18+
Век агрессии, вопросы начинания

Бесплатный фрагмент - Век агрессии, вопросы начинания

Чувства и мысли, поведение и действия

Объем: 332 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Касумов Т. К.

ВЕК АГРЕССИИ, ВОПРОСЫ НАЧИНАНИЯ

пятое издание с дополнениями и в новой редакции

Москва 2024

Посвящается моему сыну, Руслану

«Пусть длится ночь, пусть опоздает утро.

В объятьях дум сижу я у костра.

Пусть то, что я скажу, не так уж мудро.

Но мудрость друга — выслушать меня!»

                                           Самед Вургун

«Агрессия есть современное прочтение зла».

                               Неизвестный мыслитель

     «Человечество станет умнее и  рассудительнее, но не лучше, счастливее и деятельнее. Я предвижу время, когда человечество не будет больше радовать Бога, и он будет вынужден вновь всё разрушать, для обновления творения».

                                                      Гёте

         «Человечество открыло врата в ад».

                          Генсек ООН Гутерриш

Аннотация книги

Полная версия книги представлена в работе «Век агрессии. Возможности и допущения», которая ранее была опубликована и насчитывала 614 стр. В пятом сокращённом издании, мы ставим вопросы о Начинании такого века, чтобы показать, что «допущения» достигли своих пределов, а «возможности» Века агрессии стали нарастать уже с новой силой. Когда начинание предшествует, а не следует началу Века агрессии, и оно содержательно бывает связана с предполагаемыми способами начал. Исходя из общей напряжённости в мире, видятся два противоположных способа или пути начал. Это молниеносный способ, дающий ошеломляющее событие и длительный, обрекающий человека на несусветную раздражительность, с выхолащиванием опасной энергии. Какому способу отдается предпочтение будет связано с тем, к чему приводит способ начала, и как начинание воздействует на них.

В Вводной части приводятся рассуждения о вечно пребывающей агрессии в жизни людей и обосновываются пути изыскания рабочих и аналитических понятий Века агрессии. Включены новые материалы о переживаниях в Веке агрессии, намечены дополнены и изменения. Определено место и роль переживаний в механизме само производства агрессии. В аналитической же части «Агрессия как таковая: чувства и мысли, поведение и действия», приводятся суждения о первенстве чувств, об их тяготении к агрессии.

Данность во времени, когда во всех сферах жизни смогли возобладать устойчивые механизмы самовоспроизводства агрессии, когда миролюбие стало привычно заглушаться агрессией, автор характеризует как начинание Века агрессии. Выдвигается положение, что после выбросов агрессий в жизненные пространства, они сохраняются и оседают в коллективных сознаниях. И уже как надличностные сущности агрессии они могут возвращаться в реальный мир опытно обогащёнными, в том числе и благодаря СМИ.

При этом имеет место возрастание роли социально-биологических факторов и социально-политической активности.

Начинание увязывается с составляющими Века агрессии как криминальная агрессия, терроризм и война. Особое внимание привлекается к рассмотрению политической агрессии в противостоянии международному праву, где значимая роль принадлежит Большим государствам.

Книга будет полезна студентам, изучающим поведенческие науки, преподавателям высшей школы и научным сотрудникам.

ВВОДНАЯ ЧАСТЬ. вечно пребывающая Агрессия и век агрессии

1. начинание. Образ вечно пребывающей агрессии и обоснование концептуальных представлений о Веке агрессии. Общий путь изысканий — рабочие и аналитические понятия

Обычно в делах житейских, и не только, начинание следует за началом, которое задаёт тон и приоритетность отправному, тогда как само начинание есть доведение в каком — то объёме задаваемого, качественное придание процессам начал, первых на момент времени и исходных по своим смыслам. Начало в позитиве видится как «разовое действие» со смыслом, когда закладывается, как бы, «первый кирпич», в то время как начинание будет осуществляться во множестве действий, которые дадут результат от заложенного кирпичика — до целого дома По своей сути начинание образует длительный этап изменений, к примеру, как в художественном производстве, когда происходит доведение автором начальных процессов до новых сфер и составляющих, что существенно расширяет исходные смыслы и наше понимание. Но смыслы занимают позиции далеко не только в художестве, которые служат развитию повествования, они присущи как должное действительности, самим событиям, иначе это будет не событие, а что то безжизненное. Однако смыслы происходящих событий могут сподобиться на подобное, как скажем, в противостоянии больших агрессий, антиподам смыслов жизни, и зло тогда утверждается в смыслах большой агрессии. Поэтому рассмотрим смысл в контекстах символов и значений агрессии.

Смысл сопряжён с мыслями и логикой, насчёт последней имеются современные подходы. Так, известный французский философ Жиль Делёз в своей книге «Логика смысла» разрабатывает оригинальную концепцию, связывая смысл прежде с событиями, отличную от метафизических сущностей, что было характерно для прежних философий. Он пишет: «Красота и величие события и есть смысл. Событие не то, что происходит (происшествие), оно внутри того, что происходит, — чистое выражение, подающее нам знаки и ожидающее нас». Но далее читаем. «Несовозможное, имеет место не между двумя событиями, а между событием и миром, то есть индивидом, который осуществляет другое событие как расходящееся с первым». (Жиль Делёз. Логика смысла. М. 2011.С. 196,233) Видимо, в этом будут и различия вкладываемых в событие смыслов. Получается, что смысл есть разделение бытия, тогда и символы начнут служить раздельно, став важным посылом для понимания конфликта и природы агрессии.

Другой французский философ Жак-Люк Нанси в книге «Бытие единичное множественное», как бы, дробно расширяет понимание смысла, когда пишет, что «с самого начала смысл требует повторения, прикасания к смыслу. Это повторение, будучи совершенно разнородным, несоизмеримым, усугубляет, от одного касания к другому, неустранимую чуждость». (Жак-Люк Нанси. Бытие единичное множественное. Минск 2004. С. 22., 255.) Такая инаковость, его изначальная смежность и есть собственное начало. Представляется, что эта «неустранимая чуждость», воспринимаемая как символ, подводится к значимости и в нём утверждается. Символическое понимается как создание связи и придание этой связи формы, или образа. Наконец, событие Нанси рассматривает как неожиданность, которая является «скачком в то же самое бытие, тем скачком, в котором событие и мысль являются «одним и тем же».

Сопоставляя двух авторов, заметим, что если Нанси ссылается на Декарта, Гегеля и Хайдеггера, выстраивая понимание бытия единичное множественное, то есть, теорию сообщества как бытия-вместе, то Делёз концептуален, когда интерпретирует Кэрролла, его загадочные книги «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье», в привязке к смыслу, нонсенсу и событиям. Нанси говорит о сообществе, что у него нет иного источника, которое могла бы себе присвоить, кроме как единственное вместе. Понятие «сообщество» как соявление можно было бы широко использовать при создании теории Века агрессии, но это не входит в наши задачи. Век агрессии интересует нас в вопросах начинания, и целью является разработка концептуальной схемы искомого, исходя из которого мы рассматриваем Век агрессии в разрезе составляющих, к чему, собственно, и возвращаемся, после философского экскурса понятий.

Символы, как утверждённые в значениях смыслы, воспринимаются в чувственном восприятии. В их основе лежат значения, краеугольные для смысла понятия, определяющие символы и цели. Так, издавна значения агрессии были уложены в 3Р, это смыслы разрушения, разграбления и разорение, которые стали символическими и служили уже целям не только воинственной агрессии, с которой всё и зачиналось.

Но в множестве смыслов агрессии сегодня назревает однобокость отчаяния и переживаний от происходящего в мире, ибо смыслы событий предвещают назревание большой агрессии, когда значения «3Р», практически, теряют смыслы и значимость. Грозит воцарение НИЧТО, и прежде перестаёт действовать «согласие», понимаемое как нахождение единого способа решения проблем, даже с самим собой. Человек как бы помещается в смыслы агрессии без своей воли и собственного согласия. Да и сама агрессия видоизменяется, она всё больше отрывается от воли индивида, становясь фактором людской жизни и отношений между государствами. Такая агрессия должна закладываться в начале и продолжать свой путь в начинаниях, как противовес согласию.

Исходя из сказанного для Века агрессии началом можно было бы считать такие негативные процессы, как обильное «выпадение» агрессивного в обществах и в мире. Но если за таким началом последует начинание вопреки, то всё умиротворится, и ожидать такой век не придётся. Как было, скажем, с мировыми войнами, когда сам век не наступал, ибо не было начинания — следования захватническим целям начал войны, и таких же кардинальных перемен в мире человека, не изменялся и характер агрессивного.

Но мир полнится смыслами и возможностями, и это может определять не только характер жизнестойкости образа жизни и системы в целом, что обеспечивается в общем то устойчивым согласием людей во времени, но и привычный порядок следования понятий. Однако согласие, как отмечалось, стало практически исчезать из решения неоднородных и спорных проблем, исчерпав свои возможности, и действительность нацелилась на разногласие, ибо в вечно пребывающей агрессии с новой силой стала нарастать сущностная энергия, направленная вовне. Это привело к вражде с другими, разрушению старых союзов и возникновению лишь временных полюсов сил. И мир уже не тот, что прежний, единообразный и покорно-терпимый со своими связами, а то и ожидаемый в своих границах. Теперь стали множественными цивилизационные и государственные отношения, но одновременно усиливается нетерпимость к инаковому, растёт тенденция выхода за границы дозволенного, и тогда начинание может предшествовать началу Века агрессии! Начинание будет ускоряться, расширяя возможности становления Века агрессии, но может со временем и затухать, исчерпав деструктивные силы перехода к началу.

Именно о таком начинании пойдёт речь в многомерном явлении Век агрессии, со своими производными и составляющими. Ибо агрессия смогла утвердиться в людских делах как производное, это злонамеренное чувство действует вопреки организованного порядка, разжигает и питает многие конфликты, не давая им затухать. Причём расширяются и неоднозначные процессы самого вида, когда из надличностной сущности, агрессия обретает свою субъектность (самостоятельность и активное начало), и есть основание полагать, что меняется и сам человек. Мы имеем ввиду начинание, которое будет предшествовать началу Века агрессии, и слившись с ним в преддверии приблизит тот удар, что явит собою ошеломляющее мир событие. Это и станет реальным вступлением агрессии в свой век.

Само начинание, рассматриваемое как сопереживающие и объединяющие процессы, с которыми явствуют именные вопросы, есть предмет анализа. Их разработка в совокупности означающего пронизывает и скрепляет общая цель: приведут ли начинания к полномасштабному началу- ядерной войне, или ограничатся собственными явлениями, прежде начинаниями региональных войн. И может статься, что прерывность начинаний, отдельными актами и возмездиями, сохранится ещё надолго. В таком прерывистом начинании, к которому ставятся вопросы, методами анализа будут суждения и рассуждения. Все мои выкладки так или иначе корреспондировались на взглядах людей сведущих.

Теперь мы отметим, что начинание применяется в двух значениях. Во-первых, когда оно следует за началом и доводит его процессы до кого-то уровня и полноты; во-втором значении, начинание предшествует началу и подготавливает в известном смысле полноту его производных и составляющих.

К начинанию во-втором значении, что будет значимым для начала Века агрессии, мы прежде отнесём напряжённости в мире, когда злодеяния распространяется повсеместно в ширь. Важно также заметить, что само начинание будет увязываться с агрессией, как — то состояние в пертурбации (изменение известных состояний) вечной агрессии, что соответствует активизации факторов всемерных обострений в обществах. Такое единение во времени наличествует условно о становлении Века агрессии, о временном лаге (разрыве) между веками. Но календарная дата не устанавливается, речь может идти лишь о тенденциях, где решающая роль принадлежит человеку, обществу и ряду глобальных событий. Также в обществах имеют место процессы нарастания смыслоагрессии, внутреннего опыта и опасных состояний. Когда наблюдается связность множественности смыслов, внутреннего опыта и агрессивных практик, что сродни событиям.

Образующие начинание негласно подразумевают вопрос «как спешно движется агрессия в свой век», который представлен в контекстах действительности, а именно: «производными» (войны, терроризм и криминал) и подспудно «составляющими» (любовь как антипод агрессии, агрессия в семье). Но тогда как понимать начинание войн, которые ведутся, то есть, имели уже своё начало. Видимо, придётся отказаться от прилагательного «мировых», как этапа ведения войн, тем более, что третья мировая война уже ведётся в разбросе и спорадически, меняя своё местоположение и иносказание. Поэтому войны, которые ведутся или намечаются, следует отнести скорее к начинаниям, которые предшествуют Большому началу тотальной агрессии, и могут вестись скоротечно, с разными последствиями.

О таком Начале возвестит ошеломляющее событие, и это, видимо, будет ядерный удар, который ознаменует НИЧТО для части человечества. Но обмен ядерными ударами изменят мир в целом, будет нарушен климатический и организмический ряд. Воцарится надолго небывалая зима, станут обычными аномалии в мире животных, наподобие Чернобыля, появятся новые болезни среди людей. Отдельные материки сподобятся мифической Атлантиде, городу-государству с небывалой цивилизацией, описанному в диалогах Платона, который был разрушен и погребён. Так. мы определяем лишь некоторые контуры предвидения, тогда как сама действительность от ядерных ударов будет несравненно сильнее и трагичнее для народов.

В образовании Века агрессии видится и другой путь начинания, без приращения войн и ядерного удара. Но он может статься природными аномалиями и изменениями в психике человека, что сродни амок, которую описывает в своём произведении австрийский писатель Стефан Цвейг (1881—1942). Такой путь становления Века агрессии, в связи с изменениями в психике человека, будет сопровождаться протяжённой злобой и длительной раздражительностью, когда не довольство окружающими всецело и даже собою приведёт к обильному выпадению агрессивной раздражительности в мире и опустошению жизни вокруг. Потому что данная раздражительность не имеет своего адресата и несёт только одно раздражение, которое ни о чём не сигнализирует, оно не есть несоответствие чему то, или взимание жалости к себе за утерянное, а то и злость за упущенное. Практически бедная по своему содержанию, такая раздражительность выхолащивается беспричинно, сама по себе и в чистом виде, выступает как множественное действо механического толка. Это похоже на общее нарушение восприятия, когда любое лицо при общении, каждое действо или просто резкий звук вызывают раздражение. Однако людям не даётся понять и оценить такую чрезмерность раздражения. Это и есть патология, нарушение человеческой психики. Но чем такое затуманивание сознания вызвано, какие силы его обуславливают? Воздействие человека мы должны исключить, но можно ли говорить о вмешательстве потусторонних сил? Объяснимся позже по этому вопросу, помня, что речь будет вестись о сохранении планеты.

Итак, предполагается два варианта начинаний: первое начинание должно вести к молниеносному началу, когда ошеломляющее событие, даёт ядерный удар и второе — есть длительное начинание как несусветная раздражительность, исключающая саму неприглядность, разрушительную энергию в психике человека. Вмонтированное в человека, как бы, извне и действующая сама по себе, без всякой причины, такая раздражительность будет, скорее, выговариваться без особых действий по злобе, что позволит освобождаться от бурлящей в негативе энергии. Начинание первое ведёт свой путь до критической точки, и там, надо думать, будет действовать уже второе начинание, производимое внеземными силами, которые исключат начало.

Как видим, варианты начинаний противостоят друг другу: первое, как всеохватное, нанесёт неизгладимый урон планете, вплоть до её уничтожения. Второе вступает в действие, когда первое начинание достигает точки кипения и делает всё, чтобы предотвратить урон планете и освободить человечество от опасной негативной энергии. Не вызывает сомнений, что второй вариант даст позитив, но станут ли внеземные силы вмешиваться в дела людей, вот в чём вопрос, но об этом тоже в конце книги, и это будет наше предположение.

