Бесплатный фрагмент - В твоем огне

Моей Полли.

Другу, коллеге и крестной маме этой книги. Без тебя эта история никогда бы не увидела свет.

ДИСКЛЕЙМЕР

Данное художественное произведение опирается на реальную специфику работы пожарных служб. Автор провел исследование, чтобы достоверно передать рабочие будни и терминологию спасателей. Однако книга не претендует на абсолютную документальную и техническую точность.

Часть внутренних процедур, правил субординации и регламентов пожарных частей могла быть адаптирована или изменена в угоду художественному замыслу. Любые возможные неточности служат исключительно целям сюжета.

ПРОЛОГ

Никто не встречается случайно.

Даже те, кто встречается в огне.

Боу Таплин

Москва, 1997 г.

Пол горячий. Он обжигает босые пятки, и Дана подпрыгивает, хватается за край кровати, озирается. На дворе глубокая ночь, в комнате темно, только из-под двери пробивается оранжевая полоса света. Неровная, живая. Она дышит: то сужается, то расширяется, как будто за дверью притаился дракон.

Дракон гудит. Не как папина кофемашина, не как мамин пылесос. Гул низкий, дрожащий в животе. Будто шум ветра. Это он разбудил ее.

Щиплет глаза. Она трет их кулачками, кашляет. Потом бежит к двери. Дергает за ручку. Неожиданно горячая, та не поддается и обжигает кожу.

Дана одергивает кисть.

— Ма-а-ам! — она колотит ладошками по теплому дереву. — Открой! Мне жарко!

И страшно. Так страшно.

Удар. Что-то тяжелое падает в коридоре, и дверь вздрагивает. Оранжевая полоска внизу становится ярче, шире.

Дракон сердится.

Дана падает на колени. Ей хочется увидеть свирепого дракона хоть одним глазком. Она ложится на живот, щекой прижимается к горячему полу, заглядывает в щель. Там — ад. Коридор горит. Стены движутся от огня, черный дым клубами.

Она просовывает левую руку под дверь. Сначала пальцы. Ладонь пролезает с трудом: щель узкая, дерево скребет костяшки. Она тянется дальше. Горячий воздух обжигает кожу, но она не отдергивает. Она пытается дотянуться, найти маму.

Раскаленный металлический порожек впивается в запястье. Сначала он кажется обжигающе холодным. Мозг еще не успел распознать боль. А потом — взрыв.

Дана вскрикивает. Она выдергивает руку, но запястье уже горит, нет, не горит, плавится. Кожа сворачивается, как молочная пенка, обнажая что-то красное, мокрое, чужое. Запах отвратительный. Она смотрит на свою руку и не узнает ее. Интуитивно обхватывает пальцами и плачет.

— Мама, мне болит!

— Дана! — голос мамы наконец прорывается сквозь шум огня. — Дана!!!

ГЛАВА 1. ИМПЕРИЯ СОВЕРШЕНСТВА

Хирург не можеть исцелить себя сам.

Ему нужен кто-то другой, чтобы наложить швы на душу.

Артур Хейли

— Дана Сергеевна!

Она отняла пальцы от запястья и обернулась, одергивая рукав белоснежного выглаженного медицинского халата.

— Дана Сергеевна! — невысокая светловолосая девушка ворвалась в ее кабинет и водрузила на стол папки с бумагами. — Здесь вся отчетность по новому филиалу, все готово.

— Спасибо, Лиза.

Помощница исчезла так же внезапно, как и появилась.

Дана отошла от окна и села за стол.

Усталость одолевала. Тонкие подвижные пальцы потерли переносицу и мягко отодвинули отработанные документы по столу. За окном стало темно, клиника затихла. Она глянула на наручные часы на изящном серебряном ремешке: половина одиннадцатого. Для нее было привычно засиживаться допоздна: дома никто не ждал. В кабинете горела только настольная лампа, узкий конус света падал на столешницу из белого камня. Дана плавно откинулась на спинку эргономичного кресла. Позвоночник прямой, плечи расправлены, она не сутулилась, даже когда никто не видел.

Дядя Марк прислал сообщение: «Завтра вечером увидимся?». Она ответила кратко: «Да». Она не особо хотела идти, но идти было надо. Он ее семья и акционер в ее бизнесе.

Дана выдохнула и одним мягким движением закрыла ноутбук. Свет лампы отразился в стеклянном шаре на краю стола. Дана накрыла его ладонью на секунду. Приятный холод привычно успокаивал.

Она встала, размяла пальцы, хрустнув суставами. Сняла белый халат аккуратно, не поднимая плеч, и отправила его в герметичный бокс для стирки. Надела тренч, поправила воротник перед зеркалом и, взяв сумку, вышла в коридор.

Автоматический свет загорался и гас секциями, провожая ее. Дана шла медленно, каблуки стучали по керамограниту ритмично, ровно, как метроном. Клиника спала. Стеклянные стены операционных были темны, только в одной мерцал индикатор системы климат-контроля.

Она остановилась у поста медсестры. Журнал приема смены был заполнен, подписи стояли на месте. Все как надо. Она перевернула страницу, проверила график на завтра. Четыре операции, две консультации, совет директоров в пять. Рядом стикер, прилепленный ассистенткой: «Напомнить доктору Елецкой про контракт с поставщиком». Она сняла стикер, смяла в пальцах, выбросила в урну: помнила.

Проверила щиток пожарной сигнализации в холле: зеленый индикатор горел ровно, датчики дыма были в норме, огнетушители опломбированы. Она лично проверяла это каждый вечер. Ей нужно было видеть: все безопасно, огонь не пройдет.

Дана набрала код на панели охраны, активировала ночной режим. Свет в коридорах погас, осталось только дежурное освещение. Стеклянная входная дверь мягко герметизировалась.

Она вышла через служебный выход и спустилась на подземную парковку. Здесь было тихо и пусто. Каблуки застучали гулко в направлении ее электрического бесшумного «Лексус», что стоял на персональном парковочном месте под номером один.

В салоне пахло холодной кожей и новым автомобилем. Никаких ароматизаторов, никаких игрушек на зеркале, никаких забытых стаканчиков из-под кофе. Почти стерильно.

Дана не любила сильные запахи, громкие звуки, информационный шум. Она изо дня в день выбирала минимализм и чистоту. Наверное, поэтому она так хорошо чувствовала себя в операционной.

Пробки уже рассосались, проспект был пуст. Она разогналась до разрешенных восьмидесяти, не превышая ни на километр. Руки держали руль на десяти и двух.

Квартира на двадцать втором этаже. Ее встретила тишина и свежий воздух из кондиционера. Она вошла, не включая свет, опустила ключи на консоль у двери. Умный дом приветствовал ее мягким включением ночника в спальне. Она прошла босиком по теплому паркету в гостиную. Огромное окно, город внизу. Она стояла, глядя на огни, и впервые за день позволила плечам опуститься.

Будильник на 5:45 не звонит. Ее будит вибрация телефона на прикроватной тумбочке. Но Дана почти всегда открывает глаза за минуту-две. Этот навык выработался еще в интернатуре: просыпаться не от звука, а от предчувствия звука. Такой нужный ей контроль начинается с первой секунды после пробуждения.

Дана не лежит в постели. Встает сразу, плавно, никаких «еще пять минут». Дисциплина важна даже в мелочах. Ноги касаются пола. Паркет по всей квартире теплый, нагрет до двадцати трех градусов: умный дом не допускает перепадов. В спальне нет ковра, он собирает ненужную пыль, только светлый ясень, стены оттенка топленого молока и одна картина. Абстракция. Холодные серые мазки по белому. Ничего лишнего, никакого визуального шума.

Окно во всю стену. За ним Москва-Сити в утренней дымке, стеклянные иглы, протыкающие туман. Город кажется макетом, еще не ожившим чертежом. Но время на созерцание панорамы нет, и Дана не глядя проходит мимо.

Свет в ванной включается сам, мягкий, бестеневой, как в операционной. Она стоит перед зеркалом несколько секунд, оценивая лицо не как женщина, а как пластический хирург. Тургор кожи в норме. Отечности нет. Носогубные складки не углубились.

Дана чистит зубы электрической щеткой ровно две минуты. Вода в двадцать восемь градусов. Гель для умывания без отдушек, pH-нейтральный. Крем с SPF, даже если весь день проведет в операционной без окон.

В гардеробной ряды белого, бежевого, серого. Блузки, брюки, водолазки, жакеты и платья-футляры. Ни одного яркого пятна. Ткани натуральные, сложные: шелк, кашемир, тонкая шерсть. Она одевается быстро, но не спеша. Сегодня белоснежная кашемировая водолазка, бежевые брюки, удобные туфли-лодочки на невысоком каблуке. Часы — тонкий серебряный браслет, накрывающий шрам. Ни колец, ни серег. Все, что может зацепиться за перчатку или задеть пациента, исключено. Да и Дана не любит украшательств, простота и чистота прекрасны сами по себе.

Она не завтракает. Только свежевыжатый лимонный сок. Она пьет его стоя, глядя на экран телефона. План операций на сегодня, голосовые от ассистентки, сводка из клиники.

После открывает планшет, пролистывает истории пациентов. Лицо девушки после ожога, сегодня четвертая операция. Фото «до», «после», еще раз «до». Дана всматривается в изображение, мысленно разрезает, перемещает лоскуты, накладывает швы.

Дана Елецкая — блестящий хирург, в свои тридцать пять она уже защитила докторскую и построила успешную сеть клиник пластической хирургии «Империя совершенства». На неделе планируется грандиозное событие: открытие нового филиала.

В свою клинику она входит не через главный вход, а через служебный. За час до открытия. Нужно все проверить лично.

Стеклянные двери разъезжаются бесшумно. Запах антисептика и чистоты. Из цветов только нежная гипсофила, она не пахнет. Все белое, молочное, прозрачное. Никаких кричащих цветов. На стенах черно-белые фотографии: цветы крупным планом, застывшая вода, архитектура.

Персонал уже на местах. Администратор с идеальным пучком и дежурной улыбкой. Никакой неопрятности, никакого парфюма. Под запретом броский макияж и яркий маникюр. Вымуштрованные медсестры в бледно-розовых костюмах, без шапочек (волосы убраны в аккуратные пучки или коротко стрижены, Дана лично утверждала стандарт). Она проходит по коридору, и шепот стихает. Это не страх, это уважение пополам с дистанцией. Она ни с кем не сближается. Она — эталон строгой дисциплины и профессионализма.

В кабинете ее встречает стол из белого камня, на нем ноутбук. Ни одной бумаги. Ни одной фотографии. Единственная личная вещь — стеклянный шар, тяжелая сфера идеальной формы. Это трепетная память из детства.

Дана садится. Стул эргономичный, спина прямая. Открывает снова расписание. Первая операция в девять. Вторая в двенадцать. Третья в четырнадцать. Четвертая в семнадцать. Консультации между ними, обход, разбор случаев с ассистентами. Вечером надо заглянуть в филиал и убедиться, что все готово к открытию в пятницу.

Она успеет все.

Операционная — излюбленное место в клинике. Святая святых. Стерильный воздух, фильтры HEPA, ламинарный поток. Свет холодный, теневой, без единого желтого оттенка. Стены — стеклянные панели, за которыми видно все: инструменты разложены по размерам, шовный материал в прозрачных кассетах, перчатки в коробках ровной стопкой.

Дана моет руки две минуты, по секундомеру. Затем пять минут втирает антисептик, медленно, методично, от кончиков пальцев до середины предплечья. Семь минут абсолютной, маниакальной чистоты. Движения отточены. Она смотрит на свои пальцы, длинные, сильные, ловкие. Ее инструмент. Ее власть.

В операционной она зачаровывает. Умелые точные движения, сосредоточенный взгляд больших синих глаз. Голос тих, но непререкаем. «Скальпель. Пинцет. Отсос. Разрез по разметке. Глубже на миллиметр. Хорошо». Ассистенты молчат. Дана не терпит лишних слов. И не терпит суеты.

Когда она режет, мир замирает. Она не слышит ничего вокруг, не чувствует усталости. Она не вспоминает огонь. Здесь она контролирует все. Это ее стихия, и она ей подчиняется. Уродство уходит. Здесь она исправляет то, что испортило пламя и что натворила жизнь. И никто не знает, что каждый шов — это крошечный реванш, борьба маленькой напуганной Даны с огнедышащим драконом.

Четыре года назад Дана открыла благотворительный фонд для помощи пострадавшим от пожаров. В год проводится несколько десятков бесплатных операций по пересадке кожи.

После череды операций она возвращается в кабинет. Просматривает отчеты, подписывает счета, отвечает на письма партнеров. Дядя Марк снова пишет: «Жду в восемь, ресторан как обычно?». Она снова отвечает ему: «Да».

Филиал располагался в Москва-Сити. Стеклянный, изящный, он радовал глаз. Дана всегда была эстетом: неправильные формы ее раздражали, отсутствие гармонии удручало, от погрешностей и асимметрии воротило. Все должно быть идеально. Люди. Звуки. Запахи. Места. Даже здания.

Бежевые лодочки замерли на крыльце.

— Это «Ниагара».

— Простите? — помощница тут же подскочила к ней.

— Цвет ступеней должен быть небесно-голубым, а это оттенок «Ниагара», он выглядит грязно и неопрятно, — Дана нахмурила брови. — Замените плитку.

— Я разберусь, Дана Сергеевна, — пропищала Лиза.

Дана осмотрела белоснежные вазоны с цветами и стремительно вошла внутрь.

Солнце врывалось сквозь огромные окна холла, и свет рассыпался о стеклянные перегородки, разлетаясь радужными зайчиками по белому мраморному полу. Пахло свежей краской, деревом, новым пластиком. Чистый лист.

Дана прошла через холл медленно, как хозяйка, впервые обходящая свои владения с нежным трепетом. Каждый миллиметр этого пространства был рожден ее решениями. Она лично выбирала мрамор для пола, итальянский, с едва заметными серыми прожилками, напоминавшими зимнее небо. Она утверждала оттенок стен: не холодный белый, а теплый, цвет топленого молока, чтобы пациенты чувствовали себя как дома. Она спорила с дизайнером из-за формы дверных ручек: никаких острых углов, только мягкие, обтекаемые линии.

Она остановилась у стойки ресепшена. Стеклянная, подсвеченная изнутри мягким голубоватым светом, она казалась парящей в воздухе. Дана провела по ней ладонью, проверяя, не осталось ли пыли, не приклеился ли где скотч. Пальцы скользнули по идеально гладкой поверхности. Она кивнула сама себе, скупо, по-деловому, но внутри, где-то глубоко под сердцем, разливалось тепло.

На втором этаже расположились палаты. Одноместные, с широкими кроватями, с панорамными окнами, с санузлами, отделанными итальянской плиткой. Дана сама выбирала матрасы, ортопедические, с эффектом памяти, чтобы пациенты после операций не испытывали дискомфорта. Сама проверяла постельное белье: египетский хлопок, плотность нити не меньше трехсот, цвет только белоснежный. Никаких больничных оттенков, никакой казенщины. Она хотела, чтобы люди здесь чувствовали себя как дома и выздоравливали быстрее. И они выздоравливали. В ее клиниках процент послеоперационных осложнений был ниже, чем в среднем по стране, и этим она гордилась больше, чем прибылью.

В каждой палате на стене висела одна картина. Не репродукция, оригиналы молодых художников, которых она отбирала лично. Пейзажи, абстракции, цветы. Ничего мрачного, ничего тревожного. Она помнила, как спорила с галеристом: тот предлагал ярких импрессионистов, она настаивала на сдержанной северной графике. «Пациентам нужно спокойствие, а не эмоции», — отрезала она тогда. И победила, как всегда.

Четвертый этаж — административный. Здесь будет ее новый кабинет, просторный, с видом на Пресненскую набережную. Мебель только занесли, пахло вымытыми окнами и свежей древесиной.

Потом она еще долго ходила по этажам. Проверяла пожарные выходы, смотрела, как привезли и расставили последние партии мебели, подписывала акты приемки. Все шло по плану. Через три дня она перережет ленточку, и ее империя станет еще больше. Ее «Империя совершенства».

Она покинула здание уже в сумерках. Села в «Лексус», включила двигатель и еще раз взглянула на фасад. Голубое крыльцо, белоснежные цветы в вазонах. Вывеска уже висела над входом, прикрытая белой тканью до церемонии. Она задержала на ней взгляд на несколько секунд и уехала.

Белые скатерти, приглушенный свет, живая музыка где-то за стеной. Дядя Марк уже ждал ее за столиком, респектабельный, в дорогом костюме, с идеальной сединой и теплой улыбкой. Он поцеловал ее в щеку, пах цепким ярким «Aramis», который Дана намеренно не почувствовала: привычно задержала дыхание у его лица. Они говорили о бизнесе, о «Медика Групп», которая настаивает на продаже ей сети клиник.

— Даночка, подумай. Это огромные деньги. Ты можешь открыть что-то новое, еще лучше. Зачем цепляться за эту сеть? — он изящными движениями пальцев на ноже нарезал мясо.

Дана качала головой:

— Я строила ее не один год. Я не продам.

Елецкий улыбался, но взгляд стал холодным. Его племянница не заметила этой перемены, прокручивая в голове детали открытия в пятницу, чтобы ничего не упустить.

Дана пила лишь воду: после шести она не ела. Дядя Марк наслаждался своим стейком. Разговор не клеился, и они быстро попрощались.

Тихий белоснежный «Лексус» перестроился подальше от несущейся на вызов пожарной машины. Огромный красный мигающий огнями монстр с жутким гулом сирен пронесся мимо, заставляя ее морщиться.

Она возвращалась домой в привычную тишину. Завтра снова рано вставать.

ГЛАВА 2. ЕМУ НРАВИЛСЯ ЭТОТ ХАОС

Даже самому сильному огню нужен кислород. Даже самому сильному человеку нужен кто-то другой.

Джон Стейнбек

Автоцистерна ревела, продираясь сквозь вечерние пробки, и водитель Коля, мужик под пятьдесят, то материл навигатор сквозь зубы, то подпевал песням Юрия Антонова, не умолкающим в салоне в его смену. В кабине пахло соляркой, мокрыми боевками и едким потом, въевшимся в ткань сидений. Артур сидел на пассажирском, откинувшись на подголовник, машинально перебирая в пальцах красную повязку с надписью «РТП», и чувствовал, как вибрация от двигателя проходит через все тело, от пяток до затылка. Хотелось пить. Еще больше хотелось тишины. Но тишины не будет, он знал точно. Не до конца смены.

Сзади, в кузове, трое бойцов его расчета грохотали инструментом. Кто-то ржал, громко, на всю кабину, кто-то материл новичка:

— Ты, блин, как рукав опять смотал, дебил?! Завтра на разводе влетит!

Стук сапог о рифленый пол. Еще лязг. Артур не оборачивался. Он слушал этот гул как привычный фоновый шум, вот если бы стало тихо, он бы встревожился.

За окном проплывали серые коробки многоэтажек, желтые окна, реклама какой-то очередной блатной клиники, где на огромном баннере лощеная дамочка-врач со скальпелем в руке призывает всех и вся к неземной красоте. Город жил своей жизнью, не зная, что час назад на Строительной, 15 горела квартира на пятом этаже, что звено ГДЗС вытащило оттуда бабку и кота, что ствольщик Ваня поскользнулся на лестнице и чуть не уронил рукав, что пламя сожрало кухню дотла, а жильцы подъезда жаловались, что его ребята «воду развели».

Артур потер лоб. Кожа была липкой от пота и сажи. Под ногтями грязь. Хотя он был в крагах, мелкая копоть все равно въелась в поры, как всегда. Он посмотрел на свои руки: мозоли от рукава, свежая царапина на костяшках, ожог на сгибе большого пальца: сегодня, когда тащил ствол, коснулся горячего металла. Ерунда, до свадьбы заживет. Но вечером, когда адреналин схлынет, будет ныть, он уже знал.

Коля газанул, сигналя какому-то седану, и сочно выругался. Артур усмехнулся. Это был их мир: громкий, живой, грубый, не стесняющийся запахов и слов. Мир, где возвращаться живым в часть было благословением.

У ворот части Коля сбавил ход. Артур выпрыгнул, не дожидаясь полной остановки, сапоги глухо ударили в бетон. Ворота гаража уже открывались, лязгая металлическими занавесами. Изнутри пахнуло теплом, соляркой и едой: видимо, разогревали ужин. Двигатель заглох, и на секунду наступила тишина, но только на секунду.

— Разгружаем! — рявкнул Артур, и караул зашевелился.

Начался тот самый хаос, который он любил и ненавидел одновременно. Бойцы высыпали из машины, гремя сапогами, зашуршали рукава, залязгали замки отсеков. Кто-то потащил на просушку боевки, мокрые, воняющие дымом, с подпалинами на рукавах. Кто-то уже орал из гаража, что «Спрут» опять клинит и надо бы смазать. Кто-то включил компрессор, тот загудел, нагнетая воздух в пустые баллоны. К запаху гари добавился запах машинного масла и горячей резины.

В углу гаража Ваня, тот самый ствольщик, стаскивал сапог и матерился в голос: подошва прохудилась, и он на пожаре зачерпнул воды. Теперь носок хлюпал.

— Скажи этим крысам тыловым, чтобы новые выдали, а то я босиком на следующий выезд поеду! — крикнул он Артуру.

Тот кивнул, но промолчал. Ваня был хорошим бойцом, резвым, но языком молол без остановки. Это тоже было частью их мира.

Дверь в караулку хлопала каждые полминуты. В комнате отдыха уже кипел чайник, орал телевизор, шел какой-то бесконечный сериал про ментов, и кто-то из молодых громко рассказывал про «того кота, который чуть не сиганул с пятого этажа, а я его за шкирку, а он мне в перчатку когтями». Смех, стук кружек, шелест пакета с сушками. Все вперемешку.

Артур стянул каску, положил на стеллаж. Волосы были мокрые от пота. Он провел по ним ладонью, вытер руку о штаны. В висках стучало. Он зашел в караулку, налил себе чаю, первую кружку за последние шесть часов. Чай был крепким, черным, сладким.

С кухни донесся запах жареного лука и гречки. Пахло на всю часть. Запах еды смешивался с запахом дыма от боевок. Скрутило желудок от голода.

В душевой уже шумела вода. Кто-то орал, что кончился шампунь, кто-то советовал «мыть задницу хозяйственным мылом». Грязная вода стекала в слив, серая от сажи, с черными разводами. Артур стянул пропотевшую футболку, кинул в общую корзину, встал под горячую струю. Вода обжигала, но это было приятное жжение, не то, что он чувствовал час назад, когда пламя лизнуло стену над головой. Он закрыл глаза и на миг позволил себе просто стоять, слушая шум воды и приглушенные голоса за стеной.

