церковном служителе!» — размышлял про себя Герман.

«Какая интересная дама, эта Агафья Ивановна!» — думал Елизар.

— Бабушка, а не знаете ли, что это за пономарь такой странный был на службе? — спросил вслух Герман Андреевич.

— А это Алексий. Вот уже года два как мучает его непонятный недуг. Бедный человек! Однако старается выполнять свои обязанности.

— А к знахарке он не ходил? — поинтересовался Елизар Иванович.

— Не припомню, но она бы ему обязательно помогла. Ах, жаль, что не успел обратиться!

— Что ж, Герман, может, предложить ему одну из твоих лечебных настоек? — подмигнул наставник.

***

— Расскажи мне, что ты увидел, что почувствовал? — осведомился Елизар, когда они устроились в комнате Германа Андреевича.

— На лбу той барышни появился рисунок, но я не рассмотрел, какие именно были знаки, — ответил Герман.

Елизар одобрительно кивнул.

— Это демоническая печать. Вот тебе и вторая подопечная, если пожелаешь! — задумчиво добавил он.

— Если пожелаю?

— Нет никакого обязательства. И наказания тоже не будет. Хотя, думаю, духи знахарского рода дадут о себе знать. Однако если можешь не терзаться совестью… Ибо только она может стать истинным наказанием.

— Разве теперь это не мой долг?

— Нет. Всего лишь один из путей применения способностей, на мой взгляд, более подходящий твоему характеру. Ты можешь соблазниться темной стороной, если она будет милее. Можешь заниматься аптекарским делом и ничем, кроме этого. Ты же научился применять свою силу и научился не обращаться к ней, — тут Елизар задумался: не рановато ли он напомнил ему о выборе.

— Но ведь ей никто не поможет, кроме нас?!

— Это большой вопрос! Полагаю, ей мог бы попасться кто-нибудь другой: скажем, тот, который желает свести счеты с демонами или же прибрать их к рукам. Неизвестно, откуда придет спасение, — а возможно, Изабелла сама бы искала человека, способного ей помочь. Просто на ее пути оказались мы, — «Ах, эта чертова любовь к философии!» — мысленно вздохнул Елизар.

— Нет, пожалуй, я не могу отступить, — убежденно сказал Герман. Наставник едва заметно выдохнул про себя с облегчением.

— Как удобно, что мы приглашены к Агафье Ивановне. Нужно пробудить ее племянницу — держу пари, она ничего не помнит. Так часто бывает, когда на человека накладывают печать. Тетушка Изабеллы — весьма интересная женщина…

— Елизар, от тебя ли я слышу такие слова? Я уж думал, ты заделался монахом. Что наденешь по такому случаю?

— Полагаю, фрак будет уместен! — невозмутимо ответил Елизар. — А теперь пора хорошенько выспаться.

Герман остался один. В своем путешествии он пристрастился к приключенческим романам и привез несколько с собой. Удобно устроившись в постели, барин подвинул свечу на столике так, чтобы свет падал на книгу, и продолжил чтение. На второй странице сон одолел Германа, и книга, выскользнув из рук, упала на пол. Авдей, обычно чутко дремавший (не считая хмельного сна), услышал глухой звук за стенкой. Слуга уже успел изучить новые привычки своего хозяина — и, поскольку очень хотел вернуться в услужение к нему, был самым прилежным слугой в доме. Не поленившись встать, он тихонько открыл дверь в комнату и, как обычно в последние дни, положил книгу на стол и затушил свечу. Однако, выйдя в коридор, Авдей увидел слабый свет под ногами. Обернувшись, он обнаружил, что свеча снова горит, и заприметил на стене рядом с тенью спящего Германа еще одну. «Чудно, какая тень у полога, этак на рога похожа…» — подумал Авдей. И тут оцепенел: странная тень задвигалась и схватила тень спящего барина за шею. Герман вмиг проснулся, лицо его потемнело, руками он судорожно вцепился в ворот ночной рубашки. Страшно вращая глазами, он переводил взгляд со свечи на слугу, пытаясь указать Авдею на действие, но тот не понимал его.

— Елиз… — захрипел он, сдавшись.

Наконец, слуга вспомнил строгие инструкции: коли чего необычного увидит, — должен немедленно позвать Елизара или Германа. Он помчался к комнате наставника, тот появился через мгновенье и сразу же затушил свечу. В темноте раздался судорожный вдох барина.

— Что будем делать? — осипшим голосом спросил Герман Андреевич.

Наставник глубоко втянул воздух и сказал:

— Он еще здесь! Герман, ты сможешь идти?

— Да!

— Возьмем сабли! Они висели на стене по правую сторону?! Идем искать зажженные свечи! Как бы еще чего бес не натворил. Авдей, ты здесь?

— Да, — тихо ответил ошеломленный слуга из темноты.

— Пройдись по второму этажу, посмотри, не горит ли у кого-нибудь свеча?

Друзья вооружились саблями и в темноте осторожно спустились на первый этаж, где их нагнал Авдей.

— Барин, везде темно, — отрапортовал он.

— Господа…

Все трое вздрогнули и, обернувшись, увидели камердинера отца Германа с сальной свечой в руке.

— Я слышал шум, все ли в порядке? — спросил тот.

Перед ним предстала такая картина: барины в ночных рубашках с саблями наголо, а позади них — испуганный Авдей. В то же время за спиной камердинера начала вырастать рогатая тень, только и искавшая возможности прихватить с собой если не душу Германа, то чью-нибудь другую в отместку. Барин быстро подошел и затушил свечку пальцами, чуть вскрикнув от боли.

— Захар Платонович, ступайте в свою комнату, — голос Германа Андреевича стал немного лучше, но все же сипел. — У меня ужасно разболелась голова от этого… свечного запаха. Не зажигайте, пожалуйста, ничего сегодня.

— Как изволите, — удивился Захар Платонович. — Сабли надобно передать прислуге? — уточнил он, поскольку увиденное им никак не желало складываться воедино.

— Сабли? Нет, нам не спится, коротаем время за чисткой.

— Как барину угодно, — недоуменно сказал камердинер и направился к себе в полной темноте, бормоча под нос что-то о вреде спиртных напитков.

В веренице комнат слева от лестницы друзья заметили отблески света — это была библиотека. «Хоть бы отец просто забыл потушить свет!» — затревожился Герман.

— Авдей, никого не впускай сюда! — шепотом сказал ему Елизар.

Герман Андреевич распахнул дверь, и они ворвались в библиотеку с поднятыми саблями, с облегчением отметив, что в комнате больше никого нет. Демон ждал их: из самого большого книжного шкафа, на который падал свет свечей, полетели тяжелые толстые книги. Герман ловил снаряды, дабы не допустить шума, который мог разбудить весь дом, и старался держать свою тень подальше от демонической. Елизар тем временем изловчился и затушил пару свечей в комнате — осталась лишь одна, на столе у шкафа. Книги надоели демону, и в ход пошли письменные принадлежности. Чернильница угодила прямо в Германа — ночная рубашка безвозвратно испортилась.