Вопросы начинаний, которым практически посвящена книга, доподлинно связаны с агрессивным поведением людей. Это широчайший путь, который вмещает в себя возможные варианты начал. Наша цель здесь охарактеризовать начинание в контекстах изменений агрессии, поэтому скажем прежде о трёх понятиях, введённых нами. Первое понятие — это агрессиум, относящийся к внутреннему миру человека, как единству биологического и социального, что выражается в импульсах агрессивности, у Фрейда такое уместилось бы в инстинкте жизни. Но, инстинкт, действительно, служит материей агрессиума, в части биологического. Второе — надличностная сущность агрессии, в её бытность агрессия становится практически вровень с человеком по значимости воздействий на поведение. Наконец, третье — субъектная агрессия, как этап становления агрессии субъектом, отложенное от человека, и ставшим самостоятельно действующим среди людей. Понятие «субъектное» применяется к человеку, и означает способность выступать субъектом, агентом действий, мы используем такое понятие, чтобы подчеркнуть свободу и независимость агрессии от человека в преддверии Века агрессии. Словом, агрессия выходит из под власти человека, и распространяется, но власть её ограничивается существованием жизни людей, ибо НИЧТО грозит и агрессии небытием. Все выделенные нами понятия говорят о поэтапных переменах агрессии, связанные с человеком и с самой жизнью, они будут рассмотрены позже и в нужном месте.

***

Все наши суждения и наработки по агрессии, выдержанные по большей части в запросах философии и психологи, в силу напряжённостей и вызовов агрессивности в мире было пересмотрено и даётся в ключе «начинания». Ибо начинание в преддверии начала, принципы их чередований в становлении многомерного объекта Век агрессии, дают своё видение развитию начал, связанное с рисками существования мира.

Становление многомерного объекта зиждется на событиях, которые определяют смыслы начинаний, да и вынесенное в заглавии как запрос «вопросы начинания» подразумевают выявление смысла. Здесь понятие событие, даётся в двух значениях событие как случай, взятый во множестве, и ошеломляюще — молниеносное событие. Случаи во множестве имеют накопительный характер в начинании, определяя сам переход к началу. Именно так начинание связывается с активизацией агрессии, с событиями военных действий (террористические акты, войны) и разрушениями мест проживания мирных жителей, в массовом их убиении, которые определят тональность политической жизни во всем мире. В пику происходящего ведётся агрессивная риторика, на языковом поведении перейдена планка выпадов против первых лиц Больших государств, расхожими стали обмены ядерными угрозами. Словом, информационное поле окончательно превратилось в арену враждебных действий. Экономические санкции, которые были прерогативой одного Большого государства, обрели коллективные формы Запада, направленные на разрушение экономики одной страны. Да, и международное право со своими вызывающими деяниями сродни больше агрессии.

С утверждением одиозной власти действующей агрессии по жизни, когда многое будет порушено и погребено, надо думать придёт предел и к человеческим вымещениям и разрушениям. Тогда, возможно, что и агрессия сможет вернутся к своему естеству и ожидаемым реакциям. И это быть может самый, что ни на есть, возможный взгляд на такой век.

Думается, что без ошеломляющих событий, потрясших основы жизни, такое видение будет неполным, и похожем на какое — то метафизическое строение. Правда, без метафизики не обойтись в таком сложном и многомерном вопросе как становление Века агрессии. Есть лакуны, не подающиеся рациональному анализу, и о них придётся метафизически вопрошать, чтобы знать, и быть может нам удастся получить картины жизни «не ставшего, но становления», что мы определяем как начинание, за которым последует начало.

Вынесенное в название книги начинание, мы попытаемся показать содержательно по тексту в основном через связи понятий, в которых предполагаются признаки предмета агрессии в значении века. К понятиям, имеющим смыслы для начинания, мы будем иметь вопросы «что» и «как». Выделим два круга взаимосвязанных понятий. Первый круг образующих понятий включает человека, общество и события. Наши вопросы связаны с сущностью человека (что), с изменением его природы (как). Когда в противостоянии чувств и мыслей вверх берут чувства, то в мире чувств становится определяющим чувство агрессии. Чувствам человек склонен в большей мере доверять, и не подвергать их критике, что является прерогативой мысли.

Особо укажем на человека, субъекта власти, имея в виду первых лиц Больших государств, именно с личными качествами лидеров во власти, мы связываем возможности и действительность мира, или наступление тотальности самой агрессии. Ведь помимо необходимых качеств, обеспечивающих им выборность и высшую власть, должна быть особая воля и своё представление об управляемом государстве. В их ряду особо выделим амбициозность, в границах риска, а преставление о собственном государстве должно исходить о силе и могуществе.

В преддверии агрессивного века, обладание агрессивным потенциалом, умением вовремя и в нужной мере его применить, стало крайне важным для лидера Большого государства. Сегодня активное участие в военной политике определяется для него мерой и своевременностью его агрессии.

Наконец, проблема возможного и действительного, применительно к данному пассажу. Возможное, есть иллюзия, скажут нам, но ведь можно принять и другое, то, что такое может быть или оно неизбежно. В таком случае возможное будет конструироваться, исходя из настоящего, которое уходит в прошлое. но оставляет свой след значимого. Вот это самое значимое и служит материей для воссоздания действительного, развитого в своей сущности. Такое мы можем предполагать, но располагает сама жизнь, которая много сложнее и витиеватое, с запутанными вариациями, порой наперекор и неожиданными.

Вопросы к обществу мы связываем с состоянием социальной жизни, в котором имеются давние смеси из истории малых государств, когда нагнетаются территориальные претензии к своим соседям. Большие государства разделятся в защите одной из конфликтующих сторон. И тогда поля конфликта ускорено расширяются за счет включения в него региональных сил, опять же адресно. Театр военных действий может потянуть со временем даже на мировую. В этой мировой вакханалии одна из сторон может сделать сброс — -совершить событие, предполагающее Век агрессии. Так, подспудно вражда между малыми странами может послужить материей, как было названо, для «ошеломляющих» событий со стороны Больших государств.

Постараемся определить событие (скажем, риторический сброс) для обрисования значимости рассматриваемого понятия, которое может спровоцировать действие от противного, вопреки. На соотношение аналогичных понятий указывают различные примеры. В гештальт (форма, образ, структура) — получивший основание в психологии, и ставший важным методом в психотерапии, области знаний, казалось бы далёкой от наших вопросов. Однако ситуационная схожесть всё же может быть, ведь гештальт по жизни — это наиболее значительные события, занимающие в сознание человека центральное место. Попробуем разобраться в этом применительно к преддверию Века агрессии.

Гештальт (фигуру) образуют значительные события, тогда как другие — становятся фоновыми. Есть смысл также кратко напомнить, что гештальттерапия -это направление в психотерапии, основанное на двух философских подходах — феноменологическом и экзистенциальном. В экзистенциале проблемы жизни и существования могут найти своё решение как фигуро — фоновые взаимоотношения. Тогда риторические сбросы о ядерном ударе в преддверии Века агрессии станут образовывать фон, в то время как фигуру придётся ожидать, сознавая ужас момента. А утверждение о том, что индивидуальное восприятие и переживание целостно в гештальт — психологии (понятие образ), будут иметь свою интерпретацию для Века агрессии, когда не закрытый гештальт станет массовидным, приведёт к множественности сознаний. Ибо переживания ожидания Ничто, воспринимаемые в тревоге и страхе, будут целостными для сущности и самого существования людей. И вот уже и само уточнение, звучит как откровение, выданное в лекции основоположника гештальт -терапии Ф. Перлза. Гештальт-терапия — это философия, которая старается быть в гармонии, в созвучии со всем остальным — с медициной, наукой, вселенной — всем, что есть. Гештальттерапия находит поддержку в своей собственной структуре, потому что гештальт-структура, появление потребностей — это первичный биологический феномен (Ф. Перлз). Терапия же сводится к тому, чтобы закрыть гештальт, в нашем примере, избавиться от предчувствий и предвидений неизбежного, навеянного событиями преддверия. Но личному восприятию это будет не по силам, только в массовым сознании, гештальт может породить прорывные события, но об этом скажем позже, в конце книги, когда получим более полную картину преддверия о составляющих.

Однако в данном месте ошеломляющее событие, как глобальное событие небывалого разрушения мира, станем соотносить с событиями, которые несут лишь риторические заявления об этом, то есть, угрожают нанесением ядерного удара. В данном случае, как бы, фоновое события, они всё же могут предвещать искомое, да, тот самый факт ошеломляющий. Применительно к нашему случаю, это будет крайне злостная фигура и повсеместное нагнетание угнетающего фона.

Добавим в развёртывании общего понимания событий — событийность, и если события в общем понимании есть жизненные и политические сюжеты, где главным является «неповседневность», в котором персонажи и случившееся имеют отношение к значимому во времени, то событийность понимается как своеобразная «выжимка», нечто характерное в происходящем «для меня», и в данном контексте агрессия, что делает её сущностным для индивида и конкретных людей. Но в начинании Века агрессии, когда складывается гештальт масс, такая неповседневность обретает смыслы, ожидаемого и переживаниями неотвратимого. Так, исходя из риторических выпадов и угроз о нанесении ядерного удара противнику, ожидания сливаются с переживаниями как чего то тревожного, вопреки существования самой жизни. Пытаясь понять такой выпад агрессивного, наш имярек допустим может опираться на закон причины и следствия, но обилие неразборчивых причин, имеющих субъективное толкование, станет скорее барьером объяснения. Так, субъективный идеалист Мах рассматривал вещи как комплексы ощущений, но больше физик, он не случайно называл причинность «неуклюжим» понятием. Такой довод становится весомым сегодня при множестве переменных и неразборчивости возможной причинности. Но когда события и событийность Века агрессии становятся едиными, и упреждающим является чередование тревожных событий, и следующих за ними переживаний, то хаотичность разброса событийности может иметь свои смысловые зигзаги не только затрагивающие, но и всецело обуславливающие «мой мир».

Второй круг понятий — это производные от круга первого, понятия криминал, терроризм и война, они рассматриваются как ключевые элементы складывания Века агрессии. Все понятия, на момент задействования агрессии будут показателями действующего века, а составляющие выступят возможными и реальными истоками агрессии. Например, понятие любовь, противостоящая по своей природе агрессии, при разрешении ссор и конфликтов может вылиться в агрессию; в то время как война, терроризм и криминал по своей сути есть прямые источники агрессии.

Возможно, что всё изложенное и будет правдивым, однако не приведены убедительные аргументы в силу сказанного, а потому текст выглядит поверхностным и бездоказательным. Такая оценка могла быть справедливой, но мы сознательно пошли на такое без аргументов и не применяли в должной мере научные выражений, которые могут заглушать и отдалять авторскую мысль, когда она имеется и наглядно будет в целом представлена.

Ссоры, конфликты, противостояния как и многое из того, что происходит в мире являются событиями. Собственно, сами общества и социумы есть совокупности социальных событий. Социальность есть предмет социологии, однако события «не могут определены как социологические факты» или закономерности» по утверждению М. Вебера (1864 -1920). (Вебер М. Избранные произведения. Прогресс, 1990. С, 613.) Такое может означать, что события в каждой социальной общности могут иметь свое выражение и не подчиняться общим закономерностям. Тем более, когда эти, так называемые факты, строятся на желаемом воображении и досужих вымыслах. Примером тому является армянская риторика о своём величии, которая зиждется на вымышленной истории, и присуща только армянам, воспроизводящих свое «вычурное сознание» в сообществах по всему миру.

Однако агрессивное поведение о котором речь, бывает подвержена подражанию и может подчиняться психологическим закономерностям. Поэтому события агрессивного толка будут прививаться не только повсеместно, как подражание, но также в расширительном плане, чему способствуют и СМИ. Так чувства становятся центром перспектив влияний, вокруг которого происходят оценки разных событий. Постигая существование действительного события, но не осознавая того, что оно есть по существу, чувства передают его интеллекту. Именно мысли должны оповещать о них в действительности, придавая им зачастую соответствующую приглаженность в окружении. Однако в агрессивном поведении есть отклонения.

Были установлены три мыслеформы для размышлений о возможностях и допущениях предполагаемого века, и мы можем говорить, что мир уже приблизился к пределу допустимого. Мыслеформы как целеполагания в политике с выходом на агрессию, а именно: приоритетность в борьбе между Большими государствами; оголтелый национализм, произрастающий из «больного» национального сознания, удел малых государств; малые государства в обменной игре Больших государств. К тому же, в начинании Века агрессии уже имеются назревающие признаки возможного, которые представлены нами в смешанном разбросе с чувствами и носят болевой характер. Но прежде предпошлём перечню признаков возможного слова Людвига Витгенштейна «О чём нельзя говорить, о том следует молчать», что и было принято к разумению.

Это когда:

— чувства и чувственность берут вверх над мыслю;

— многие чувства тяготеют к агрессии;

— концепции политики уподобляются полю боя;

— глобалистский характер довлеет в противостоянии агрессий;

— довлеют индивидуалистические начала личности;

— национализм прочно увязывается с идентичностью;

— агрессия обретает форму надличностной сущности;

— усиливается агрессивная риторика ядерного удара;

— Китай пытается включить Тайвань в свою государственность;

— экономический кризис Пакистана, обладающего ядерным оружием, грозит вылиться в мировую проблему;

— противостояние Индии и Пакистана за Кашмир, куда подключается и Китай. Три ядерные державы борются за Кашмир;

— северная Корея как ядерная держава может заявить о себе в союзе с кем то, и в нарушении всех прогнозов;

— армянское государство как провоцирующий элемент, используется в противостоянии Востока и Запада;

— курды борются за создание своего государства;

— международное право используется в агрессии;

 Израиль начинает войну против Хамаза, палестино исламистского движения, в отместку за содеянный акт — невиданный ракетный обстрел и вооруженный набег палестинцев на ряд городов Израиля.

С самого начала этот региональный конфликт претендовал на глобальный характер по числу возможных претендентов на участие в ней на стороне Палестины. Так, уже на второй день в военные действия на стороне Хамаз грозился выступить Хезболла, шиитская, военизированная и политическая организация Ливана. Стали проходить волнения и протесты в исламских странах, если же на стороне палестинцев сможет консолидироваться исламский мир, то это станет переломным моментом в данном противостоянии. Война затронет не только арабские страны, но и Большие государства и Европу. Противостояние Израиля и Палестины, реально может обернутся третьей мировой войной, что и приобретает действенные начала. События, действительно, назревают из разряда вон выходящие, похлеще существующих противостояний, грозя вовлечь в свою орбиту новых участников. По всей вероятности образуются две консолидирующие силы в мире: одна наличествующая — коллективный Запад во зле, направленный против России, и начинание союза мусульманских стран, выступающие против Израиля, объявленного оккупантом земель Палестины. Есть много признаков за то, что израильско-палестинский конфликт породит всеобщую агрессию в мире, и это станет глобальной войной, но время покажет.

Однако сочувствующие Палестине, как показывает время, ограничились словесами, пусть и тяжёлыми, дерзкими, но, по сути, только словами, а позднее, небольшими укусами американских баз. В то время как сами американцы, США, выдвинули свою армаду, с тяжёлыми вооружениями, и встали рядом с Израилем как союзники. Такой расклад сил наметился в данном противостоянии и, видимо, это послужит его замораживанию. Ведь каждое государство блюдёт безотлагательно лишь свои интересы, за которой может представляться солидарность, с учётом возможностей и решимости сторонних сил, что, однако, не мешает ей нести угрозы.

Все названные переменные, так или иначе грозящие перерасти в глобальную войну, предстают как болевые точки на теле мира, и возможно, что есть назревающие, и воющие в разной мере, но они существуют для нас пока как события повседневности. В них видятся потенциалы «начинания» за которыми тянутся тревожные шлейфы, которые сгрудившись во времени как нечто схожее с хаосом, могут послужить развёртыванию Века агрессии.