Потом он быстро вытерся жестким полотенцем, пахнущим казенным порошком, натянул чистую форму. В караулке уже гремели ложками: ужин поспел. Он сел во главе стола на правах начальника караула, оглядел свою команду. Ваня, все еще ругающий горе-сапог, Коля с любимой халвой в шоколаде. Отличные у него бойцы, еще не растерявшие азарта. Все живые, это главное.

— Ну что, — сказал Артур негромко, и гул за столом стих. — Бабку спасли, кота спасли, себя не угробили. За это и выпьем. Чаю.

По столу прокатился смешок. Загремели кружки. И в этом грохоте, в этом пропитанном запахом гари и гречки с дешевой тушенкой воздухе он чувствовал себя на своем месте. Это был его мир, который вонял, скрипел, гремел отборным матом. И он ни на какой другой его не променял бы.

Позже, когда ужин закончился и бойцы разбрелись кто спать, кто к телевизору, Артур сел заполнять журнал. В лампе под потолком жужжала муха. На столе стояла кружка с остывшим чаем и черными полосами внутри. Мокрый ярлычок пакетика прилип к столу. За окном, в темноте, взвыла сирена скорой. Он поднял голову, прислушался, потом снова склонился над бумагами.

А в три часа ночи динамик рявкнул снова, и он бежал к автоцистерне, на ходу застегивая боевку, сапоги грохотали по бетону, и сердце снова входило в рабочий ритм, и времени на отдых не оставалось. Да он и не хотел отдыхать. Жить — да. Дышать — да. Гореть — нет. Спасать — всегда.

Солнце давно перевалило за полдень. Узкая полоска света пробивалась сквозь задернутые темные шторы и падала на пыльный ламинат, рассекая брошенные грязные кроссовки, пустую бутылку из-под темного пива на журнальном столике. В квартире стояла тишина, прерываемая рычащим храпом.

Артур лежал на диване, раскинувшись поперек, одна нога свешивалась на пол. Плед сбился в ком. Он был в мятой футболке с дурацким принтом — желтый смайлик и надпись «Без паники» — подарком Коли на прошлый Новый год. Футболка задралась, обнажив полоску живота и шрам над ребром — след от упавшей балки, старый, белесый, давно не беспокоивший.

Волосы на затылке слиплись после душа, он мылся еще в части перед сдачей смены, но лег спать с мокрой головой. Он бы поспал еще, но мочевой пузырь настойчиво требовал подъема.

Артур спустил ноги с дивана и посидел минуту, уперев локти в колени и опустив голову. Вставать сходу он не умел, нужно «воскреснуть». Глаза слипались. Во рту стоял привкус вчерашнего темного и ядреных сухариков с хреном и чесноком. Он потянулся, хрустнув позвоночником в нескольких местах, шумно зевнул и встал.

Квартира была небольшой двушкой в панельной девятиэтажке. Обои остались еще с ремонта прежних хозяев, бежевые в цветочек, кое-где отошедшие по швам. На полу старый ламинат, местами вздувшийся от влаги (однажды он уснул, забыв закрыть окно, и дождь залил угол). Мебель — сборная солянка с «Авито» и из «Икеи»: полуторная кровать, диван, продавленный в одном месте, стеллаж с книгами и дисками, телевизор на тумбочке, стол у окна. На столе — ноутбук, кружка с засохшей кофейной гущей на дне и пустая пачка чипсов. В углу комнаты — гантели и эспандер.

На кухне было еще живописнее. Гора немытой посуды в раковине молила о внимании третий день. Пакет с мусором, завязанный наспех, стоял у двери и ждал, когда же кто-нибудь до него доберется.

Артур открыл холодильник, оценил содержимое, достал яйца и колбасу. Завтрак в четыре часа дня — это его «нормально». Он щедро плеснул масла на сковороду, разбил яйца, бросил туда же крупно порезанную на весу колбасу, включил телевизор. Фоном заорал какой-то спортивный канал. Зашипело масло, запахло жареным. Артур стоял у плиты в одних боксерах и дурацкой футболке, помешивал яичницу лопаткой с обгоревшей ручкой и чувствовал, как жизнь понемногу возвращается в тело.

На подоконнике зазвонил телефон.

— Я, — он прижал трубку плечом к уху, продолжая мешать.

— Ты спишь, что ли? — Коля. Голос бодрый, как будто и не был на сутках. Когда он спит?

— Уже нет.

— Мы тут на гаражах собираемся. Пиво, мясо, Вован мангал притащил. Подтягивайся. Или ты опять со своей «гражданкой»?

— С какой гражданкой? — Артур убрал сковороду с огня.

— Ну танцовщица твоя. Короче, давай, ждем.

Короткие гудки. Артур хмыкнул и бросил телефон на диван.

С Лесей уже полгода как разбежались. Яркая черноволосая татарка с широкими бедрами и пышной грудью танцевала в ночном клубе на окраине по пятницам. Она громко смеялась, аппетитно ела, томно пела «Айгел» и вытворяла немыслимое на этом диване вместе с ним. Он любил таких женщин, огненных, дерзких, пышущих жизнью. Но серьезные отношения не складывались: служба всегда была на первом месте.

Он съел яичницу прямо со сковороды, запил холодным вчерашним чаем и вышел на балкон. Балкон был крошечный, заставленный барахлом: старый велосипед, пустые стеклянные банки, коробка с инструментом, сушилка для белья.

Артур жадно закурил и оперся локтями о перила. С восьмого этажа открывался вид на двор, серую коробку с детской площадкой и парковкой, где вечно не хватало мест. Пахло бензином, сигаретами и приближающимся вечером.

Он собрался за полчаса. Душ, чистая футболка, на этот раз с принтом «МЧС. Скучно не будет» (еще один «подарок» от подчиненных). Джинсы, кроссовки. Кошелек, ключи, телефон. На выходе он задержался у зеркала. Подбородок уже успел потемнеть: клятая щетина, отрастала слишком быстро, а под глазом — посинеть: вчера на вызове Птенец налетел на него в дыму. Надо было приложить лед, но он замотался. Теперь синяк расцвел фиолетовым. Да и черт с ним.

Хлопнула входная дверь, щелкнул замок.

В подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой и чьим-то борщом. Лифт не работал второй месяц. Артур спустился пешком, перепрыгивая через ступеньку, и вышел во двор.

Гаражи находились за домом, ряд железных коробок, перед которыми на пятачке между березами и ржавым забором уже дымил мангал. Коля стоял и крутил шампуры. Рядом на раскладном столике уже стояли бутылки темного пива, порезанный хлеб, помидоры крупными дольками и перья зеленого лука. Вова, здоровый румяный мужик с вечно хитрым прищуром, разливал по пластиковым стаканам что-то покрепче. Еще двое из части тусовались рядом, Ваня на складном стуле, Серега на корточках.

— О, Довлатов! — заорал Вова. — Иди, обниму, красава!

Артур усмехнулся его намеку на синяк, пожал руку, принял стакан. Пахло углями, жженым мясом, дымком от костра и пивом. Кто-то уже травил анекдот, кто-то ржал в голос, перебивая. Телефон Коли, приставленный к бутылке для громкости, орал «Кино» — «Группа крови на рукаве».

— Ты че, спал до обеда? — пихнул его локтем Коля. — Ваня сказал, ты вчера после смены еще журнал до десяти заполнял.

— Ага, — кивнул Артур.

— Ну ты маньяк.

— Я начкар, салага, — Артур подмигнул.

— Ой, блин, — Вова уже вручил ему шампур, смеясь. — Жри давай, начкар. И не вздумай говорить, что тебе «надо в зал» или «надо выспаться».

Артур не спорил. Он сидел на перевернутом ящике в мятой футболке с идиотским принтом, в джинсах, заляпанных жиром со свиного шашлыка, с мягким пластиковым стаканом в одной руке и шампуром в другой, и чувствовал, как напряжение последних суток уходит из плеч. Здесь никто не говорил о статистике смертности, никто не требовал отчета, никто не ждал, что он будет строгим капитаном, от которого зависят жизни расчетов. Здесь можно было быть собой, уставшим, грязным, голодным, живым.

Вова рассказывал, как в прошлом году чуть не упал в люк на пожаре. Коля вспоминал, как его машину стукнули на перекрестке, и он гнался за «говнюком», забыв, что едет не на цистерне, а на своей «Хонде». Молодые ржали так, что сработала сигналка в машине во дворе. Артур слушал, кивал, смеялся, когда нужно, и молча пил пиво. Горьковатое, темное, холодное.

Стемнело. Мангал прогорел до углей. Кто-то включил фонарик в телефоне, кто-то притащил еще одну бутылку. Гитары не было, но кто-то завел «Восьмиклассницу» а капелла, и остальные подхватили, нестройно, громко, с фальшивыми нотами и дурными голосами. Артур не подпевал, но улыбался. Ему нравился этот хаос. В нем было что-то правильное. Настоящее. Родное.

Только когда часы на руке показали начало двенадцатого, он поднялся. Попрощался, получил пару хлопков по спине, обещание «на смене договорить» и сальную шуточку про «его татарскую танцовщицу» вслед. В ответ показал средний палец, беззлобно, в шутку.

Домой он шел пешком. Ночной город дышал прохладой, под ногами хрустел гравий. Во дворе уже никого не было, только горели редкие окна. Он поднялся на восьмой этаж, открыл дверь, вошел в темноту. Не включая свет, рухнул на диван. В голове гудело от пива, от криков парней, от музыки, от жизни.

ГЛАВА 3. ОН ВЫНЕС ЕЕ ИЗ ОГНЯ, НО НОСИЛ ОГОНЬ В СЕБЕ

Некоторые встречи подобны столкновению двух комет. После них не остается ничего прежнего.

Орхан Памук

Огонь был живым. Хищным, голодным, ревущим зверем.

Пламя ползло по коридорным стенам, пожирая пластик, ткань, превращая воздух в черный ядовитый кисель. Дым клубами вываливался из разбитых окон фасада и поднимался к серому небу, но внутри здания его все равно оставалось столько, что фонари на касках выхватывали лишь метровый кусок пространства перед собой, дальше начиналась непроглядная, оранжево-черная мгла.

Вой сирен снаружи, крики эвакуированных, треск перекрытий, матерные ругательства в рации, грохот падающих конструкций, шипение воды из стволов — все это сливалось в единый оглушительный шум, от которого вибрировало в груди и закладывало уши. Хаос был абсолютным, но для пожарных это был рабочий хаос, в котором каждый знал свое дело.

Артур Довлатов не командовал сегодня. На вызов прибыл начальник части, Петр Павлович «Петропалыч» Зуев, он взял руководство на себя, и Артур мог штурмовать огонь вместе со своим парнями. Сейчас было не до субординаций. Внутри все еще оставались люди.

Их звено, Артур, Ваня и молодой боец Серега по прозвищу Птенец, зашло через северную лестницу, когда основные силы держали стволы на втором и третьем этажах, сбивая пламя с фасада. Им поставили задачу: проверить четвертый этаж, найти и вывести всех, кого пропустила эвакуация. Артур толкнул дверь лестничной клетки плечом, и они вошли в пекло.

Они поднимались гуськом: Артур первым, за ним Ваня с рукавной линией, за ним Птенец. В баллонах оставалось воздуха минут на десять активной работы. Надо было спешить.

На третьем этаже пламя уже отступало под напором соседнего звена, но четвертый еще горел. Дверь с лестничной клетки на этаж была приоткрыта, из щели сочился дым. Артур надавил на нее, и их обдало волной жара. Внутри коридор был похож на туннель в преисподнюю: по потолку бежал огонь, жадно облизывая светильники, пластиковая обшивка стен оплавилась и свисала черными лохмотьями. Пахло горелым.

— Звено, доклад! — голос Артура прозвучал глухо из-под маски.

— Ваня, порядок. Давление сто восемьдесят.

— Сергей, порядок. Сто семьдесят.

— Работаем быстро. Проверяем каждое помещение. Ваня, ствол наготове.

Они двинулись вперед, ломая двери, заглядывая в кабинеты. Комнаты были пусты: эвакуация прошла организованно. Кресла, столы, компьютеры, какие-то белые халаты на вешалках. Пламя сюда еще не добралось в полную силу, только дым заволакивал пространство. Где-то вдалеке с грохотом обрушилась часть перегородки, и пол под ногами вздрогнул.

Артур свернул в узкий боковой коридор, который вел в дальнее крыло. Здесь дым был менее плотный, но жар — сильнее. Откуда-то доносился низкий гул, будто работал трансформатор или компрессор. Позже он поймет, что это был гул пламени, пожиравшего вентиляционную шахту.

И в этом аду, среди гула, треска и воя, он вдруг увидел человека.

Женщина стояла в конце коридора, где стена огня еще не перекрыла проход, но уже подбиралась к ней с двух сторон. Она стояла спиной, абсолютно неподвижно, как статуя. На ней был медицинский халат. Артур разглядел его покрой даже в дыму: белый цвет выбивался на фоне черных стен. Волосы ее были собраны на затылке. Словно привидение, она застыла перед огнем в опасной близости к пламени и заламывала пальцы.

— Эй! — крикнул Артур сквозь маску. — Вы меня слышите? Немедленно покиньте зону!

Она не обернулась. Не шелохнулась. Даже плечи не дрогнули. Как будто он кричал в пустоту.

— Сюда иди!

Женщина не реагировала на него.

— Твою мать, — выдохнул Артур и, не оборачиваясь, бросил своим: — Ваня, прикрой! Я за ней.

Он побежал по коридору, хлюпая сапогами по лужам пены и воды. Десять метров. Пять. Три.

— Эй, ненормальная, — он схватил женщину за плечо и развернул к себе.

Ее лицо было белым, как гипс. Губы чуть приоткрыты, но не дрожали. Глаза огромные, круглые, широко распахнутые, с неестественно расширенными зрачками, смотрели сквозь него. Она не видела Артура. Она вообще ничего не видела, кроме огня, который дрожал в ее синих глазах, словно в море полыхала нефть.

Он понял: это был ступор, глубокий, клинический, тот самый, который он уже видел у людей с посттравматическим синдромом. Их тело оставалось здесь, но сознание было где-то очень далеко.

Артур выругался сквозь зубы. Времени возиться с ней не было. Пламя подбиралось к потолочной балке, и когда она рухнет — здесь будет братская могила.

— Ваня! Отход! Я беру пострадавшую и ухожу! — крикнул он в рацию.

— Понял, командир! Прикрываем!

Артур нагнулся, подхватил женщину — она оказалась легкой, почти невесомой — и закинул ее на плечо, как мешок. Она не сопротивлялась. Ее руки безвольно свесились вниз.

Он побежал обратно к лестнице. Сапоги скользили на мокрой плитке, сердце колотилось в горле, но груз был привычным, он таскал на себе людей постоянно. Страшно было другое: женщина не издавала ни звука. Ни стона, ни вздоха. Словно неживая.

Ваня и Птенец прикрыли отход, сбивая пламя короткими очередями пены. Дверь на лестницу, площадка третьего этажа, второго… Воздух становился холоднее, дышать — легче.

Артур, не сбавляя шага, прошел сквозь строй пожарных к выходу, к мерцающему прямоугольнику дверного проема, за которым была улица.

Голубые ступени крыльца теперь посерели от грязи, залитые водой и пеной, затоптанные десятками ног; керамическая плитка кое-где лопнула от жара, обнажив бетонное нутро. Перила шатались. Внизу валялось белое перевернутое кашпо, из него высыпалась земля и обгоревшие стебли какого-то цветка. Еще одно кашпо стояло на подоконнике, а цветы в нем превратились в черные скрюченные скелеты.

Он вынес женщину на воздух и опустил на землю у машины скорой помощи. Только сейчас он заметил, что она босая, туфель не было, наверное, спали. Он снял с себя боевку, накинул ей на плечи, закрывая от ветра. Медики уже бежали к ним.

— Больше не страшно, — сказал Артур, стаскивая с себя маску и впервые вдыхая свежий сентябрьский воздух. Голос прозвучал хрипло. — Все.

Она посмотрела на него, и в этот миг он понял: она его слышит. Она вернулась. Но ее взгляд все еще был отстраненным.

А потом она отвела глаза в сторону, туда, где догорало здание.

Медики суетились вокруг нее, проверяли зрачки фонариком, щупали пульс, но Дана, казалось, ничего не замечала. Она компульсивно щупала нашивку с его фамилией на боевке. Восемь букв шумели под ее пальцами. Ее взгляд был прикован к зданию, из которого ее вынесли. Огонь пожирал четвертый этаж, вырываясь из оконных проемов яркими, почти праздничными флагами, и было в этом зрелище что-то глумливое, театральное, как будто сам ад решил устроить представление. Тщательно отобранные картины на стенах, итальянская плитка цвета зимнего неба… Все уничтожено.

А пожарные… пожарные почему-то стояли. Не все, конечно, несколько стволов продолжали работать по фасаду, сбивая пламя с козырька и не давая ему перекинуться на соседнее крыло, но основная масса бойцов отошла за периметр безопасности. Никто не лез внутрь. Никто не разворачивал автолестницу для вскрытия кровли. Никто не бежал в пекло с рукавами и баграми. Они просто стояли и ждали, как будто пожар был чем-то естественным.

— Почему вы стоите? — ее голос перекрыл шум насосов и треск пламени.

Артур, стоявший в нескольких метрах, обернулся. Он как раз отдавал какое-то распоряжение водителю, когда услышал ее. Услышал и увидел, как женщина, которую он минуту назад вытащил из огня полуживой, идет к нему через асфальтовую площадку, босая, в его огромной боевке, с перемазанным сажей лицом и огромными синими, полными бешенства глазами.

— Вы! — она ткнула пальцем в Артура, и голос взлетел до крика. — Почему вы ничего не делаете? Почему вы стоите, сложа руки, вместо того чтобы тушить?

— Успокойтесь, — начал он, но она не дала договорить.

— Успокоиться?! Там оборудование на миллионы, там документация! Вы должны быть внутри, вы должны бороться, а вы… вы просто смотрите!

На нее обернулось несколько пожарных. Коля, стоявший у автоцистерны, нахмурился. Ваня замер с открытым ртом. Артур стиснул зубы и сделал шаг к ней.

— Пожар тушат, — сказал он, стараясь сохранять профессиональный тон. — Мы делаем свою работу. Но внутрь мы больше не пойдем. И на крышу не полезем.

— Почему?! — она почти задыхалась. — Да сделайте же что-нибудь! Вы же пожарные! Вы должны тушить!

— Потому что здание сложится, — отрезал он, и голос его стал жестким, командирским. — Крыша — сэндвич-панели на деревянной обрешетке. Огонь ушел в пустоты, мы не можем вскрыть ее безопасно: там уже не конструкция, там угли на честном слове. Если я пошлю людей на крышу, они провалятся в огонь. Вы этого хотите? Чтобы мои парни сгорели заживо, спасая ваше чертово оборудование?

Она молчала, но только секунду.

— А снизу? Снизу-то почему не идете?

— Потому что у вас там кислородные баллоны, — вмешался Коля, не выдержав. — Мы нашли маркировку в пристройке. Медицинский кислород, закись азота. Если рванет, а оно рванет при таком нагреве, — разнесет полквартала. Поэтому мы держим периметр и не пускаем огонь дальше. Ваше здание уже не спасти. Мы спасаем соседние.

Дана переводила взгляд с одного пожарного на другого. Ее лицо, только что искаженное гневом, на миг стало растерянным. Но растерянность быстро сменилась новой волной упрека.

— Лишь бы не работать! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визгливую ноту. — Всегда оправдываетесь! Всегда у вас причины! То не вскрыть, то опасно, то взорвется, то опоздали! Вы не работу выполняете, вы отмазки придумываете, чтобы ничего не делать! Ленивые, нерасторопные, безответственные трусы…

— Хватит.

Артур сделал еще шаг и оказался прямо перед ней, высокий, изможденный, с лицом, перемазанным копотью, и с таким выражением в глазах, что даже видавший виды Коля попятился.

— Вот этот парень, — он указал на Ваню, — сегодня вытащил из огня троих твоих сотрудников, пока ты стояла и смотрела в ступоре на то, что сама натворила. Вот этот мужик, — кивок на Вову, — опалил себе шею на прошлой смене, когда тушили склад, а сегодня снова здесь, чтобы рисковать своей задницей ради твоего склепа из стекла. А ты вопишь, как резаная, потому что я не хочу, чтобы мои парни передохли за твое имущество. Мы не опаздываем. Никогда. Заруби себе на носу, доктор Елецкая, — он дернул глазами на бирюзовую вышивку на халате.

Дана замерла. Его взгляд был прямым, безжалостным, воспаленные глаза округлились и стали безумными на фоне потемневшего от дыма, покрасневшего потного лица. На лбу виднелась красная полоса от каски. Он напомнил Дане разъяренного быка, которому всадили бандерилью. И кажется, раздразнила его она.

— Ты устроила этот крематорий, а теперь будешь меня учить делать мою работу? Ты бы свою сделала сначала! Если бы не эти парни, ты бы все тут в органику превратила, дура!

— Вы что себе позволяете… — она возмущенно набрала в легкие побольше воздуха.

— Я пятнадцать лет лажу в огонь, — он шагнул вплотную к ней, — знаешь, как это бывает? Кто-то сэкономил на противопожарной пропитке. Кто-то заменил огнеупорные перегородки на декоративные панели. Кто-то, доктор, пожертвовал безопасностью ради красивой картинки!

— Я на вас жалобу подам! Следите за словами! — она предупредительно вскинула палец.

— Вперед! Я лично проверю каждый чертов отчет. Каждую подписанную тобой бумажку. Каждый сертификат на каждую сраную панель. Я пройду по всей твоей проверке, по каждому документу. И тогда ты ответишь за все. А теперь отойди за оцепление и дай мне работать. У нас еще три этажа горят.

— Буйвол бесцеремонный, — она прошипела.

— Куропатка безмозглая, — пробурчал себе под нос Артур, развернулся и пошел к машине, бросив на ходу водителю: — Коля, давай пену на восточное крыло, там еще тлеет.

Коля кивнул и исчез за автоцистерной. Ваня, покосившись на Дану, молча последовал за командиром.