— Ах ты гад! — вырвалось у него.

В мгновенье своей радости от попавшего в цель снаряда бес слегка замешкался. Елизар смог подобраться ближе и вонзил саблю в пол. Тут же образовался круг из синего пламени, в который затянуло демоническую тень.

— Повелеваю покинуть тело того несчастного, в котором ты поселился, и явиться к нам! — провозгласил Елизар.

Герман не раз задавался вопросом о том, почему демоны беспрекословно исполняют приказы наставника, но пока не находил ответа. Перед ними предстало бесовское отродье — ростом под потолок, могучее в плечах. Оно зыркало по сторонам своими красными глазенками с двумя зрачками в надежде улизнуть.

— Говори, зачем знахарку надоумил убить? — потребовал Елизар.

— Хм, — пренебрежительно бросил демон.

— Как отвечаешь? — разозлился мистик.

Пламя разгорелось ярче, существо взвыло и поняло, что шутить тут не намерены.

— Сам он знахарку порешил, а душа его — моя. А раз он еще одну душу забрал, стало быть, у меня две! — прошипел демон.

— За что он тебе душу продал?

— За попойку! Его из семинарии хотели выгнать, и он призвал меня! — сказал демон и захохотал. — А я так его начальника напугал, что тот в схимники ушел.

— Как зовут этого человека?

— Алексий.

Друзья переглянулись.

— Ну уж с него теперь и спросим, — сказал Елизар Герману и продолжил. — А ты, демон, чего желаешь больше? Отдать души или сгинуть?

— Не можешь… — зарычал ему в ответ бес.

— Коли уж ты на мой зов явился, стало быть, могу!

Пламя разгорелось еще сильнее. Демон перестал скалиться, видимо, задумался, стоит ли принимать предложение. «Неужели отпустит его?» — подумал Герман. — «Не бывало такого раньше». Бес со вздохом развернул лапу кверху, и к потолку устремились два белых огонька и вскоре пропали из виду. Герман услышал внутри себя тысячи голосов, которые облегченно вздохнули. «Прасковья», «Прасковьюшка», «Просечка» — ласково причитали духи рода, встречая Прасковью Ивановну. Елизар развернул саблю — синий пламень неистово разошелся, и от демона осталась только кучка пепла. Он даже не успел возмутиться такому вероломству.

— Вот и все, — оглядываясь на беспорядок в комнате, сказал Елизар Иванович. — Что ж, ночка у нас еще та!

До утра пришлось приводить библиотеку в порядок: расставлять книги, оттирать чернила с пола, собирать разбросанные письменные принадлежности. А на следующий день все трое проспали до ужина.

***

Накануне приема у Агафьи Ивановны друзья снова отправились в уездный городок. Не заходя в церковь, они встретили дьячка, и тот указал им, где живет пономарь Алексий. Дверь в низеньком деревянном строении была открыта. Пройдя сени, Герман и Елизар попали в длинную комнату, где за столом сидел тот самый пономарь и ел похлебку. Он вскинул на них взгляд и сразу понял, зачем они пришли. Ложка застыла над тарелкой.

— Я не виноват! — торопливо сказал он.

— Да как же! — с презрением воскликнул Елизар.

— Это все демон, он заставил меня!

— Ты говоришь неправду! — уличил его Герман.

Тут же Алексий опрокинул деревянный стол на приятелей и выбежал вон. Герман и Елизар проворно отскочили в сторону и бросились вслед за беглецом. Субтильный пономарь бойко бежал по протоптанной тропинке под горку. Герман Андреевич немного помедлил, осмотревшись кругом, заметил пустую бочку у забора.

— Елизар, — окликнул он наставника.

Они вместе подкатили бочку и ловко пустили ее аккурат под ноги пономаря. — Тот, кувыркнувшись, упал плашмя на снег. Друзья быстро оказались возле него.

— Ну, вставай! — велел Елизар.

Раскрасневшийся Алексий поднялся, пугливо глядя на них, не зная, чего ожидать.

— Так зачем же тебе понадобился бес? — Елизар не доверял демонам и всегда интересовался побуждениями самого человека.

— Из семинарии меня хотели выгнать, попался я в разгар попойки на глаза ректору! — признался Алексий.

— Знахарку за что убил? — вступил в разговор Герман.

— Прислали меня сюда в послушание, а в церкви я не мог находиться — жгучая боль терзала тело. Батюшка захаживал к знахарке за отваром от живота и, увидев мои мучения, тоже отправил к ней. А она отказалась лечить! Сказала, что не видит во мне раскаяния, а только проданную душу, которой нет спасения. Страх одолел меня, что она всем расскажет… Какой позор моей семье! Потому я вернулся домой, взял нож с кухни… Им зарезал ее. И совершил еще более тяжкий грех… — Алексий схватился за голову. — А недавно, третьего дня, свершилось чудо: муки мои закончились. Впервые я услышал, как проникновенны слова проповеди, вдыхал запах ладана, молился без спешки перед святыми. Выходит, что Господь простил меня, а я так виноват! Так виноват… Не заслужил! — он горько заплакал, опустив плечи.

Герман хотел было сказать, что вовсе не высшая сила пришла ему на помощь, но наставник остановил его.

— Так что же ты не покаешься? Может, Господь дал тебе силы на покаяние? — спросил Елизар, с интересом наблюдая, уступит ли пономарь малодушию или же примет свой крест.

Алексий посмотрел на мистика, и слезы полились сильнее прежнего.

— Я боюсь, боюсь! — выкрикнул он и затих.

— «Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойный плод покаяния!» — задумчиво произнес Герман, припоминая что-то из проповеди Иоанна Крестителя.

— Да, да, — отозвался пономарь и еле слышно запричитал: — Господь всемилостивый, всемогущий простил меня, презренного слугу своего! Надобно признаться, только так вину искуплю! Только как же? Куда же идти?

Алексий чуть успокоился и вопрошающе посмотрел на друзей. Они увели его со двора, доставили к дому городничего и, убедившись, что тот действительно признался в содеянном, вернулись в усадьбу.

***

Главная зала дома Агафьи Ивановны была изысканно украшена: в углу стояла высокая ель, наряженная разноцветными лентами, золочеными орехами и конфетами. Свечи на разложенных тут и там хвойных ветвях наполняли комнату мягким светом. Небольшое общество нарядно одето и ведет разговоры не хуже петербургских.

Герман сопроводил Пульхерию Романовну до небольшого кружка, состоявшего из близких соседей, и остался неподалеку. Он был рад, что никто не расспрашивал его о недавних событиях, надеясь, что искусный лжец все-таки раскроет тайну своего исчезновения. А главным предметом для обсуждения в этот вечер стали новости о том, что объявился убийца знахарки.

Городничий, приосанившись, испытывая порядочное волнение от устремленных на него взглядов, удовлетворил любопытство общества:

— Так, значит, вечер. На улице темень, и кто-то стучит. Открываю, а на пороге стоит Алексий, наш пономарь. Да говорит: «Вот пришел сознаться в убийстве!». Может, со звонарем ссора вышла, — подумалось мне. А он: «Знахарку я порешил». Вот как!