Сделав такие предварительные замечания можно будет перейти к нашему повествованию. Правда, есть переменные которые были лишь названы. Начнём с понятия самой агрессии, выявим авторов первопроходцев, а затем в соответствующем разделе покажем, что было заложено ими в понимание агрессии, чтобы определиться с сущностным, ведь на агрессию будет многое завязано, если не всё. Но прежде уясним само понятие «вечно пребывающей агрессии» в исторической длительности. С этой целью напомним о пути, который человек проделал от животного состояния до дикости, от дикости до варварства и от варварства до цивилизации. Не входя в детали аргументации, отметим, что сами названия воссозданных в исторических дисциплинах путей: «животные состояния», «дикость», «варварство», говорят о том, что в данных разрезах агрессия была с человеком и могла видоизменяться лишь во времени, приближаясь и отдаляясь к бытию всеобщности среди людей. Мы вернёмся к обоснованию вечности агрессии и приведём аргументы за цивилизационный этап, когда вечность агрессии обеспечивалась её пребыванием в обществах людей.

В нашем исследовании чувства будут ведущими или приоритетными, сошлёмся здесь для надёжности на испанского философа Хавьера Субири, который полагал, что на чувственное понимание, исходящее из первоначального восприятия реальности, опираются как логос, двигающийся от одной реальной вещи к другой и постигающий реальность как объект, так и разум, двигающийся от реальной вещи к «чистой и простой реальности», к основанию и источнику понимания. И это может означать лишь то, что слово, понятие и разум опираются на чувство и, следовательно, будет признанием её ведущей роли. Мы будем исходить из образа вечной агрессии пребывающей в обществе, а за разъяснением принципа вечности агрессии станем опираться на понятие вечности агрессии, выверенной нами в своей исторической длительности. Ведь понятия даёт нам мысль, а образ рождают чувства, и они могут даже дополнять друг друга.

Итак, определены сущностные моменты и признаки ключевого понятия «образ вечной агрессии», теперь более подробно наш сказ о начинании Века агрессии.

* * *

Тот, кто хорошо знает литературу по агрессии, знаком с классическими работами, может сразу назвать известных здесь авторов, и это в первую очередь З. Фрейд, К. Лоренц и Э. Фромм. Их вклад в разработку теории агрессии был во многих отношениях отправным. Но и сегодня они остаются полноправными и действенными участниками исследовательских работ. Ведь новые теории агрессии не могут возникать без того, чтобы не вступить с ними в полемику и не обозначить своё отношение к их идеям, мы ещё вернёмся к этому.

Освальд Шпенглер (1880 — 1936), автор знаменитого труда «Закат Европы», опубликованной после первой мировой войны, не входит в число таковых, и у него нет специальных работ, посвящённых агрессии, но ему принадлежит одно образное постижение, и оно, можно сказать, что во многом схватывает предметность человеческой агрессии. Шпенглер полагал, что агрессивность составляет сущность человека, и всё потому, что человек есть часть универсального пламени жизни. Шпенглер основывался на интуиции и прозрении, когда полагал, что человек, как искра пламени жизни, борется против холода смерти, и что агрессивность есть его сущность. Человек представлен как дуализм Я и мира, из которого вытекают все другие различия, составляющие жизнь, и прежде чувства и восприятие. Сама же цивилизация уподобляется организму, который рождается, развивается и умирает.

Действительно, старая Европа практически уже затвердилась в каких-то бездушных и безжизненны структурах, в них видятся остовы былого европоцентризма, который берётся судить обо всём, в том числе и агрессии того или иного народа с парламентской трибуны, одаривая при этом санкциями вопреки. Однако «опрокидывание всех ценностей», по мнению Шпенглера, является несомненным симптомом заката западной цивилизации, и это будет определяющим сегодня. Но вернёмся к пониманию агрессии Шпенглером, и если согласиться, что агрессивность есть сущность человека во все времена, а человек — часть универсального пламени жизни, то и агрессия, надо сказать, будет частью этого пламени. Ведь агрессивность (свойство) связана с агрессией как видовое явление с родовым (сущностным). В такой последовательности будет по существу вырисовываться и образ вечно пребывающей агрессии — пребывающей, потому что её вечность связана с пребыванием в жизни людей и складывается из таких элементов, как человек, агрессивность и пламя жизни. Этот образ находится в подвижке, он всё время меняется в отображаемом объекте при сохранении сущностных основ жизни. Ибо меняется человек, ширится и растёт пламя жизни, если подразумевать под таковым цивилизационные изменения и конфликты, а вместе с ними разбирается и расчленяется на многие виды сама агрессия. Но общая идея триединства агрессии сохраняется. Это своеобразный символ, выражающий принцип всеохватности, принцип всеединства, как взаимопроникнутости и разделённости составляющих, и принцип постоянства деструктивного действия в образе вечной агрессии. Они раскрываются как сущностные начала в развитии агрессии.

В наших достижительных целях, связанных с концептуальными построениями Века агрессии, такой образ вечно пребывающей агрессии был принят за основу, исходя из выделенных элементов и развит в частностях, с различением агрессии как самостоятельной надличностной сущности в категориях чувственного и мыслительного мира. Мы её рассматриваем как образующее понятие Века агрессии. В своей действительности надличностная сущность может моментально овладевать чувствами и мыслями, являясь образцом, примером для агрессивных действий и поведения (подробнее об этом скажем, когда будем разбирать изменённые состояния агрессии).

Данный образ может рассматриваться и как общий путь в достижении поставленных целей. В предметном плане это даёт возможность нацеливать его (образ) на осмысление агрессии в своей целостности на воспроизводимость и постоянство её сущностных и поведенческих моментов. А главное, позволяет помыслить о том, что агрессия органически связана с жизнью, она насыщается ею, видоизменяясь и обретая новые формы. Агрессия этим сильна и искрометна, поэтому побороть её можно лишь погасив пламя самой жизни. Иными словами, агрессия неискоренима, она бессмертна, пока есть сама жизнь.

В свою очередь метаморфозы агрессии, представленные как искорки пламени жизни, могли бы дать нам понимание единичной и множественной агрессии, и связанных с ними проблемах. Ведь искорки сами по себе могут больно жалить в повседневности, и здесь мы имеем дело скорее с межличностной агрессией, но также верно, что от искры возгорается огромное пламя. Это пламя войны и различных массовых выступлений, и тогда речь может идти о множественных формах агрессии.

Но так ли всё происходит, как было нами расписано, и даёт ли пламя жизни свои искорки в виде агрессивных выпадов, делает ли она это неизменно? Мы попытаемся обрисовать это в своих доводах и суждениях, и речь пойдёт о составляющих агрессии и её сущностных проявлениях.

На пути наших изысканий, мы будем иметь в виду образные постижения агрессии Шпенглером и наши добавления к нему, как образу вечно пребывающей агрессии, и в заключении покажем, насколько это было действенным для концептуальных построений Века агрессии. А пока подчеркнём то неизменное, что агрессия как таковая всегда была присуща миру людей, человеческим отношениям, и проходила в своей действительности как действование, сопричастное злу и вражде. Развиваясь так по своей природе, она могла проявляться во взаимоотношениях отдельных лиц и групп людей, выражаться в действиях беспорядочной массы, быть частой или не частой в своих знаковых формах, таких как война, восстания, революции и терроризм.

В то же время заметим, что с агрессией никогда не связывали сущностное понимание века. Даже во времена длительных и кровавых войн она не характеризовала век как целостность, не была его собственным именем. Почему же сейчас мы заговорили о Веке агрессии? Что изменилось в мире людей и в человеческих отношениях? И что нам прежде может сказать наша повседневность, богатая на агрессию и насилие? Говорит ли она об изменениях природы человека, его ожесточении, и, как следствие, увядании социальности, или есть что-то иное, нам пока неведомое?

Для наших целей насущным будет то, как агрессия смогла оттеснить все другие виды действования и стать определяющей в характеристике века? Как в своей действительности она стала актуальностью зла и вражды? Какие механизмы обеспечивают тандем общественного и личностного в агрессии? И не происходит ли такое потому, что уже не столько интерес, и не столько необходимость защиты, а сколько злая воля побуждает и активизирует агрессию. Ибо усиливается связи между Я и словесными переживаниями, за судьбу нации, государства, где тон задают националистические настроения, сопровождаемые ростом чувств тревоги и страха. И что их единение порождает всеобщность отчаянья — страх перед чем-то внешним в Век агрессии. И что множественность таких выпадов ведёт к власти самой агрессии, делают её самостоятельной силой вопреки человеку. И здесь нельзя не выделить роль СМИ как невольной обслуги злой воли и расширения тем самым агрессивных сил в обществе. Наконец, если правда, что миром правит необходимость, то сближение агрессии с ней делает её сильнее человеческой воли, ибо, как говорили древние, перед необходимостью преклоняются даже боги. И тогда уже воля скорее станет служить агрессии, при остаточном влиянии личностного (желаний и намерений).

К постановке вопроса о возрастании роли агрессии в таком ключе, того, что способствовало её становлению в значении Века агрессии, и было вызвано усилением пламени жизни, образно говоря по Шпенглеру, мы пришли не сразу. Вначале был интерес к агрессии как таковой, и это вылилось в исследование ряда содержательных вопросов, связанных с определением природы агрессии как действования и выявления её связей со смежными чувствами. Выделялась также роль мыслеформ как силы мыслей и воображений; рассматривались и внутренние силы, ответственные за агрессию. Все это едино совмещалось и целостно выражалось в соответствии с традициями понимания агрессии как формы человеческого поведения, где фактическое содержание определяют нападение и насилие. Но фактичность сама по себе ещё не объясняет агрессию, она по большей мере указывает на её наличие, вид, сферы проявления и рост. Действительная же природа агрессии не проясняется, ибо она могла бы быть познана исходя из неё самой, априорно. И здесь следовало начинать с вопроса существования агрессии, с вопроса о том, что она есть как таковая, и как она могла развиваться при любой цивилизации, и в каждом обществе.

Поиск ответов заставлял выходить за границы традиционной причинности и взглянуть на явления шире. Да и по мере накопления совмещающего материала и утверждения традиционного постижения агрессии как атакующей силы «во имя чего-то», приходило понимание того, что агрессия есть нечто большее, чем «нападение» по чьей-то воле. И что агрессия как объективная и стабильная сущность имеет свои начала, и что в своём развитии агрессия смогла даже стать чем-то «для себя». Такое происходило потому, что агрессивное в мире упростилось до обыденности, и агрессия смогла утвердиться в своём новом качестве всеохватности и устойчивого самовоспроизводства образцов агрессивности. Мы видим, что дружелюбная сторона жизни теснится и сокращается как «шагреневая кожа», в то время как агрессивность возрастает. Она растёт в своих мягких формах, как напористость, и в жёстких формах, как насилие. Эти действия вседозволенности в людских связях и отношениях и есть реальные признаки Века агрессии.

Ныне агрессии, противостоящей миру людей и развитию культурных связей, отводится гораздо больше места как силе разрушающей и утверждающей. Именно такой агрессии отвечают устремления быть агрессивным или по меньшей мере казаться таковым. Отсюда можно было бы предположить, что агрессия стала ответом на любой «неудобный» вопрос, и что она есть способ разрешения проблемы всякого уровня. Однако это не совсем так, ибо решается не сама проблема, а лишь демонстрируется всё утверждающая и разрешающая агрессивная сила».

Следует понимать, что такие упрощённые до обыденности практики делают устойчивыми множественность форм агрессии и доводят в целом существование агрессии до вековых значений. Соответственно, велик и диапазон проявлений. Агрессия проявляется как должное в частных повседневностях, в семейных распрях, но она также служит способом решения межгосударственных конфликтов. Философы всё это уместили бы в одной фразе, отметив непомерное возрастание онтологического статуса агрессии, что несомненно объясняет и наступление Века агрессии.

Таковыми будут наши самые общие исходные представления и доводы об установлении связей между агрессией как данностью и поведением человека. Отсюда мы станем различать агрессию индивида и агрессию общества. Агрессия индивида — это то, что есть «у него», агрессия общества — то, что есть «у нас». Для характеристики ядра индивидуальной агрессии мы станем использовать понятие «агрессиум» как единство биологического и социального (подробно об этом будет ещё сказано). Выразителем агрессии общества станет «общественная агрессия» (для обоснования этого понятия можно привести положение Аристотеля о человеке как общественном животном). В Век агрессии между агрессией индивида и общественной агрессией усиливается особые связи, которые обеспечиваются агрессией как надындивидуальной или надличностной сущностью (о том, как она образуется чуть позже).

Все эти связи преломляются посредством так называемой агрессивной культуры и особенностями восприятия действительности человеком. Под агрессивной культурой мы понимаем то, что производится самой жизнью и становится способом выражения деструктивного поведения и действий, выраженных и чувствами, и мыслями. А вот особенности восприятия говорят о том, как мы осваиваем агрессию и всё то, что с ней связано, будь то наблюдаемые агрессивные действия или информация о них. В Век агрессии такие связи образуют общий план, при довлеющих значениях агрессии. Причинно- следственные связи агрессии остаются на вторых планах, образовывая специфические поля агрессивного. Существующие традиционные теории агрессии можно было бы отнести к изучению таких полей. Такие наработки позволяют, исходя уже из общего плана, рассматривать под заданным углом наиболее значимые характеристики агрессии и все те составляющие, которые выражают её развитие и особенности существования в Век агрессии.

Продолжая наш путь — путь обоснования концептуальных представлений о вековой значимости агрессии, нам предстоит в узловых местах углубляться и делать пояснения. И здесь первым делом нам понадобятся рабочие понятия «комплекс» и «трансформация». Понятие «комплекс» даёт представление об агрессии как целостности, а «трансформация» — указывает на преобразования агрессивного, выражающего суть Века агрессии. Отметим также, что комплекс агрессии — это набор чувств, мыслей и образцов, которые выражают личностные и коллективные состояния агрессивного. Трансформацию же комплекса агрессивного в состояния всеохватности и вседозволенности мы будем рассматривать как сущностный процесс становления Века агрессии.

Далее мы станем различать агрессию структурно, как укоренившуюся предрасположенность к действию или готовность быть агрессивным. В такой предрасположенности природно-биологические составляющие агрессивного тесно переплетаются с социально-политическими обстоятельствами жизни. Более того, сама эта предрасположенность доводится и утверждается до обыденного в поведении людей. Образуется новое свойство общественного человека быть агрессивным во всём и всегда. Отсюда мы допускаем, что всеохватность агрессии как особенность человеческого поведения, доведённая до обыденных проявлений, и есть то, что окончательно утверждает её в границах Века агрессии. Однако также будет верным то, что объяснение феномену «Век агрессии» следует искать на путях единения нового со старым и обеспечения целостности проблематики агрессии. Ибо как справедливо замечает К. Юнг: «даже самая оригинальная и самостоятельная идея не с неба падает, а произрастает на уже имеющейся, объективно заданной интеллектуальной почве, корневая система которой — независимо от того, хотим мы того или нет, представляет собой теснейшее переплетение».

Переплетение традиционного понимания с новыми взглядами на агрессию, их единение в целостности подхода наших изысканий, будут рассматриваться на основе шести вопросов-утверждений. Мы их различаем как утверждения, которые побуждаются вопросительной составляющей для поиска новых утвердительных аргументов. Этим они отличаются от других вопросов, например, риторических, перед которыми не ставятся такие цели. С усилением же утвердительных начал, симбиоза традиционного (интегральность агрессии) и нового подхода (агрессия как надличностная сущность) необходимость в вопросительной части начнёт отпадать. Вот сами «вопросы-утверждения»:

— имеет ли смысл агрессия сама по себе, агрессия как данность вообще, независимо от своих форм и масштабов;

— может ли агрессия довлеть над человеком, не соизмеряясь с его желанием, возможностями и волей;

— является ли интегральность окончательной характеристикой в агрессии;

— какие механизмы способствовали становлению самостоятельных начал агрессии, сохранению её как надличностной сущности, расширению возможностей всё охвата в мире людей;

— почему не массовость убийств, санкционированных агрессивными взглядами, а всеохватность агрессии, доведённая до обыденности в относительно мирное время, становится сущностной характеристикой Века агрессии;

— отчего в Век агрессии враждебные желания как необходимость действовать выражаются в большей мере агрессивно;

— активизация агрессии до значений века в не малой мере объясняется переплетением Я с переживаниями в «чистом виде». Имеется ввиду устойчивое «делание чувств», делание словами и с эмоциональным настроем, охватывающие весь организм индивида с перипетиями жизни из-за решающих событий, действий. И такое вызывается не только ростом напряжённости в сугубо человеческих отношениях. В таком понимании переживания охватывают если не все, то многие чувства. Ведь чувства без относительно вида переживаются, будь то обида, тревога и страх, и это является её общим началом как родовой признак. Можно сказать, что переживания обнимают чувства и служат их переходу к соседним видам чувств. Так, чувство обиды переживаясь, остаётся в собственных границах, постепенно угасая, но может в переживании дойти и вылиться в чувство мести.