Она осталась стоять на холодном асфальте, босая, в его тяжелой боевке. Слез не было. Гнев все еще стучал внутри. Медики все-таки надели ей на ноги бахилы, и теперь она выглядела нелепо: босая, в грязном медицинском халате, поверх которого висела огромная пожарная куртка с нашивкой «ДОВЛАТОВ А.В.», и в синих полиэтиленовых мешках на ступнях. Волосы выбились из пучка и висели вдоль лица слипшимися прядями.

Дана смотрела на пожарные рукава, раскинутые по асфальту, как мертвые змеи. Они еще хлюпали остатками воды. Пена оседала на обгоревшем фасаде белыми хлопьями, похожими на снег. Запах мокрой гари, расплавленного пластика и сожженного дерева стоял такой, что першило в горле.

Артур только-только отошел от стычки с Даной, как рядом показался Петропалыч, грузный мужик под шестьдесят, с седым ежиком и глазами, которые видали еще союзные пожары. Он двигался медленно, но уверенно, как ледокол. Артур, завидев его, подобрался. Если Петропалыч вышел сам, значит, дело — труба.

— Довлатов, — начальник подошел вплотную, и угрожающе понизил голос. — Отойдем.

Они встали за автоцистерной, где воняло соляркой и пеной, и никто не мог их слышать.

— Мне звонил мэр, — без предисловий начал Петропалыч. — Он в курсе пожара. И он очень просил, — Палыч выделил слово «просил» с той особенной интонацией, которая не оставляла сомнений: это не просьба, а приказ, — держать дело на личном контроле.

Артур скривился, будто вместо слюны был уксус.

— Ему-то что за дело до чертовой частной клиники?

— Дело в Елецкой.

— Дочурка что ли? — он бросил взгляд на Дану, которая все еще куталась в его боевку. — Или он ее…

— Артур Васильевич, — Петропалыч одернул его, — давай вот без этого дерьма. Елецкая светило хирургии. Гордость города. Инвесторы, бабки, все такое. Мэр очень за нее печется. Огласки нам не надо, понял? — он наклонился и убавил громкость. — Тихо все расследуй и доложи мне лично. Не выноси сор из избы, Довлатов, детали только мне! И с докторшей будь понежнее.

Артур коротко рассмеялся.

— Мне что теперь, поцеловать ее в тощую бледную задницу? — он рубанул воздух ладонью. — Она тут стояла пять минут назад и распиналась, что мои парни бездари. Она меня обвинила в том, что мы не тушим ее чертову клинику, которую сама, небось, и превратила в погребальный костер! А теперь я должен перед ней хвостом вилять? Хера с два!

Палыч вздохнул и достал из кармана пачку сигарет. Закурил, не предлагая Артуру: знал, что на вызовах он не курит. Выпустил дым изо рта.

— Будешь целовать, пока ее туда целует мэр, — сказал он спокойно, почти философски. — Политика, Довлатов. Ты пока начальник караула, а не замминистра. Сбавь пафос, парень.

— Да пусть она сперва мою задницу расцелует! — взорвался Артур.

— Тихо ты! — рявкнул Палыч. — Ты, мать твою, офицер внутренней службы, остынь. Что за муха тебя укусила?!

Артур замолчал, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. На скулах заходили желваки.

Палыч затянулся еще раз.

— Слушай меня внимательно. Ты пойдешь к ней и извинишься за резкость. Орал тут на всю улицу. Не за свои действия: ты все сделал по инструкции. Извинишься за неподобающий тон. За то, что накричал на уважаемого человека, который только что пережил шок и потерю имущества. Ты сделаешь это вежливо и нежно, как будто с женой воркуешь, и впредь будешь держать язык за зубами.

— Может, по голове еще погладить?!

— Капитан, — начальник гневно сплюнул на асфальт. — Не выводи меня, перед тобой не подружка.

— Палыч, ты ж меня знаешь, лебезить и зубоскалить, вот это вот все не мое…

— Просто наладь, как говорится, связи. И исправь свой косяк. Это приказ.

— О как? — Артур скрипнул зубами. — Мне что теперь, с ней цацкаться? А расследование? Если докторша замешана в этих нарушениях, мне тоже язык прикусить?

Палыч подошел совсем близко, так что Артур почувствовал запах табака и одеколона.

— Пока еще ничего не ясно, уймись. Ты сам будешь вести расследование, — сказал он тихо. — Ты на этом собаку съел, дознавателя возьмешь и разберешься во всем. Все по-честному сделаешь, как надо. Но корректно. Если ее вина — предъявим. Если нет — тем более нечего скандалить. А теперь давай, иди к ней.

Артур молчал, глядя куда-то поверх плеча начальника, на дымящийся остов. Потом выдохнул, как выпускают пар из клапана.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди. И приведи себя в порядок, ты на черта похож.

Артур развернулся и пошел к Дане. Сзади Палыч докуривал, глядя ему вслед, и думал, что молодой Довлатов — хороший мужик, но горячий. Как и все, кто лезет в самое пекло.

А Артур, шагая по мокрому асфальту, бормотал себе под нос:

— Ага, еще прихорашиваться перед ней. Много чести. Да пошла она! Связи, блин. Налажу я им связи. По полной программе налажу.

Артур был взбешен. Он схватил с носилок скорой помощи плед, казенный, колючий, с синим штампом на углу, и зашагал к тротуару, где стояла Дана. Палыч все еще оставался за спиной, скрестив руки на груди, и наблюдал с тем самым выражением лица, которое не требовало слов: «Ты меня понял». Да понял, понял.

Дана выглядела нелепо и беззащитно, хотя сама, наверное, думала иначе. Его боевка, огромная для субтильной женской фигуры, все еще висела на ее плечах. Голые ступни в полиэтилене стыли на мокром асфальте.

Она повернула голову на звук его шагов. В огромных синих глазах вспыхнуло ледяное презрение.

— Что, решили проявить заботу?

Артур ничего не ответил. Он подошел близко, ухватился за ворот своей куртки и потянул вниз. Дана вздрогнула, когда его пальцы без спроса коснулись ее плеч.

— Это моя боевка. Казенная, между прочим, — сказал он ровно. — Я за ней пришел.

— Как галантно, — ее тонкие губы сжались в линию.

Он стянул куртку одним движением, и холодный воздух тут же впился в ее спину. Она не поежилась, не доставила ему такого удовольствия, но он заметил, как напряглись ее плечи.

И тогда он накинул на нее плед.

— Перед парнями придется извиниться, — сказал он, заворачивая один край пледа вокруг ее тела. — Это раз.

Дана дернулась, но он уже заходил с другой стороны, туго, как пеленают непоседливого младенца. Его ладони двигались быстро, грубо, он прижимал ее руки к бокам, затягивая плед на груди, и она почувствовала, как свобода покидает ее с каждым рывком его кистей.

— Дружка своего мэра отзови, — голос его опустился до шепота, но стал от этого только жестче. — Пусть не лезет к моей части. Иначе я за себя не ручаюсь.

Артур тряхнул ее — на глазах у начальника это должно было выглядеть, как будто он поправляет плед на плечах пострадавшей, и затянул узел так, что ее кисти оказались прижаты к бедрам намертво. Она не могла пошевелиться: он парализовал ее.

Дана видела, как вокруг зрачков вспыхивает огненное кольцо. А потом он отвлекся на толпу.

Артур заметил, как за сигнальной лентой, слева от пожарной автоцистерны, появились репортеры. До него донеслись голоса, быстрые шаги, щелчки затворов.

Он ничего не сказал. Просто сделал полшага вбок, развернул плечи и заслонил ее собой. Огромный, в прожженной боевке, он стал стеной между ней и камерами. Артур поймал взгляд Вани, стоявшего у автоцистерны. Короткий кивок. Ваня понял без слов: такие вещи в их команде объяснять не требовалось. Он и Птенец тут же двинулись к репортерам, перекрывая им обзор и оттесняя от ленты, широко расставив руки.

— Езжайте-ка домой, тут вам больше делать нечего, — Ваня звучал твердо.

— Уберите уже руки, — выдохнула Дана возмущенно.

Артур посмотрел на нее и вдруг улыбнулся, широко, фальшиво, так, что у виска, где кожа была стянута старым ожогом, собрались морщинки.

— И не дай бог я найду что-то на тебя внутри.

Он произнес это почти ласково, но ореховые глаза горели холодной яростью.

Дана только дернула подбородком. И тогда Артур сделал то, что просто выбило ее из колеи. Поднес палец к своим губам, хорошенько, по-мальчишески обслюнявил его и, прежде чем она успела понять, что происходит, провел мокрой подушечкой по ее щеке, стирая сажу.

Ее лицо взорвалось от его фривольного нахальства.

Краска прилила к щекам так быстро, что на скулах проступили пятна, похожие на ожоги. Глаза расширились до предела, губы разомкнулись, и она задрожала всем телом от негодования, но не могла даже шевельнуться. Плед держал ее, как смирительная рубашка. Она лишь беспомощно возмущенно дернулась в тугом коконе.

— Что вы себе позволяете?! — голос сорвался почти на визг.

Артур отступил на шаг, все еще широко улыбаясь.

— Хорошего вечера, доктор.

Он развернулся и довольно зашагал обратно к своим ребятам, не оглядываясь. Какое-то время он еще слышал ее частое, сдавленное дыхание, как у зверька, попавшего в капкан.

Она стояла на тротуаре, замотанная в казенный плед, с перепачканной чужой слюной щекой, и хотела вопить от злости. Но лишь склонила голову к плечу и сильно потерлась о колючую ткань, стирая мокрый след с кожи. А он уходил, и где-то там, возле АЦ, Петропалыч одобрительно кивнул.

Спектакль удался.

Пожар еще догорал, но основная работа была сделана. Артур с парнями сворачивал рукава, пересчитывал стволы, проверял давление в баллонах — привычная рутина после боя, когда адреналин уже схлынул, а усталость еще не навалилась в полную силу. Ваня, перемазанный сажей, как чертенок, ворчал, что опять прожег рукав боевки. Коля курил у автоцистерны. Все было обыденно.

И тут к оцеплению подъехал черный «Мерседес».

Артур заметил его боковым зрением. Из машины выскочил мужчина лет под шестьдесят, в распахнутом пальто поверх дорогого костюма, и, не глядя по сторонам, нырнул под ленту оцепления. Лицо его было искажено невиданной тревогой, которая почему-то показалось Артуру наигранной. Слишком крупные жесты. Слишком громкий голос. Слишком бурные эмоции.

— Господи, господи, — причитал он, семеня к Петропалычу. — Да что ж это творится!

Палыч обернулся на шум и оглядел прибывшего оценивающим взглядом.

— Представьтесь, — сказал он спокойно.

— Марк Борисович Елецкий, — мужчина протянул руку. — Я дядя Даны Елецкой. Боже мой, как это все ужасно. Выяснили уже что-нибудь?

Палыч мотнул головой и подозвал Артура. Тот, услышав свое имя, оторвался от рукава и подошел.

— Довлатов, это родственник потерпевшей, — представил Палыч. — Наш начальник караула, Артур Васильевич, будет помогать дознавателю с расследованием.

Марк Борисович перевел взгляд на капитана и тут же сменил тон. Из взволнованного родственника он превратился в человека, который привык договариваться. И это превращение вышло до того быстрым, что Артур физически почувствовал, как внутри у него закипает неприязнь.

— Молодой человек, — дядя взял Артура под локоть, и тот едва подавил желание стряхнуть его руку, — у меня к вам будет маленькая просьба. Давайте замнем это дело, а?

Артур замер. Ему показалось, что он ослышался.

— Чего-о-о?

— Я говорю, давайте не будем раздувать, — Марк Борисович улыбнулся, и улыбка эта была приторной, как патока. — Моя племянница — блестящий врач, но она женщина, вы же понимаете. Женщины — они гонятся за красивой картинкой. Эстетика, дизайн, чтобы все блестело. А практичность, безопасность — это уходит на второй план. Ну, могла девочка что-то упустить, с кем не бывает. Никто ведь не пострадал, правда? Все живы? Ну и славно. Зачем портить карьеру талантливому хирургу из-за какой-то бумажки?

Он говорил это легко, почти небрежно, будто речь шла не о сгоревшей клинике, а о просроченном штрафе за парковку. И каждое его слово падало раскаленным углем Артуру за шиворот.

— Вы совсем охренели? — медленно, с расстановкой произнес Артур.

Улыбка Марка Борисовича чуть дрогнула, но он быстро вернул ее на место.

— Послушайте, я понимаю ваш пыл. Вы молодой, горячий. Но поверьте моему опыту: иногда лучше закрыть глаза на мелочи, чем разрушить человеку судьбу. Даночка — светило, гордость города. Мэр лично ей благоволит. Вы же не хотите ссориться с такими людьми?

Глаза Артура сузились до щелок. Вокруг зрачков разрасталось огненное кольцо, которое появлялось, когда он переставал себя контролировать. Он шагнул к мужчине вплотную, навис над ним, и голос его зазвучал яростно тихо, но так, что у Вани за спиной рукав выпал из рук.

— Слушайте сюда, Марк Борисович, — проговорил он словно ругательство. — Я на такое не пойду. Никогда. Мои парни рисковали жизнями, чтобы вытащить людей из этого здания. И если ваша драгоценная племянница сэкономила на безопасности, получит по заслугам. Я лично об этом позабочусь.

Дядя отшатнулся, театрально прижав ладонь к груди, будто его оскорбили в лучших чувствах. Потом поджал губы, развернулся и, взяв Петра Павловича под руку, отвел его в сторону. Артур заметил, как его начальник чуть поморщился, но не отказал. Они отошли к штабному УАЗу и заговорили вполголоса. Дядя склонился к подполковнику, почти касаясь его уха губами. Артур не слышал, о чем речь, только интонация долетала до него сквозь ветер и шум насосов. Вкрадчивая, обволакивающая.

Артур сплюнул на асфальт, развернулся и пошел к парням. Ноги несли его сами, быстро, яростно, как перед дракой.

— Ну че там? — спросил Ваня, но, увидев лицо командира, тут же осекся.

— Как я и думал, — бросил Артур, не глядя на него. — Легкомысленная блатная докторша спалила свою же клинику. Дядя хлопочет, мэр прикрывает. А мы тут чуть не сгорели. Как они достали уже.

— Да ла-а-адно! — выдохнул Коля, и в его голосе было столько же злости, сколько и усталости. — Серьезно?

— Сейчас этот вот, — он мотнул головой в сторону дяди, который все еще что-то нашептывал Петропалычу, — предлагал замять дело.

Парни замолчали. Артур бросил краги на сиденье автоцистерны и провел ладонью по макушке. Волосы были мокрыми от пота. В горле першило от дыма. В висках стучало.

Он посмотрел на догоравшее здание, на черные глазницы окон, на белую вывеску «Империя совершенства», которая чудом уцелела, только покрылась копотью и трещинами, и в груди его, перекрывая усталость, зашевелилась ярость.

— Ты у меня еще попляшешь, доктор Елецкая.

Дана сидела в машине, ее все еще трясло. Зубы стучали. Она сжимала челюсти, но это не помогало. Ее тело больше не слушалось ее. Ее тело, которое она годами приучала к дисциплине, к неподвижности, к тишине, сейчас предало ее окончательно.

Салон «Лексуса» был стерилен. Кондиционер гнал ровный холодный воздух. Кожа сидений пахла чистотой. Здесь все было правильным, привычным, свежим.

Она опустила крышку бардачка, достала антисептик. Флакон выскользнул из рук, упал на колени, и она схватила его, словно это был ингалятор при приступе астмы, сжала до побеления костяшек. Нажала на дозатор раз, еще, еще. Гель тек по ладоням, холодный, густой, пахнущий спиртом. Она терла руки яростно, судорожно, размазывая антисептик по запястьям, по предплечьям, по шее, по лицу. Там, где ее касался странный громкий чужак.

Дана терла и терла, и не могла остановиться. Потому что если остановится, накатит новой волной то, что она заперла там, на тротуаре, когда он затягивал плед и кричал ей в лицо. То, что она заперла там, в коридоре, когда стояла и смотрела на пламя, не в силах пошевелиться.

Пожар.

Шумное пламя. Шумный низкий голос. Удушливый запах дыма, въевшийся в стены. Едкий запах дыма, пропитавший его куртку. Горячие языки пламени. Горячие тяжелые ладони. Жар огня у самого лица. Горячее дыхание на щеках. Парализующий страх, сковывающий по ногам и рукам. Сковывающий движения тугой плед. Искры огня у потолка. Искрящиеся огненные кольца в карих светлых глазах.

Он вынес ее из огня, но носил огонь в себе.

Из груди вырвался не то всхлип, не то стон, что-то среднее, сдавленное, как будто ей перерезали горло. А потом еще один. Она зажала рот ладонью, но звуки прорывались сквозь пальцы, антисептик щипал губы, но ей было все равно.

Пожарный с глазами цвета огня и голосом голодного рокочущего пламени кричал, что это ее огонь. Ее вина.

Он не сможет понять, что это невозможно.

И вот он, огромный, потный, пропахший гарью, напал на нее. Она задыхалась под ним, не от тяжести, а от его заполнившего всю улицу довлеющего присутствия, от его горячей животной ярости, от его удушливого запаха. Он вмиг лишил ее контроля.

А она никому не позволит лишить себя контроля.

Дана согнулась пополам, уткнулась лбом в руль и задышала часто, рвано, хватая ртом чистый воздух, который больше не спасал. Спина дрожала. Плечи тряслись. Она обхватила себя руками и сжалась в комок.

Ей снова было шесть, и та маленькая девочка лежала на полу перед дверью. Беспомощная. В ожидании огнедышащего дракона, который ее заберет. Дракон всегда что-то забирал. Родителей. Клинику. Контроль.

Она откинулась на спинку сиденья и замерла, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Волосы растрепались, блузка выбилась из-за пояса брюк. Она, доктор Дана Елецкая, сидела в машине с красными от антисептика щеками, с размазанной по лицу сажей, с дрожащими губами, и выглядела так, как не позволяла себе выглядеть никогда и ни перед кем.

Зажмурилась. Слез не было. Их не было уже много лет. Но внутри, там, где жила маленькая девочка, зовущая маму, что-то надломилось.

Дверь со стороны пассажира открылась, и в ее стерильный холод салона ворвался запах гари и удушливого одеколона «Aramis».

Глаза Даны, огромные и воспаленные, метнулись вбок.

— Даночка! Господи, Даночка! — Марк Борисович буквально рухнул на пассажирское сиденье. Она не успела остановить дыхание, и терпкий, почти звериный аромат кожи и сандала ударил ей в нос. Его пальто распахнулось, Марк потянулся к ней, но тут же остановил себя, вспомнив, что племянница не терпит прикосновений. — Я чуть с ума не сошел! Мне позвонили, я мчался через весь город… Ты цела, родная? Ты не пострадала?

Она инстинктивно едва заметно отшатнулась к водительской двери. Внутри только что бушевал пережитый ужас, а с его появлением эмоции вмиг забрались поглубже, дыхание притворилось ровным, даже пульс затаился. Лицо ее как по щелчку стало бесстрастным.

— Я в порядке, — голос ее прозвучал сухо и чуть хрипло, но ровно. Она сама удивилась этому звуку.

— Знаю, моя сильная девочка, — он гордо кивнул. — Наматывать сопли на кулаки ниже твоего достоинства.

Дана скосила взгляд на длинные тонкие пальцы, легко хлопавшие ее по колену.

— Ты всегда такой была, я так тобой горжусь, — он подмигнул ей — и салон «Лексуса» вмиг исчез.

Длинные тонкие пальцы сжимали руль, а синие уставшие глаза в зеркале заднего вида поглядывали на нее, отвлекаясь от дороги.

Маленькая Дана не могла перестать задыхаться от слез. Утром, натягивая на нее темно-синее вязаное платье, тетя Люся сказала, что папа и мама больше не придут. Дядя, усадивший ее на заднее сиденье, сообщил, что они сейчас поедут с ними прощаться.

Она не хотела прощаться. Она хотела, чтобы все стало как раньше. Хотела свою комнату, а не спать с тетей Люсей на скрипучей кровати. Хотела, чтобы мама заплетала ей косички, потому что тетя сильно тянула и вырывала непослушные волосы, которые то и дело путались. Было очень больно от тугого хвостика, и в школе ко второму уроку начинала болеть голова.

— Дана у нас взрослая сильная девочка, Люсь, — дядя Марк обратился к тете на пассажирском сиденье, но взгляда с племянницы не убрал. — Сережка бы размазню не вырастил. Наматывать сопли на кулак Даночка не станет, чтобы папа с мамой могли ей гордиться.

Он подмигнул ей, и комок слез тут же затвердел в горле. Слезы, горячие и щипавшие глаза, теперь кипели внутри. Она до боли сжала зубы и отвернулась к окну.

На сыром ноябрьском кладбище дядя держал ее руку, и, как только та начинала дрожать больше положенного, он мягко сжимал маленькие пальцы. Подмерзшая земля с лопат все падала и падала в темные бездонные ямы, и Дане казалось, что на папу и маму сыплются камни. Рыдания царапали изнутри, пеклись, горло болело от сдерживаемых всхлипов. Слезы прорывались, и дядя тут же утирал ей щеки и мокрый нос.

И каждый раз, ощущая его холодные пальцы на лице, она чувствовала стыд. И по дороге домой уже не плакала.

Тонкие прохладные пальцы все хлопали и хлопали ее по колену, возвращая в реальность. Дана слегка повела ногой, и дядя Марк тут же отнял руку.

— Этот пожар… Это чудовищно. Да еще и в день открытия! Как такое могло случиться? Ты же все проверяла, ты не могла ничего упустить, только не ты!

Она сжала губы, не отвечая.

Марк Борисович шумно выдохнул, покачал головой и вдруг посмотрел на нее иначе.

— Даночка, а если это не случайность?

Ее пальцы на флаконе сжались сильнее.

— Ты же отказала «Медика Групп», а вдруг они так решили надавить…

В салоне повисла тишина. Кондиционер гнал холодный воздух, но Дане вдруг стало душно.

— Сама подумай, ну кому еще это было выгодно? — продолжил он тихо. — Ты уперлась рогом, и вот теперь твоя клиника в руинах. И ты сама едва не погибла.

Елецкий замолчал. Она тоже молчала, только смотрела прямо перед собой.

— Возможно, я нагнетаю, но я беспокоюсь за тебя, дочка, — Марк Борисович вздохнул. — Будь осторожна, ради бога. Потерять еще и тебя я не могу. Ты мне братом доверена.

Он легко накрыл ее руку своей. Его пальцы были сухими и прохладными.