Закончив, он важно надулся, стараясь не смотреть на Германа и Елизара, поскольку они попросили его умолчать об их участии в этом деле. Гости удивленно заохали, перешептываясь и высказывая мнение об Алексии.

Агафья Ивановна тем временем красноречиво поглядывала на Германа Андреевича, еле сдерживаясь от желания выведать хоть толику сведений о его странствиях. И все же боялась, как бы гость после настойчивых расспросов не ретировался, а потому подумала, что история о том, как удалой гусар посетил ее домашний вечер, весьма неплоха.

Герман тем временем наблюдал за гостями, надеясь встретить Изабеллу, а еще невзначай посматривал на Елизара Ивановича. Он, несомненно, считал его другом и наставником, но все же никак не мог уловить его истинной сути. Иногда казалось, что Герман Андреевич немного приблизился к пониманию, но резкие контрасты поступков, внезапные перемены характера и обрывки настолько разнообразного прошлого, что невозможно уложить все это в одну человеческую жизнь, вновь оставляли неясность. Вот и сейчас Елизар оживленно болтал с Агафьей Ивановной. До Германа доносились обрывки фраз:

— Какой чудесный аромат духов!

— Какой прекрасный вечер!

Ученик был крайне удивлен. Ибо столь яркое проявление чувств не свойственно для наставника.

Вскоре хозяйка вечера вышла в центр залы и объявила:

— Дорогие гости, мы будем играть в фанты. Предлагаю всем опустить в этот мешочек свою вещь, — она указала на бархатный мешочек в руках молодой девицы Настеньки Алеевой. — Я, как распорядитель сего действа, буду назначать, что делать фанту!

Помощница по очереди доставала предметы, дорогие их владельцам, а Агафья Ивановна виртуозно изобретала задания. Кому-то выпало показать диковинного зверя, кому-то — счастье поцеловать ручки всем дамам в зале. Герману — сказать три комплимента Настеньке, которая была очень этим польщена. Дошла очередь до табакерки Елизара Ивановича. Хозяйка была милостива и попросила его сочинить сказку на ходу.

Удобно устроившись в кресле, мистик громким голосом, с выразительной интонацией, начал:

«Ну что ж… В тот миг, когда первая звезда загорелась на ночном, холодном небе, в самом сердце бескрайней пустыни, в караване добрых торговцев-бедуинов родился мальчик. С детства он был любознателен и интересовался явлениями природы. А потому родители избрали для него судьбу оседлого, ученого человека. Они отдали сына на попечение дальнего родственника, который занимался врачеванием и проживал в одном из городов на их торговом пути. Каждый год они возвращались в этот город и радовались успехам своего мальчика. Но однажды случилась сильная песчаная буря, и в назначенный день караван не пришел. Сколько бы юноша ни всматривался в горизонт, за который садилось плавившееся солнце, он больше никогда не увидел своих родителей.

С тех пор лишь наука занимала его ум. Он с усердием изучал медицину и философию. Однако спустя несколько лет его учитель и наставник тоже оставил мальчика, теперь уже молодого мужчину. Лекарь был очень стар, и время забрало свое. Тогда наш герой задумался о бессмертии. В своем горячем стремлении к знанию он обратился к мистике, и ему страшной ценой открылось это таинство: он поменялся с одним верховным демоном местами и год исполнял работу в нижнем мире, пока тот жил человеком. Вернувшись в свое тело, он обнаружил, что за ним идет слава безжалостного убийцы и интригана. Чудом ему удалось скрыться от многочисленных преследователей. И он начал трудиться над созданием эликсира бессмертия, рецепт которого раздобыл в самой преисподней.

После долгих поисков ингредиентов, множества попыток — наконец! — молодой мужчина держал в руках волшебное снадобье. Он испытывал радость, но в то же время его мучали и сомнения: во благо ли это открытие?! И ответ был получен… Его настигли. Получив смертельную рану от людей, мстивших за злодеяния демона, ему пришлось испить эликсир! И, быть может… он встречался вам? Вечный странник, жалеющий о своей судьбе!»

Раздались громкие аплодисменты. Все гости были очарованы рассказчиком.

— Какая увлекательная история, Елизар Иванович! Ах, я бы не жалела о бессмертии, — задумчиво сказала Агафья Ивановна. — Жизнь так чудесна, разве она может надоесть?

— Да если подают одну и ту же кашу поутру два дня подряд, уже хочется на стенку лезть! А тут — вечность! — возразил сосед, Агафонов Александр Денисович.

Смех пронесся по залу. Игра остановилась, и общество принялось фантазировать о вечной жизни. Герман сам заслушался историей Елизара Ивановича, хотя слышал ее уже не раз. Мысленно посетовал, что мог бы улизнуть и пробраться в комнату Изабеллы. Однако его вниманием завладела тень, мелькнувшая за дверями залы.

***

Изабелла Петровна избегала вечера и многочисленных гостей, ведь тетушка умудрялась и вдали от столицы вести светскую жизнь. Люди все больше тяготили девушку, все чаще она проводила время в своей комнате. Агафья Ивановна каждый день спрашивала:

— Изабелла, милая, как твое самочувствие?

— Тетушка, все хорошо, только немного устала, — исправно отвечала племянница.

— Ну что ж, отдыхай, бедное дитя, — притворно вздыхала Агафья.

День празднества выдался необычайно снежным. Изабелла, накрывшись теплой шалью, спустилась вниз, тихонько прошла мимо дверей главной залы и вышла на круглую веранду. Она смотрела, как снежинки в лунном свете падают одна за другой. «Волшебство!» — подумала она, и на время гнетущие мысли ее отпустили.

Герман прежде увидел темный силуэт Изабеллы — тонкий, хрупкий, и отчего-то это тронуло его до глубины души. Она стояла неподвижно и продолжала смотреть на снег. Он подошел к ней, и девушка невольно вздрогнула, увидев в отражении окна его лицо.

— Простите, я не хотел вас напугать. Очень красиво! — Герман тоже посмотрел на снегопад. — Позвольте представиться: Герман Андреевич Просвирский. Я видел вас в церкви. Кажется, видел вас и раньше — вы исполняли что-то на фортепиано?

Изабелла повернулась к нему. Впервые за долгое время ее мысли были ясны, и она сразу узнала в нем того удалого гусара. Вспомнила и об их ранней встрече, и о том странном чувстве, что испытала тогда: лицо его было веселым, а глаза — нет.

— Да! На вечере у Засекиных я исполнила небольшое произведение. А вы — гусар, внук Пульхерии Романовны? — она с интересом заглянула в его глаза, ставшие темными и бездонными.

Герман кивнул и чуть придвинулся к ней. Сложив указательный и средний пальцы вместе на правой руке, он легонько коснулся ее лица чуть выше переносицы. И, как само собой разумеющееся, она приняла все дальше сказанное без вопросов и страха:

— На вас демоническая печать, — произнес он тихо.

На ее лбу проступили знаки: три ромба, в центре пересечения — круг, в центре круга — звезда. Герман мысленно повторил узор, чтобы лучше запомнить и позже отыскать его значение в книге.