В зависимости от ситуации переживания обычно связаны с невосполнимой утратой близкого человека, неизлечимой болезнью и потерей имущества, но диапазон переживаний бывает широким и вызывается индивидуальными наклонностями, например, успех близкого человека может вызывать переживания и обречь даже на нечто невосполнимое. Переживания могут возникать в результате ссор, нанесения обид. Все эти выпады первоначально ощущаться едва уловимо, когда начинаются переживания, то есть делание этих ощущений или пред чувств словами. Нам представляется, что некоторые виды переживаний исполняют функцию перехода к отдельным смежным чувствам, вызывающих агрессию.

Переживания могут задаваться и в межгосударственных отношениях. Так, риторические высказывания отдельных политиков могут вызывать лишь беспокойство о мире, однако сами враждебные действия обуславливают переживания о стране и собственной судьбе. В этой связи надо указать и на активизацию националистических настроений, которые широко продуцируются в различных странах. Под их воздействием переживания становятся всеядными, то есть агрессивными по указке «со стороны», которые сопровождаются также вперемежку с чувствами личностной тревоги и страха. В Век агрессии переживания не вызываются личностно, надо думать, они поселятся в образе жизни людей и станут неотъемлемой частью жизненности как наваждение, как то, что может произойти ужасное. И тогда обычный человек переживающий неминуемости ужасающего предстаёт «лицом» Века агрессии.

Это вопросы по сути о сущности и значениях агрессии, но это и утверждения об их данности. Применительно к Веку агрессии они должны в первую очередь определять то, в какой мере агрессия могла бы быть оправданием существования самой себя в мире людей, и тогда уже выходить на понимание того, в силу чего она смогла стать характеристикой века? Но утверждения ответов не могут ограничиваться лишь сугубо познавательным любопытством, они должны иметь значения и протекать в русле развития новых аспектов теоретизирования агрессии.

Согласившись с тем, как надо рассматривать вопросы-утверждения, примем к сведению одно сущностное положение: то, что агрессия, будучи жизненной силой в веках, имеет все основания определяться в качестве фактора цивилизационного развития. И что достижения, скажем, в той же области военной техники и технологий не могли быть сделаны без учёта реалий агрессии. В то же время мы вправе будем усомниться в понимании смысла агрессии лишь из непосредственного опыта, ибо есть и иные познавательные возможности, представляющие предмет более выпукло и в отрыве от поверхности вещей. Однако подробнее об этом и умопостигаемом скажем позже, а пока отметим одно: если говорить о субъекте агрессии, который преследует свои цели, мыслит категориями захвата и разрушений, то «да», в таких контекстах, конечно же, видится «свой смысл» и «свой умысел», как захватнический интерес и своё оправдание агрессии. Более того, такая агрессия бывает сразу помещена в смысл, как сказал бы французский философ Анри Бергсон.

Но могла ли одна смысловая заданность субъектов агрессии, одни «интересы», взятые в своём множестве, придать в целом агрессии такую всеохватную силу и те значения, которые позволяют нам ныне ставить вопрос и говорить уже о Веке агрессии?

Изначально на такой вопрос у нас просто не могло бы быть ответа. Надо было думать и предметно размышлять об этом и других возможных обстоятельствах развития Века агрессии. То, как посредством генезиса было осуществлено раскрытие заданности агрессии, какие из них были выделены в качестве динамических образований, раскрывающих во взаимосвязях сущности Века агрессии. Есть и развёрнутый ответ с различными экскурсами, предложенными в данной работе. А эти экскурсы, забегая вперёд, есть чувства и мысли, поведение и действия, которые и были вынесены нами в название книги. Думается, что именно эти составляющие и задаваемые ими в единстве объёмные характеристики агрессии в своём наступательном развитии и взаимосвязях послужили основой для становления Века агрессии, а именно: такой протяжённости жизни человечества, которая полнится всеохватностью агрессии. В развитие сказанного мы станем рассматривать эти составляющие как части целого, то есть целостности новой агрессии, и, таким образом, разместим их в концептуальной схеме «Век агрессии».

В основе разработки такой схемы лежат три аналитических понятия:

— агрессия как социально-психологическое явление;

— агрессия как выброс в социальное пространство;

— агрессия как надличностная сущность.

Первое понятие достаточно полно разработано в традиционной проблематике, что должно также послужить нам опорой в теоретизировании новых аспектов агрессии. Другие два понятия мы вводим для разработки концептуальной схемы «Век агрессии». Но прежде изъяснимся по поводу того, с чего всё это начиналось, и что именно было задумано как внесение нового?

Приступая к разработке Века агрессии как теоретической проблемы, нам важно было в первую очередь определиться с тем, что будет положено в основание предметности агрессии. Станут ли это, главным образом, количественные характеристики, и тогда мы должны будем в основном внимать статистике: столько-то убито с особой жестокостью, столько-то изнасиловано, а также исходить из разъяснений антропологов по поводу того, почему у народности «А» убивали чаще и без особой нужды (потому что они агрессивные?), в то время как у народности «Б» убивали меньше (потому что они неагрессивные?). Всё это свидетельствовало бы о том, что, во-первых, согласно статистике, агрессии стало много больше, чем когда-либо было в мире людей. А во-вторых, что убийства когда-то и где-то совершались всё же с разной степенью частоты, скажем, у каких-то народов Африки. И тогда нам пришлось бы говорить, прежде всего, о причинно-следственных связях и сторонних факторах, вызывающих агрессию, что практически и имело место как факторный анализ в традиционной проблематике агрессии. Преимущества такого подхода очевидны, и они прежде в наглядности и фактичности исследуемого материала. Но одних этих «полезностей» скорее всего было бы недостаточно при объяснении феномена «Век агрессии», и мы не смогли бы по-новому взглянуть на проблему агрессии, оставаясь по-прежнему в границах традиционных подходов.

Если это так, то в таком случае надо будет в основании Века агрессии предлагать уже какие-то другие, качественные характеристики, придающие агрессии самостоятельное «звучание» и значимость. И эти качества, возможно, как и новые функциональные заданности агрессии, взятые предметно, послужат тому, чтобы выявить сущность Века агрессии и показать те преимущества подхода, которые могут придать новый импульс и разворот проблематике агрессии в современных условиях. Однако в этом случае уповать придётся прежде всего на абстракции и «схватывающие» представления по примеру древних греков.

И всё же, чтобы нам окончательно определиться с «основанием», протестируем подробнее возможности и пути теоретизирования Века агрессии. Их, как мы видим, всего два. В одном случае надо будет делать упор на само явление агрессии как видимое, привлекать в этих целях статистику, а также «добывать» необходимую эмпирию; в другом — исходить из сущности агрессии в значении века, как на невидимое, но доступное «схватывающим» представлениям. Какой вариант будет более приемлемым для размышлений и выводов при том, что эти возможности не являются взаимоисключающими? Речь идёт, по существу, об активности способов познания и расстановке акцентов.

Если судить по первому критерию, когда «много агрессии», то надо будет согласиться с тем, что Век агрессии остался в прошлом, например, в ХХ веке, с её войнами и применением американцами в Японии ядерного оружия. Но в истории войн найдутся и другие примеры, в которых было не мало агрессии. И каждый раз причины будут разными, где-то религиозными, а где-то и политическими, но быть может и чисто националистическими. Поэтому одни количественные характеристики, при всей их важности, не смогут нам объяснить сам феномен Века агрессии как единого. Ведь они будут скорее «указывать» и «свидетельствовать» о чём-то одном, фактическом, и при этом мало что говорить о сущности явления, что не может никак нас устраивать. Чтобы понять и объяснить Век агрессии, надо будет исходить из других оснований и путей. Это, прежде всего, пути совмещающего теоретизирования, и к ним следует подходить со стороны качественных определённостей в самой агрессии. Ибо Век агрессии предстаёт по большей мере как данность сущностей агрессии, и, разрабатывая их должным образом, можно будет объяснить как сам феномен, так и количественный рост агрессивных явлений.

Выбирая такой путь, конечно же, не следует отрываться от обшей проблематики и традиционного в изучении агрессии. Мы попытаемся, органически сочетая познавательные возможности прежде всего социальной психологии и философии, придерживаться такой установки. Но для начала надо понять, что собой представляет сама проблематика агрессии?

Проблематика агрессии — это разрабатываемая часть территории, которая очерчена как поле агрессии. В устоявшемся ныне виде она предстаёт областью знаний, которая тянется от психоанализа, имеет большую психологическую часть, продолжающуюся активно застраиваться в разных планах, и небольшие районы, отведённые философии, социологии и праву. Также застраиваются новые районы под биологию и генетику.

Понимая «область знаний» в буквальном смысле как застроенную территорию, мы попытались таким образом обрисовать разработанность проблематики агрессии. Продолжая далее развивать «область знаний» как метафору, отметим, что в связи с ростом и усилением роли агрессии в мире людей, что позволяет нам тематизировать Век агрессии, появляется необходимость в застройке и обживании новых районов. Назовём здесь такую тематическую застройку как «Век агрессии». Правда, в нынешнем положении вещей «Век агрессии» может рассматриваться скорее как метафора, которая в переносном смысле говорит о возросшей роли агрессии в жизни людей. Но речь идёт о том, чтобы словосочетание «Век агрессии» начать разрабатывать понятийно, как инструмент анализа всё возрастающей заданности агрессии в жизни людей, и наполнять это понятие конкретным содержанием. Поэтому застраивать новую территорию проблематики «Век агрессии» необходимо будет основательно, начиная с закладки фундамента.

Наша главная цель и вытекающие из неё задачи состоят в том, чтобы принять посильное участие в такой застройке, подразумевая под этим теоретизирование новой, актуальной части общей проблематики агрессии, связанное, прежде всего, с проникновением в явление Века агрессии, в то, что составляет её сущность. Здесь мы исходим из того, что агрессия имеет видимую часть, то, что нам является в агрессивных действиях (криминал, терроризм, войны и пр.), и то, что она находит своё выражение в агрессивной риторике (оскорбительные слова, воинственные выступления политиков в адрес своих противников и пр.).

Однако агрессия, и об этом следует сказать особо, имеет и невидимую часть, то, что составляет её сущность. что она есть сама по себе и является смыслом её существования. Попытка проникнуть в сущность агрессии века и есть одна из наших насущных задач. Сошлёмся в аргументации такой позиции и наших суждений на А. Бергсона (1859 — 1941), который видел задачу философии в том, чтобы проникнуть в явление, пережить жизнь, а не понять её, излагая в некоторых понятиях. У нас же речь идёт о том, чтобы проникать в сущность агрессивного явления, в саму сущность агрессии, определяя тем самым действительное существование Века агрессии, коренящегося в чувственном. Они у нас представлены как надличностные сущности агрессии, с актуализацией которых связывается всеохватность Века агрессии. Иными словами, если мы хотим определить сущность агрессии, и то, куда «пропадает» после своего завершения агрессия, угасая как явление (действие), то мы должны будем выйти за мир явлений и погрузиться в мир предсказательного, взяв за основу понятие «надличностная сущность агрессии». Именно такие установки и представления будут значимыми и иметь перспективы для разработки новых аспектов теоретизирования агрессии как Века агрессии.

В то же время следует иметь в виду, что вечно пребывающая агрессия в разные периоды будет иметь для этого свои исходные установки и перспективы. Так, для периода дикости по всей вероятности исходными предстанут инстинкты; в общественное время таковыми будут социально — психологические детерминанты; а в Век агрессии — станут превалировать надличностные сущности агрессии. Из этих исходных установок наиболее полно были исследованы социально — психологические детерминанты, что имело место в традиционной проблематике. Мы станем рассматривать эти установки по необходимости, помятуя о том, что предметом наших изысков является Век агрессии.

2. Традиционное и новое в проблематике агрессия. О веке агрессии как новой тематической застройке в данной проблематике

Исходя из сказанного выше, мы станем различать в проблематике агрессии старую часть территории (традиционное) и новую часть, которую необходимо уже спешно застраивать, как было сказано, под «Век агрессии». Попутно отметим, что традиция всегда означает предшествующее новому, современному, и характеризуется устойчивостью. Это то, что сохраняется и передаётся, ибо оно смогло вобрать в себя лучшее и стать значимым в определённой временной перспективе. Поэтому одной из первоочередных задач будет сохранение целостности и архитектоники «области знаний агрессии», единства её облика, привнеся в застраиваемый объект всё то лучшее в плане теоретического, что есть в традиционной части. В то же время необходимо будет органически сочленять понятие «Век агрессии», открытое к наполнению, и понятие «агрессия», имеющее уже своё «традиционное» содержание. Сложность момента и возможные здесь нарекания сведутся к тому, что придётся текстуально совмещать два уровня знаний: философский (ведь без вопрошаний о сущностях агрессии здесь не обойтись) и, по большей части, социально-психологический, обусловленный образами и практиками агрессивного поведения. Мы также будем помнить, что агрессия в своём существовании открывается нашему сознанию как действие, и в таком виде она является предметом социально-психологического изучения. И факт, что традиционное в проблематике агрессии связано, главным образом, с подобного рода исследованиями.

Философии же, с её возможностями внутреннего созерцания, когда абстрактное мышление становится определяющим, подошло бы делать акцент на постижении агрессии как сущности, что и было нами определено. Такой подход представляется приемлемым для изучения агрессии в значениях века. Мы станем исходить из такой установки и соответствующих методологий, начиная с определения сущностных вопросов агрессии.

При этом не следует искать здесь доказательного содержания объяснений, ибо это лишь введение, наброски архитектоники Века агрессии, основанные как на традиционных знаниях, так и на представлениях, идеях, в которых вводимые нами понятия являются субъективными предпосылками. Они есть прежде всего способы «изображения» Века агрессии в свете философских знаний. Такой подход позволит широко и объёмнее представлять и объяснять истоки её всеохватности и силы в мире людей.

Однако, рассматривая Век агрессии как объект, мы будем иметь в виду уже не столько агрессию как жизненную силу, дарованную человеку, чтобы он выжил и выстоял, а сколько агрессию, представленную человеку извне как скопление надличностных сущностей. Агрессию, которая сущностно обновилась и объективировалась в общечеловеческом и национальном сознаниях. Она стала действенной в отношении человека, получая силу от постоянных агрессивных выбросов в жизненное пространство. В результате таких выбросов агрессий выделяются сущности (ноумены), они отрываются от явлений, которые бывают обречены на затухание. Сущностное же сохраняется на различных уровнях человеческого сознания, где и укрепляется в своём пребывании. Сошлёмся в таком утверждении на Карлоса Вальверде, который замечает, что «реальность присутствует в человеческом сознании». Перефразируя автора, можно сказать, что агрессия как «выброс» и есть та сама реальность, которая сущностно присутствует в сознании человека. И что такое обеспечивается каждый раз фактически новыми выбросами, которые, став достоянием общечеловеческого, культурного сознания, утверждаясь в коммуникационных пространствах, сгущаются и оформляются как надличностные сущности агрессии. Здесь в доказательности наших суждений больше подошёл бы Юнг, который считал, что и сознание, и бессознательное содержит личный и коллективный элемент. Последний определяется как «дух времени, складывающийся из общепринятых верований, предубеждений, установок и принципов данного общества или группы». Вот к этим элементам коллективного сознания, немного потеснив, возможно, общепринятые верования, мы и добавляем сделанные в жизненное пространство выбросы агрессии.