— Я разберусь, — сказала она ровно.

— Пожарным верить не стоит, эти ребята ненадежные, будут прикрывать свои задницы, как всегда, и свалят все на тебя, вот увидишь. Уже знаем, как они работают, лоботрясы, проедающие наши налоги.

Он скривился.

— Видел я этого медведя хамоватого, которому поручили все расследовать, Артур Довлатов. Толку не будет, зуб даю. Противный нахальный верзила. Напишет отписку, которой только что подтереться можно будет. А тебя крайней сделает.

Дана на секунду закрыла глаза, вспоминая их перепалку с капитаном.

— Дочка, обдумай еще раз предложение «Медика Групп», возможно, так будет для всех лучше.

Дана лишь коротко кивнула.

Марк Борисович сухо коснулся губами ее волос на макушке и выбрался из машины. Дверь мягко захлопнулась. Салон снова погрузился в прохладную тишину.

В части наступило затишье, редкое, почти неестественное. Гул компрессора в гараже стих, рации молчали, только осенний ветер шуршал за окнами. Артур прошел по коридору, ступая тяжело, но стараясь не греметь берцами. В руке он нес кружку с остывшим чаем, из которой так и не сделал ни глотка.

Доска памяти встретила его в сумраке. Черный мрамор, золотые буквы, три ряда фотографий. Те, кто не вернулся с вызова.

— Ты прикинь, опять Серега рукав не так свернул, — он привычно заговорил. — Третий раз за неделю. Я ему: «Птенец, у тебя руки из одного места растут?» А он: «Командир, я стараюсь». Старается он. Знаю я его «стараюсь».

Он не собирался останавливаться, хотел кивнуть, будто желая доброй ночи. Он тысячу раз проходил мимо этой стены, и тысячу раз его взгляд сам находил одно и то же фото.

Василий Аркадьевич Довлатов. Старший сержант внутренней службы. Погиб при исполнении в 1997 году.

Фотография была старой, еще советского образца, отец на ней был моложе, чем он сейчас. Открытое лицо, широкие скулы, та же ямочка на подбородке, которую Артур видел каждое утро в зеркале. Как и его светло-карие глаза, что мать с тихой болью всегда называла отцовскими.

Двадцать девять лет прошло. Артуру было шесть, когда отца не стало. Он помнил тот день урывками, как помнят детство: звонок в дверь поздно ночью, мамины руки, вцепившиеся в дверной косяк, чужих людей в форме, которые говорили тихо, но слова все равно пробивались сквозь стены: «обрушение перекрытий», «не успели», «вынес ребенка», «герой».

Он не плакал тогда. Не потому, что не понял, он все понял, а потому, что плакала мама. Он сел на пол в своей комнате, взял пожарную машинку, которую отец подарил на день рождения, и долго катал ее туда-сюда по ковру. Беззвучно. Просто катал.

Через год он пришел в эту часть. Он запомнил запах солярки, гул компрессора и то, как огромные, в два его тогдашних роста, пожарные смотрели на него, кто с жалостью, кто с теплом. Один из них по-отечески потрепал по голове. Это был Петропалыч. Артур решил тогда, что тоже будет служить здесь.

Теперь он стоял перед фотографией отца, капитан внутренней службы, начальник караула, которого называли «сыном Довлатова». Он перерос отца в звании, перерос в возрасте. Но каждый раз, глядя на это фото, он чувствовал себя шестилетним мальчиком, который катал машинку по ковру и ждал, когда можно будет заплакать, ведь папа больше не вернется.

Сейчас, когда бывают совсем тяжкие смены, он тоже обещает себе, что потом поплачет.

— Ниче, батя, — прошептал он в темноту. — Научится, пацан. Никуда не денется.

Он постоял еще минуту, поправил край рамки, она чуть покосилась, и пошел дальше по коридору. Но где-то глубоко внутри снова скреблась старая, знакомая боль. Не острая, уже нет, тупая, ноющая. Он скучал. Даже через двадцать девять лет так сильно скучал.

Артур тряхнул головой и заглянул в кубрик. Там, в полутьме, спали его парни.

Коля, водитель, лежал на спине, раскинув руки, и храпел с присвистом. Здоровенный мужик с вечной сигаретой за ухом, он сегодня снова переработал. Артур помнил, как Коля, не дожидаясь команды, полез в дымящуюся кабину перегнать автоцистерну подальше от горящего фасада, пока пламя не перекинулось на колеса. У него дома жена-инвалид и двое внуков, которых он тащит на свою зарплату. Артур мысленно поставил галочку: выбить ему премию за этот квартал. И еще узнать, что там с его старенькой «Хондой», у которой опять полетело сцепление. У самого Артура был знакомый в автосервисе, можно договориться о хорошей скидке.

Ваня, ствольщик, спал, свернувшись калачиком, по-детски подложив ладонь под щеку. Совсем еще молодой, двадцать три года, но уже бывали страшные выезды в самое пекло, и он ни разу не дрогнул. Сегодня первым зашел в задымленный коридор четвертого этажа. Артур помнил, как он потом, уже после, сидел на асфальте и трясся, но никому не сказал ни слова. Пацан рос без отца, и Артур иногда ловил на себе его ищущий отеческого одобрения взгляд. Хороший добросовестный малый. Хоть и язык без костей.

Дальше, у окна, спал Серега по прозвищу «Птенец». Он пришел в часть год назад, тощий, неуклюжий, всего боялся. Артур сам его натаскивал, рычал, когда тот путал рукава, заставлял пересдавать нормативы. А сегодня Птенец вытащил из огня двоих, и когда Артур хлопнул его по плечу и сказал «Молодец», тот расплылся в улыбке, как ребенок. У Сереги была мать-пенсионерка в деревне, и он каждый месяц отсылал ей почти всю зарплату. Оставлял себе минимум на скудную жизнь и любимое овсяное печенье. Артур подумал, что надо бы узнать, есть ли у нее дрова на зиму. И если нет — скинуться с парнями, помочь. Тихо, без лишнего трепа.

Он прошел дальше, там спал Вова — румяный, вечно хохочущий здоровяк, который сегодня прикрывал их с тыла. У Вовы была травма плеча, еще с прошлого года, когда на пожаре на него упала балка. Он никогда не жаловался, но Артур видел, как тот морщится, когда поднимает ствол. Надо бы отправить его к врачу. Приказом. Чтобы не спорил.

Артур сел на свой диван, откинулся на спинку и прикрыл глаза. В голове, все еще гудящей после вызова, проплывали лица его ребят. Он знал о каждом все. Они были его семьей. Шумной, матерящейся, вечно невысыпающейся семьей, которая сегодня снова вытащила из огня живых людей и вернулась домой в полном составе. Слава богу.

Завтра будет новый день. Будет разбор полетов, будет Петропалыч с порцией выговоров, будут скользкие Марки Борисовичи, всякие высокомерные Даны Елецкие с ледяными глазами. Но сейчас, в этой тишине, под храп Коли и сопение Птенца, Артур чувствовал покой. И благодарность. За этих людей, которые ходят за ним в огонь день за днем.

Он сделал глоток остывшего чая, поморщился и, не раздеваясь, вытянулся на диване. В любой момент может прилететь вызов. Надо спать. Но прежде чем закрыть глаза, он еще раз мысленно прошелся по списку: Коле — премию и сервис. Птенцу — дрова матери. Вове — врача. Птенцу — мотивирующий подзатыльник. Завтра начнет.

Артур пока не знал, что очень скоро его список забот пополнится еще одной, непростой и сводящей с ума, как острая зубная боль.

Дана закрыла входную дверь и замерла. В прихожей стояла мертвая тишина. Она сама создавала ее годами: ни скрипа половиц, ни гула вентиляции, ни шороха штор. Но сегодня эта тишина не успокаивала. Она давила. Потому что под ней все еще гудел огонь. Этот гул не имел источника, он родился там, в горящем коридоре. Она принесла его с собой, и теперь он шумел в голове, как оставленный в другой комнате включенным телевизор.

Сумка соскользнула с плеча, а она просто стояла, прижав ладони к бедрам, и слушала этот шум.

Она скинула шелестящие бахилы и пошла в ванную на цыпочках. Сама не понимала, зачем. Ее никто не мог слышать. Но тело помнило то, чего не помнил разум. Оно помнило, как в шесть лет она лежала на полу перед дверью, за которой бушевал огонь и боялась дышать. Боялась, что дракон услышит ее. И сейчас, тридцать лет спустя, она кралась по собственной квартире, втянув голову в плечи, и старалась не издать ни звука, чтобы дракон не услышал.

Дана медленно разделась. Кожа покрылась мурашками, хотя воздух был теплым. Ее трясло. Не от холода: откуда-то изнутри, из глубины живота, поднималась неконтролируемая дрожь. Встала под струю, обняла себя за плечи и замерла. Вода текла по спине, по выступающим лопаткам, позвонкам, по ребрам, которые можно было пересчитать.

Она взяла мочалку. Жесткую, грубую. Выдавила гель и начала тереть. Плечи, шея от уха к ключице, и еще раз, и еще, пока кожа не загорелась. Она терла себя, потому что больше ничего не могла сделать. Потому что внутри сидела самая страшная боль, и единственный способ справиться с ней был причинить боль снаружи. Перенести ее в тело. Туда, где ее можно терпеть.

Дана терла шрам на запястье, пока он не начал саднить. Пока кожа вокруг него не покраснела и не вспухла. Она надавила сильнее, и на секунду ей стало легче. Вот она, боль. Понятная. Контролируемая. Ее боль. Не та, что пришла извне.

В спальне было темно. Она залезла под одеяло, натянула его до подбородка и свернулась калачиком. Плечи дрожали. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и сжалась в самый маленький комок, какой позволяло взрослое тело.

В детстве у нее была фантазия. Она представляла себе иглу, длинную, тонкую, которая входит в поясницу и выкачивает весь страх до последней капли. Она лежала и представляла, как страх вытекает из нее, как гной из раны, и остается только пустота. Чистая. Спокойная. Безопасная. Сейчас, тридцать лет спустя, она попыталась снова вызвать этот образ. Не получилось. Страх не вытекал. Он с годами затвердел, и теперь неподвижно сидел внутри, глубоко, в самых костях, и отказывался уходить.

Дана закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова. Сон не шел. Она слышала каждый звук в квартире. Она слышала собственное сердце. Она слышала дыхание монстра под кроватью. Огненное. Слишком знакомое.

Она знала, что с ней происходит. Она была врачом. Это называлось посттравматической стрессовой реакцией, и она знала ее симптомы наизусть. Но знание не помогало. Оно никогда не помогало. Можно выучить все медицинские статьи про ожоговый шок, но когда горишь сам — это другое.

Ей было страшно. Так страшно, как не было с шести лет. Она боялась закрыть глаза, потому что под веками снова вспыхивал оранжевый свет. Она боялась открыть глаза, потому что в темноте спальни ей мерещился дым, хотя она знала, что его здесь нет. Она боялась заснуть, потому что во сне она снова окажется на голубых ступенях, среди обгоревших белоснежных цветов. Во власти дракона.

Она вдруг поймала себя на том, что дышит слишком тихо. Слишком поверхностно. Как тогда, в дыму, когда каждый вдох обжигал горло и она старалась экономить воздух. И сейчас она дышала так, будто воздух вот-вот кончится.

Самым страшным было то, что она лежала в своей безопасной квартире, но безопасности не ощущала. А что, если больше ее никогда не будет?

А что если… дракон вернулся?

Она чувствовала его. Он пришел за ней. Он был там, на пожарище. Он был в гуле пламени, в треске перекрытий, в запахе горелого пластика. И сейчас, в темноте спальни, он никуда не делся. Он ждал. Притаился. Слушал.

Дана закрыла глаза и сжалась еще сильнее. Пальцы правой руки привычно нашли левое запястье и начали тереть вверх-вниз, вверх-вниз. Кожа там уже саднила, но она не могла остановиться.

Она задышала часто-часто, сдавленно, прижимая ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Легкие горели, как тогда, в дыму. Она помнила это чувство: хочется закричать, но крик застревает в горле, потому что воздуха нет, потому что дым забивает рот, нос, глаза, и ты можешь только сипеть и давиться. И тогда, в детстве, она не могла позвать маму. И сейчас, во взрослой жизни, она не могла никого позвать. Потому что никто не придет. Потому что она всегда была одна. И дракон знал это.

Дана натянула одеяло на голову и лежала, свернувшись калачиком, заставляла себя дышать. А потом, где-то на границе сна и яви, она вдруг снова вернулась в полыхающий коридор четвертого этажа. Она кричала, но звука не было. Как всегда. Но в этот раз что-то было иначе. Она была не один на один с огнем. Там был кто-то еще. Кто-то, кто заслонил собой высокое пламя, встав перед ней. И это было похоже на безопасность.

ГЛАВА 4. ЭТО БЫЛ ПОДЖОГ

Случайности — это черновики судьбы.

А пожары — ее способ очистить место для чего-то нового.

Пауло Коэльо

Дана открыла глаза: спать больше не могла. Тело ныло, словно она всю ночь таскала тяжести, а не лежала в постели.

Она села на кровати, спустила ноги на пол и замерла на секунду. Сделала вдох и медленный, контролируемый выдох. Потом встала и пошла в ванную. Ее шаги были ровными, спина прямой. Со стороны могло показаться, что эта женщина спала крепко и без сновидений.

Душ. Холодный, почти ледяной. Она не вздрагивала, стояла под струей, считая секунды. Сто двадцать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы кожа покраснела и кровь побежала быстрее.

Она вытерлась жестким полотенцем, провела ладонью по запотевшему зеркалу и посмотрела на себя. Лицо было спокойным. Никаких следов вчерашнего срыва. Она стерла его, как испарину с зеркальной поверхности.

Неизменный стакан лимонного сока натощак.

Белая блуза и кремовые брюки. Руки сами собрали волосы в привычный пучок.

На ресепшене две девушки в белоснежной форме склонились друг к другу и что-то тихо обсуждали. Когда дверь открылась и вошла Дана, они вздрогнули и замолчали. Одна из них выпрямилась и натянула улыбку, заученную, которую надевают для начальника.

— Доброе утро, Дана Сергеевна, — произнесла она.

Дана сухо кивнула, не замедляя шага.

Она прошла мимо, и за ее спиной повисла тишина. Потом послышался тихий, едва слышный шепот.

— Ты видела? Как ни в чем не бывало. У нее вообще сердце есть?

— Тише ты, — зашипела вторая. — Услышит.

— Ей просто плевать. На всех плевать. Никаких эмоций! Потому и мужика у нее нет. Кому такая нужна? Снежная королева! Так и помрет старой девой.

Дана завернула за угол, и голоса стихли. Она слышала достаточно и не в первый раз. Просто шла дальше, не сбавляя шага, и лицо ее оставалось бесстрастным.

В коридоре второго этажа ее встретила Лиза. Она улыбнулась и протянула планшет с расписанием.

— Доброе утро, Дана Сергеевна. Операций на сегодня нет, но вас ждут в кабинете. И еще звонили из страховой.

Дана взяла планшет, пробежала глазами по строчкам.

Помощница не уходила. Она мялась, переступая с ноги на ногу, словно хотела что-то добавить. Но потом передумала и просто ушла.

Дана не ждала, что кто-то будет беспокоиться о ней. Между ней и сотрудниками были выстроены четкие границы. Никто бы не посмел их нарушать.

— Доброе утро! — вдруг рядом раздалось слишком звонко. Все знали, что в этих стенах не принято громко говорить. — Я вам кофе взяла. Ну, на случай, если вы не успели. Вы же, наверное, устали после вчерашнего…

Дана медленно повернулась.

У лифта стояла новенькая. Совсем молоденькая, лет двадцати, со свежим лицом и еще не утраченным блеском в глазах.

Она протягивала стаканчик, который замер в воздухе между ними.

Дана глянула на него. Потом на девушку.

— В моей клинике не пользуются парфюмом, — она немного сморщила нос от сладкого запаха и прошла мимо.

Новенькая осталась стоять с протянутой рукой, и улыбка медленно сползла с ее лица. К ней подошла старшая медсестра и тихо, но отчетливо произнесла:

— Не стоит так делать. Дана Сергеевна не пьет кофе. И старайся не смотреть ей в глаза, она этого не любит.

Девушка опустила руку, и стаканчик дрогнул в ее пальцах. Она посмотрела вслед удаляющейся фигуре, прямой, стройной, безупречной, и поежилась. Ей показалось, что от этой женщины веет холодом.

Дана открыла дверь своего кабинета и замерла на пороге.

Внутри, вальяжно развалившись в ее собственном кресле, сидел мужчина. Он чувствовал себя хозяином: нога закинута на ногу, локоть на подлокотнике, в руке чашка кофе. На ее столешнице из белого мрамора лежала кожаная папка, которую он всегда носил с собой.

Евгений Валерьевич Цапин, или просто Евгений, как он представился при первой встрече. Юрист «Медика Групп». Она узнала его мгновенно, по лощеной улыбке, по блестящим волосам, разделенным идеальным пробором, по запаху парфюма, который теперь инородно висел в воздухе ее кабинета. В прошлую встречу он был угодлив, заискивал и потел. Сейчас он улыбался широко, расслабленно, словно она уже согласилась на его условия, но забыла об этом.

— Дана Сергеевна, — он не встал, только чуть приподнял чашку в приветственном жесте, — рад видеть вас в добром здравии. Признаться, вчера вы заставили нас изрядно поволноваться. Такая трагедия. Такие убытки.

Она бесшумно закрыла дверь. Медленно подошла к столу и осталась стоять. Сесть напротив него означало прогнуться. И она предпочла смотреть сверху.

— Не помню, чтобы назначала вам встречу.

— Простите великодушно, — он ничуть не смутился, — я слишком жаждал вашей аудиенции, так беспокоился о вас. Жизнь: никогда не знаешь, что случится завтра. Ужас, правда? Просто ужас. В день самого открытия.

Цапин прицокнул языком.

— Чем могу быть полезна?

— Скорее, чем я могу быть вам полезен, Дана Сергеевна.

Юрист сделал паузу и многозначительно смотрел ей в глаза. Дана не поддалась и продолжала в ответ испытывать его беспристрастным взглядом.

— «Медика Групп» по-прежнему заинтересована в покупке вашей сети. Мы ведь уже обсуждали это. Но, — он развел руками, словно извиняясь, — обстоятельства изменились, не так ли? Четвертый филиал, увы, утрачен. Репутация… ну, вы понимаете. Доверие пациентов пошатнулось. Страховые компании напряглись. Но мы даже в такой ситуации не оставим вас, как сделали бы все остальные. Мы готовы предложить вам выход из этой ситуации с достоинством.

Евгений будто забавлялся.

— Цена, разумеется, скорректирована. С учетом новых… вводных.

Он открыл папку и пододвинул к ней лист бумаги. Цифра, которую она увидела, была оскорбительной. Втрое ниже рыночной стоимости. Даже ниже балансовой.

— Это не предложение, — сказала она тихо.

— Что вы, Дана Сергеевна! — он прижал руку к груди в притворном возмущении. — Просто бизнес. Мы не пользуемся чужими бедами, никак нет. Мы предлагаем партнерство. Защиту. Ваш покой.

— Мой покой?

— Конечно, — он улыбнулся еще шире, и улыбка вышла скользкой. — Расследования, проверки. А уж если кто-то найдет что-то против вас… Сами понимаете. Репутационные риски, если не подсудное дело. А если такое, не дай бог, повторится…

— Вы мне угрожаете? — произнесла она ровно.

— Да бог с вами, что мы, в девяностых? — он снова улыбнулся, но теперь в улыбке не было прежней расслабленности. — Я просто реалистично оцениваю риски. Подумайте над предложением, Дана Сергеевна. Оно действительно стоящее. И срок — неделя. После этого, боюсь, мы будем вынуждены… пересмотреть свое участие.

Цапин встал, одернул пиджак и, кивнув ей, вышел.

Дана стояла у стола и смотрела на бумагу, которую он оставил. На лице не было ни тени эмоций. Только в глубине синих глаз медленно разгорался гнев.

Она вытерла стол антибактериальной салфеткой, потом еще раз, потом взяла чашку, из которой он пил, и выбросила в мусорное ведро прямо с остатками кофе. Затем села в кресло, положила руки на подлокотники и уставилась в одну точку на стене.

Дана не верила в случайности. Она верила в цифры. И цифры говорили ей, что вероятность совпадения таких событий — меньше одного процента.

Она открыла расписание и принялась за работу.

Потому что работа — это единственное, что у нее было. Единственное, что она умела. Единственное, что никогда не предавало.

Артур возвращался домой. Смена закончилась час назад, он успел заскочить в магазин и теперь, со спортивной сумкой в руке, подходил к подъезду. У дверей стояла соседка с коляской, молодая женщина, которую он иногда встречал по утрам, когда она спешила в поликлинику, а он возвращался со смены. Сейчас она выглядела измотанной: волосы сбились, под глазами виднелись тени, а из коляски доносился надрывный, хрипловатый плач.

— Давайте помогу, — Артур придержал тяжелую дверь плечом, пропуская ее вперед.

— Спасибо, — выдохнула она, вкатывая коляску в подъезд.

Малыш надрывался, его личико покраснело, кулачки сжались. Женщина поправила одеяльце, но он не утихал. Она вздохнула и потерла переносицу.

— Колики, — извиняющимся тоном произнесла она, и в этом слове было столько усталости, что Артур сразу понял: утро у нее не задалось. — Думала на свежем воздухе поспит, но нет.

— Можно? — он вызвал лифт и заглянул в коляску.

Она на секунду замялась, потом кивнула. Артур отставил сумку, наклонился и осторожно, двумя огромными ладонями подхватил малыша. Тот на секунду замер, удивленный сменой положения, а потом снова открыл рот для крика. Но Артур уже прижал его к груди, устроил в сгибе локтя и начал покачивать, мягко, пружиня коленями, как делал сотни раз с Саввой, когда тот был маленьким.

— Ну что ты, что ты? — заворковал он низким, рокочущим голосом. — Чего шумишь, а? На весь подъезд тебя слышно. Ты ж мужик, давай без истерик.

Малыш всхлипнул и затих, глядя на него огромными мокрыми глазами. Артур поднял его выше, улюлюкнул, состроил смешную рожу, и малыш вдруг выдал короткий, булькающий смешок. Артур ухмыльнулся, поднял его еще раз, покружил, и через минуту ребенок уже смеялся в голос, хватая его за палец крошечной ладошкой.