— Вам нездоровится? — продолжил он.

Изабелла кивнула.

— Печать давно воздействует на вас. Скоро все вспомнится. Вы отдали свою вещь — найдите ее в воспоминании, найдите и обязательно запомните!

— Изабелла, деточка! Как здесь холодно! Ты больна, тебе нужно оставаться в постели! — между ними возникла Агафья Ивановна и недовольно сверкнула глазами на племянницу.

Изабелла очнулась, ее захватили прежние тревоги и страхи.

— Да, тетушка, я лишь на минуту спустилась вниз.

— Простите, нисколько не хотел вас утомить своими разговорами. Желаю вам скорейшего выздоровления, — поспешил откланяться Герман.

— Спасибо, — еле слышно ответила Изабелла, а затем поднялась в свои комнаты.

Герману пришлось вернуться к гостям. Скоро вечер был окончен. Весь путь до усадьбы оба товарища молчали. А Пульхерия Романовна расхваливала повара и обещалась в следующий раз взять рецепты всех блюд.

Домашние уже разбрелись по спальням, когда Елизар Иванович и Герман сидели у камина в гостиной. Герман листал книгу с демоническими знаками, отыскивая те, что увидел на лбу Изабеллы.

— Звезда означает, что была отдана вещь. А остальные знаки говорят о том, что забирается у жертвы, — задумчиво произнес он.

— Да, все верно, — сказал Елизар, не сводя глаз с огня. — Нас ожидает интересное предприятие, дорогой друг. Нужно подготовиться.

— Елизар, мне все не дает покоя… Ты был так любезен с Агафьей Ивановной, да и вообще сегодня не похож сам на себя.

— Хм… Видишь ли, я так и не научился переживать потери. И знаю, что человек рядом со мной неизбежно и скоро уйдет. — Он продолжал смотреть на переменчивое пламя, будто в нем и были все ответы. — Я хочу прожить единственную, а не великое множество жизней. Хочу верить, что однажды смогу последовать за своими любимыми и встретить их на небесах. Я хочу стать смертным, Герман, — это моя великая цель, мое намерение! Не смотри на меня, как на сумасшедшего. Я говорил тебе об этом и не раз, но не представилось случая доказать. Мне нужен демон, который завладел завистливой тетушкой Изабеллы! Он должен знать…

***

Спустя несколько дней Агафья Ивановна поспешно отбыла в Петербург, чтобы подготовиться к большому новогоднему балу-маскараду. Изабелла по своему обыкновению читала главу тоненького романа и не заметила, как уснула.

Приснилось Белле, что она сидит в одной сорочке, простоволосая, перед зеркалом и одинокой свечой. Тихий голос рядом нашептывал, обещая, что задуманное торжество не свершится:

— Собери обиды, несбывшиеся чувства, все разбитые мечты, — проворные девичьи пальцы перебирали бусины жемчуга. — Вплети, вплети их в ожерелье. Возьми его платок, а теперь положи вместе с ожерельем в шкатулку. Изабелла, помни: в поздний час ты должна закопать шкатулку в сырую землю рядом со свежей могилой, иначе завет не сбудется!

Щелчок шкатулки, и ураган в душе затих. Девушка улыбнулась так легко, так свободно, что сама удивилась. От слез не осталось и следа. Она благодарно сжала руку Агафьи Ивановны и вышла из комнаты.

Зеленые угольки вспыхнули в темноте. Кто-то в грациозном прыжке мягко приземлился на колени Изабеллы, она вздрогнула и проснулась. Кот ласково замурчал, Изабелла удивилась, откуда же он взялся здесь. Дав погладить себя по бархатистой черной шерстке, он спрыгнул на пол. Белла, как заговоренная, пошла вслед за ним, взяв внизу теплую накидку. Они пришли к конюшне, где Изабелла велела седлать коня. Ничего не сказав слугам, она поскакала верхом до церковного кладбища. Кот тут как тут, уже ждал там и мяукнул у деревянного креста.

Изабелла тотчас обезумела, то шептала, то кричала: «Где же она, где?». Руками расчистила снег, заметалась по кладбищу, пока не нашла низенький сарайчик. Взяв какой-то инструмент, она принялась колоть твердую, как гранит, скованную морозом землю. Истерзав руки, изорвав платье, Белла, наконец, увидела небольшую шкатулку из сна. Внутри оказался платок ее несостоявшегося жениха. И тогда, захохотав, прижимая шкатулку к себе, она направилась домой.

По приезде слуга объявил, что ее ожидают два настойчивых господина. Германа и Елизара проводили в просторную гостиную. Изабелла вышла к ним тут же, как была: в домашнем, изорванном платье, с руками в ссадинах. Отдав шкатулку Герману, опустилась в кресло и заплакала. Как же ей было жаль, что в минуту слабости она согласилась на этот опрометчивый шаг! Но ничего уже нельзя воротить назад. Страх перед своей скорой участью и участью человека, теперь с ней связанного, совершенно поглотил ее; Белла желала скорейшего избавления от мучений и вечного сна.

— Я плохой, дурной человек!

— Вы еще слишком молоды, дорогая Изабелла Петровна. Вам положено совершать ошибки, — сказал Елизар.

Но она покачала головой и снова залилась слезами. Герман открыл шкатулку, достал платок и показал Елизару. Тот многозначительно кивнул ученику на вышитые инициалы.

— Позвольте… Если не ошибаюсь, платок не принадлежит вам, Изабелла Петровна?

— Нет, это платок графа N. Он обронил его, когда пытался сделать мне предложение. Я не хотела, я не могла выйти за него замуж. И теперь графа преследуют неудачи — он разорен!

— Ничего, все поправимо. Если разорение — следствие обряда, он снова обзаведется состоянием. Но главное — это вы, дорогая! Ваши жизненные силы на исходе.

— Чего же здесь не хватает, Изабелла Петровна?

— Там нет моего жемчужного ожерелья. Но все это неважно. Спасите графа, а я заслужила то, что есть, — прошептала она.

— Посмотрите на меня, Изабелла! Вы и пожить толком не успели и не знаете, от чего отказываетесь. А проступок ваш не так уж и велик, чтобы из-за него убиваться. Все ваши недуги вмиг пройдут, когда колдовство будет развеяно. Да и вправе ли была ваша тетушка воспользоваться отчаянным положением? Это ли вы заслужили? А теперь мы поищем ваше ожерелье, и вы сделаете все, что должно!

Она потрясенно кивнула Елизару Ивановичу. Господа вместе с Изабеллой обыскали сначала ее комнату, а затем комнату тетушки. Однако ожерелье так и не было найдено. Они проверили и баню, где совершался обряд, — но там тоже ничего не удалось обнаружить.

— Наверняка, она носит его с собой! — высказал свои размышления Герман.

Наставник кивнул, и обратился к Белле:

— Изабелла Петровна, велите закладывать лошадей. Вам нужно ехать в Петербург — осталось не так много времени. Ожерелье должно быть возвращено вам. Вас есть кому сопроводить?