Именно такие выбросы, и прежде всего криминальной агрессии, политической агрессии, а также агрессий из «семейного очага» в жизненное пространство, приводят к выделению сущностей как надличностных социально-психологических образований, которые, скапливаясь в коллективном сознании, становятся сущностями нового порядка, формами агрессии и вновь возвращаются людям, снабжая «отработанными» ранее инстинктами и паттернами агрессивного поведения. И если агрессия как таковая есть сущее (действительное) во все времена, то в Век агрессии её сущностью, что определяет все её проявления, будут «возвратные» надличностные сущности. Конечно, в своей действительности, каждый раз являясь, агрессия будет испытывать воздействие различных сочетающихся факторов.

Надличностные сущности в состоянии вызывать агрессивные действия, определять поведение безотносительно к опыту и научению, и даже собственным установкам. Они являются готовыми формами агрессивных образований (продуктов), причём во много крат усиленными в своём множестве и в таком совмещённом виде определяющие поведение. Поэтому агрессия, имея сочленение надличностных сущностей, смогла занять властное положение в отношении поведения человека. И здесь имеются в виду не другие измерения и астральные сущности в духе объяснений эзотеризма и соответствующего понимания, а нечто реалистичное в своей основе. Как было отмечено, агрессивные сущности происходят из реалий самой жизни, практик агрессивного поведения.

Однако, следует уже признать, что такое конструирование Века агрессии посредством надличностных сущностей вызывало определённые трудности, что было связано с немалыми сомнениями и вопросами. Ведь речь шла о том, чтобы объяснить новую качественную определённость и всеохватность агрессии в мире людей, представить её пообъектно, и в согласии с этим рассматривать сущности как составляющие и действенные силы Века агрессии.

В первую очередь сложности и сомнения были связаны с сущностями, с тем, как понимать эти новообразования в контекстах агрессии, какова их познавательная ценность и что есть сущность Века агрессии. Такие вопросы о сущности объектов ставятся в философском плане и находят своё решение. Так, известный немецкий философ и богослов Дитрих фон Гильдебранд (1889 — 1977) полагал, что в самой природе того или иного объекта должен заключаться ответ на вопрос, обладает ли каким-либо познавательным интересом мысленное погружение в его сущность с «вынесением за скобки» его реального бытия и, кроме того, даст ли это погружение знание внутренне необходимых, абсолютно достоверных фактов. На свой вопрос Гильдебранд даёт положительный ответ и на простейшем примере нам поясняет: «Отвечая на вопрос „что такое 4?“ следующим образом: 4 =1+1+1+1, мы тем самым раскладываем данную сущность на её составные части. Необходимо чётко отличать эту замечательную прозрачность, заключающуюся в возможности разложения сущности, в возможности её редукции к известному, в её составленности из частей, от интеллигибельности, свойственной необходимым сущностям как таковым».

Правда, проникновение в сущность вещей и её обнаружение в этом примере сложно углядеть. Здесь сущность сразу берётся как данность и разлагается на составляющие. Социологи скорее всего назвали бы такие действия операционализацией — разложением понятийного показателя на индикаторы, подлежащие эмпирической регистрации. Уж очень они показались нам схожими по предлагаемой процедуре. Согласятся с нами или нет — это вопрос, но нам следует вернуться к решению поставленных задач и предлагать свои решения.

Итак, столкнувшись с трудностями сущностного определения, мы пытались первым делом уйти от эзотерических представлений о сущностях и сформулировать проблему в терминах сознания, оставаясь в границах рассуждающего разума по определению Гегеля. «Рассуждающий разум, –пишет философ, — старается найти основания вещей, т. е. их положенность другим и внутри другого. Это другое и является пребывающей внутри себя сущностью этих вещей, но вместе с тем оно представляет собой лишь нечто относительно безусловное, так как обоснованное, или следствие, имеет содержание, отличное от содержания основания».

Но что в таком случае есть сущность агрессии? Что можно было бы назвать её смыслом и сутью? Что всегда присуще агрессии и неотделимо от неё? Наконец, что остаётся от агрессии при любом раскладе? Для ответа используем одну из теорем Спинозы, которая была изложена в его работе «Этика». Её перифраз будет таким: «Всякая агрессия, стремящаяся пребывать в своём существовании, есть не что иное как действительная сущность самой агрессии». И что бытийствует она, главным образом, в отношениях субъекта агрессии с объектом агрессии. Таким бытийствованием будет нанесение урона, а сущностью агрессии в состоянии пребывания во вне мы станем называть готовность к ней в различных формах.

Развитие таких сущностей и их расширение мы связываем с агрессивными выпадами (явлениями), которые имеют, как известно, длительную историю. Каждый агрессивный выпад, являясь в своей основе продуктом сознания, угасает в жизненном пространстве, но его сущность сохраняется и становится уже достоянием общечеловеческого сознания, где сгущается и укрепляется во множестве других выпадов. Так образуются разного рода агрессивные сущности, и уже в этом качестве, пройдя несколько ступеней сознания от общечеловеческого до индивидуального, они вновь возвращаются в мир людей, и проявляются как действие тела, то есть агрессивное действие человека. Или действие политика, наделённого властью. Исходя из такого понимания, сущность Века агрессии предстаёт как единение различных надличностных сущностей, где определяющими будут политические, криминальные и семейные. Их мы стали бы понимать наподобие «вечным сущностям», «формам» в духе Платона. В своей действительности это потенциальные возможности, которые реализуются, ибо формы неукоснительно находят своё содержание в мире людей.

Сработанность и действенность такой конструкции может многое объяснить в предметности Века агрессии, а также в связи традиционного теоретизирования с новыми представлениями об агрессии. Однако вопрос будет в том, как с такой конструкцией и общими набросками, сделанными ранее, можно будет перейти к решению новых теоретических задач? На чём и как строить свои суждения, к каким истокам надо припадать вначале, и, что не менее важно, как мы станем первоначально определять агрессию в наших штудиях? Эти вопросы будут рассмотрены нами позже.

Здесь же подчеркнём основное о самом понятии «Век агрессии» и ещё раз вернёмся к сути поставленной проблемы. Мы можем рассматривать Век агрессии только по причине того, что она есть и всесильна как никогда. Уже словообразование «Век агрессии» говорит нам о качественных изменениях и росте влияния агрессии в мире людей. А сам Век агрессии служит утверждением нового положения агрессии как двухсторонней силы. Это действующие извне надличностные сущности агрессии, и действующий изнутри агрессиум — единение биологического и социального. Возможности агрессии действовать одновременно в двух направлениях или на двух фронтах на человека стало характерным признаком Века агрессии. Здесь выбросы агрессии, представляющие собой замес определённых чувств и мыслей, утрачивая личностную форму, становятся как таковыми источником энергии для сущностей. Они питают, обогащают и служат основой власти сущностей агрессии над человеком во вне.

В то же время следует осознавать, что Век агрессии — это не столько исчисляемая в годах активизация агрессии, имеющая точное календарное измерение и свою историю начала, а сколько процесс признания агрессии во всей её всеохватности и пагубной силе, когда право сильного, осуществляясь по существу и непреложно как право агрессора, теснится надличностной агрессией. Отсюда проблема Века агрессии видится нам больше как проблема сознания и тела (ментального и физического) в их слиянии и действовании. Как это понимать? Сошлёмся вначале на английского философа Стивена Приста, который занимался основательно этими вопросами, отмечая многообразие дуализма: «Существует большое многообразие дуализмов сознания и тела. Могут появиться различные таксономии дуализмов, если, к примеру, будут заданы два следующих вопроса: «что такое сознание?» и «каково отношение между сознаниями и телами?». Чтобы признать, что есть ещё одна таксономия, связанная с агрессией, ответим на поставленные вопросы так.

Сознание само по себе, и в большей мере обыденное сознание, есть вместилище чувств и мыслей, представленных как множество ментальностей и конструктов. В каких-то особых случаях им предстоит осознаваться в границах агрессии и доводиться до планов агрессивных действий и образов свершений. При таком традиционном раскладе реальность агрессии и её осуществление остаются уже за волей и телом. Последнее есть орудие агрессии для нанесения урона, как вербального (говорением), так и физического, с использованием силы. В контекстах такого понимания сознание по горизонтали будет вбирать в себя чувства и мысли, а по вертикали представляться такими формами сознания, как общечеловеческое сознание, национальное сознание и индивидуальное сознание. Между ними нет жёстких перегородок, и возникшая на этих просторах агрессия может свободно перемещаться и набираться сил по всей территории сознательного: от чувств к мыслям, от общечеловеческого уровня сознания к индивидуальному и наоборот. В Век агрессии такой расклад вещей сохраняется при явном ослаблении воли и усилении значимости надличностных сущностей агрессии. Всё это может привести к тому, что сознание с надличностными сущностями агрессии будет напрямую связываться с телом, минуя волю.

Мы станем развивать намеченные нами положения, начиная с основ понимания агрессии, не претендуя на истину в последней инстанции, не притязая на абсолютные значения в своих суждениях. Нам важен сам процесс вглядывания и размышлений о том, что происходит с людьми и с агрессией. Почему надо говорить о Веке агрессии в плане противостояния человека к человеку, государства к государству, народа к народу, и в таких контекстах рассматривать агрессию как самостоятельную сущность в мире людей. О Веке, в котором людские отношения и существующие связи больше свидетельствуют о предрасположенности и даже готовности к нападениям и разрушениям, чем о жизни в мире и согласии. О веке, в котором агрессия сама по себе видится «нетерпеливой» и «беспокойной».

3. Агрессия и мир людей. От стихийной протоагрессии в древности к веку агрессии как скоплению значимых надличностных сущностей

«Человек — разумный, но не настолько, чтобы быть разумным всегда и в своей агрессии».

Неизвестный мыслитель

Агрессия есть объёмное понятие со многими переменными, и как таковая она может предстать в общем, обобщённом плане. Однако в своей основе, выделенная специальным планом одной направленности, она предстаёт уже как некая предрасположенность, которая актуализируется причинностью, является нам как поведенческий акт (действие). Это единица малой упрощённой агрессии, которая в своём множестве возрастает до большой агрессии. И такая преемственность перехода от малого к большому могла бы иметь свои смыслы и выражения в длительной исторической перспективе, а сама преемственность свидетельствовать о постоянстве агрессии в жизни людей.

Но насколько тогда мы можем судить (выносить решения), что агрессия есть данность, которая была включена эволюционно в онтологическую структуру человека как определённая предрасположенность? Или же предрасположенность не связана с агрессией, и она принадлежит скорее случайности, той ситуации, в которой действуют силы извне? Это две крайние позиции, в равном удалении от которых, а значит посередине, находится агрессия, окутанная желаниями и интересами. Такое понимание агрессии, когда она в своей заданности предполагает желание иметь (нападающая агрессия) или исходит из необходимости защиты (защитительная агрессия) считается традиционной в проблематике агрессии. Но насколько она сегодня отвечает реалиям агрессии?

Как мы видим, и на основе нового подхода, уже с позиций бытийности и исторической перспективы, мы опять подошли к поставленным целям и задачам, связанным с Веком агрессии. Действительно, какие же изменения в этой общей картине могли привести к всеохватной и всеобъемлющей роли агрессии в мире людей? Как в Век агрессии раскрываются возможности бытия «для меня» и «для нас»?

Теперь, чтобы достигнуть целей, обрисованных с различных позиций, и быть достаточными прежде всего в своих суждениях (читай «решениях») о природе и метаморфозах агрессии, о том, из каких элементов и как происходил её замес, и что стало определяющим в характеристике агрессии надолго, если не навсегда, доведём в кратком экскурсе границы общего поля агрессии до древности и укажем здесь на предрасположенность человека не только к созиданию, но и к разрушению, которая была обусловлена проблемами выживания, а также как на исходное в агрессивном поведении. Перемещая таким образом предмет агрессии в древность, можно будет многое почерпнуть о первоэлементах архаичной агрессии, о том, как жизненная сила была разложена на созидательную и разрушительную в контекстах бытийности древнего человека. И как созидательное в части созидания самой жизни и продолжения рода смогло вылиться в чувство любви, а разрушительное — в полном объёме в агрессию и жестокость.

Такое перемещение предмета и получение сопоставимого материала есть своеобразный методологический приём, о котором французский философ и теолог Пьер Тейяр де Шарден (1881 — 1955) справедливо писал: «Переносить предмет назад в прошлое равносильно тому, чтобы сводить его к наиболее простым элементам». При всём этом не следует забывать, что «историчность» сама по себе является фундаментальным измерением человеческого существования. И что она есть путь к установлению простейших элементов. Исходя из исторических фактов, которые, без сомнений, стали бы свидетельствовать о доминировании враждебности в мире людей, признаем, что таким простым и устойчивым элементом для агрессии будет готовность разрушать. Разрушать всё: начиная с людских отношений, творений рук человеческих, наконец, разрушать саму жизнь. Без такого урона и захвата агрессия была бы уже не агрессией, и не стоило в таком случае нападение, как принято считать, мыслить её началом и из этого исходить.

Основываясь на таком первоэлементе, как готовность разрушать, и подобрав к нему родственные элементы (нападение, враждебность, извлечение выгоды, жестокость, насилие), попытаемся выстроить агрессию как целостность, доведя её развитие до различения основных составляющих «Века агрессии». Наш основной посыл здесь будет в том, что агрессия изначально есть собирательное понятие, а потому без замеса она никак не могла обойтись в своём становлении. И что как таковая агрессия замешена на предрасположенностях (влечениях) к разрушению и действенных началах, коими являются чувства и мысли. Век агрессии есть выстраивание уже новых элементов и возможностей агрессии, определяющих её власть над людьми.

Разрушение, как общий предмет концептуального рассмотрения, начиная от предрасположенности к ней, и до её действенных начал — устойчивой склонности и абсолютизации влечений, поэтапно совмещается со своими составляющими, также предстаёт в виде магистрального пути, с которым связано поэтапное развитие агрессии в мире людей, её роли и места, вплоть до утверждения в значениях века, когда она уже властно охватывает мир людей. Здесь агрессия утверждается как родовое понятие для видовых, родственных ей по общей природе зла и нанесения урона элементов.

На магистральном пути становления не менее важными были и остаются процессы обогащения агрессии чувствами, эмоциями и мыслями, которые имеют внешнюю и внутреннюю причинность. Замес агрессии на основе чувств и мыслей, в результате которого может быть набросан план действий, является определяющим, и об этом будет сказано особо уже в первой главе книги.

Сформулированный на таких началах общий посыл указывает на то, что стремление к разрушению есть движущая сила агрессивного поведения во все времена. И что, будучи движущей силой, разрушение имеет видимую часть как нарушение целостности чего-либо, вплоть, а то и начиная с организма, и невидимую часть, как, собственно, предрасположенность и готовность к ней. Так, в период дикости предрасположенность к разрушению была обоснована во вне, она сосуществовала наряду с созиданием, опять же сообразно природной среде и окружению, ибо в суровых условиях и в противостояниях себе подобными надо было разрушать жизнь, чтобы выживать самому. Готовность разрушать, противостоя опасностям и страху, а не в угоду самоличным желаниям и удовольствию, и такое можно было бы уразуметь не только из истории, но и рассмотреть в практиках сегодняшнего дня, естественным образом вплеталась в жизнь древнего человека, выполняя также защитные функции. И здесь же, по всей вероятности, имели место поведенческие проявления, позволяющие говорить о нападении как переходе от предрасположенности к действию. Это была предрасположенность, которая в своей целостности отходила от инстинкта (простой реактивности), всё более насыщаясь чувствами, эмоциями и мыслями. Последние ускоряли процесс перехода, делали его содержательным и многозначным. Развитие агрессивного на таких началах как нападение и разрушение уже в ранний период закладывает основы общей тенденции, определяющей в дальнейшем её типизацию, причём каждый раз по-своему, в контекстах уже не только внешней, но и внутренней причинности, а также особенностей носителя агрессии. Рискнём предположить, что такая агрессия могла бы быть частью бергсоновского «жизненного прорыва», также обеспечивающая продолжительность рода и порождающая эволюцию живых существ (А. Бергсон «Творческая эволюция»). И что разрушение могло быть средством для устранения преград к достижительным целям, к желаемому.