Подошел лифт. Артур пропустил соседку вперед, одной рукой вкатил коляску, закинул сумку, а другой продолжал держать малыша, который теперь не плакал, а пускал пузыри и улыбался беззубым ртом. В лифте Артур продолжал покачивать его, что-то тихо напевая, и соседка смотрела на них с тихой, усталой улыбкой.

Лифт остановился на четвертом этаже. Артур передал малыша матери, выставил сумку, подхватил коляску и вынес ее на площадку, преодолев пролет от лифта до квартиры. Женщина прижала сына к груди и обернулась.

— Спасибо вам огромное. Честное слово, вы волшебник.

— Да не за что, — он пожал плечами, подхватывая свою сумку. — Держитесь.

Она еще раз улыбнулась и скрылась за дверью. А он вернулся в лифт, нажал свой этаж и, прислонившись к стене, закрыл глаза.

УАЗ дознавателя остановился после обеда у натянутой по периметру сигнальной ленты, за которой чернело здание клиники. С Григорием Матвеевичем Жарским Артуру уже приходилось работать не раз. Капитан внутренней службы, старший дознаватель МЧС, сухой, подтянутый, в очках с тонкой металлической оправой. Толковый специалист.

Жарский выбрался из машины, поправил фуражку и оглядел фасад неспешно, с особой профессиональной пристальностью. Артур, который уже ждал его на месте, встал рядом и протянул руку для приветствия.

— Значит так, Довлатов, — произнес Жарский, пожимая его кисть. — Работаем четко по плану, без отсебятины. Сначала статический осмотр — общая картина. Смотрим на конструктив, на обрушения. Ничего не трогаем. Потом динамический — пойдем внутрь. И там уже начнем ворошить. Рассказывай пока, что видел, когда вошел.

Артур кивнул. Он знал эту процедуру: осмотр места пожара всегда идет в две стадии. Снаружи с фиксацией так называемого «очагового конуса». Изнутри — поиск конкретных следов, прогаров, окалин, исследование конструкций.

— Очаг был на четвертом этаже. В дальнем крыле.

Жарский развернулся, сверкнув стеклами очков:

— Показывай.

Оплавленные жалюзи, похожие на черные водоросли, свисали с карнизов. В воздухе стоял тяжелый дух мокрой золы, горелого пластика и остывшего бетона. Артур двинулся первым, туда, где еще вчера гремел пожар.

Они поднялись по некогда голубым ступеням, теперь серым от грязи, пены и сажи. На площадке третьего этажа Артур остановился и указал на оплавленный дверной косяк, ведущий в крыло.

— Здесь. Мы вошли этим маршрутом. Дым уже был плотный, но пламя шло сверху, с четвертого. Я сначала подумал: стандартное распространение огня по вентиляции. Но потом заметил, что очагов было два.

Жарский снял очки, протер их платком, водрузил обратно.

— Два очага — уже повод для уголовного дела. Если они не связаны. Веди дальше.

Они вошли в выгоревший коридор. Под ногами хрустело битое стекло, лопнувшая плитка и обугленные обломки пластиковых панелей. Артур вел его прямо к кабинету Даны, тому самому, который горел особенно яростно.

У дверного проема Жарский присел на корточки. Достал из кофра фонарик и пинцет, начал изучать нижнюю часть дверной коробки. Артур встал рядом, стараясь не заслонять скупой утренний свет.

— Видишь? — тихо спросил дознаватель, подсвечивая фонариком обугленное дерево.

Артур пригляделся. На косяке, у самого пола, темнели характерные подтеки. Не хаотичные брызги, не ровный слой копоти, а именно подтеки. Словно кто-то щедро плеснул жидкость снизу вверх, и она стекла вниз, оставив маслянистые дорожки. Следы, оставляемые горючей жидкостью, имеют характерный вид: локальные, глубокие прогары и специфический узор выгорания, расходящийся от того места, где эта жидкость была разлита.

— Похоже на разлив, — выдохнул Артур.

— Именно, — Жарский выпрямился. — Классический признак поджога. Это не вода, не конденсат. Посмотри на цвет обугливания: тут прожиг вглубь сильнее, чем везде. Древесина в этом месте горела при более высокой температуре, чем все остальное.

Он повернулся к Артуру и впервые за утро тон его стал не менторским, а каким-то почти доверительным.

— Я таких следов на своем веку перевидал, Довлатов. Это не просто поджог. Это работа с ускорителем горения.

Жарский двинулся вглубь кабинета. Артур за ним. От высокого стеллажа почти ничего не осталось, только оплавленный пластик да изуродованные жаром металлические крепления. Но в углу, под слоем пепла, валялся синий плавленный кусок пластика, похожий на крышку, а рядом было странное пятно.

Артур опустился на корточки и присмотрелся.

— Григорий Матвеевич, — позвал он.

Жарский достал пинцет, осторожно подцепил край и поднес к фонарю. Это был воск. Желтоватый, полупрозрачный, застывший неровной кляксой.

— Свеча, — определил Артур.

Жарский поднес кусочек воска ближе и принюхался.

— Чувствуешь?

Артур наклонился. Сквозь запах гари и сырости пробивался едва уловимый, сладковатый аромат: не химия, не парафин, а что-то другое.

— Церковная, — сказал он, выпрямляясь. — У нас дома такие были, мать говорила, они из пчелиного воска, с ладаном.

— Именно, — кивнул Жарский, убирая фрагмент в прозрачный пакетик. — Видишь, цвет желтоватый, а не белый? Парафиновые свечи, которыми обычно пользуются в быту, дают другой оттенок. И запах. А это — натуральный воск. Такие продают в церковных лавках.

Он поднялся, отряхнул колени и оглядел помещение.

— Не проще ли было взять хозяйственную? — Артур задумался.

— Может, просто дома нашлись такие, — Жарский пожал плечами.

— Верующий поджигатель? То ли абсурд, то ли кощунство… — Артур провел рукой по волосам.

— Он использовал ее как фитиль замедленного действия. Положил на пол, обложил ветошью, пропитанной спиртом. Пока свеча горела, у него было несколько минут, чтобы уйти. Потом пламя добралось до ветоши — и все вспыхнуло. А воск расплавился и впитался в бетон.

— Улик-то почти не осталось, — заметил Артур.

— Почти. Но воск — хорошая улика. Он не сгорает полностью, — Жарский задумчиво постучал пальцем по пакетику. Потом подцепил пинцетом пластик и принюхался, поднеся к лицу:

— Сладковатый запах. Медицинская химия. Либо спирт высокой концентрации, либо эфир, — определил он. — Нужен газоанализатор. В лаборатории сделаем газовую хроматографию. Но уже сейчас ясно: жидкость не бытовая. Не бензин, не керосин. Медицинское сырье. А это означает, что доступ к нему имели люди, связанные со здравоохранением, — он пристально посмотрел на Артура поверх очков.

Жарский извлек из кофра еще один герметичный пакет и аккуратно упаковал крышку. Потом встал, отряхнул колени и прошелся по периметру кабинета, останавливаясь у каждого пятна на полу.

— Смотри, Довлатов, — дознаватель указал на обгоревший участок у окна. — Вот характерный очаговый конус. Видишь этот V-образный след? Вершиной вниз, расходится вверх и в стороны? По классической методике, это говорит о том, что огонь здесь был особенно интенсивным. При такой конфигурации температура в эпицентре была значительно выше, чем по периферии, значит, очаг был именно здесь. И, судя по прогару в потолке, пламя распространялось аномально быстро, — Жарский перевел луч фонарика на обрушенный участок перекрытия. — У химических ускорителей горения есть одна особенность — они создают локальные зоны с экстремально высокой температурой. Поэтому материал в этих местах прогорает быстрее и глубже всего.

— Здесь температура была выше, чем везде, — Артур подошел ближе и разглядел глубокие трещины в бетоне.

— Ты упомянул два независимых очага. При стандартном развитии пожара огонь распространяется постепенно, от одного источника, снизу вверх и в стороны. А тут — два четко разделенных места возгорания. Второй ты где предположил?

— У входа в кабинет, — Артур указал на почерневшую дверную коробку у противоположной стены. — Я там заметил дорожку. Сейчас покажу.

Они пересекли засыпанное пеплом помещение. Артур опустился на корточки у порога и пальцем указал на узкую, выжженную в бетоне полосу.

— Вот. Идет от двери к стеллажу. Словно кто-то начертил огненную линию.

Жарский присел рядом, подсветил фонариком и долго изучал дорожку. Потом кивнул:

— Два независимых очага, соединенных дорожкой ускорителя. Классика поджога.

Он поднялся, стряхнул пепел с брюк и обвел взглядом помещение.

— Что мы имеем? Это умышленный поджог с использованием химического инициатора горения.

Артур медленно выдохнул.

— Значит, дело пойдет в Следственный комитет? — уточнил он.

Жарский снял очки и устало потер переносицу.

— Да, это уже не наша подследственность, капитан. Здесь статья: умышленное уничтожение имущества или покушение на убийство. В зависимости от того, что мы еще нароем.

Артур задумался.

— Пока я оформлю протокол и передам материалы дальше. И еще, Довлатов… — он задержался в дверях. — Хорошая работа. Не каждый начальник караула способен так дотошно провести осмотр. Из тебя вышел бы неплохой дознаватель.

Артур криво усмехнулся.

— Спасибо, но я лучше в огонь, не на пепелище.

Жарский кивнул, поправил фуражку и, пожав Довлатову руку, направился к выходу. Артур постоял еще минуту, глядя на обугленные стены, потом развернулся и зашагал к выходу.

Солнце близилось к закату над Пресненской набережной. Ветер гонял по асфальту хлопья мокрой золы, и воздух все еще был пропитан едким и въедливым запахом гари. Артур направлялся к своей машине, когда заметил ее.

Дана стояла по ту сторону сигнальной ленты. В бежевом тренче, с убранными волосами, с прямой спиной и неподвижным лицом. Ветра она, казалось, не чувствовала. Просто смотрела на руины пустыми глазами.

Артур замедлился, сжимая ключи от машины. Первая мысль была циничной, профессиональной, из тех, что въедаются в мозг за долгие годы службы: преступник всегда возвращается на место преступления.

Дана не плакала, даже не выглядела подавленной. Просто стояла и потерянно смотрела, словно заблудилась и не знала, куда идти дальше. Ее пальцы, длинные, бледные, машинально перебирали друг друга. Стало даже жаль ее.

— Доктор Елецкая, — окликнул он, подходя.

Она повернула голову, и в глазах ее мелькнула неприкрытая неприязнь. Она развернулась и, всунув руки в карманы тренча, пошла прочь.

— Да ладно тебе! Как маленькая!

Дана застыла. Стояла к нему спиной несколько секунд, будто решая, что делать дальше. Сжатые кулаки в карманах яростно дернулись, оттягивая ткань вниз. Артур не сдержал улыбку, пока она не видела. Потом он услышал, как она выдохнула через нос, резко повернулась и быстро подошла к нему.

— Довлатов, — ответила она сухо. Вспомнила рельеф вышитых букв на нашивке, которую терла пальцами. Его фамилия будто въелась под кожу.

— Можно просто Артур, — он встал рядом, тоже лицом к руинам. Помолчал. Она заговорила первой:

— Что вы выяснили?

— Работаем, — уклончиво бросил он. — Дознаватель все осмотрел. Составили протокол.

— Я спросила не об этом, — ее голос звучал ровно, но требовательно.

Он повернулся к ней, скрестил руки на груди:

— Не думаю, что могу тебе что-то рассказывать.

— Почему вы мне все время тыкаете? — она поморщилась.

— Так ты реагируешь на меня.

Она гневно поджала губы.

— И это я как маленькая? То, что вы делаете, в возрастной психологии называют «негативным привлечением внимания». Когда ребенок не получает положительного подкрепления, он начинает вести себя деструктивно, лишь бы вызвать хоть какую-то реакцию. Дергает за косички, нарушает правила, грубит. Это один из самых примитивных механизмов.

— О, я оскорблен до глубины души, — он театрально вздохнул.

— Вы ведете себя как ребенок, который не знает, как иначе получить внимание.

— Считаешь, я ищу твоего внимания? — он не сдержал улыбку.

— Только если вы самонадеянный глупец.

— Черт, а ты меня раскусила.

— С вами невозможно разговаривать серьезно, Довлатов, — она покачала головой.

— Но зато я получил, что хотел.

Дана моргнула.

— Вы не ушли, значит, схема рабочая.

— Невероятно. — Она вздохнула. — Я осталась, чтобы узнать детали.

— Вы ничего от меня не узнаете.

— Я непричастна! — она вдруг повысила голос.

Он поднял бровь:

— Я этого не сказал.

— Сказали. Я помню каждое слово. Но я не халатна и не безответственна. Вы не понимаете, не можете понять!

— Слушай… — Он потер глаза.

— Пожарные извещатели, — перебила она его. — В здании было установлено тридцать два дымовых оптико-электронных извещателя модели ИП-212.

Артур вскинул на нее глаза.

— Двадцать на этажах, — Дана сомкнула веки и начала воспроизводить все в голове, — двенадцать в технических помещениях. Объединены в шлейфы по восемь, подключены к приемно-контрольному прибору «Сигнал-20М». Техобслуживание проводится раз в квартал. Документы в бухгалтерии в головной клинике, третий стеллаж справа, папка с синей маркировкой. Огнетушители: углекислотные ОУ-5 — четырнадцать штук, порошковые ОП-5 — десять. Размещены согласно плану эвакуации, утвержденному МЧС восемнадцатого июня этого года. Проверка перезарядки раз в год. План эвакуации на каждом этаже, в рамках, под стеклом. Дублирован на русском и английском. Запасные выходы: три основных, два аварийных. Ключи от аварийных лежат в опломбированных боксах у поста охраны. Ответственный за пожарную безопасность — Сергей Викторович, инженер, аттестован, удостоверение номер четыреста семнадцать, действительно до июля следующего года. Инструктаж персонала — раз в полгода. Первый в новой клинике проводился двадцать третьего сентября, присутствовало тридцать шесть сотрудников, включая администраторов и уборщиц. Журнал инструктажа — у старшей медсестры.

Дана остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее лицо оставалось спокойным, только ноздри слегка подергивались.

Артур молчал. Он был оглушен. Смотрел на эту странную женщину, которая только что по памяти, не заглядывая ни в один документ, перечислила все меры пожарной безопасности, и понимал: она действительно занималась этим вопросом. Для нее это не было лишь формальностью, как для остальных.

— Поверьте, я приняла все нужные меры, — уверила она ровно. — Если вы думаете, что я могла сэкономить на безопасности, вы ошибаетесь.

Артур медленно выдохнул. Почему-то он почувствовал облегчение.

— Как ты, черт возьми, все это запомнила? — спросил он тихо.

— У меня с детства хорошая память. Особенно касательно того, что важно и… опасно. И единственный способ, которым я могу контролировать эту опасность, — знать, что я предприняла все меры предосторожности, чтобы никто из моих людей не пострадал, никто, не из-за меня, и тем более не в огне.

Ветер рванул край сигнальной ленты, и та захлопала на ветру, как парус.

— Это был поджог, — вдруг произнес Артур.

Дана не среагировала.

— Ты не особо удивлена. Есть подозрения? — он повернул к ней лицо.

— Подозрения без доказательств ничего не стоят, — Дана все так же смотрела перед собой. Лицо ее ничего не выражало.

— Не хочешь поделиться?

— Нет.

— Ты ужасно скучная, Елецкая. — Он сунул руки в карманы.

— А вы жутко бесцеремонный, прекратите уже мне тыкать.

— Как только пообещаешь уделять мне больше внимания.

— До свидания, Довлатов.

Она развернулась и ушла, швырнув на почерневшую траву кусочек красной атласной ленты, которую все это время сжимала в ладони. Вчера она торжественно перерезала ее на голубом крыльце под щелчки камер. А сегодня это даже была не ненавистная «ниагара», это был страшный «обсидиан».

Артур заступил на следующую смену в восемь утра. Выходные пролетели незаметно, много времени ушло на расследование, остальное он проспал.

Привычная суета части подействовала на него как холодный душ.

Он переоделся, проверил журнал, обошел технику и направился в караулку, где за столом уже собрались ребята из его расчета. Коля, Ваня, Птенец и Вова сидели вокруг планшета и тихо переговаривались, тыкая пальцами в экран. При виде командира Птенец расплылся в улыбке.

— О, капитан, да ты у нас звезда!

— Чего? — Артур нахмурился.

Коля молча развернул планшет к нему. На экране светилась статья, которую ночью выкатили городские новости о пожаре в клинике на Пресненской. Два снимка. Первый — Дана Елецкая на крыльце, перед стеклянными дверями, в белой блузке, белых брюках и с белым шелковым платком на длинной тонкой шее. Она давала интервью, стояла у микрофона, чуть склонив голову к журналисту, и на ее лице была сдержанная полуулыбка.

— Это с открытия, — пояснил Ваня. — А вот это — после.

Он смахнул, и появился второй снимок. Пепелище. Обугленный фасад. Журналисты за сигнальной лентой. И две фигуры в центре: Дана, все в той же белой блузе, только теперь перепачканной сажей, с растрепавшимися волосами и бахилами на босую ногу, закутанная в плед, и он сам — огромный, потный, перемазанный копотью. Он стоял, заслоняя ее от камер. Лицо у него было напряженное, усталое и решительное.

Да, вызов был непростой.

— Ну просто герой, — хохотнул Вова. — Командир, ты б хоть причесался для истории.

— Ладно, хорош ржать, — бросил Артур, отодвигая планшет. — Работать надо.

Ребята еще немного погудели, но быстро остыли и разошлись по делам. День пошел своим чередом.

Вызов случился уже ближе к вечеру. Задымление в офисном здании, что-то с серверной, ничего серьезного. Пока возвращались, стемнело. Артур спрыгнул с автоцистерны, снял каску и уже хотел идти в душевую, когда машинально сунул руку в карман боевки.

Пальцы наткнулись на что-то мягкое.

Он замер. Медленно, осторожно потянул наружу.

Шелк. Белый, тонкий, смятый в комок, с несколькими темными пятнами сажи на уголке. Шейный платок.

Артур стоял в гараже, вертел его в руках и не понимал, как он здесь оказался.

— Командир, ну ты идешь? — Ваня пронесся мимо и замер. — Что, Снежная королева оставила на долгую память?

Он хохотнул и тут же схлопотал подзатыльник.

— Шуруй давай, умник!

Ваня, гогоча, помчался в душевые.

Артур вспомнил фото с открытия клиники: точно такой же платок был на шее Елецкой. Наверное, сняла его в горящем коридоре, ведь было невыносимо жарко. Когда он накинул на нее свою боевку, она опустила руку с платком в карман и оставила его внутри.

А теперь он стоял и держал его в руках. Белоснежный, ласковый к пальцам, словно чистая кожа, которой не касались чужие руки.

Артур аккуратно сложил платок и опустил в ящик своего стола. А потом пошел в душ.

ГЛАВА 5. СМОТРИ НА МЕНЯ

Каждая спасенная жизнь — это отложенный конец света.

Каждый погашенный пожар — это отвоеванное завтра.

Кормак Маккарти

Следующую неделю в части было довольно спокойно. До той страшной ночи.

Тишина стояла такая, что Артур слышал, как в караулке тикают чьи-то наручные часы. Он лежал на диване, закинув руки за голову, и уже начинал проваливаться в вязкую полудрему, когда динамик взорвался:

— Караул, к выезду! Пожар, 1-й Красногвардейский проезд, Neva Towers, горит двадцать второй этаж!

Сигнал разорвал сонный покой в клочья. Грохот сапог по бетону, лязг касок, крики, рев запускаемых двигателей — все смешалось в единый ревущий хаос. Артур натягивал боевку на бегу. Через минуту они уже вылетали за ворота.

Пламя вырывалось из окон жилой башни ослепительным, голодным зверем. Оно билось о стеклянный фасад, и серый дым поднимался к самому небу, подсвечивая небоскреб. У подъезда уже толпились эвакуированные жильцы, кто в халатах, кто в наспех накинутых кардиганах и куртках. Кто-то плакал, кто-то кричал, и в этом шуме Артур быстро распределял парней.

Квартал был оцеплен, техника перекрыла проезд, автолестницу выдвинули на все двадцать этажей, но очаг на двадцать втором этаже придется тушить изнутри.

— Коля, держи насос! Ваня, Птенец, за мной, звено ГДЗС! Поэтажная эвакуация двадцать первого и двадцать второго! Пожар на двадцать втором. Работаем быстро!

Внутри башни было тихо и жутко. Пожар еще не успел перекинуться на лестничную клетку, но дым уже заполнил верхние этажи, делая воздух горьким и удушливым. Они бежали вверх, перепрыгивая через ступеньки, и их дыхание в ДАСВ становилось громче, чем сердцебиение. Двадцать второй этаж встретил их плотной завесой удушливой гари. Из квартиры 2208 валил дым.

— Звено, внутрь! — скомандовал Артур, и они ворвались, ловко выломав замок.

Квартира была белоснежной, и волочащее за собой черный хвост пламя здесь выглядело чудовищным кощунством. Огонь еще не добрался до гостиной, но дым уже заволок все. Одна дверь была заперта.

Артур попробовал ручку: закрыто. Он навалился плечом, раз, другой, и с треском вынес дверь. Влетел в спальню и замер на долю секунды. На подоконнике распахнутого окна, за которым бушевал ветер и оранжевое зарево, стояла босая женщина. Она застыла, глядя вниз, со сбившимися волосами, в топе и пижамных шортах.

Артур бросился вперед, обхватил ее поперек талии и дернул на себя. Она рухнула на него, вцепилась пальцами, и в этот момент будто включилась.

— Спасите! Спасите! — закричала она дико, срывая голос.

— Я здесь, все прошло, — Артур крепче сжал ее.

— Ее спасите, пожалуйста! — Она дернулась всем телом, попыталась вывернуться. — Моя мама! Мама! Она лежит за дверью! Пожалуйста, спасите ее!

Она повернулась и схватила Артура за маску, ее побелевшие пальцы скребли забрало, которое запотевало от ее рваного дыхания, но он увидел прямо перед собой огромные синие глаза, полные безумного, животного ужаса. Те самые глаза.

На секунду он даже замешкался. Но сейчас нельзя было тормозить. Дана снова дернулась, он попытался удержать ее, но она отчаянно колотила его кулаками в грудь, вырывалась, кричала, и этот крик резал по ушам даже сквозь ДАСВ.