— Да, я попрошу управляющего.

— Мы тоже немедленно направляемся в Петербург. Герман Андреевич запишет вам адрес. Дайте нам знать, как только приедете в город.

***

Снег блестел в свете уличных фонарей. Мороз весело подстегивал лошадей и кусал за носы всех без разбору, будь то простой человек или важный господин. К парадному входу дома на Большой Морской подъехала Агафья Ивановна и поспешила быстрее внутрь — в тепло, окунуться в новости света и вволю потанцевать, отдаваясь легкомысленной польке или горделиво скользя в плавном, величественном вальсе.

Аккурат вслед за ее каретой подъехала еще одна, из которой вышли два господина в масках.

«Ах, это будет чудный вечер!» — Агафья Ивановна разглядывала себя в зеркале в гардеробной. Она предвкушала восторженные взгляды, страстные признания, просьбы взять покровительство над молоденькими девушками. — «Что же? Анечка Голицына могла бы стать способной ученицей». — От этих мыслей перехватывало дыхание, и безграничное счастье наполняло ее. — «Изабелла… Ну что Изабелла? Я только взяла свое, заслужила за годы брака. Она не уберегла бы свою красоту и растратила молодость на всякие глупости — на манер расстроенного пианино. Пусть демон и завладеет моей душой — у меня останется очаровательное петербургское общество, и довольно!»

Она поправила портбукет с астрами, напоследок окинула взглядом свой изумрудный наряд: «Прекрасна!». И, надев кружевную маску в тон платья, Агафья Ивановна вплыла в бальную залу. Группа молодых людей, жаждавших общения с ней, тут же заняла ее внимание, напрасно надеясь, что не все танцы обещаны. Агафья Ивановна танцевала, ощущая легкость в теле, грациозно показывала все фигуры и па, смеялась вволю и даже подарила воздушный поцелуй отставному полковнику.

«А кто этот господин в серебряной маске, что так настойчиво смотрит на меня? Эти карие глаза… Елизар Иванович! Как же он оказался здесь? Наверное, поддался моим чарам и последовал за мной в Петербург! Как романтично!»

Тем временем Герман Андреевич, одетый в черный фрак и золотую маску, тихонечко обходил залу. Он с легкой грустью заметил про себя, что раньше был частью этого веселого общества, а теперь же… Герман прикалывал небольшие веточки чертополоха к портьерам и стульям с обивкой. И когда все было готово, он кивнул Елизару.

— Роман Алексеевич, — сказала Агафья Ивановна вслух уланскому полковнику. — Вы так закружили меня, негодник! Придется отказаться от кадрили!

— Виноват! Агафья Ивановна, надеюсь, это был комплимент. Позвольте, я провожу вас.

Не успела она присесть, как Елизар Иванович подошел к ней. Она кокетливо обмахивалась веером.

— Дорогая Агафья Ивановна, подарите мне счастье побеседовать с вами несколько минут наедине.

Она чуть наклонила голову в знак согласия, и они перешли в комнату, видимо, служившую кабинетом. Тем временем Герман сложил пальцы рук треугольником, а затем, разъединив их, громко хлопнул. Музыка в бальной зале стихла, и участники маскарада превратились в недвижные статуи.

— Милая, дорогая Агафья Ивановна…

— Да-да…

— Я жажду спросить вас!

— О чем же?

— Зачем же вы так поступили со своей племянницей?

— О чем это вы, Елизар Иванович? — Агафья Ивановна вышла из романтического настроения, в котором ничего не слышала и не замечала, а теперь недоуменно посмотрела на своего кавалера.

Дверь кабинета открылась, вошел Герман.

— Что здесь происходит?

— Верните ожерелье Изабеллы Петровны!

Агафья Ивановна побледнела и сжала веер, украшенный жемчужными бусинками. Оскалившись, она зарычала:

— Не отдам!

Елизар вонзил трость в подол ее платья. Кольцом вокруг Агафьи Ивановны разгорелось синее пламя, но огонь не жег ее. Впервые за долгое время она почувствовала, как усталость навалилась на нее: спина сгорбилась под такой тяжестью, стало нечем дышать, платье трещало по швам.

— Мои руки! — воскликнула в ужасе Агафья Ивановна. Скинула перчатки — сияющая кожа поблекла, сморщилась, и к ней вернулся истинный облик.

— Повелеваю, покажись!

Тетка Изабеллы оказалась на полу. Демон сбросил ее тело как ненужные одежды и предстал перед ними громадиной аршин пяти ростом. Он устремил страшные красные глаза с тремя зрачками на Елизара.

— Ты посмел прервать мой чудный вечер? — сказал демон агафьиным голосом, снисходительно отмахиваясь от пламени жемчужным веером.

— Полюбуйся, что можно взрастить в душе при должном старании. А ведь это всего-навсего демон низшего порядка. Этот веер не принадлежит тебе, отдай его!

Герман с волнением разглядывал демона. А Агафья Ивановна еще никогда не чувствовала себя в таком унизительном положении. Она озиралась по сторонам, боясь увидеть хоть одну отражающую поверхность. «Подлая девчонка, ненавижу ее, ненавижу! Выискала себе защитников!» — пронеслось в ее мыслях. На глаза попалась каминная кочерга. Она подползла к ней, схватила и, налетев как коршун на Елизара, пронзила его этим орудием.

Мистик вскинул руки — лицо исказилось гримасой боли. Трость в то же мгновение упала, и пламя утихло. Бес схватил голову Германа своей лапищей, наложил печать и с легкостью откинул его в другой конец комнаты, словно тряпичную куклу. Мерзко хихикая, он приближался к раненому Елизару Ивановичу…

***

— Где я? Какой мрак!

Герман ничего не видел вокруг себя. Неясные шорохи окружали его, он чувствовал чьи-то жадные взгляды. Дикий ужас подкрадывался к Герману; ему казалось, что страхи, поднятые с самых глубин души, материализовались и заполнили эту живую темноту. Хотелось убежать отсюда — сейчас же! — но бежать-то некуда. Мрак вдруг чуть рассеялся. Мягкий свет заструился, поманил к себе — и Герман увидел в нем прежнюю беззаботную жизнь, которую так отчаянно желал вернуть. Друзья-товарищи с полными бокалами шампанского за свежей колодой карт ждали только его. Герман Андреевич вступил в полоску света, и вдруг замер, пораженный мыслью: «А что было целью моей?» Он оглянулся на темноту, которая сделалась еще чернее. Отмахнувшись от этой странной мысли, снова сделал шаг навстречу свету. Еще громче зазвучало в нем: «Что, что было целью?»

— Я не знаю, — закричал Герман.

— А чего же ты идешь туда, дубина? — раздался строгий голос бабки-знахарки.

Но Герман по-прежнему оставался один.

— Разве есть в моей нынешней жизни смысл? — закричал в ответ Герман… И его сердце тихо ответило: «Есть; помогай людям — вот тебе и смысл». Он, закрыв глаза и дрожа всем телом, отступил в темноту.