Но период ранней дикости в истории человечества завершается, когда берёт верх новый строй жизни с более организованными структурами, и тогда же на смену архаичной предрасположенности к разрушению неизбежно и во всей своей видимости приходит властная склонность разрушать: «разрушать, чтобы утверждаться и обретать». Такие склонности становятся на века основой развития жестокости и насилия в агрессии. Здесь личностная склонность к разрушениям будет сочетаться с массовостью вследствие сражений и войн. Но сама склонность разрушать может обернуться уже страстью в угоду индивидуальному «Я», и тогда глубина чувствования и реально достигаемого в разрушениях будет определяться уже видами и мерой изощрённости. Эти, так называемые, «изыски» от агрессии сопрягаются, по своей сути, также с нашими днями, и мы можем завершить наш краткий экскурс на том, что в результате многих изменений и метаморфоз предрасположенность и склонность к разрушению как условие и готовность утверждаться по жизни и власти в веках предстаёт в современном агрессивном поведении в качестве пускового механизма скорее уже для удовлетворения страстей и амбиций, чем для выживания и даже обогащения. Иными словами, разрушение само по себе становится целью, приближая в коей мере и сам Век агрессии. Таким видится основная протяжённость агрессии: от природных начал до индивидуально задаваемых и выраженных в интересах. Но по существу могут просматриваться и другие пути-дороги, по которым отстранённо шествует всевластная агрессия, задавая людям актуальность действий и поведенческих актов.

Теперь, когда были выявлены сущностные начала и просмотрены основные этапы агрессии в мире людей (подробнее об этапах скажем позже), мы можем выделить предрасположенность и агрессивное действие сопрягающими понятиями данной проблематики, представив их полно как «предрасположенность (склонность) к разрушению» и, собственно, «агрессию» как поведение и действие. Отсюда остаётся уже одно — привести эти два понятия к общему основанию, чтобы двигаться дальше в разработке проблем агрессии, имея полный понятийный континуум агрессивного от древности вплоть до Века агрессии. В этих целях доведём предрасположенность к разрушению до образа действий в период дикости и назовём это действие протоагрессия. Станем использовать данное понятие, понимая под ним стихийные поведенческие проявления (образы поведенческих действий), имеющие под собой силу, и в этом смысле предшествующие организованной и личностной агрессии. Правда речь здесь может идти о совмещённом образе природной протоагрессии, в котором есть разрушение, энергия и сила, но никак не то, что нам может явиться.

Чтобы в потоке мыслей и собственных размышлений об исходной агрессии над нами преждевременно не довлели знания (тексты) и дискурсы об агрессивных чувствах и агрессивных мыслях, а также о причинных связях и побудительных мотивах агрессии, станем рассматривать протоагрессии в чистой форме, представив её некой энергией, выделенной из жизненной силы. В чистой форме, потому что как таковая она исключает всякое расположение энергии, которое придало бы ей определённую форму. Здесь мера энергии не изменяет формы, она остаётся во всех случаях сама собой, как есть, а потому и пребывает чистой. При этом также оговорим, что эта энергия каждый раз с необходимостью выделяется из жизненной силы, и что сама жизненная сила была привнесена в мир людей прежде всего для выживания.

Такое, можно сказать, во многом художественно-образное постижение агрессии первоначально в образе протоагрессии, или, если хотите, вольное изложение предмета агрессии без общепринятого, без того, что могло бы быть уже предложено по её содержанию, позволит судить о пред форме агрессии свободно, без тех составляющих, которыми она станет «обрастать» в своей истории, и без тех факторов и причинно следственных связей, которые будут её обуславливать. Ибо все эти составляющие, факторы и связи, которые нарождаются и развиваются во времени, будут по отношению к изначальному (природному) всё же «вторичными», пусть и важными каждый раз в определении конкретного типа агрессии уже как действенной и особо организованной силы. Когда, скажем, агрессия ребёнка не идёт ни в какое сравнение с агрессией взрослого насильника.

Как «рукотворные» данности, объемлющие чувства и мысли, интересы и желания, они могут затруднять нам видение протоагрессии, которая в своей практической «нетронутости» со стороны различных чувств и мыслей, и, конечно же, в отсутствии намерений и воли, будет скорее стихией, неорганизованной жизненной силой в архаичном мире людей. Но эти же ингредиенты, и связанные с ними смысловые моменты, будут не лишними и послужат пониманию того, что подвигло эту неорганизованную жизненную силу уже на целенаправленное разрушение мира людей, и как это связано с распадом жизненной силы и выделением созидательной, творческой энергии и агрессивной энергии, направленной, прежде всего, на разрушение; как связаны периоды окончания протоагрессии и начала развития собственно агрессии, а также о том, что могло ещё сохраниться от протоагрессии и служить преемственности. К этим вопросам мы ещё вернёмся, а пока продолжим рассмотрение протоагрессии.

Укажем на разрушительную силу протоагрессии, проявляющуюся стихийно как то, что её роднило с другими стихиями и было сохранено в агрессии. Ибо протоагрессия в онтологическом пребывании отвечала своему природному предначертанию так, как если бы это был ураган или какое-то другое стихийное бедствие, подобное по силе, скажем, той же повальной болезни. Поэтому общим для стихий было и остаётся то, что они являются воплощениями определённых в своей заданности сил, и что эти силы могут явно или неявно наносить урон жизни, стать причиной бедствий и разрушений. Именно в таком онтологическом понимании протоагрессия уподобляется нами стихии и именно эта стихийность сохраняется в агрессии, проявляясь уже как ярость, безудержность и напористость без границ.

Теперь мы имеем представление о первоэлементах агрессии, у нас есть примеры того, как происходил замес основных составляющих агрессии. На такой основе можно будет высказать основные суждения о природной заданности и типизации агрессии.

4. Четыре суждения о природной заданности агрессии и основные вехи её типизации

Наши размышления о природе и метаморфозах агрессии, и их сути, мы попытаемся структурно выразить в виде четырёх простых суждений. В них агрессия предстанет поэтапно в своих изменённых состояниях, а сами суждения будут основываться на связях таких ключевых понятий, как «протоагрессия», «разрушение», «агрессия» и «надличностная сущность агрессии». В этой связи к месту будет замечание К. Вальверде о том, что «… понятие находится в реальности, откуда его „вычитывает“ ум. Человек не создаёт истины — он её находит, когда она выходит ему навстречу». Но, чтобы они «вышли», подчеркнём это ещё раз, надо сильно подумать. И вот что нам удалось, размышляя, «вычитать» и сформулировать в виде суждений.

Итак, наше первое суждение будет о протоагрессии, проявляющейся в своём естестве спонтанно и порывисто как стихийная сила. В таком качестве она послужила вместе со страхом основой для замеса архаичной агрессии. Образно говоря, протоагрессии выпало «жить» среди людей вопреки или во благо им, жить как нечто «дарованное», которое и принимается-то потому, что «есть» и «действует», как и потому, что по рождению своему протоагрессия проявлялась практически отдельно от умственных усилий и сознательной воли, выступая как неосознаваемая часть психического состояния. А потому такая агрессия выражалась как разрушающая сила вне наличного сознания, и, соответственно, не имела собственного имени и заданных целей.

И всё это потому, что протоагрессия имела место во времена, когда не было ещё «Я», чтобы исходить из личностных начал и смыслов. Не было и той целенаправленной жестокости и насилия, которые в будущем во многом будут связаны с «Я». Не было также многих чувств и эмоций, которые давали бы протоагрессии какие-то дополнительные силы по ситуации, кроме чувства страха за жизнь. Да и потребности телесной жизни ограничивались лишь необходимым, без того, чтобы расти вместе с агрессией. Поэтому не было ещё понимания того, что новые территории проживания, а также богатства следует обретать путём агрессивного захвата. Всё это характеризовало по большей части времена ранней дикости и глубокой дремучести, когда человеческие общества учились лишь выживать, и человек сам по себе был открыт агрессии, главным образом, со стороны животного мира. Очевидно, что тогда он и обучался убивать жизнь, чтобы продолжать жить самому. Его мир и скудные чувства сами по себе мало что могли дать развитию межгрупповых отношений и связей. Агрессивные действия, которыми тогда люди могли так или иначе обмениваться, будут ещё долго вызревать в лоне стихийной агрессии. В то же время агрессия как жизненная сила, осваиваясь на уровне бессознательного, могла проступать и в сознательное, давая свои всходы.

Вот об этих ростках чувствования, добавляемых в общий замес агрессии, и будет наше второе суждение. Это суждение связано с положением о развитии родственных агрессии чувств, с которыми ей придётся в дальнейшем проявляться совместно. С этим также связано освоение волевых начал в отношениях со стихийностью агрессии. Но такое, надо полагать, не могло быть началом её подлинной истории как целенаправленной силы, последнее было скорее в чём-то другом.

Так, произрастая по истечению времени из глухого, а скорее неосознаваемого соперничества, станет давать о себе знать враждебность, которой предстояло в дальнейшем стать важной составляющей агрессии. Именно во враждебности начнут произрастать исконно человеческие начала агрессии, когда она начнёт скрытно противостоять необходимой коллективности в группе. И именно враждебность станет ящиком Пандоры для людского рода.

Также даст о себе знать жестокость, которая будет сближаться с агрессией, чтобы стать её неизменной частью. В целом же будут иметь место практики открытой агрессии, скажем, случаи насильственно отъёма «лучших кусков» у ближнего, и такое станет «вершиться» и «присваиваться» по праву сильного в группе. Тогда как агрессия по принуждению вне группы и коллективности будет носить спорадический характер. Само зло во всех случаях находится ещё в своей первозданной открытости и не противостоит добру и любви, так как для развития последних не было особых предпосылок. Поэтому агрессия по большей части не может разворачиваться среди событий такого порядка, она продолжает выражаться стихийно, а значит сохраняет и своё свободное хождение в мире людей.

Третье суждение будет о том, что, когда закладывалось многое в человеке, и различимое выступало с необходимостью в жизненных средах, агрессия стала во многом играть роль жизненной силы коллектива. Она была различима как необходимое средство выживания коллектива. Уделом такой коллективистской агрессии также делается враждебность как противостояние межгрупповым связям. И тогда же агрессия в своих сущностных противостояниях всё более укрепляется на пути смыслов и значений, она развивается как сознательная сила, перенеся в дальнейшем свои родовые признаки в иные миры уже под собственным именем. Перебравшись, таким образом, из дикости в продвинутые жизненные миры, агрессия начинает в полной мере раскрываться в своей истории как способ обогащений и защиты. Об этом свидетельствует уже культура владычества, которая способствует тому, что агрессия всё время получает от неё новые импульсы для своего развития, и то, как владычество «эго» закрепляет агрессию в языке и поведенческих актах. Именно на этих путях агрессии предстояло стать государственной силой, выражать владычество политики, а в отдалённой перспективе обрести и значения надчеловеческой сущности.

В таких пределах и контекстах нам видится история поэтапного развития человеческой агрессии, апофеоз которой приходится на Век агрессии, когда агрессия, сделав круг в своей истории уже в новом качестве, вновь становится стихией «для нас». В таком представлении культура владычества и владычество «эго» предстают центрами тяжести истории агрессии как целенаправленной силы и в таком понимании могут послужить нам объяснительными принципами. Как основополагающие понятия, описывающие развитие агрессии, они также послужат обоснованию основной идеи о том, что Век агрессии является переходом от агрессии владычества «эго» к надчеловеческой агрессии, когда процессы агрессии, связанные с поведением индивидов, выходят за их пределы. Став завершающей силой в мире чувств и мыслей, наличествуя в своей объектности, агрессия обретает сущностные (самостоятельные) значения в отношении эго.

Как мы видим, уже в художественно-образном постижении агрессии, выявлении прежде всего биографичного в части протоагрессии, стало возможным уяснить немалое, и, в первую очередь, прояснить роль сознательного в её становлении, а также утвердиться в том, что сознательное всегда исходит из развития жизненных практик, а значит и путь развития агрессии есть путь взаимовлияний жизненных практик и сознания. При этом представляется возможным определить в общих чертах и путь, ведущий к Веку агрессии. Однако нас не покидает также понимание того, что есть кардинальные вопросы, на которые надо дать ответы. И что для наших целей необходимо актуально и в целостной перспективе освещать природу агрессии в контекстах, важных для понимания Века агрессии. Поэтому, основываясь на сказанном, выделим в первую очередь три кардинальных вопроса и попытаемся кратко на них ответить, чтобы быть в состоянии опять же продолжить наш путь.

Это вопрос о том, как на протяжении веков агрессии удавалось сохраняться как действительное. И как, переходя от коллективности и индивидуальности в состояние объектности, и осознания всеобщности, она могла «наращивать» новые сущностные значения? А главное, что позволяет нам уже сегодня с сознанием дела судить о Веке агрессии?

Предпошлём к ним также наши исходные положения:

— мысль о том, что агрессия изначально выступает тёмной силой, погружённой в материнское лоно бессознательного и в таком качестве участвует в потоке жизни за выживание;

— что структурно вехи «тёмной силы» начинают оформляться, когда агрессия достигает сознания человека, сохраняясь, однако, и в состоянии бессознательности;

— то, что двойственность, выражаемая прежде в бессознательных и сознательных актах, становится, таким образом, сущностным определением агрессии, её проявлением как в импульсивных формах, так и в сознательных действиях;

— переход от односторонней, «чистой» бессознательности к двойственности в агрессии мог ознаменовать также начало её восхождения в мире людей, связанного главным образом с сознанием.

Какие доводы к сказанному могли бы быть здесь уместными? И как опредмечевание агрессии сказывалось на её развитии?

Прежде укажем на тот бесспорный факт, что, осознавая агрессию как жизненную необходимость и средство достижения целей, люди уже с архаических времён начинают опредмечивать её, не довольствуясь лишь возможностями «силы рук и тела». Важно было всячески развивать и довооружать агрессию, чтобы наносить во вражде как можно «больший» урон, помятуя, что в те времена опредмечевание агрессии было началом коллективного выживания. Так, согласно современным антропологам, человек, Homo sapiens, в борьбе с неандертальцами (есть предположение, что неандертальцы были промежуточным видом, звеном перехода к человеку), уступая им в физической силе и ближнем бою, изобрёл орудие для метания камней на расстояние. Таким образом, захватническая агрессия, наносящая урон жизни, уживалась одновременно с агрессией как необходимостью защиты жизни.

Однако принципиальным в дальнейшем опредмечевание агрессии и придании ей новых смыслов было то, что в сообществах людей орудия агрессии стали делать более конкурентными в борьбе с себе подобными, их целью стало усиление возможностей агрессии прежде всего в захватнических целях. Это был постоянно усиливающийся и возрастающий по способам и сложности процесс в истории человечества. Со временем агрессия, «слившись» с орудием «тотальной смерти», устойчиво обрела, наконец, объектный характер, стремясь окончательно стать средством утверждения глобального господства. И похоже, что это удалось, если иметь в виду ядерное оружие как высшее и окончательное решение в опредмечевание агрессии. Но одновременно с этим получилось и другое.

Отсюда наше четвёртое суждение о том, что агрессия вышла из своей природной заданности и возможностей, и что она стала во много крат сильнее и теперь противостоит уже всему миру, грозя окончательно его разрушить, содвинув на такое людей. Одновременно нам надо иметь в виду и полное слияние агрессии с массовой жестокостью. Это новое качество в жизни и поведении агрессии, пусть и выраженное скорее в метафорической форме, позволяет нам уже говорить о Веке агрессии. Дополнением нашего общего посыла здесь будет то, что, обретая такую силу и повсеместное распространение в мире людей, агрессия стала самостоятельной сущностью вне её носителя, будь то личность, группа или государство. Агрессия теперь живёт и властвует над людьми как надчеловеческая сущность, она определяет чувства и мысли людей, действенность и накал враждебных форм существования.