— Птенец, проверь комнату за дверью! — рявкнул он, и молодой пожарный бросился туда.

Артур же, не тратя больше ни секунды, закинул Дану на плечо и побежал к лестнице. Двадцать два этажа вниз. Она не утихала ни на секунду. Вырывалась с такой силой, что ему приходилось прижимать ее обеими руками. Била его по спине, по плечам, царапала боевку с противным скрежетом. Он слышал ее сдавленные рыдания сквозь шум собственного дыхания.

— Мама! Мама! — хрипела она так страшно.

Он спускался быстро и чувствовал, как все ее тело сотрясается. Он не считал этажи, просто бежал вниз, пока не выскочил на крыльцо, где уже ждала скорая. Он попытался уложить Дану на носилки, но почти сразу понял, что она не дастся. Она все еще была на двадцать втором этаже, в горящей спальне, и звала маму, которой там не было.

Артур стащил маску, каску. Лицо его было мокрым от пота. Он схватил ее за плечи и, глядя прямо в глаза, сказал голосом, каким командуют на пожаре, когда рушится крыша:

— Елецкая, посмотри на меня. Елецкая! — рявкнул он, пытаясь привести ее в чувство. Но все было бесполезно.

Дана вцепилась в его боевку скрюченными пальцами и закричала снова, пронзительно, страшно.

Артур поднял голову, огляделся. Прямо перед входом в жилой комплекс, подсвеченный фонарями и отблесками пламени с верхних этажей, темнела гладь декоративного бассейна.

Решение пришло мгновенно. Без колебаний, без раздумий.

Он развернулся, сделал два шага и швырнул Дану вниз.

Темная гладь взорвалась фонтаном брызг. Она ушла под воду на секунду, не больше, и тут же вынырнула, хватая ртом воздух. Мокрый топ прилип к коже, волосы облепили лицо, но огромные синие глаза были уже не безумными. Они были полны ярости. Весьма осознанной.

— Довлатов! — она завопила.

— Признала-таки, — он сидел на корточках у бортика и ухмылялся.

— Вы… — задохнулась она, отплевываясь. — Вы… Да вы… Да я вас…

— Вернулась, родная, — констатировал Артур с улыбкой и наклонился. Схватил ее за мокрое предплечье и рывком выдернул из воды, как выдергивают пробку из ванны. — Иди сюда, моя хорошая, — он обхватил ее руками, но она тут же гневно отпихнула его.

— Вы чудовище, — выдохнула она, дрожа от холода и бешенства. — Вы… вы… неандерталец! Вы хоть понимаете, что могли меня утопить?!

— Не утопил же, — он уже передавал ее в руки подбежавшим медикам. Те накинули на нее термоодеяло, попытались усадить на носилки, но она все еще сверлила Артура взглядом, который обещал ему мучительную смерть в самое ближайшее время.

— Я вас по судам затаскаю, — прошипела она, стуча зубами. — За нанесение телесных повреждений. За вторжение в частную жизнь. За…

— Все, что захочешь, — перебил он. — Но потом. А пока подыши и дай себя осмотреть.

Он повернулся к врачу скорой и коротко бросил:

— Гипотермия и ожоговый шок исключены. Острая реакция на стресс. Дайте ей кислород, заодно и потише станет. — Он подмигнул ей. Дана дернула ногой, отгоняя его.

— Надо вколоть успокоительное. — Фельдшер пошла к скорой.

— Не надо, она девочка сильная, справится сама. Жди меня здесь, — обратился он уже к Дане, щелкнул ее по носу и, схватив каску и маску, зашагал обратно к башне, где его парни все еще тушили огонь.

— Медведь! — яростно бросила она ему в спину, кутаясь в плед, но он только, не оборачиваясь, махнул ей рукой, игриво шевеля пальцами.

Он вернулся, когда огонь на двадцать втором уже сбили. Парни сворачивали рукава, Коля привычно курил у автоцистерны, Ваня докладывал что-то по рации диспетчеру. Артур на ходу стащил краги, сунул их за пояс и направился к скорой, сжимая в левой руке то, что нашел в прихожей ее выгоревшей квартиры: кожаные полусапожки и светлый тренч.

У скорой никого не было. Задние двери были открыты, медик пересчитывал какие-то препараты. Артур заглянул внутрь: носилки пустые, Даны нет.

— Где пострадавшая? — бросил он коротко.

— Ушла, — пожал плечами медик, не оборачиваясь. — От госпитализации отказалась.

Артур выругался сквозь зубы и, не теряя времени, быстрым шагом направился к парковке.

Он обогнул угол и увидел белый «Лексус», который как раз выруливал с парковочного места. Машина тронулась, набирая скорость.

Артур бросился наперерез.

Дана ударила по тормозам. Визг резины по асфальту прокатился по двору. Артур уперся в капот ладонями и поймал ее взбешенный взгляд через лобовое стекло. Она вскинула руки и что-то прокричала. Через секунду стекло опустилось.

— Вы! — крикнула она, задыхаясь от ярости и еще не утихшего страха. — Вы совсем ненормальный?! Я могла вас задавить!

— Я же сказал дождаться меня, — отрезал он, обходя машину и решительно берясь за ручку двери. Рванул на себя без разрешения.

— Какое вам дело?! — она почти визжала.

Он не ответил. Присел на корточки прямо у открытой двери, заглянул в салон и увидел ее босые перепачканные ноги. Она, проследив за его взглядом, инстинктивно отпрянула, поджала пальцы, но он уже подхватил одну ступню. Взял полусапожек и, придерживая ее за пятку, надел на ногу. Потом второй.

Дана замерла. Она даже не сопротивлялась. Просто сидела в оцепенении от его бесцеремонности и смотрела, как этот огромный, пропахший гарью пожарный сидит на корточках у ее машины и обувает ее, словно ребенка.

— Да оставьте вы меня в покое! — выдохнула она наконец, срывая голос до отчаяния. — Что с вами не так, Довлатов? Нигде от вас спасенья нет. Вы что, преследуете меня?!

— Да больно надо, — он выпрямился и протянул ей тренч. Она резко выхватила его, но вместо того, чтобы надеть, в ярости отшвырнула на пассажирское сиденье.

— За то, что вы швырнули меня в бассейн, — произнесла она, и глаза ее метали молнии, — стоило вас переехать!

— Куда вы едете? К дяде? — спросил он, игнорируя ее последние слова.

— С чего бы это?

— Вам есть где остановиться?

— К подруге поеду. Оставьте уже меня! — она дернула дверь, пытаясь захлопнуть, но он держал крепко. Секунду они смотрели друг на друга, а потом он отпустил.

Дверь захлопнулась. «Лексус» взвизгнул шинами и унесся в ночь.

Артур остался стоять на парковке, глядя вслед удаляющимся габаритным огням. Потом медленно выдохнул, потер затылок и пошел обратно к своим.

Отель был дорогим. Дана выбрала его не столько по цене, сколько по безупречной репутации. И самое главное: ежедневная уборка и никаких ковров в номере. Но когда дверь закрылась за спиной, и чужая тишина номера обступила ее со всех сторон, сдавливая, Дана поняла: это не поможет. Ничего не поможет. Это не ее дом.

Дана стояла посреди чужой комнаты, сжимая в одной руке бумажный пакет из круглосуточной аптеки, в другой — пластиковый с вещами первой необходимости из ближайшего супермаркета. Телефон остался в сгоревшей квартире, там же и планшет. Вся жизнь осталась в том пепле, а она все пыталась убедить себя, что в порядке.

Но тело было не обмануть. Оно слышало слабый, но различимый запах незнакомого кондиционера для белья, которым пахли шторы. Чувствовало кожей некомфортную температуру воздуха.

Ковролин в коридоре стал настоящей западней и вызывал панику: сколько ног ходило по нему, сколько всего на него проливали, сколько в волокнах грязи и пыли. Она боялась ступить на него и просто замерла.

Чужие стены. Чужая мебель. Чужой воздух.

Она прошла в ванную прямо в обуви, включила свет. Выложила на полку антисептик, влажные салфетки, открыла гель для душа и понюхала: без отдушек, почти как ее собственный. Это немного успокоило.

Дана закатала рукава и принялась протирать поверхности и сантехнику. Она терла и терла, как будто могла стереть вместе с грязью само присутствие других людей, которые были здесь до нее.

Она не остановилась, пока руки не начало сводить судорогой. Оперлась ладонями о край раковины и подняла глаза к зеркалу.

Дана привыкла видеть в зеркале собранного, безупречного, контролирующего все врача. А сейчас перед ней стояла просто испуганная, измотанная, потерянная женщина, которая не знала, что делать дальше.

Она заставила себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пульс постепенно замедлялся, но дрожь в пальцах не отступала.

Дана вышла из ванной и принялась за полы, чтобы снять, наконец, обувь.

Уставшая от уборки, она подошла к кровати, но даже присесть на нее не смогла. Обняла себя за плечи и поежилась, оставшись стоять на холодном полу.

Трюк с бассейном действительно помог. Она не хотела признавать, что этот невозможный человек, швырнувший ее в ледяную воду, чтобы проучить, вмиг вырвал ее из ступора, который держал ее почти сутки после пожара в клинике. Она помнила это помутнение: будто между ней и реальностью была толща воды, звуки доносились приглушенно, движения были замедленными. А потом — удар о воду, холодный шок, и мир снова стал резким. Жестким. Настоящим. Она вынырнула и смогла вдохнуть.

Дана осталась без единой опоры. Без своей крепости, которую строила годами. Без стерильного, выверенного до миллиметра мира, в котором все было под контролем и ничто не могло причинить дискомфорт. Она потеряла все, но они хотят забрать еще больше. Сломать и отнять дело ее жизни, запугав. Ведь только вчера она снова сказала им «нет».

Она закрыла глаза и увидела лицо Артура. «Смотри на меня» — огромный мужчина с мокрыми от пота волосами, с сажей на скулах фокусировал на себе ее взгляд, крепко сжимая плечи. И от этого странного воспоминания паника чуть отступила. Его голос, крепкие руки и напряженный взгляд заземляли ее, подпирая как сваи в бурной воде.

ГЛАВА 6. УВОЛОКУ ТЕБЯ В БЕРЛОГУ

Огонь берет всё. Вода смывает всё. И лишь мы сами решаем, что отстраивать заново.

Элиф Шафак

В часть парни возвращались под конец смены. Жидкий белесый утренний свет заливал гараж. В воздухе кружилась пыль, поднятая автоцистерной. Парни выгружались молча: усталость после ночного вызова не та, что после дневного: она глубже, тише, тяжелее. Коля глушил двигатель, Ваня скатывал рукава, Птенец, зевая, тащил в подсобку боевку. Артур спрыгнул с подножки, потер затылок и уже предвкушал горячий душ, когда в коридоре его перехватил начальник части.

Вид Петропалыча не предвещал ничего хорошего.

— Довлатов. Задержись.

Артур остановился. Петропалыч кивнул в сторону своего кабинета, но Артур не двинулся с места.

— Я слушаю, товарищ подполковник.

— По Елецкой, — начал Зуев без предисловий. — Что там с расследованием?

— С Жарским все проверили, — ответил Артур ровно. — Следы те же: два очага, свечной фитиль, ускоритель.

Петропалыч кивнул, но как-то рассеянно, словно мысли его уже утекли дальше.

— Понял, — сказал он и замолчал. Потом вздохнул как-то тяжело, по-стариковски.

— Разрешите идти?

— Докторша подала на тебя жалобу.

Артур замер.

— Чего-о-о?

— Официальную, — Петропалыч кивнул.

— Вот засранка!

— Капитан! — начальник одернул его. — Ты, правда, кинул женщину в холодный бассейн?

— Она была в ступоре, — отрезал Артур. — Я привел ее в чувство.

— Привел в чувство, — Зуев покачал головой. — Ты понимаешь, как это выглядит?

Артур стиснул челюсти. Желание возразить было почти физическим, оно поднималось откуда-то из солнечного сплетения, горячее, колючее. Но он молчал.

— Ты ж не такой, начкар. Что на тебя нашло? Я ж тебя просил, — продолжил Петропалыч тише. — Лично просил: будь корректен. Налаживай связи. А ты что делаешь? Ты назло что ли?

Артур поднял голову. Его глаза свирепели.

— Хотите, чтобы я извинился?

Петропалыч кивнул.

— Разрешите исполнять, — Артур, не дожидаясь ответа, развернулся и, не сказав больше ни слова, резво зашагал к автоцистерне.

— Я хорошенько перед этой выскочкой извинюсь, — бросил он через плечо, и в его голосе не было ни капли раскаяния. Только ярость, переплавленная в тихую, опасную угрозу.

Он запрыгнул в машину, парни заскочили следом, и рявкнул водителю:

— Коля, заглянем-ка на огонек к докторше.

Коля переглянулся с Ваней в зеркале заднего вида, но переспрашивать не стал, просто завел двигатель. АЦ, взревев, вынеслась за ворота, и еще сонный утренний город замелькал за окнами.

Артур сидел впереди, сжимая кулаки на коленях, и не говорил ни слова. Только смотрел, как мимо пролетают серые дома. Никто не решался нарушить тишину. Все знали: когда командир так молчит, лучше не лезть. Но каждый из них уже примерно представлял, что будет дальше, и готовился к скандалу.

Клиника вынырнула из-за поворота, стеклянная, сверкающая в утреннем солнце, как хирургический инструмент. АЦ с визгом затормозила у входа, и Артур первым нетерпеливо спрыгнул на асфальт, не дожидаясь полной остановки. Парни посыпались следом, грязные, в боевках, пропахшие гарью и потом.

Довлатов ворвался в холл, как только стеклянные двери бесшумно разъехались перед ним. Сапоги обрушились на белоснежный мрамор, оставляя черные, размазанные следы. За ним тянулись остальные, все как один угрюмые и готовые к бою. Администраторша за стойкой подскочила, выронив какие-то бумаги.

— Куда?! Бахилы! — закричала она, но Артур уже пронесся мимо.

— Где кабинет Елецкой? — рявкнул он на ходу.

— Я… — хрупкая девушка отчаянно бросилась следом, будто смогла бы остановить эту вероломную процессию. Ее круглые глаза заметались по разъяренному лицу капитана, по его перепачканной сажей форме, по парням за спиной.

— Соображай давай! — Довлатов зарычал так страшно, что несчастная девушка запуталась в собственных ногах.

— Прямо, в конце коридора, — пролепетала она.

Артур уже несся туда. За спиной грохотали сапоги парней.

В голове у Довлатова стучало одно: «Я тебе эту жалобу в задницу засуну».

Он ворвался в кабинет без стука, дернув дверь так, что та ударилась в стену. Подлетел к столу, уперся грязными ладонями в белоснежный мрамор столешницы и навис над ней, готовый выплеснуть все, что кипело внутри.

— Какого хрена?! — только и успел прорычать он.

И осекся.

Когда Дана медленно подняла на него глаза, огромные и воспаленные, они смотрели на него с таким измождением, с таким глубоким, нечеловеческим истощением, что он растерялся. Под глазами пролегли тени. Она не спала несколько дней. Она была уничтожена. Раздавлена.

Его ладони, упиравшиеся в стол, побелели. Он с силой надавил на мрамор в беспомощной ярости. Перед ним снова была та напуганная маленькая девочка, которая хваталась за его маску дрожащими пальцами и просила о помощи.

Довлатов коротко и глухо вытолкнул воздух из легких и ударил ладонями по столу.

— Да твою ж мать, — простонал он тихо, почти шепотом, и с этим стоном вся ярость тут же вышла из него.

Он развернулся и зашагал прочь. Парни, стоявшие в дверях, едва успели расступиться. Артур промчался мимо, не глядя на них, и они вереницей пошли следом за командиром, не понимая, что только что произошло.

Ваня первым нарушил тишину:

— А чего? Выскочку не проучим?

Артур, уже у выхода, не оборачиваясь, бросил глухо:

— В другой раз. Лежачего не бьют.

И, не дожидаясь, пока перед ним разъедутся стеклянные двери, Довлатов толкнул боковую плечом и выскочил на улицу. Там, у АЦ, он остановился, оперся ладонями о холодный борт и опустил голову. В висках стучало. Он злился на себя. За то, что не смог ничего внятного предъявить, что рассыпался перед ее усталыми глазами, что вообще примчался сюда как обиженный мальчишка.

Дана все так же неподвижно сидела за столом, глядя на темные отпечатки его крупных пальцев на своем белоснежном столе. Голова гудела, сознание было угнетенным и заторможенным. Она почти не помнила последние сутки, только его огненные глаза сейчас вдруг прорвались сквозь туман в ее мыслях. Вспыхнули на миг и погасли.

Она потянулась и зачем-то коснулась кончиком пальца отпечатка.

— Вы в порядке? — голос Лизы вернул ее в реальность. Дана лихорадочно принялась прямо ладонью стирать его следы со своего стола, словно ее застали за чем-то интимным и постыдным и хотелось дать понять, что она просто избавлялась от последствий вероломного вторжения этого безумного мужчины.

— Возьмите, — девушка подлетела и протянула салфетку.

— Да-да, благодарю, — она рассеянно терла стол, смущаясь того, что помощница стала свидетелем ее нелепого необъяснимого порыва.

— Что хотели эти мужчины? Это из-за случившегося?

— Не знаю, ступай и позови Лену прибрать здесь все, — она махнула на грязный пол и судорожно достала антисептик.

Помощница вышла и прикрыла дверь, оставив ее наедине с чужим терпким запахом, что повис в воздухе над столом. Дана вскочила и распахнула окно, впуская свежий прохладный воздух.

Он снова и снова вторгался в ее пространство, заполняя его собой. Она хотела сопротивляться. Он не видел, но с его появлением она бессознательно уперлась пятками в пол. Ее тело выражало протест против этого мужчины. Он взрывал собой воздух рядом с ней, заставлял пространство вибрировать, и все душевные силы после уходили на то, чтобы успокоить свою реальность и свой пульс. Он переворачивал все с ног на голову, а она так крепко держалась за свой стерильный мир, который он то и дело попирал и осквернял.

Ну ничего, ее жалоба охладит его пыл. Никто не смеет издеваться над человеком в момент его уязвимости, это низко и бесчеловечно. Теперь он оставит ее в покое.

Дана терла и терла пальцы, пока те не покраснели.

Артур вошел в кабинет начальника, зевая так, что хрустнула челюсть. Смена вымотала до того состояния, когда даже злость на Елецкую, еще час назад гнавшая его через весь город, улеглась куда-то на дно, придавленная свинцовой усталостью. Парни уже возились в душевой, ржали над чем-то, а он только и успел, что скинуть боевку и умыться.

Петропалыч сидел за столом, а напротив него, вытянув длинные ноги в начищенных ботинках, расположился Жарский. Дознаватель держал в руках тонкую картонную папку, перетянутую старым, пожелтевшим шнурком. При виде Артура он приподнялся и протянул руку, приветствуя.

— Ты просил порыться в архивах, найти информацию о более раннем возгорании с участием Елецкой, — произнес Жарский. Голос его, как всегда, звучал сухо и бесстрастно.

Петропалыч, протиравший очки, поднял глаза и нахмурился:

— Это еще что за новости? Ты что, копаешь под нее? Довлатов, ну я же просил…

— Артур предположил у нее ПТСР, — перебил Жарский, бросив короткий взгляд на начальника части. — На основании наблюдений за ее поведением на двух пожарах. Если травма связана с огнем, в архивах должен был остаться след. Я проверил. И ты был прав, — добавил он после короткой паузы. — Я нашел.

— Супер, — выдохнул Артур и, придвинув стул, сел напротив. Он протянул руку за папкой, пальцы почти коснулись картона, но Жарский не спешил ее отдавать. Накрыл ладонью и посмотрел Артуру прямо в лицо.

— Большая Грузинская, 1997 год.

Петропалыч замер. Очки застыли в его пальцах. Начальник медленно поднялся со стула, выхватил бумаги из-под руки Жарского и пробежал глазами. Лицо его потемнело, глубокая складка пролегла между бровей, челюсть сжалась. Он узнал адрес. Узнал дату. Узнал фамилию старшего сержанта, которая стояла в рапорте первой.

Артур смотрел на их лица и чувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, будто нагревается металлическая пластина. Он уже все понял.

— Дай сюда, — он снова протянул руку, голос вмиг сел до хрипоты.

Петропалыч молча передал папку, с горечью поджав губы.

Артур открыл ее. Первый лист. Второй. Третий. Четвертый со списком погибших. Кадык дрогнул.

Строки плыли перед глазами. Артур перечитал их трижды, прежде чем отшвырнуть папку на стол. Она скользнула по столешнице и замерла у края.

Он откинулся на спинку стула и провел ладонями по лицу, сильно, до красноты на лбу и щеках. Кожа под пальцами была липкой от пота.

— Довлатов… — голос Петропалыча долетел откуда-то издалека. — Артур…

Тот не ответил. Он сидел, уперев локти в колени, спрятав лицо в ладонях, и только частое, неровное дыхание выдавало его состояние.

Ноги сами принесли его к Neva Towers. Он не помнил дороги, не помнил, как глушил двигатель, как поднимался по лестнице двадцать два этажа пешком, потому что лифты еще не запустили. В голове стоял белый шум.

Довлатов застыл посреди ее гостиной, обугленной, зияющей черным провалом окна, и плохо понимал, зачем вернулся. Воздух здесь был пропитан мокрой золой и холодом из окна.

Шаги он услышал не сразу. Они были легкими, осторожными, и звук каблуков по битому стеклу казался чужим в этом мертвом пространстве, как звон колокольчика в склепе. Он медленно повернул голову.

Дана стояла в проеме. Свет из коридора падал на нее сзади, и тонкая фигура в бежевом плаще казалась вырезанной из бумаги. В одной руке она держала большую пустую сумку. Другая безвольно висела вдоль тела. Ее лицо было бледным до прозрачности, он даже видел голубоватую жилку на виске, видел, как она враждебно сжала челюсть, узнав его.

Она сделала шаг назад. Всего один, рефлекторный, как от толчка в грудь. Но потом остановилась.

Артур смотрел на нее: тонкая шея, огромные покрасневшие глаза. Она стояла в этих своих нелепых замшевых лодочках, бежевых, чистых, совершенно беспомощных на обугленном полу.

— Не ходи туда, — сказал он тихо.

Дана не ответила. Просто устало смотрела на него. В ней осталась только изможденная, бессонная пустота, которую он заметил еще утром в клинике. Они оба были слишком уставшими для войны.

Он шагнул к ней и взялся за ручку сумки.

— Давай.