Твари в вязкой черноте завертелись вокруг него в демоническом вихре: то внезапно во мраке показывая безобразные морды, то прячась, не давая Герману сдвинуться с места. Всеми фибрами души ему захотелось вернуться назад, но между тем он знал, что, позволив прозвучать истине, нет пути назад. Круговорот затих — и Герман оказался в родном уланском полку…

Обычно Герман Андреевич кутил до тех пор, пока воспоминание не становилось прозрачной дымкой и не уносилось куда-то вдаль. Тогда он тихонечко прислушивался к себе, и когда сердце не выдавало упреков, сожалений, никаких нехороших чувств, он умиротворенно закрывал глаза и наслаждался коротким покоем. Но кошмар исполнен — и Герман знает, что будет дальше.

…Полк продвигался вперед. Гусар рубил саблей направо и налево. Остановившись лишь на одно мгновение, он увидел, что на холодной земле лежит только что сраженный им солдат — совсем мальчишка. Он истекал кровью и смотрел застывшим взглядом в безоблачное небо.

И в следующий бой Герман больше не чувствовал молодецкой удали. Он все думал: «Ведь мать ждет сына с войны, надеется, что он жив! Почему рука моя не дрогнула… не дрогнула, нанося удар!». Сколько ни пытался Герман отогнать мысли прочь, поднять в себе праведный гнев на врага, а все же видел в них людей. И, выходя на поле битвы, совершал свой кровавый выбор: убить или быть поверженным.

В который раз, сжимая изо всех сил саблю в руке, Герман, не слыша победных возгласов полка, бредет в лагерь, чтобы снова невыносимо медленно смывать кровь с рук своих водой из походного чайника, помня, как легко сталь пронзает человеческую плоть. А ведь некому поверить тяжкие думы — никто не видит безмолвные терзания.

Но тут Герман остановился — глухо брякнулась сабля на землю. Солдат закричал:

— Господи, я — убивец, хоть и за родину, да все же убивец! Прости, прости, Господи!

«Прости!» — пронеслось над полем. «Прости!» — вторили Герману тысячи израненных душ.

Небо затянуло тучами, и разразилась гроза, чернота спускалась с неба и вновь захватила Германа, а когда рассеялась, он оказался на кухне в поместье своей бабушки Пульхерии Романовны. Ледяной воздух распахнул окно, и он увидел перед собой бабку-знахарку. Она с силою доброго молодца схватила Германа за руку. Казалось, душа ушла в пятки. Всполохи вновь осветили комнату — и видит барин: стоят за бабкой тени, орда теней, ибо последняя она в роду своем.

— Заклинаю! Прими дар! — неистово вскричала бабка-знахарка.

Ужаснувшись, Герман отступил назад, заслонившись рукой. Лицо знахарки менялось, словно кто-то высасывал жизнь из нее, и хватка становилась слабее.

— Не страшись своей судьбы!

Герман замотал головой.

— Барин, то дело благое — мир в душе отстоять, людям помогать! Страшно знахарке уходить с неисполненным долгом, с непереданной силой, — для того и дана она! Прими!

— Нет, нет, — обхватив себя дрожащими руками, повторял он. Бесплотный демонический дух за его спиной с каждым биением страха в Германе становился плотнее — вот-вот покажет свою звериную морду с открытой пастью.

Зашумели голоса теней знахарского рода, занегодовали так, что заходила ходуном кухонная утварь, жбан опрокинулся — и увидел Герман в отражении колодезной водицы на полу бледного, согбенного в три погибели человека.

А тот ли это, молодой баринок, скучающий в имении своей бабушки, стоит теперь перед знахаркой?! А разве не хватило духу ему услышать истину и пойти навстречу темной стороне сердца своего?! Так, стало быть, сможет и это испытание преодолеть!

Обернувшись к демону, точь-в-точь такому же, что он повстречал впервые, не сдержавши крика ужаса при виде его безобразной рожи с открытой пастью, в которой извивалось три омерзительных языка, зажмурившись, Герман сказал еле слышно:

— Принимаю!

Слыша накатывающий ропот голосов знахарского рода, Герман, воззрившись на беса, повторил слова свои — они раздались громовым раскатом:

— Принимаю дар! Прасковья Ивановна, покойтесь с миром!

Захныкало бесовское отродье и расплылось в черноту. Снова завертелся вихрь вокруг Германа, не давая шагу ступить, — и оказался он на сей раз в темном коридоре неизвестного дома.

Перед ним вдруг появилась Изабелла Петровна. В лунном свете, струящемся сквозь окошки, ее свадебное одеяние казалось прозрачным и невесомым, да и сама девушка сделалась похожей на прекрасный призрак. Легкое дуновение ночного ветра из приоткрытого окна затушило слабый огонь свечей в коридоре и всколыхнуло фату, откинутую назад. Кружевная ткань почти коснулась руки Германа, который потянулся к ней, желая развеять это видение.

— Изабелла?

— Платье, чудо, как тебе идет! — вскрикнула совсем рядом с Германом девушка лет шестнадцати в красивом сверкающем бальном платье, пришедшемся ей явно не в пору.

— Варя, прознает маменька про наши шалости, ох как накажет! — на минуту Белла остановилась, полюбовалась невесомой тканью платья, посмотрела на сестру, рассмеялась, и они наперегонки побежали в комнату Аделины Ивановны.

В раскрытой гардеробной висели платья для светских посиделок, домашние, летние для дачи и теплые для зимнего сезона: целая сокровищница для Изабеллы и Варвары, редко допускавшихся к маминым вещам. Варя вновь принялась перебирать наряды, вынимая по очереди платья, примеряясь и неизменно спрашивая у сестры: «Ну как, мне идет? Хороша ли я в этом наряде?».

Белла присела в кресло у туалетного столика и разглядывала искусной работы кружевные платки с их семейными инициалами, отвлекаясь лишь, чтобы ответить:

— Ах, Варвара, это платье лучше всех!

— Какой замечательный цвет!

Платок мягко соскользнул на пол. Закричала Варя. Потрясенная Изабелла держала в дрожащих руках белоснежную, как свадебный наряд, прядь своих волос.

— Слишком быстро, ведь время еще было! — сказал вслух Герман и попытался вспомнить хоть что-нибудь, хоть какое-то магическое действо. Но он не знал, как помочь, не мог пробиться сквозь завесу, которая разделяла их, — и оставался лишь бессильным наблюдателем. А девичья красота между тем увядала.

На крик прибежали слуги, послали за помощью. Изабелла смотрела словно сквозь всех собравшихся. Герман Андреевич понял, что она видит его. В ее взгляде не было укоризны, в нем была уходящая непрожитая юность, несбывшиеся чувства: любовь, печаль, радость — все то, что никогда не придет к Белле… Герман не мог остановить ее превращение. Грудь тяжко вздымалась и опадала — в кресле уже сидела старушка. В ту самую минуту, как порог комнаты переступил врач, ее дыхания стало неслышно.

— Не успел, не сберег, — шептал Герман сквозь град слез, чернота заволакивала его. — И на что мне дар? — исступленно кричал он.