Итак, перекочевав из сферы бессознательного в сознание, развиваясь в своих контрконструктивных формах как орудие, агрессия непомерно возвысилась, обретя все признаки надчеловеческой сущности.

В обосновании такой позиции для начала сопоставим агрессию как «свободную от носителя довлеющую силу» с общественным мнением, но не в плане того, что последнее может быть агрессивным или пассивным, а в понимании общего, которое, имея в основе единичное, освобождается от него в определении своей сущности. Так, общество как совокупный человек, мнение которого многократно усилилось и выразилось в общественном мнении, есть самостоятельная сущность, к которой апеллируют и в различных целях изучают как нечто производное от социальной жизни. В этом смысле общественное мнение свободно от мнений отдельно взятого индивида и развивается оно по своим законам. То же самое стало характерным для Века агрессии, где властвуют надличностные сущности агрессии.

Действительно, агрессия всегда была значима своей сущностной стороной. Агрессия не религия, но она всегда присутствовала и присутствует в ней; агрессия не политика и не идеология, но она также устойчиво присутствует в них, то же самое можно сказать и о культуре в целом. Практика воспроизводства этих и других видов агрессий, теснота их связей могли приводить со временем к образованию неких целостностей. Ныне они предстают определёнными сущностями Века агрессии, и в этом смысле задают тон повседневной жизни, мировой политике, межгосударственным отношениям и связям уже в надличностном смысле.

Агрессивные сущности мы станем понимать, как скопления агрессивных выбросов, которые достигли состояний, позволяющих возвращаться в мир людей в виде надличностных сущностей (готовых форм). Это, прежде всего, сущности политической, военной и криминальной агрессии. Таким образом, агрессия, запущенная в жизненное пространство различными путями и способами, объективированная в общей истории, возвращается человеку властной силой агрессивных сущностей, став в своём развитии надличностной сущностью. Как уже надличностная сущность, она продолжает «питаться» выбросами человеческой агрессии, и большая доля здесь приходится на политическую и криминальную агрессию. Агрессивная риторика политиков различного уровня и всяческие криминальные действия служат тому.

В этих значениях преддверия Века агрессии, где властвует надличностная агрессия, рассматривается как смыслообразующее понятие введения к новой парадигме агрессии. О важности конструирования такого понятия в принятых здесь значениях свидетельствует прежде всего то, что агрессия с применением новейшего вооружения может нести смерть глобально, а то и положить конец существованию людей в мире, и новая ядерная доктрина США, увеличивающая ядерные риски, может послужить тому подтверждением.

В силу такой вероятности и исхода может говорить то, как ускоренно укрепляются механизмы запуска человеческой агрессии, как и то, что они включают уже не только традиционные чувства: месть, обиду, страх и тревогу, или конфликт интересов и выгоду. Механизмами запуска агрессии, и это следует особо подчеркнуть, становятся сами по себе амбициозность и вседозволенность «сильного». Агрессия века приближает их к себе, оставляя на вторых планах даже злобу, желание иметь и раздражительность. Одновременно с этим мы видим, как силы сдерживания мимикрируют и сами начинают рядиться в тогу агрессора. Ведь теперь стыд и совесть, право и закон, да и сама целесообразность всё более и более оттесняются на обочину жизни, и в поле активных человеческих действий и взаимодействий, по существу, начинает властвовать всепоглощающая агрессия. Это ли не есть смена права сообществ на право силы в мире и, одновременно, демонстрация Века агрессии, в котором агрессия выступает как надличностная сущность?

Мы начали вести разговор о Веке агрессии с необходимости застраивания новой территории под неё в проблематике агрессии и высказали ряд суждений о протяжённости агрессии, о том, что разрушение есть её движущая сила, не сказав и не прояснив при этом того, «что есть что» в сущностном понимании агрессивного поведения. Поступая так в вводной части, мы рассчитывали на известную осведомлённость нашего читателя. Однако таких сведений общего характера будет явно недостаточно для понимания и принятия поставленных проблем. Потребуются специальные знания, и, в первую очередь, поведенческих наук, чтобы судить об истоках человеческой агрессии, о том, что определяет ныне её устойчивые проявления в сферах жизни. И потом, надо также понимать, что при поверхностном взгляде не представляется возможным полно говорить о вековой значимости агрессии, что является крайне важным, как уже подчёркивалось, для нашего изложения. Поэтому попытаемся чётче прояснить такие основополагающие вопросы, как: что есть агрессия, какова её природа и функция? Какие силы вызывают и обуславливают агрессию? Почему люди в своей жизни не могут обойтись без того, чтобы не быть агрессивными? Связана ли агрессия с инстинктами или она социально детерминирована? И почему чувства в своей исходной части стали в большей мере апеллировать к агрессии?

Так, к примеру, тревога уже не находит забвения в печали, а устремляется к агрессии, не говоря уже о зависти или обиде, которым давно проложена дорога к ней. Наконец, если рассматривать агрессию как продукт интеграции индивидуального и социального, то что здесь будет определяющим?

Важно показать, как многое из сказанного объясняется в классической и современной литературе по агрессии, и каким будет здесь наш обобщающий подход. Ибо без разъяснения выделенных вопросов, составляющих вводную часть проблематики агрессии, станет затруднительным понимание жизненности, устойчивости и многообразия современных форм агрессии, так и объяснение роста её активности и всеохватности, определяющего ныне терроризм, экстремизм и криминальность. А главное, тот непреложный факт, что количественный рост агрессии ведёт её неотвратимо к качественной определённости, когда она уже, по существу, становится явной характеристикой века.

И здесь же кратко сформулируем обсуждаемые в книге проблемы агрессии, связанные с традиционным подходом и пониманием Века агрессии. Но прежде заметим, что имеются два основных подхода в понимании и определении агрессии. В одних авторы исходят из того, «что вызывает агрессию» (инстинкт или социальное); в других — что производит агрессия (здесь, однозначно, урон, как физический, так и вербальный). И есть третьи интеллектуальные силы, которые пытаются их совместить. Мы же станем исходить из позиции «что есть что в агрессии, выявленное в традиционных подходах, и что есть что в агрессии, связанное с пониманием Века агрессии».

В традиционном понимании, агрессия — это, прежде всего, особый тип человеческого поведения (что), сущностью которого является нанесение субъектом агрессии (личностью, группой, государством), в первую очередь физического урона другому или множеству людей (есть что). Сюда же входит вербальный урон, осуществляемый на личностном уровне и больших масс людей (есть что). Последнее имеет место, главным образом, в пропагандистской войне с использованием СМИ. Вопрос в том, что то, что вызывает агрессию, на наш взгляд, есть особый исследовательский вопрос, и на него надо отвечать, не загружая определение агрессии. Забегая, опять же вперёд, отметим, что для нас истоки агрессии, то, что её вызывает, есть вопрос интегральности агрессии. Нам предстоит окунуться в проблематику агрессии, находить там аргументы «за и против» в вопросах её интегральности и выстраивания новых положений согласно пониманию «Века агрессии» и его определения.

Придерживаясь истории вопроса, разберём вначале сам термин агрессия, и здесь этимология слова поможет нам прояснить, какие действия способствовали возникновению данного понятия и в какой мере они (эти действия) сохранили свои определяющие значения.

Слово агрессия (от лат. aggredere — приблизиться) у древних означало вторжение (приблизиться, чтобы напасть и захватить чужую территорию и получить из этого ожидаемые выгоды и богатства). Такие действия в массе своей сопровождались разрушениями, захватом и уничтожением имущества, жестокостью и насилием. Надо полагать, что со временем весь этот груз зла не мог не осесть в языке вместе со словом агрессия. А коллективное сознание и развивающиеся насильственные практики в ещё большей мере способствовали её широкому использованию и распространению. Агрессией стали называть класс явлений, присущих определённому типу поведения, где главным было напасть, переступить запретное (что само по себе уже является агрессией) с тем, чтобы нанести урон. Так возник шаблон агрессии, удобный для словоупотребления в различных контекстах, связанных с политикой государства, поведением человека и группы.

Однако для выявления сущности агрессии, формализации её как научной категории потребовались уже годы усилий многих учёных. Благодаря философам, социологам, юристам и в большей мере психологам, данное понятие обыденного сознания и враждебных (межгосударственных) практик было наполнено рациональным содержанием, отражающим взгляды исследователей на предмет его изучения. Ныне существует огромная литература, где агрессия представлена доминирующей силой, источником существования которой по праву считается не только сам человек, но и среда. Однако полной ясности по поводу природы и детерминации данного феномена пока нет. Так, соглашаясь с тем, что агрессия — это сила (сущностная характеристика), одни считают её обусловленным свойством человека и подчёркивают её инстинктивно-генетический характер (фрейдистская традиция). Другие полагают, что это обычная жизненная сила, которая, проявляясь в определённых условиях действия раздражителей (стимулов), получает специфическое звучание и окрас (бихевиористская традиция). При этом психологи, рассматривая агрессию, делают упор на субъективное (внутреннее) начало, а социологи — на объективное (внешнее). Если для первых источником агрессии в большей мере является внутренний мир (инстинкты, психологические процессы), то для вторых — внешние факторы среды (масс-медиа и др.). Следует также отметить, что в силу складывающихся в мире обстоятельств, агрессия, как фактор насильственных изменений в мире, должна вызывать особый интерес в международном праве. При том, что здесь правовая разработка проблем агрессии в межгосударственных отношениях отстаёт от существующих практик, и потребуются принципиально новые интеллектуальные усилия, чтобы она была на уровне велений времени.

Не менее важным по значимости будет роль базы агрессии во внутренней жизни человека, то, что мы назвали агрессиумом как социально-биологической составляющей агрессии, которая, имея биологическую основу, в процессе социализации индивида развивается и обогащается социальными признаками и опытом агрессивных действий. В таком качестве агрессиум служит агрессии прежде всего как резервуар, механизм запуска и воспроизводство паттернов агрессивного поведения.

Одновременно надо отметить, что Век агрессии в своём единстве больше говорит на основании развитости многих чувств, апеллирующих к агрессии, и чувство любви, вероломное её разбиение здесь не будет исключением.

Обобщая сделанные суждения об агрессии в мире людей, начатые ещё с нашего краткого экскурса, и помятуя о том, что агрессия, по существу, выражается как действие во имя зла, обрисуем схематично поэтапный путь и основные Вехи агрессии от стихийной протоагрессии в древности к Веку агрессии как надличностной сущности на основе ключевого понятия «разрушение». Это будут этапы и вехи с типизацией характерных черт, видов разрушений, таких как:

— природная предрасположенность к разрушению в период дикости как этап протоагрессии (такая предрасположенность не ведёт к насилию в современном понимании как личностно окрашенному, разрушение происходит по естеству, как если бы это имело место в мире животных);

— властная склонность к разрушению, как этап, протекающий во многих веках от древности (на этом этапе утверждается имя собственное «агрессия» как нападение в введении войн и обогащаются действенные, захватнические возможности самой агрессии);

— угроза разрушения мира агрессией в Век надличностной агрессии, как этап всепоглощающей агрессии, независимой от воли субъекта, но при сохранении его как носителя и жертвы.

Каждый этап вбирает в себя «сгустки» проблем, но не все даже поставленные проблемы удастся нам в полной мере осветить, однако те вопросы, которые определяют существо авторского подхода и связаны с понятиями, раскрывающими смыслы и значения Века агрессии в контекстах, прежде всего, надличностных сущностей агрессии, чувств и мыслей, мы постараемся исполнить в должной мере. Для этого нам понадобится прояснить в истоках агрессии те сущностные моменты, которые по смыслу связаны с достижениями целей. Отчасти мы начали их различать, когда вели речь о переходе от предрасположенности разрушать к действенным началам, связанным с нападением. И тогда же было показано, что разрушение как смыслообразующее агрессии начинает входить в свою активную фазу, когда уже не готовность, какой бы она ни была, а фактически само нападение определяет её суть как действие. И что, получив возможность разрушать, агрессия будет отдаваться в полной мере своей природе. Правда и в том, что в своей действительности сложно будет различать нападение от разрушений, чувства от мыслей, потому что их в равной мере объемлет и станет выражать то, что можно было назвать природой агрессии, а точнее «действием во имя зла». И не это ли предрекали классические теории агрессии, показывая агрессию силой «на вырост»? И не эти ли мысли должны получать своё развитие в новых теориях? Мы станем рассматривать эти вопросы, исходя из классических и современных теорий агрессии, определяясь, одновременно, и со своим авторским подходом.

5. Классические теории агрессии (З. Фрейд, К. Лоренц и Э. Фромм) и их развитие в психологии и социальной психологии

Классику в агрессивном следует начинать с теории агрессии Зигмунда Фрейда (1856 — 1939), чьё творчество, вылившееся в учение психоанализа, своеобразного симбиоза научности и художественности, стоит особняком в истории психологической науки уже в силу определения бессознательного как источника поведенческих актов, и многого из того, что должно было этому послужить. Фрейд мог умело сочетать научность с художественностью, а последнюю делать не только объясняющим фактором, но и выразительным средством.

Известно, что таким образом кроме знаменитой теории либидо, которую он называл своим мифом, Фрейд создал и парадигму агрессии, по лекалам и супротивно которой создавалась гуманистическая теория Эриха Фромма, а также разрабатывалась фрустрационная (Л. Берковец, Дж. Доллард, Басе) и прочие концепции агрессивного поведения. Сам Фрейд сформулировал сугубо инстинктивистскую теорию агрессии как органическую часть своего психоаналитического учения, где указал прежде всего на неиссякаемую силу агрессии и её близость к смерти. И мы это понимаем так, что агрессия обречена выходить победительницей в противостоянии с либидо, ибо всё завершается «в смерти», которую агрессия предрекает, в стремлении человека вернуться в состояние неорганики. Правда, самому Фрейду было бы сложно в этом признаваться, ибо движущей силой его психоаналитического учения было либидо, половой инстинкт, порабощающий все другие инстинкты человека. Но с позиций существа Века агрессии всё выглядит иначе, поэтому мы полагаем, что агрессия всё же берёт верх над либидо.

В противостоянии агрессии и либидо мы прежде исходили из того, что в психоанализе поведение человека определяется множеством неосознаваемых инстинктов, среди которых Фрейд выделяет две основные группы: инстинкт жизни (Эрос) и инстинкт смерти (Танатос). Они находятся в постоянном напряжении, противостоянии друг другу как силы любви и вражды, созидания и разрушения, добра и зла. Движущей силой Эроса является либидо, а движущей силой Танатоса — агрессия.

Инстинкт жизни служит самой жизни, её сохранению, упрочению и развитию (размножению), что достигается за счёт сексуальной энергии либидо. Инстинкт же смерти служит мёртвому, пытается разрушить организм, низвести его в состояние «неорганики», что отвечает естеству организма, стремящегося вернуться в своё первоначальное существование — вернуться в неорганический мир. Такое достигается на основе агрессии. В борьбе двух сил — Эроса с Танатосом, на помощь Эросу приходят другие психические структуры (механизмы смещения и пр.), которые направляют разрушительную силу Танатоса от «Я» во вне, на других. Если инстинкт смерти вступает во взаимодействие с сексуальностью, то это находит выражение в садизме (причинение боли и страданий другим) и мазохизме (причинение боли и страданий себе), последнее, правда, воспринимается должным образом как удовольствие. В повседневной жизни агрессия в своих мягких формах рассматривается скорее, как разрядка напряжения и освобождение чувства тревоги, страха и беспокойства.