Их пальцы соприкоснулись. Ее кожа была ледяной на ощупь. Она не отдернула руку. Просто позволила ему забрать сумку.

— Я сам соберу все, что уцелело, — сказал он. — Подожди здесь.

И ушел вглубь квартиры.

Артур двигался медленно. Открывал уцелевшие ящики, заглядывал в шкафы, перебирал обломки. Все, что пощадил огонь, перекочевало в сумку, бережно, словно он собирал не вещи, а осколки чьей-то разрушенной жизни.

Когда вернулся, она стояла на том же месте. Он перешагнул порог, и они оказались ближе, чем он рассчитывал: он мог разглядеть крошечную трещинку на ее губе, воспаленные веки, дрожащую тень ресниц. Тишина между ними густела, набухала, давила на барабанные перепонки.

Их взгляды встретились. Усталые. Слабые. Артур смотрел на нее и не знал, что чувствует. Дана смотрела на него и не знала, зачем он появился, в ее квартире, в ее мыслях, в самом центре ее разрушенного мира.

— Пойдем, донесу. — Он не отдал ей сумку, зашагал к лестнице. Дана почему-то послушно пошла следом, стуча каблуками.

Все двадцать два этажа они миновали молча. Он проводил ее до машины и закинул сумку в багажник.

— Где ты остановилась? — он повернулся к ней и потер шею.

— У подруги, — она опустила лицо. — Спасибо, до свидания.

Дана поспешно попрощалась и заскочила в салон.

Артур зашагал к своей машине, плюхнулся на просиженное сиденье, завел мотор. Только повернув в противоположную от дома сторону, он осознал, что едет за ней.

Белый «Лексус» затормозил у стеклянных дверей отеля. Артур заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя, как она выходит из машины. Плащ нараспашку, хотя ветер с реки пробирал до костей. Портье подскочил к ней, взял тяжелую сумку, ту самую, что Артур собирал полчаса назад, и они скрылись за стеклянными дверьми.

Довлатов вошел следом. Не прятался, но и не афишировал себя. Просто подождал, пока она отойдет от стойки и пойдет к лестнице. И поплелся за ней. Глупо. По-мальчишески.

Номер был в конце коридора. Портье ушел, дверь за ним закрылась. Артур подождал немного и постучал.

Тишина. Потом шаги, легкие, нерешительные. Они замолкли перед самой дверью. Она не спрашивала «кто там». Просто стояла по ту сторону и — он знал — смотрела в глазок.

Дверь медленно открылась.

Дана замерла на пороге. Все в том же плаще, с той же бледностью на лице. Ее огромные синие глаза расширились, когда она увидела его, и в них быстро, как рябь на воде, пробежала целая гамма эмоций: испуг, узнавание, неверие, и снова испуг. Она прислонилась виском к двери.

— Ну что вам от меня нужно? — выдохнула она беспомощно. — Зачем вы это делаете?

Довлатов стоял перед ней, высокий, крупный, измотанный, и смотрел. Пара кудрявых прядей привычно была выпущена из пучка и обрамляла лицо. Просто уставшая женщина, которую загнали в угол.

— У меня нет сил спорить с вами снова.

Он кивнул и вошел, заставляя ее отступить.

Что-то тут же заставило его замереть посреди комнаты. Номер выглядел так, будто в него никто не заселялся. Кровать оставалась нетронутой: идеально застеленная горничной, ни единой складки на покрывале, подушки взбиты. На прикроватной тумбочке не было ни телефона, ни книги, ни стакана воды. Вообще ничего. Только флакон антисептика, упаковка влажных салфеток и одноразовые перчатки, сложенные аккуратной стопкой.

Бежевые шторы были раздвинуты ровно на ширину ладони, и сквозь эту щель пробивался холодный уличный свет. Вся остальная комната тонула в полумраке. Она не могла вынести яркий свет. Она вообще, кажется, мало что могла выносить.

Артур медленно обвел комнату взглядом, и внутри что-то сжалось, туго, как перед прыжком в ледяную воду. Она не жила здесь. Она выживала. Каждую секунду, каждую минуту в чужом месте, среди чужих запахов, чужих поверхностей. И она была на грани.

Он перевел взгляд на Дану. Она стояла у стены и смотрела на него с какой-то отрешенной беззащитностью. Она не пыталась оправдываться. Не пыталась ничего объяснять.

— Ты когда последний раз спала? — спросил он хрипло.

Дана не ответила. Только пальцы правой руки привычно скользнули к левому запястью и замерли там. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

— Зачем вы здесь? — сказала она наконец, но голос был сухим и ломким. — Будете просить отозвать жалобу?

— Не буду, — он шагнул к ней.

— Хотите ударить меня? — она сжалась.

— Что ты говоришь? — он нахмурился и упер руки в бока. Как ей вообще это в голову пришло? Такое он произвел впечатление?

Артур на секунду закрыл глаза, потом снова посмотрел на нее.

— Собирайся, мы уходим.

— Я с вами никуда не пойду! — она повысила голос. — У меня нет доверия к пожарным.

— Как мило. Обсудим это позже. Давай, ты здесь не останешься, — сказал он тихо, почти шепотом. — Помочь собрать вещи?

Дана замерла и изучала его глаза.

— Давай-давай, — он кивнул, — мы оба с ног валимся.

И почему-то она пошла вглубь номера и принялась собирать вещи.

Артур остался молча наблюдать. Она собрала технику и, опустив в пакет, теперь растерянно скользила по номеру, тянулась то к одной вещи, то к другой, но ничего не брала. Ежилась, как от холода и немного морщилась, словно от омерзения. А потом беспомощно остановилась с пустыми руками и опустила плечи.

Он подошел к ней и встал за спиной.

— Давай так: я сам все соберу, — он потянулся и забрал пакет, — я уже умею.

Дана медленно выдохнула, но не отреагировала на его шутку, будто в ней не осталось сил даже на слабую улыбку.

— Если не понадобятся, спалим во дворе, — он тихо зашептал ей на ухо. Она резко повернула к нему лицо и уставилась в глаза. — Не бойся, у меня есть большая пожарная машина, она все потушит.

На мгновенье ему даже показалось, что в ее глазах мелькнула смешинка. А даже если и нет, смотрела она уже не так враждебно, а с узких плеч немного сошло напряжение. Это ли не победа?

— Зачем я вообще пошла с вами? — она выдохнула куда-то в пустоту, когда он усадил ее на пассажирское сиденье в своей машине и пристегнул ремнем, как ребенка.

— Я жутко обаятельный, — он широко улыбнулся. Дана заметила небольшую щербинку между его верхних резцов.

— Как медведь, — буркнула она себе под нос, неуютно кутаясь в плащ, когда он хохотнул от ее ремарки и лихо захлопнул дверь.

— Хочешь пить? — Он плюхнулся за руль и завел мотор. — В бардачке есть вода. Запечатанная.

Он подмигнул и выжал педаль газа.

— Благодарю, — Дана отвернулась к окну.

— А есть хочешь?

— К чему эти вопросы? — она начинала раздражаться. — Разве вы не хотите вывести меня в лес и оставить там умирать за все, что я вам сделала?

Он громко расхохотался. Дана застыла от низкого гула, рвущегося из его груди в виде смеха.

— Так куда мы едем?

— Уволоку тебя к себе в берлогу, доктор.

Артур ухмыльнулся, а она настороженно вжалась в сиденье, пытаясь разгадать этого странного мужчину.

ГЛАВА 7. Я ЗДЕСЬ ТОЧНО НЕ УСНУ

Лед тает не от удара. Он тает от тепла.

Туве Янссон

Артур повернул ключ и толкнул дверь.

Порог его квартиры Дана переступала как край пропасти.

Стояла и смотрела на его жилище, которое вызывало глубинное отторжение. Взгляд ее заметался по комнате: мятые футболки на спинке стула, пустые кружки на подоконнике, пыль, которую он не вытирал уже пару недель, спертый воздух, пропитанный запахом табака и старой мебели. Ни пространства, ни воздуха, ни чистоты, к которой она привыкла. Хаос. Чужой. Нестерпимый.

Ее плечи поднялись к ушам, лопатки стянулись, и вся она сжалась, словно пыталась занять как можно меньше пространства. От дрожи она вся вибрировала, как струна, по которой ударили.

— Знаю, — сказал он тихо, словно угадав ее мысли. — Это не то, к чему ты привыкла.

Она сглотнула, глаза забегали по сторонам, как у загнанного зверя, который ищет выход и не находит. Она была готова броситься прочь.

Артур приблизился. Медленно, как подходят к напуганному ребенку, без резких движений, не вторгаясь в личное пространство. Протянул руку и коснулся ее плеча, просто давая почувствовать теплую тяжелую ладонь сквозь ткань плаща. И чуть подтолкнул ее вперед. Дана поддалась, но двигалась скованно, словно ступала по минному полю. Ее туго сцепленные между собой пальцы дрожали.

Довлатов провел ее в комнату. Она послушно следовала за ним, потому что идти было больше некуда.

— Иди сюда, — произнес он и, убрав с дивана толстовку и пустую пачку из-под сигарет, усадил ее и опустился на корточки у ее колен.

Теперь он смотрел на нее снизу вверх. Дана же остановила взгляд где-то перед собой, не на нем, упиралась глазами куда-то в пространство, в беспорядок его квартиры, который сейчас, он чувствовал, причинял ей почти физическую боль. Он заговорил тихо и медленно, как с испуганным, потерявшимся ребенком.

— Сейчас у тебя забрали твою привычную зону комфорта, — голос его звучал мягко, почти интимно. — Я бы хотел вернуть ее тебе обратно, но не могу.

Артур замолчал, давая прочувствовать свои слова.

— Но я могу предложить тебе свою зону комфорта. Пусть и не такую комфортную, — от этой игры слов уголок его рта дернулся в слабой усталой улыбке. — И могу дать тебе то, что больше никто не даст: ощущение безопасности. Здесь не случится пожара. Здесь на тебя никто не нападет. И пусть тебе кажется, что этого мало, этого хватит на первое время. На эту ночь, на еще одну, а там видно будет.

Дана молчала.

— Я закрою эту дверь на замок, на два оборота, и все утихнет. Снаружи. И… — он помедлил, подыскивая слова, — и внутри тоже. Здесь спокойно. Здесь безопасно. Повторяй это про себя, когда будет накрывать. Это не твое место, да. Но и не ничье, не пустое, как тот номер. Оно мое. И я делюсь им с тобой.

Довлатов накрыл ее ледяные пальцы своей горячей ладонью, не сжал их, просто положил сверху, отдавая свое тепло.

— Я огнеупорный, а значит, и ты теперь тоже, доктор.

Дана смотрела на него сверху вниз. Ее губы разомкнулись, но не произнесли ни звука. Она не чувствовала ничего, только его ладонь на своих пальцах, шершавую и теплую, слышала его голос, низкий и ровный, как гул затухающего пожара, который больше не угрожает.

А потом она неуверенно кивнула.

Артур уперся ладонями в колени и поднялся. Тело гудело от усталости. Он оглядел комнату и будто увидел ее глазами Даны: мятая футболка на спинке стула, скомкавшаяся пыль в углу подоконника, одинокий носок под тумбой. Он, кажется, недели две не пылесосил.

Довлатов шумно выдохнул и провел ладонью по затылку.

— Так, — сказал он негромко, но твердо, не допуская никаких возражений, как взрослый, когда говорит с ребенком. — На голодный желудок спать нельзя.

Дана сидела на краю дивана, прямая, как натянутая струна. Пальцы ее лежали на коленях, переплетенные в замок.

— Я не голодна.

— Надо поесть, — он покачал головой. — Есть пюре с котлетами. Разогрею за пять минут.

Ее губы сжались, разжались, и она произнесла тихо:

— Спасибо, я не ем мясо.

Он замер на секунду.

— Ё-мое, Елецкая, так мы с тобой не поладим, — он тепло ухмыльнулся. — Макароны с сыром? Сыр мы едим?

Она слабо кивнула, все еще привыкая к странной мысли, засевшей в голове: она отдалась в руки незнакомого человека. Он решал, какие вещи забрать из ее дома и номера, где ей жить, что есть. Привыкшая сама распоряжаться своей жизнью, она впервые позволяла такое кому-то. Наверное, все еще была не в себе.

— Фух, — он сделал вид, что стер пот со лба. — Посиди пока здесь, я сейчас.

Он прошел к ванной и скрылся за дверью. Она услышала, как он включил воду и звякнул флаконом. А потом послышался шорох губки: он усердно тер душевую кабину.

Дана сидела неподвижно и чувствовала, как комната обступает ее все плотнее. Чужие вещи, много вещей. Слишком. Чужие запахи. Она была незваным гостем посреди его жизни, неряшливой и суетливой. Ей отчаянно хотелось зажмуриться.

Дверь ванной открылась. Артур вышел, вытирая руки о полотенце. От него пахло хлоркой, и этот запах вдруг показался ей самым родным из всего, что она чувствовала за последние часы.

— Можешь принять пока душ, — он подошел к ней.

В руках у него оказалась стопка вещей: новое банное полотенце, плотное, махровое, с биркой; новая форменная футболка МЧС, и новые теплые носки в упаковке.

— Держи.

Она взяла стопку обеими руками и прижала к груди. Пальцы ее, все еще ледяные, коснулись махровой ткани. Полотенце пахло новизной, нетронутостью.

Дана подняла глаза и встретилась с его взглядом. Без привычного вызова он был теплым, почти янтарным.

— Иди, — сказал он мягко и кивнул на дверь ванной. — Я пока макароны поставлю.

Она пошла к ванной, но у двери остановилась. Артур уже стоял у плиты, включая конфорку под кастрюлей, и она задумалась о том, что его спина, широкая, обтянутая футболкой и все еще чужая, к ее удивлению, была сейчас единственным знакомым предметом в этом новом хаосе.

Довлатов обернулся.

Дана, наверное, хотела сказать «спасибо». Ведь никто до этого не мыл для нее душевую кабину. Никто посторонний прежде не заботился о ней просто так. Она никогда не была никому обязанной и поэтому не умела быть благодарной. Она просто чувствовала острый свербящий дискомфорт от всего происходящего и не знала, как его преодолеть.

— Иди, — повторил он тише, и подмигнул. — А то заставлю натирать сыр.

Она закрыла за собой дверь, но замок не провернулся. Она попробовала снова: тщетно.

— Не работает, оставь, я потом починю, — донеслось снаружи.

Дана закрыла глаза и тяжело выдохнула. Впервые ее личное пространство бесцеремонно нарушалось со всех сторон. Вряд ли она долго так протянет.

Ванная была крошечной, настоящая хрущевская коробка. Потолок давил. Стены, облицованные старой плиткой с выцветшим рисунком, сходились слишком близко, и в этом тесном пространстве запах хлорки стоял такой удушливый, что впервые вызывал отвращение. Он щипал ноздри, оседал на языке едкой горечью. Душно. Форточки нет. Вытяжки тоже. Воздух был спертым, влажным, перегретым после его уборки.

Дана достала из кармана влажную салфетку в одиночной упаковке, она всегда носила парочку таких с собой, и протерла поверхности, смесители. Салфетки кончались. Это вызывало отдельную, почти физическую боль.

А потом она медленно разделась. Каждое движение было выверенным. Дана стянула белье и замерла, прижимая одежду к груди, голая, беззащитная, окруженная чужими мокрыми стенами.

Она боялась коснуться плитки плечом, локтем, бедром. Заглянула в старенькую кабину с потертой эмалью. Было не по себе: она не могла контролировать, насколько тщательно он вымыл ее.

Дана включила воду, сначала горячую, потом холодную, пытаясь поймать правильную температуру. Пар начал заполнять комнату, и дышать стало совсем невозможно. Легкие сжимались. Ей казалось, она вдыхает не кислород, а испарения хлорки, горячую влагу, чужую грязь, растворенную в воздухе. Сердце колотилось. Ладони вспотели.

Все вокруг было чужим. Она не должна была здесь находиться. Она стояла голая в чужой ванной без замка, а прямо за дверью бродил незнакомый мужчина, который слышал каждое ее движение.

Дана зажмурилась, задышала часто и рвано, сжимая себя руками, и не могла пошевелиться. Пальцы побелели. Колени задрожали. Ее мутило от запаха хлорки.

Она слышала шаги Артура на кухне, звон посуды, его тихий напевающий голос.

Этот странный мужчина готовил ей еду.

Дана открыла глаза, опустила руки и, задержав дыхание, шагнула в кабину.

Встала под струю, не касаясь стен, и вода потекла по плечам, по дрожащей грудной клетке, озябшим бедрам. Она дышала. Медленно, проталкивая и выталкивая из себя хлористый воздух.

Вскоре она вышла, укуталась в полотенце. Тело, удушающе пахнущее цитрусовым мылом, все еще тряслось. Она оделась, подошла к двери и тихо отжала ручку.

Из кухни доносился запах макарон. И его голос, что-то тихо напевающий себе под нос. Дана вышла и на негнущихся ногах пошла на этот голос.

Еще только смеркалось, но на кухне уже желтел свет из-под старенького абажура с бахромой. Пахло сыром и сильно чесноком.

Артур стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде, и, услышав ее мягкие неуверенные шаги, обернулся. На секунду замер. Она была в его форменной футболке, что свисала почти до колен, закрывая рукавами локти, и в новых теплых носках, пятка на которых поднималась аж к голени. Волосы, обычно собранные в пучок, рассыпались по плечам влажными завитками, и с них еще капала вода, оставляя на футболке темные пятна. Бледные щеки ее раскраснелись.

Он отвел взгляд почти сразу: не хотел смущать. Но успел отметить тощие колени, длинные бледные ноги и совсем тонкие руки. Артур поспешно отвернулся к плите, схватился за кастрюлю.

— Садись, давай.

Дана послушно села за стол, маленький, на двоих, прижатый к стене. Хотелось протереть и его салфеткой, но она сдержалась. Артур поставил перед ней тарелку, полную до краев. Гора макарон с расплавленным желтым сыром исходила паром и сильным запахом чеснока, щекочущим ноздри. Пожалуй, этот человек все делал на максимуме.

Она в жизни не съест столько, но взяла вилку и принялась за еду, и только тогда поняла, как голодна.

Он сел напротив, пододвинул к ней полный стакан кефира. Она не пила кефир и вообще почти не употребляла молочные продукты. Но отказаться сейчас почему-то не смогла. Не от кефира, а от этого жеста, простого и домашнего, как будто она всегда здесь сидела, как будто это ее стакан, ее кухня, ее… мужчина напротив.

Дана опустила глаза ниже в тарелку: не стоило принимать горячий душ, с непривычки мозг разбух от пара.

Артур достал из холодильника огурец и, не отходя от стола, на весу нарезал его прямо в ее тарелку. Толстые, неуклюжие ломтики, от которых пахло свежестью, плюхались прямо в макароны.

— Витамины, — сказал он и подмигнул.

Она не ответила. С ним не было неловко, он был в своей естественной среде заботы о ком-то. Никто никогда так не старался ради нее, это смягчало дискомфорт от чужого пространства, незнакомых запахов, грязного пола и горы немытой посуды в раковине. Она так сильно устала. А он не донимал вопросами, не спрашивал, как она себя чувствует, нравится ли ей еда, удобно ли ей. Просто ел рядом, с аппетитом, и она поглядывала, как он жадно уплетает одну котлету за другой, как со свистом втягивает спагетти, пачкая губы сыром. Она еще не понимала тогда, что так он старался расслабить ее и отвлечь, но это бессознательно работало. И хоть это и было чуждо ее привычкам — есть много, шумно, жадно, — сейчас это совсем не раздражало.

Артур поймал ее пристальный взгляд и усмехнулся одними глазами.

Под столом ее ступня нечаянно наткнулась на его. Она замерла, но не отдернула ногу. Он тоже не отодвинулся, только на секунду замер с вилкой в руке.

— Прошу прощения, — она потупила взгляд.

— Нет проблем, — он улыбнулся, обхватил ее ступни своими, вероломно сгребая их вместе. Она вскинула глаза, но не сопротивлялась, почему-то. Тяжелое сдавливающее тепло удивительным образом успокаивало.

— Ты молодец, Елецкая, — через несколько минут он поднялся и забрал у нее почти пустую тарелку.

— Я вымою. — Дана встала, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Она никогда столько не ела за раз, тем более тяжелой пищи, но сейчас от сытости стало хорошо и немного сонливо.

— Все завтра, сейчас — спать. — Он слегка подтолкнул ее за плечи к ванной. — Я там на раковине оставил зубную щетку. Она запечатанная. А я пока постелю тебе.

Она кивнула и ушла. Он проводил ее взглядом: его огромная футболка смотрелась на ней нелепо, из кромки толстых подвернутых махровых носков торчали тонкие голени.

А потом пошел к шкафу.

Постель он достал новую, купил сто лет назад и так и не использовал. Белоснежный однотонный комплект, ей понравится. Он заправил кровать тщательно, как умел, разгладил углы, взбил подушку. Себе бросил на диван то, что было: старый клетчатый плед и потертую диванную подушку. Сверху на край ее кровати положил еще один плед, на случай, если ей станет холодно.

Артур открыл шкаф, сгреб стопку своих футболок со средней полки и переложил на верхнюю, освобождая место. На вешалках его вещей не было, так что все достанется ей.

Он повернул голову на шаги. Дана стояла в дверях и смотрела на него.

— Здесь можешь сложить вещи, — сказал он, быстро проведя по полке ладонью, стирая пыль. — Места немного, но на первое время хватит.

Артур подошел к тумбочке у ее кровати и опустил на нее запасную связку ключей. Железное колечко, два ключа, старый потертый брелок.

— Я планирую проспать до обеда, так что, — он смущенно ухмыльнулся. Никогда прежде он не вручал женщине ключи от своей квартиры.

Дана настороженно уставилась на связку на тумбочке.

Артур упер руки в бока, осмысливая, как она, должно быть, странно чувствует себя сейчас.

— Почему вы это делаете?

Дана была в искреннем замешательстве от этого человека: она бы ни за что не привела чужака в свой дом. Да и у них как-то сразу все не заладилось.

— Можешь помочь — помогай, так меня учили, — он просто пожал плечами. — Знаю, все паршиво сейчас, старайся пока не думать и просто поспать.

— Я не усну здесь, — она поежилась.

— Уснешь, вот увидишь, — он кивнул на чистую постель.

Дана несмело подошла к кровати, провела ладонью по белой наволочке и опустилась на край.

— Спокойной ночи, Довлатов, — сказала она тихо и прилегла.