Герман почувствовал, что сжимает в руке еле теплившийся огонек. Чернота давно бы проглотила его, но она не смела.

— Откажись! — услышал он свой собственный голос. — Растопчи! Бесполезный дар! Растопчи!

Огонек все еще еле бился и грозил выпасть из его рук. Невесть откуда взявшееся дуновение ветра, принесшее едва различимые слова, подтолкнуло Германа в спину.

— Знаю, в чем моя сила! — словно бы кому-то в ответ сказал он. Лицо его отливало восковой маской.

Демонический вихрь попытался вновь заключить Германа в свой капкан. Но он сделал шаг, второй, третий… Движение давалось все быстрее и легче. Герман шел, не отрывая взгляда от огонька, пока темнота не стала туманом, пока, наконец, он не оказался в углу комнаты, куда его бросил бес, — и свет в руке рассеялся.

***

Елизар, пронзенный кочергой, отступил назад, а затем резко согнулся, как переломленный прутик, и затрясся от судорожного хохота:

— Столетия, столетия я имею дела с нечистью и каждый раз просчитываюсь в мелочах!

Легким движением он оттолкнул Агафью и выдернул кочергу, прежде чем бес успел приблизиться к нему.

— А ну, стой! — взмах руки, и веер вылетел из чудовищной лапищи. Демон оказался вновь в кольце пламени. — Прежде чем исчезнуть из бытия, повелеваю: скажи мне, где растет цветок Вельзевула!

Но тот лишь показал ему раздвоенный язык. Кольца синего пламени охватили всего демона, причиняя невыносимую боль.

— Говори!

— Эту тайну не дано знать тебе, хоть ты и был одним из нас, мучайся вечно!

— Именем Верховного демона и господина заклинаю: говори или призови самого Вельзевула, Повелителя мух, на службу мне!

Именно в этот миг Герман вновь оказался в комнате. Зов Елизара был услышан. Оконные рамы потемнели, превратились в металл, из которого извивались гибкие прутья в причудливых узорах, рисуя картины искаженных людских гримас и пыток. Демон не на шутку испугался и заскулил.

До самого потолка возникли и разверзлись врата в преисподнюю. Жар и жуткие крики наполнили комнату. Демон силился вырваться из пут, но не мог. Однако и встретить господина в таком жалком положении ему не хотелось: чего доброго, сожрет его тут же, а сколько бы еще зла он мог натворить!

— Я скажу, — зашипел бес, — отпусти меня, или хочешь вправду встретиться с Повелителем?!

— Что ты делаешь, Елизар?! — воскликнул Герман.

Мистик был уже не здесь: он вернулся на века назад, в ту ночь, когда совершил свой роковой выбор. Едва заметно кивнув головой, Елизар погасил синее пламя. Мерзко хихикая, демон напустил на него рой мух и, прихватив Агафью Ивановну, хотел исчезнуть во вратах. Герман едва успел схватить несчастную обезумевшую тетку за руки. А бес, видя, что его задерживают, плюнул и был таков. Мистик не мог поймать ни одно насекомое. С поразительной медлительностью он, наконец, понял, что врата открыты, а его надежда вновь разбилась на бесчисленное количество осколков.

Тем временем Герман Андреевич схватился за обжигающую створку врат и пытался сдвинуть ее с места, но ему это нисколько не удавалось.

— Елизар, да где же ты?! — в отчаянии выкрикнул он.

Тут на плечо Германа легла крепкая мозолистая рука. За ним стоял обычный мужик, простовато одетый, — и не один. Восстали тени знахарского рода, навалились всей своей мощью. Нехотя, со скрипом, будоражащим нервы, чуть сдвинулась створка. Елизар подоспел и налег на вторую половину врат. Вдалеке в пышущем жаром коридоре появилась фигура. Нет, он не готов встретиться с ним. Лишь подчинив все свои душевные силы и стремления одной цели, друзья смогли сомкнуть створки. Врата исчезли.

Герман, тяжело дыша, обессиленно привалился к книжному шкафу, в смятении разглядывая ожоги на руках.

— Зачем ты призвал это существо? Ради чего?

— Я не хотел, слова сами вырвались из меня, — глухо ответил Елизар. — Я пытался узнать о главном ингредиенте для эликсира — цветке Вельзевула. Это растение поразительной красоты, но с ужасным, омерзительным запахом. Из всех насекомых только мухи кружат над ним целым роем во время цветения. Хотя, может, это сам Вельзевул склоняется над ним… Когда-то и люди знали о его целебных свойствах, излечивали им смертельные раны. Но ныне место его обитания скрыто. Я исследовал это растение и смею полагать, что в некоторой пропорции составляющих снадобья оно может и забрать дар бессмертия. Вот уже несколько столетий, как я возложил все помыслы на алтарь этой надежды.

Елизар чуть помолчал и с жаром добавил:

— Герман, мир так мал для меня и обесценен, негож, ибо суть его в ощущении пройденного пути, в уступлении места новой душе! Я непростительно поддался отчаянию и чуть все не погубил. Мне суждено быть вечным скитальцем…

— Ззззз! — мимо вальяжно пролетала сонная мушка, а потом, кружа, приземлилась на подлокотник кресла.

— Тсс! — Елизар на мгновенье замер, а затем вынул из кармана маленькую коробочку, осторожно открыл ее и, подкравшись к мушке, аккуратно заключил насекомое в коробок.

— Вельзевул, наверно, адски зол: захлопнуть дверь его же обиталища! Ха-ха-ха! — разразился смехом мистик.

— Елизар! — Герман, несмотря на ожоги, яростно схватил наставника за плечи. — Изабелла Петровна! Изабелла… — только и смог он вымолвить, всем своим существом показывая, что случилась беда.

— Да с чего же ты взял?

— Я видел… когда бес наложил на меня печать!

— Ну, полно! Отпусти меня, — мягко произнес Елизар.

Герман увидел, что радость улетучилась из облика мистика — его лицо стало необычайно серьезным. Высвободившись из цепкой хватки друга, Елизар достал из кармана небольшой мешочек с порошком. Он отсыпал немного содержимого на правую ладонь и сделал щелчок пальцами — вспыхнул синий пламень. Затем что-то пробормотал, дождался, когда порошок догорит — пламя стало красным.

— Порой видения настолько схожи с действительностью, что не остается сомнений: так есть на самом деле! — произнес он. — Хвала небесам, то было вымышленным испытанием. Она жива! Угроза миновала, но все же Изабелле дорога каждая минута — нужно отдать ей веер и определить куда-нибудь Агафью Ивановну, пока она не пришла в чувство. Да и пора продолжить бал!

Выйдя на улицу, они увидели яркие вспышки фейерверка, впрочем, как и ожившие участники маскарада, которые в теплых накидках высыпали на просторный балкон, дивясь яркому действу и не заметив ничего странного в этот вечер.

***

Петр Романович Челякин собирался на новогодний бал, поскольку должен был сопроводить младшую дочь Вареньку. Однако он тревожился, что старшая останется дома одна.