Таким образом, агрессивная энергия (импульс, влечение) как нечто «вмонтированное» природой в организм с целью его разрушения и возврата в состояние неопределённости, согласно Фрейду, проявляется в основном как действие агрессора (субъекта), наносящего вред другому (объекту), жертве агрессии. Эта разрушительная сила неудержимо стремится вырваться наружу, она не подчиняется воле человека, а следовательно и не управляется. Последнее обстоятельство, звучащее как вердикт, существенно снижает эвристическую и практическую ценность теории Фрейда. Получается, что человек агрессивен по своей природе, и тут уже ничего нельзя поделать. Но с таким выводом можно согласиться лишь по отношению к инстинкту как части агрессии. Агрессия же в общей сложности есть интегральное явление, в неё входят и другие составляющие, посредством которых представляется возможным в какой-то мере воздействовать на агрессию в целях управления и контроля. При всём при том мы не можем так однозначно судить уже в силу того, что происходит в мире и как воцаряется «Царство агрессии». Но не зря Фрейд в аллегорической форме говорил о Танатосе как стремлении человека к смерти. И это, возможно, было его предупреждение людям о том, агрессивная энергия окончательно выйдет из-под власти человека и захватит мир людей. И что в своём стремлении сохраниться человечеству уже некуда будет сбрасывать свою агрессивную энергию. Таким мы увидели Фрейда в его работах.

По мнению Конрада Лоренца (1903 — 1989) — известного этолога, одного из основоположников науки о поведении животных, человеческая агрессия точно так же, как и влечение у Фрейда, имеет биологическое происхождение, питается из постоянного энергетического источника и не всегда является результатом реакции на некое раздражение. Однако у Лоренца агрессия — это не инстинкт разрушения, как у Фрейда, а инстинкт как движущая сила борьбы за выживание и адаптацию организма к социальной среде. Если так, то, как быть с разрушительными войнами, с массовой жестокостью и насилием? Сам учёный связывает это с нарушением функций инстинкта агрессии, который в принципе должен был бы поддержать жизнь, а он её разрушает. И виной тому, считает Лоренц, являются издержки культуры, которые давят на человека и не дают осуществляться естественному выходу агрессивной энергии. Решение этой проблемы учёный видит в разрядке агрессивности на замещающий объект. «Переориентирование агрессии, — подчёркивает К. Лоренц — это самый простой и самый многообещающий способ обезвредить её. Она довольствуется замещающими объектами легче, чем большинство других инстинктов, и находит в них полное удовлетворение».

Если Лоренц прав, то среди спортсменов, к примеру, не должно быть насильников, ведь они имеют возможность в спортивных тренировках и состязаниях давать выход своей агрессивной энергии естественным путём. Увы, но это не так (спортивные навыки всё чаще используются в рэкете, насильственных действиях), а значит одних усилий по переориентировании агрессии будет явно недостаточно, чтобы искоренить насилие.

Для понимания «живучести» и механизмов обновления агрессии применительно к новым условиям жизни важное значение имеют психологические теории социального научения. Её начал разрабатывать американский психолог Джулиан Роттер (1916 — 2014), проработавший длительное время клиническим психологом. Он создаёт теорию социального научения и теорию локуса контроля. Джулиан Роттер пытался вывести формулу прогноза человеческого поведения на основе «генерализованных ожиданий», сделав предположение о том, к чему приведёт то или иное поведение. Отсюда и введённое им в рамках теории социального научения понятия «локус контроля», то есть, приписывание причины событий внешним или внутренним факторам. Для нас это понятие будет значимым в том, как происходит приписывание причин политическим событиям в широких слоях общества.

Другой автор теории социального научения, противостоящей теориям инстинкта Фрейда и Лоренца, был канадский и американский психолог Альберт Бандура (1925 -2021). В его теории социального научения пути умаления значимости и распространения агрессии в большей мере определены в упрощённой форме. Ведь выявление причины событий Джулиана Роттера представляется не простым делом, хотя само понятие «генерализованные ожидания», несомненно, добавляет когниции в исследовательский проект.

Согласно же теории Альберта Бандуры, социальное научение есть результат научения посредством простого наблюдения. Здесь важно прежде обратить внимание на саму агрессию, затем сохранить такое наблюдение в памяти и суметь впоследствии воспроизвести её, то есть агрессивное действие. Словом, человек в процессе социализации агрессии видит, наблюдает и берёт на вооружение образцы агрессивного поведения. Бандура обращает внимание на то, что в таком процессе социализации, то есть социальном научении агрессии, важен поощрительный момент со стороны родителей, ближайшего окружения.

Так, используя в полной мере результаты своих наблюдений как инструменты целедостижения, человек надеется получить желаемое или избавиться при необходимости от неприятного и даже опасного. В таком понимании агрессия представляется всё более усвояемой. Ведь с «вывихами» социализации, если они есть, можно что-то делать и как-­то бороться. И с «плохими» генами пока ничего не поделаешь, их просто нельзя изменить (сегодня это всё ещё находится за пределами возможного). ­В то время как при научении посредством наблюдения, агрессия может усваиваться просто как образец для подражания.

Есть ещё одна крайняя позиция на понимание роли агрессии. Дело в том, что ряд исследователей особо настаивают на позитивных началах агрессии, считая её жизненно необходимой доминантой. Человеку без агрессии нельзя, убеждает нас пространно Ролло Мэй, так как она служит жизненным ценностям, способствует самоутверждению и самоуверенности. Мы бы не стали на этих аргументах так настаивать. Есть и другие авторы, которые вообще оспаривают данный тезис, полагая, что такая «оправдательная» позиция может вести к спонтанной легитимизации агрессии. Да и потом, кто станет определять позитивность агрессии? Правда в том, что человек имеет право на защиту, однако, если защиту он берёт в свои руки, то надо ещё доказать в правовом порядке, что это была защита.

Более полному и обстоятельному анализу феномен агрессии подвергнут в работе Эриха Фромма (1900 — 1980) «Анатомия человеческой деструктивности». Исследование агрессии здесь ведётся комплексно, с широких социально-философских позиций и с использованием теории Фрейда и новейших данных нейрофизиологии, психологии животных, палеонтологии и антропологии. Фромм пытается преодолеть ограниченность различных психоаналитических, психологических и социобиологических концепций. Философ занимает примирительную позицию по отношению к двум основным парадигмам агрессии: инстигтивистской, возводящей всё разрушительное в человеке к животному началу, и бихевиористской, выводящей деструктивность из социальной среды. Человек — существо биосоциальное, он одновременно и биологический индивид, и личность как представитель конкретного социума. Отсюда, действительно, было бы верно агрессивное поведение связывать с двумя началами: врождённым (внутренним) и социальным (внешним), рассматривая это как методологический принцип в исследовании агрессии. В этой связи Фромм предлагает различать два совершенно разных вида агрессии: доброкачественную (оборонительную) и злокачественную (деструктивную, жёсткую). Первый вид роднит человека с животными и выполняет биологическую функцию защиты организма; второй — деструктивность, присущ только человеку и является продуктом социума. Фромм особо подчёркивает, что только человек является убийцей в отличие от животных. В соответствии с этим он вводит такие понятия как «биофилия» и «некрофилия». Биофил стремится ко всему живому, растущему, а некрофил — к мёртвому, механическому, разлагающемуся. Яркий пример некрофила — Гитлер, чья деструктивная личность подробно анализируется Фроммом в названной выше работе.

Предложенные Фроммом понятия теории агрессии, несомненно, являются броскими, яркими и легко запоминающимися, что и делает их приемлемыми при структурировании и типологии данного явления. Однако они мало что дают для разработки проблемы контроля и управления агрессией. Кроме того, возникают вопросы: если доброкачественная агрессия станет в целях защиты также использовать всё то, что обозначает агрессия, то будут ли в этом случае какие-то ограничения? Так, при освобождении заложников (доброкачественная агрессия) одновременно погибают жертвы насилия и сами похитители. Понимать ли это так, что доброкачественная агрессия перешла вдруг в свою противоположность и стала злокачественной по отношению к жертвам? Думается, что здесь сложность объяснения связана с понятием «доброкачественная агрессия». Агрессия просто по природе своей не может быть доброкачественной. Да, агрессия может быть ответной по принципу «око за око» или «зуб за зуб», но от этого природа её не меняется, она продолжает оставаться разрушительной силой, и определение «доброкачественная» здесь явно будет не к месту. Ведь есть же другие понятия, противоположные агрессии.

Создатель индивидуальной психологии Альфред Адлер (1870 — 1937), то есть единой и неделимой психологии личности, ибо сам человек един в своей психической жизни, определяет агрессию, агрессивную устремлённость как желание преодолеть чувство неполноценности. В последующем Адлер использует уже понятие «борьба за власть» или «стремление к превосходству», в которых мы также угадываем присутствие агрессии как средства достижения власти. Преодоление комплекса неполноценности, борьба за власть и стремление к превосходству нуждаются в особой силе, и такой силой является агрессия. Прочтение автора в таком ключе, отслеживая агрессию, будет близка и понятна здравому смыслу и будет в большей мере говорить о реальной значимости агрессии.

Сторонники бихевиористских теорий, а они, надо заметить, ближе всех подошли к исследованию социальных практик агрессии, считают, что агрессия, как и другие формы поведения, является благоприобретённой и определяется взаимодействием человека и среды. Так, в фрустрационной теории Дж. Долларда утверждается, что агрессивное поведение возникает как реакция на фрустрацию (блокирование целедостижения) и, следовательно, фрустрация, как правило, равняется ожидания минус достижения. Она усиливается, когда наши цели имеют сильную мотивацию, когда мы ожидаем получить «нечто», а нам чаще всего достаётся «ничто». Если исходить из этой теории, то в современной России, скажем, все пенсионеры сплошь и рядом будут фрустрированы. Потому что они ожидали по праву иметь в старости безбедную жизнь, а получили жалкое существование. Однако фрустрация — это не просто депривация, лишение чего-либо, а результат, как утверждают социальные психологи, сравнительной депривации. Только сравнение с чем-то может способствовать обращению фрустрации в агрессию. Если, к примеру, наш пенсионер, проработавший всю жизнь на благо общества, сравнит своё существование с материальными возможностями молодого менеджера, преуспевающего на ниве посреднических услуг, то надо полагать, что на этом печальном для него фоне дремлющие силы, вызванные фрустрацией, могут при известных обстоятельствах перейти в «ползучую агрессию» (раздражение, неприязнь, злобный взгляд) или косвенную агрессию (клевета, сплетни и пр.). Для других, более активных форм (например, физической агрессии) у нашего пенсионера, скорее всего, не будет сил.

Следует также отметить, что в отдельных случаях фрустрация вообще ведёт к состоянию дремлющей агрессии. Так, сталкиваясь на рабочем месте с блокированием возможностей служебного роста, не получая ожидаемого повышения, человек болезненно реагирует на несправедливость со стороны руководства. В такой ситуации он может впасть в состояние так называемого «карьерного анабиоза», для которого характерны застой, отсутствие всякого желания что-либо делать в плане трудовой активности. Однако при определённых обстоятельствах такой человек может выйти из своей вынужденной «спячки» и начать проявлять агрессивность. Апатия сменится тогда активным негодованием по отношению к своим недоброжелателям. В приведённых примерах значимой будет уже не столько фрустрация, взятая сама по себе, а сколько ситуация, в которой имеет место элемент социальной несправедливости. При всём этом, конечно же, играет роль и характер человека, и то, как он станет интерпретировать факты, его эмоциональная сдержанность, материальные условия и прочее.

Известный психолог Леонард Берковец в своей модификации теории фрустрации обращает внимание именно на эти обстоятельства. Он исходит из того, что схема фрустрация (внешние условия у Дж. Долларда) — агрессия срабатывает лишь тогда, когда есть эмоциональная реакция (гнев) и соответствующая интерпретация фрустрирующей ситуации. В последующем и эта концепция была уточнена и расширена (Басе и др.) за счёт включения в концептуальную схему ряда социальных факторов (интенсивность, частота случаев, социальные нормы и др.), детерминирующих развитие агрессии.

Отмеченные нами моменты в исследовании агрессии говорят, прежде всего, о том, что в противостоянии инстинктивистской теории агрессии и социальной (в основе которого лежит давний спор по поводу того, существует ли коллективная психология или можно говорить только о психологии индивидуальной), верх одержали сторонники социального подхода. Социальным психологам удалось отстоять свою правоту, ныне это самостоятельная научная дисциплина со своим предметом исследования. Они также одержали верх в споре о сущности агрессии в том плане, что агрессия сегодня больше изучается как социально-психологическое явление, чем как явление индивидуальной психики. А значит и в объяснении причинности агрессии и её развития предпочтение отдаётся в большей мере социальному, а не индивидуальному. Эти обстоятельства могут свидетельствовать также и в пользу нашего подхода в исследовании агрессии как интегрального явления. Ведь смысл социальной психологии как научной дисциплины состоит в том, чтобы изучать феномены, которые стали возможными благодаря особому взаимодействию «психического» и «социального». Правда и сторонники индивидуальной психологии окончательно не сдались, они отстаивают свою правоту, опираясь на новые данные генетики, генной психологии, пытаясь выстраивать объяснительные теории на хромосоме агрессии, но об этом позже по мере доказательности научных фактов.

Здесь же подчеркнём ту мысль, что, будучи первоначально свойством элементарной живой системы (биосистемы), агрессия в процессе длительной эволюции приобретает черты интегральности, ибо вбирает в себя особенности нарождающейся психической и социальной жизни. Поэтому вполне справедливо, что современная агрессия, остающаяся в главном причастной своему прошлому, должна как целостность рассматриваться с позиций интегрализма, объединяющего различные направления и традиции в исследовании данного феномена. В этой связи открываются широкие возможности для междисциплинарных исследований с участием прежде всего таких дисциплин, как эволюционная и социальная психология. Если эволюционная психология изучает влияние биологической эволюции на развитие и формирование агрессивных черт личности, то социальная психология исследует агрессию как феномен жизненного мира.

6. Ещё раз об авторском видении: симбиоз художественности и научности, Об интегральности и смыслоагрессии

Наше авторское видение, о котором мы, по существу, уже начали говорить, имеет много общего с традиционной проблематикой касательно вопросов содержания, видов и смыслов агрессии, и основано оно на круге понятий, принятых в литературе. Но, как было показано выше, принципиально важным для наших целей является особенное, то, что связано с метаморфозами агрессии и говорит о её становлении как надличностной сущности, что потребовало уже от нас введение такого понятия. Новое в агрессии, когда она выступает самостоятельной сущностью, обосновавшись прежде в коллективном сознании, есть особенное в понимании и теоретизировании Века агрессии.

Для обоснования такой позиции и создания целостной картины Века агрессии использовались элементы художественности, за отсутствием прежде всего фактов, выверенных наукой, и научность, в соответствии с имеющимися в науке данными. Против такого симбиоза художественности и научности, конечно же, будет не сложно возразить, имея на то желание, подкреплённое позитивистской ориентацией. Однако не станем спешить, ибо такой симбиоз как совмещённый способ познания имеет свою логику и историю, которая убеждает нас в обратном. Как известно, таким путём шёл в своих поисках истины Фрейд, органически сочетая художественность (вымыслы, научные мифы) с научностью. Художественность, прежде всего, позволяла Фрейду закрывать лакуны незнания, и здесь ему не было равных. Так, воссоздавая по-своему картины агрессии, отцеубийства, обосновывая роль либидо в психоанализе, Фрейд доводил художественность до научной выверенности, а последнюю (науку) раскрепощал, предоставляя свободу от старого и отживающего.

С позиции «вечного возвращения» и «сверхчеловека» проблему соотношения «художественности» и «научности» решает Ницше. По этому поводу Рудольф Штайнер (1861 — 1925), основоположник антропософии и исследователь творчества Ницше, писал, что «он стремился выбраться из научного и ближе подойти к действительности посредством художественного душевного настроения ближе, чем можно подойти к действительности посредством науки». Но этого было также недостаточно, и эта смена могла оставаться чередой эпизодов «вечного возвращения», того миропорядка, в котором всё должно повторяться. Тогда художественность также должна сменяться научностью и наоборот.

Пытаясь воссоздавать картины прошлого из жизни агрессии в мире людей и в большей мере уразуметь её настоящее как Век агрессии, нам ничего другого не оставалось, как сочетать художественность с научностью. И таким же путём мы пытались разрабатывать агрессию как интегральное явление, исходя из классических наработок.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.