— Папенька, Варе никак нельзя пропустить торжество, — уговаривала отца Изабелла. — Ведь она так к нему готовилась! У нее красивое платье, и она непременно обратит все взоры молодых людей на себя. Я не хочу расстраивать ее планы своим неожиданным приездом, тем более что Нюрочка будет за мной присматривать, — добавила она.

Варенька же просительно смотрела на родителя, и Петр Романович сдался.

Проводив отца и сестру, Изабелла Петровна вздохнула с облегчением. Ей хотелось, чтобы приезд Германа Андреевича и Елизара Ивановича не вызвал никаких вопросов.

В ожидании она сначала нервно ходила по своей комнате, сжимая платок графа в руках и думая, что скажет ему при встрече. Позже спустилась в гостиную, где стояло фортепиано. «Как же давно я не играла…» — промелькнула печальная мысль у Беллы. До сих пор она избегала музыки, словно у нее не было более права отдаться своей страсти. Приподняв крышку инструмента, она провела рукой по черно-белым клавишам, взяла пару нот, а затем присела и стала тихонько наигрывать ту самую мелодию, с которой для нее началась любовь к музыке.

Черный кот, который приехал вместе с Изабеллой и, к удивлению домашних, то появлялся, то исчезал, когда ему заблагорассудится, оказался тут как тут. Он забрался на самый верх фортепиано, разлегся, свесив свой длинный черный хвост на нотную тетрадь. Поначалу его глаза были закрыты, словно он наслаждался мелодией, но вдруг изумрудный взгляд недовольно уставился в пустоту позади Изабеллы. И она, к своему ужасу, поняла, что не одна в комнате. Ей не хватило смелости обернуться, но Изабелла Петровна ясно видела, как на нее, становясь все больше, надвигается тень непрошенного рогатого гостя. Ее руки на мгновенье замерли.

Кот проворно спрыгнул на клавиши, издав громкую гамму звуков, и заскреб коготками по нотам, будто бы сообщая, что ей нужно продолжать играть. Мелодия, сбивчиво и нестройно, вновь зазвучала. Животное вернулось на место, не спуская глаз с гостя, а Изабелла почувствовала, как музыка становится осязаемой — зеленоватое сияние обволокло ее, образуя еле заметный барьер.

— Хм, — услышала она за спиной.

Демон навис над ней, он жаждал забрать душу, которую истязал последние месяцы, но встретил преграду. Воззвав к древней мощи, он своей лапищей легонько коснулся завесы, однако сразу отскочил, ощутив нестерпимое жжение. Сияние сменило оттенок — стало синеватым. И что бы Изабелла ни играла, раздавалась пугающая траурная музыка, от которой сердце болезненно сжималось. Изабелла Петровна знала: стоит ей остановиться — и она пропала!

— У меня какое-то дурное предчувствие! — сказал Герман, когда они с Елизаром наконец нашли извозчика, которого наняли на вечер. Он не ждал их в условленном месте. — Эй, нельзя ли побыстрее?

— Да-да, побыстрее! Что ж, ехать недолго!

Действительно, вскоре приятели постучались в парадную дверь дома Челякиных, но никто не спешил им открывать.

— Тихо… Неужели нет никого из слуг?

Герман прислушивался. Он подошел ближе и приложился ухом к двери:

— Какие-то звуки, не разобрать…

Друзья переглянулись. Герман Андреевич крепко прижал ладони друг к другу и с усилием стал поворачивать их в разные стороны. Дверь беззвучно открылась. Они быстро прошли вестибюль и оказались перед анфиладой комнат, откуда на них обрушивалась скорбная, мрачная музыка. В Германе стали подниматься прошлые печали, но он с легкостью отмахнулся от них. Взгляд же Елизара остекленел. Он с усилием сказал ученику:

— Не жди меня, отыщи Изабеллу.

Герман отправился дальше, быстро проходя комнаты, и наконец нашел нужную. Изабелла Петровна сидела за фортепиано, прямая как струна. Уставшие пальцы уже не так проворно бегали по клавишам, ей отчаянно хотелось опустить плечи и сдаться, но она продолжала. А над ней стоял тот самый демон, которого взрастила Агафья.

«Вот подлюга!» — выругался про себя Герман и спрятался за дверью комнаты, поспешно раздумывая, что предпринять.

— Думали, что я убежал, поджав хвост? — демон подал голос. — Думали, что изгнали меня, слабые людишки? Да не тут-то было! Заберу твою душу с собой! — мерзко захихикало бесовское отродье, обращаясь к Изабелле. — А ты, человечишка, подожди своей очереди! — бросил он Герману.

«Духи-знахари, прошу, не откажите — помогите мне!» — воззвал к силе знахарского рода Герман Андреевич. Они одобрительно загудели. Выйдя из своего укрытия, он направил на беса правую руку — ладонью вверх, с вытянутыми указательным и средним пальцами. Левая ладонь легла с таким же положением пальцев на правое запястье. От него змейкой заструился белый свет и заключил беса в кольцо. Музыка зазвучала по-другому — все еще печально, но уже не так гнетуще. Тогда Герман попытался вложить еще больше силы, несмотря на то, что и он, и духи знахарского рода были истощены закрытием адских врат. В эту минуту в комнату ворвался Елизар.

— Нет-нет, Герман, остановись! — воскликнул он.

Мистик со стуком поставил трость на пол возле беса и, обращаясь к нему, сказал:

— Какая чудесная музыка! Какое счастье, что боль питает мои силы!

Разыгрался яркий неистовый синий пламень. Демон взвыл.

— Именем Вельзевула! Повелеваю тебе истлеть в адском огне! — произнес приговор Елизар.

Не прошло и мгновенья, как от беса осталось лишь дымящееся пятно на ковре.

Мелодия вновь стала нежной и лиричной.

— Больше не могу! — тихо простонала Изабелла.

Кот тревожно замяукал, а Герман только и успел подхватить невесомую Беллу. Ее бережно отнесли в спальню.

— Теперь Изабелла Петровна пойдет на поправку! Бедное дитя! — сказал Елизар и потрепал за ухо кота-помощника, который устроился возле своей подопечной. — Молодец, видно по душе она тебе пришлась, раз ты последовал за ней.

Друзья поспешили покинуть дом Челякиных.

***

Темное, усыпанное звездами, небо вдруг заволокло тяжелыми тучами, подул жгучий морозный ветер. Не успели приятели сделать и двух шагов от дома Изабеллы, как поднялась снежная метель.

— Герман, — Елизар тронул друга за плечо и рассмеялся, — этот вечер был полон испытаний. И ты блестяще их прошел, не в пример мне. Помни: никогда не отдавай всю силу без остатка. В то время, как свет покидает тебя, — ты пуст. Чернота не смеет поглотить свет, но она, несомненно, только и ждет, как бы заполнить пустоту! Прости, что раньше времени тебе пришлось выбирать, но я горд тем, что ты избрал лучшую из дорог! Твое ученичество окончено! И мне пора возвращаться на свой путь-дорогу!

Мистик сделал несколько шагов назад.

— Елизар, постой! — воскликнул Герман.

— Прощай, Герман.

— Черт, Елизар!