— Спокойной ночи, Елецкая, — отозвался он и, погасив свет, стянул брюки и плюхнулся на свой скрипучий диван.

В комнате стало темно и тихо. Артур отключился сразу, оставив Дану одну посреди чужих вещей. Она подтянула одеяло к груди, ухватившись за край пальцами. Здесь она точно не сможет спать, это была дурацкая затея.

Артур перевернулся на бок, скрипнув пружинами, и открыл глаза. Дана лежала на спине, перебирая пальцами край одеяла на груди. Он вздохнул и, сев, включил настольную лампу.

— Не выходит?

Дана повернула к нему бледное лицо.

— Я же говорила.

Довлатов помедлил, а потом поднялся и, ухватившись за подлокотник дивана, с жутким гулом принялся толкать его, придвигая поближе к кровати. Дана привстала на локтях и следила за ним. Диван остановился в сантиметрах двадцати от нее.

— Вы что творите? — она притянула одеяло выше и вдруг заметила, что он был в футболке и боксерах.

— Я буду рядом, так тебе будет спокойнее. — Он погасил свет и забрался под одеяло.

— С чего вы вообще это взяли?! — она повысила голос.

— Так, я ужасно храплю, если станет совсем невмоготу, пни. — Он укутался в плед и повернулся на бок к ней лицом. — А если будет страшно — ползи ко мне под одеяло.

Дана возмущенно выдохнула и отвернулась от него к стене, свернувшись калачиком. За спиной она услышала тихий смех.

— Я тебя не трону, Елецкая, не переживай. Ничего такого, взрослые же люди. Отключай свой мозг и постарайся поспать.

Дана зажмурилась. Невыносимый тип! Теперь-то она точно не уснет…

Дана открыла глаза уже глубокой ночью. Она проснулась от… тепла. Под его тяжелым пуховым одеялом было слишком жарко. Лоб и шею покрывала испарина, подушка нагрелась под влажным затылком, а воздуха в комнате не хватало, хотя окно было приоткрыто. Она лежала на спине, глядя в чужой потолок, и чувствовала, как все тело, обычно напряженное, было до странного расслаблено в этом его удушливом тепле. Она стянула теплые носки и скинула одеяло.

Под утро она проснулась от гулкого, низкого, рокочущего звука совсем близко.

Храп. Он храпел.

Дана медленно повернула голову. Артур все так же лежал на боку, лицом к ней. Диван, придвинутый почти вплотную к кровати, был мал для его роста, и он свернулся в позе, совершенно неожиданной для такого крупного мужчины: ноги поджаты, одна рука под щекой, вторая свесилась с края дивана и лежала на ее кровати. Одеяло сползло, из-под него выглядывало волосатое колено.

Она смотрела на него. Взъерошенный, расслабленный, с приоткрытыми губами, этот огромный мужчина спал как ребенок. И выглядел беззащитным. Настоящим. Он лежал совсем близко и храпел так, что дребезжали ключи на тумбочке.

«Я не усну, — подумала она. — Теперь точно не усну из-за этого звука».

Но веки уже смыкались. Храп, глухой и мерный, звучал как странная колыбельная, не мелодия, а ритм, спокойный и ровный. Она закрыла глаза и сама не заметила, как провалилась обратно в глубокий сон.

ГЛАВА 8. КАКИЕ ПРИЛИЧИЯ, МЫ УЖЕ СПИМ ВМЕСТЕ

Мы состоим из того, что мы потеряли, и из тех, кого мы спасли.

Алессандро Барикко

Солнце сочилось сквозь шторы, словно просеянное сквозь сито. Сегодня она проснулась в другой тишине, живой. На улице пели птицы, где-то на кухне мерно капал кран, за стеной едва слышно гудел холодильник, а рядом слышалось дыхание. Ровное, глубокое, чужое. Довлатов.

Дана, не открывая глаз, прислушалась к себе. Тело утопало в мягком продавленном матрасе, наволочка пахла чистотой, а тяжелое одеяло приятно придавливало. В воздухе был запах чужого мужчины и его вещей. Незаметный для простого человека, для нее он казался необычайно ярким. Она осторожно повела плечами, привыкая к ощущению его постели.

Собралась с духом и повернула голову на подушке.

Диван, еще вчера стоявший у противоположной стены, теперь был придвинут почти вплотную к кровати, так близко, что, протяни она руку, коснулась бы его плеча. Артур лежал на спине, закинув одну руку за голову, и спал. Одеяло сползло до пояса, открывая застиранную форменную футболку и широкую грудь, которая мерно вздымалась и опускалась. Он выглядел абсолютно умиротворенным.

Дана смотрела на него долго и пытливо, как на диковинного зверя, к которому удалось подойти близко и которого нужно успеть рассмотреть в его естественной среде. Солнечный луч бесстрашно полз по его щеке, ресницы дрогнули во сне, губы чуть приоткрылись. А потом к ней вернулась мысль, которая ее пробудила: срочно нужно в туалет.

Она осторожно села на кровати, и пружины тут же отозвались едва слышным скрипом, который показался оглушительным. Замерла, глядя на Артура. Не услышал. Встала на колени, потом на ноги. Матрас прогнулся под ее весом, заставив балансировать, удерживая равновесие. Ей нужно было перешагнуть через него, другого пути не было, диван стоял слишком близко, перекрывая проход. Она подняла одну ногу, согнула в колене и медленно, затаив дыхание, перенесла ее через его бедра. Пружины под второй ногой жалобно скрипнули, и она застыла, как цапля: одна нога на диване, другая на матрасе, руки расставлены для баланса. И медленно повернула голову, чтобы убедиться, что скрип его не разбудил.

Артур смотрел на нее. Его глаза, еще затуманенные сном, блуждали по ее лицу, по рассыпавшимся кудрявым волосам, по футболке, которая едва прикрывала бедра, по длинным тонким ногам, замершим в нелепом шаге.

— Я теперь не вырасту, — произнес он хрипловато, и в его голосе смешались сонное тепло и легкая, едва заметная усмешка. Его взгляд скользнул по ее лодыжкам, поднялся к коленям, задержался на бедрах. Она вдруг остро осознала, как выглядит со стороны: растрепанная, в его дурацкой футболке, да еще и стоит прямо над ним.

— У этого нет и не может быть научного подтверждения.

Ее кожа вспыхнула. Мурашки побежали вверх по голеням, россыпью поднялись к бедрам и исчезли под краем футболки. Он внимательно проводил их взглядом.

— Ты собралась меня домогаться? — он лукаво ухмыльнулся. — Стоило и с тебя взять слово вчера.

— Довлатов! — одернула она его, и голос ее дрогнул от возмущения. Дана покачнулась, проваливаясь ступней в щель между половинками дивана, и взмахнула рукой, хватаясь за воздух.

Артур не двинулся с места, только продолжал смотреть на нее снизу вверх, сонно, тепло, с какой-то обволакивающей нежностью. Пожалуй, она не была направлена на нее, она просто жила в его глазах, делая их оттенок медовым.

— Ну а если хотела соблазнить, — он лениво подложил вторую руку под голову, — стоило разбудить.

Она наконец перенесла вторую ногу и теперь стояла на диване, возвышаясь над ним, беспомощная в своем негодовании.

— Да с чего бы вдруг?!

— Иначе для чего ты решила продемонстрировать мне свое белье?

Дана тут же одернула края футболки, краснея.

— Вы такой бессовестный! Мне просто надо в уборную, а вы тут разлеглись! — выпалила она. Артур протянул руку вдоль тела и щекоча коснулся пальцем ее ступни. Она дернулась, спрыгнула с дивана и бросилась к двери. Пятки ее босых ног дробно простучали по коридору, и где-то вдалеке хлопнула дверь ванной. Она даже не надела носки, чтобы не приходилось ступать голыми ногами по его пыльному полу, так была возмущена.

Артур расхохотался, потирая глаза, а потом провел пальцами по затылку и тихо произнес:

— Ну до чего странная!

Дана повернулась к зеркалу и замерла. Волосы, которые она вчера не успела высушить, превратились в хаотичное облако мелких завитков, торчащих во все стороны, спутанных и совершенно диких. Одна прядь и вовсе стояла вертикально, будто наэлектризованная. Она пригладила ее, но прядь непослушно вздыбилась обратно. Класс, она не может контролировать даже собственную шевелюру. Под глазами на бледной коже была припухлость. Не стоило наедаться на ночь и так долго спать.

Она смотрела на себя и не узнавала. Растрепанная, заспанная, с отпечатком подушки на щеке.

Покачала головой, включила воду и нырнула под душ.

Когда она показалась в комнате, Артур все еще лежал на диване, закинув руки за голову, и лениво разглядывал потолок. Увидев ее, он зевнул и похлопал ладонью по одеялу рядом с собой.

— Давай еще поваляемся.

Она уперла руки в бока.

— Уже почти десять!

— Зато ты выспалась, Елецкая. — Он даже не пошевелился.

— С вашим храпом это было сложно.

Он подловил ее, и теперь хотелось отпираться. Артур широко улыбнулся, совершенно не раскаиваясь.

— Ты сладко сопела всю ночь. Налопалась, пригрелась и дрыхла без задних ног.

Дана вспыхнула. Румянец пошел от щек к шее, и она почувствовала, как запылали уши. Никто никогда не позволял себе так с ней фамильярничать.

— Я стараюсь не замечать, что вы мне все время тыкаете, — произнесла она ледяным тоном, — так вы еще и разговариваете со мной как с ребенком.

— Знаешь, ты очень милая, когда спишь, — в его голосе не было ни капли издевки. Только простое, спокойное тепло.

Дана замерла. Он что, подсматривал за ней?

— Я пропущу это мимо ушей только потому, что вы позволили мне отдохнуть. И с чего вообще вы взяли, что мне было тепло? Может, я замерзала всю ночь, — она дернула плечом.

Артур не ответил. Он вспомнил, как проснулся ночью в тот самый момент, когда она перестала ворочаться и задышала глубоко, размеренно. Ему вдруг стало важно убедиться, что ей удалось заснуть.

Он тихо перекатился с дивана на край ее кровати. Дана лежала на боку, свернувшись калачиком, одеяло сползло с плеча. Кудри рассыпались по подушке, и так забавно и непосредственно торчали во все стороны, что он невольно улыбнулся в темноте.

Потом нащупал ее кисть. Она покоилась у бедра, расслабленная, теплая. Пальцы, обычно ледяные, сейчас были горячими, а ладошка — чуть влажной от переизбытка тепла, в котором она так уютно спала. Дана громко, по-детски сопела, разомкнув тонкие губы. Она доверилась его дому, ему доверилась, и у него на секунду перехватило горло. Он осторожно подоткнул ей одеяло и вернулся на диван, тут же отключившись.

— Здесь всегда тепло, — сказал он вслух.

Дана хмыкнула и демонстративно взяла с тумбочки планшет.

— Какие планы, доктор? — Он сел и потянулся.

— До обеда я расчистила расписание, хочу прибраться здесь, в три у меня консультация, потом операция, — она оторвалась от экрана и бросила взгляд на заспанного, помятого Довлатова, который потирал глаза.

— Я тоже расчистил расписание, спасибо, что спросила. Накормлю тебя завтраком, помогу убраться, потом отвезу в клинику, а сам поеду по делам, и вечером тебя заберу, — он поднялся и зевнул.

— Так, стоп, хватит, — она отложила планшет. — Что вы делаете, Довлатов?

— Иду чистить зубы и принимать душ. Хочешь со мной?

— Я не маленький ребенок, не надо решать все за меня!

— Елецкая, ты собралась убираться в моем доме без меня? В клинику и обратно ты поедешь на такси, когда можно поехать на моей машине? Твою, если забыла, мы оставили возле квартиры. Я ее пригоню и будешь кататься сама, а пока так, — он пошел в ванную.

— И я не завтракаю.

— Господи боже, — он обернулся. — В тебе есть хоть что-то нормальное? Все не как у людей. Натощак вредно работать, доктор, лишаешь организм витаминов и питательных веществ в первой половине дня, — он ехидно сощурил глаза.

— Не совсем так: я пью сок.

— Сок? — Он вскинул брови.

— Лимонный.

— Ты крещеная, Елецкая? — он поморщился.

— Да, еще в младенчестве, — не уловив иронии, ответила она. — Но у меня не было шансов: моя тетя очень набожная, она даже раз в неделю в выходные помогает в свечной лавке при храме. Это добровольное служение. Она продает свечи, иконы, просфоры, следит за чистотой. Иногда читает на ранних литургиях кафизмы, у нее хороший голос.

— О как.

— Я же придерживаюсь атеистических взглядов.

— А, ну теперь все встало на свои места, — он ухмыльнулся и продолжил путь, — извини, но у меня сейчас мочевой лопнет.

Артур захлопнул дверь. Дана поморщилась от его откровенности и вернулась к планшету. Нужно было пробежаться по графику на неделю, но в такой обстановке она не могла работать. Для порядка в голове необходим порядок снаружи.

Она уперлась в подлокотник дивана и принялась толкать его обратно к стене.

— Ты что творишь? — Артур подскочил к ней, подхватил рукой под живот и отставил в сторону. — Надорваться решила с утра пораньше?

Он ловко вернул диван на место. Дана возмущенно обтянула футболку. Он подошел и, подхватив ее легко одной рукой, снова переместил в сторону, после чего сложил диван.

— Да что вы меня все время трогаете? — она возмущенно уперла руки в бока.

— Не нравится? — он выпрямился и подошел близко. Дыхание было сбитым.

— Представьте себе! — она сделала шаг от него.

— Не представляю, — он хохотнул и щелкнул ее по носу. — Я же жуткий обаяшка, ты присмотрись ко мне.

Довлатов подмигнул.

— Да что вы за человек такой бесцеремонный?! Нельзя так обращаться с незнакомыми людьми! Есть же правила приличия!

— Да брось, Елецкая, какие приличия, мы уже спим вместе, совсем как родные, — он широко улыбнулся, обнажив щербинку.

— Невероятно, просто невероятно, — она закрыла глаза и вздохнула.

— Хочешь тосты с джемом? Ты таких еще не пробовала! — не дождавшись ответа, он прошлепал на кухню.

— Ну хоть штаны надел, — вздохнула она, провожая взглядом его огромную фигуру в мятой футболке и серых спортивных брюках. А потом принялась застилать постель.

— Иди сюда, Елецкая! — позвал Артур ее с кухни. Дана отложила планшет и пошла на голос. В кухне приятно пахло жареным хлебом. — Садись.

Он протянул ей стакан сока.

— Не лимонный, но свежевыжатый апельсиновый, — он довольно улыбнулся. — Не кривись, доктор, завтра будут лимоны, а пока не упускай свои витамины.

— Что-то я не наблюдаю соковыжималки, — Дана подозрительно осмотрела крошечную кухню и привычно опустилась за стол.

— Как? Не видишь? — он прищурился. — А это что?

— Где? — она водила глазами по сторонам.

— Да вот же! — он вытянул перед ней руки.

— Я ни за что не буду это пить, — она зажмурилась.

— Я руки помыл, между прочим, — он поставил перед ней тарелку с жареным батоном. Потом взял кусочек, щедро смазал сливочным маслом и яблочным повидлом. — Это ой как вкусно. Завтрак чемпиона.

— Это не тосты с джемом, Довлатов, спешу вас огорчить. Это жаренный в масле хлеб с вареньем.

— И в чем же разница? — Он сел напротив и облизал пальцы, отчего она непроизвольно поежилась. — Ну один хотя бы съешь, не ходи голодная. Вечером заедем и купим то, что ты там ешь обычно, йогурты, тофу, сельдерей. Ну давай, — он взял бутерброд и поднес к ее губам.

Дана смотрела на его протянутую руку с таким выражением, с каким, наверное, смотрела бы на хирурга, протянувшего ей скальпель, которым только что ковырял в зубах.

— Вы только что облизали пальцы, — сказала она ледяным тоном.

— Ну и что? — он не понял. — Они чистые.

Она чуть приподняла бровь.

— На поверхности человеческой кожи обитает в среднем тысяча пятьсот бактерий на квадратный сантиметр. После контакта со слюной это число возрастает в разы. В ротовой полости содержится более семисот видов микроорганизмов. Вы только что перенесли их с языка на пальцы, а с пальцев — на хлеб. И теперь протягиваете это мне.

Артур замер с бутербродом в руке.

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем. — Она скрестила руки на груди. — С точки зрения микробиологии, этот бутерброд является не продуктом питания, а средством доставки патогенной флоры. Если вы хотите меня заразить, то вы на верном пути.

— Я просто хочу тебя накормить, — он откусил большой кусок хлеба, что держал в руке.

— Вы не преуспели, Довлатов.

— Мне жаль, — пробормотал он с полным ртом и покачал головой, а в глазах плясали игривые золотые искры.

Дана прищурила глаза.

— А как же поцелуи, Елецкая?

— Простите? — его вопрос показался ей настолько интимным и неуместным, что от возмущения вспыхнуло лицо.

— Как ты целуешься, доктор? Там вообще чужую слюну на вкус пробуешь.

— Меня сейчас стошнит, — тихо-тихо сама себе пробормотала она и увела глаза в окно. Артур издевательски рассмеялся.

— Погоди, а как же секс? У тебя никогда не было незащищенного секса?

— Взрослые ответственные люди такое себе не позволяют.

— Ты удивишься, — он ухмыльнулся уголком губ и отпил кофе.

— Почему мы вообще об этом говорим? — она раздраженно выдохнула.

— Ну а что такого? Мы взрослые люди, я ничего такого не сказал. Все вокруг целуются и спят друг с другом, это жизнь. Да, доктор, в обычной жизни люди весьма охотно обмениваются жидкостями и разносят бактерии изо рта по всему телу другого человека.

— Вы бесконечно беспардонный и бестактный человек.

— А еще я хорошо целуюсь и хорошо…

— Довлатов! — она почти взвизгнула.

Он раскатисто рассмеялся.

— Я ни в коем случае не умаляю ваши достоинства, просто меня не интересуют ваши способности как любовника.

— Кстати о достоинстве…

— Вы не серьезно, — она обреченно зажмурилась и услышала в ответ его хриплый смех.

— Расслабься, Елецкая, мне просто нравится, как ты заводишься и забавно морщишь нос. Второй я не трогал, — он указал подбородком на бутерброд, — ешь. Иначе не выпущу из-за стола.

— Будто мне пять, — она хмыкнула, но почему-то взяла бутерброд и откусила небольшой кусок, заставляя его победно улыбнуться.

Дана вышла из ванной в его старой футболке, закатанной до плеч, и в резиновых перчатках. Он стоял посреди комнаты с ведром и шваброй и чувствовал себя стажером на первом выезде.

— Вторая комната заперта. — Дана махнула на дверь в конце коридора.

— Оставь, туда заходить не надо.

Она кивнула и не стала задавать вопросов.

— Начнем с поверхностей, — объявила она. — Пыль, грязь, жировой налет — все это вначале удаляется сухим способом. Потом влажная уборка. Потом дезинфекция.

— А потом что? — спросил он с невинным видом. — Кварцевание?

— А потом вы, Довлатов, перестанете задавать глупые вопросы и возьмете тряпку.

Через час квартира стояла на ушах. Артур, вооружившись пылесосом, гудел по углам, вытягивая пыль из-под дивана, где она, кажется, копилась с прошлого года. Дана смахивала пыль со стеллажа, и он заметил, что она проверяет поверхность пальцем после каждого движения.

— Ты всерьез инспектируешь мои книжные полки? — поинтересовался он, выключая пылесос.

— У вас слой пыли в три миллиметра. Это превышает допустимую норму в шесть раз.

— У пыли есть нормы?!

— Все, что попадает в дыхательные пути, должно иметь нормы, — отрезала она и продолжила орудовать тряпкой.

Он усмехнулся и снова включил пылесос.

После она заставила его снять и закинуть в стирку все шторы. Он, конечно, не признался, что никогда их не стирал.

В кухне дело дошло до холодильника. Дана открыла дверцу и замерла. Внутри, среди банок с огурцами и подозрительных пакетов, обнаружилась плесень на задней стенке.

— Это хлеб, — сказал Артур, заглядывая через ее плечо. — Я думал, он еще ничего.

— Он зеленый, Довлатов. Хлеб не бывает зеленым. Если не считать плесени рода Penicillium, но это вряд ли ваш случай.

— Это как раз мой случай, прям с языка сняла! — рассмеялся он и полез в холодильник с тряпкой.

Дана отстранила его движением хирурга, отодвигающего ассистента от операционного поля.

— Я сама.

Она вытащила зеленый хлеб, завернула в пакет и бросила в мусорное ведро. Потом, чуть помедлив, повернулась к нему и сказала:

— У вас тут колония микроорганизмов. Я бы на вашем месте…

— Даровала им политическую независимость? — он поднял бровь.

— Довлатов, — она безнадежно вздохнула, а он звонко рассмеялся.

Потом они поменялись местами: он полез мыть антресоли, она взялась за пылесос. Спина у него была широкая и крепкая, футболка задралась, открыв край поясницы, и она услышала, как он, стоя на табуретке, напевает что-то себе под нос.

— Там слева еще пыль, — сказала она, не отрывая глаз от его спины.

— Где? — Он повернулся.

— Слезьте, — скомандовала она. Артур сошел с табурета, и Дана тут же забралась на его место. Тонкие белые ноги оказались вмиг на уровне его глаз. Она увлеченно очищала шкафчик от зловредной пыли, даже не подозревая, что футболка заскользила вверх, обнажая бедра. Маленькая родинка внизу ягодицы, показавшаяся из-под края футболки, а следом и край белоснежного хлопкового белья заставили его отвести взгляд. Он обхватил ее ноги и припал виском к ее боку, обтягивая и удерживая футболку на месте.

— Вы что делаете? — Она покачнулась.

— Придерживаю, чтобы не упала. Давай, вниз уже, монтажник-высотник, хорош, — он отстранился и стянул ее за руку на пол. Он вмиг оказался слишком близко с легким запахом пота и чистящего средства, и она тут же поспешила отойти.

— Вам надо в душ.

— Сперва обнимашки, — он развел руки и широко улыбнулся.

— Даже не смейте, — она отшатнулась, уперев взгляд в промокшую ткань у него под мышками.

— Елецкая, — сказал он тихо и вкрадчиво, глядя на нее сверху вниз, — мы с тобой убираемся вместе у меня дома. Ты и я. Это так интимно. Ты понимаешь, что это значит?

Он заиграл бровями.

— Это значит, что у вас очень грязно, Довлатов, — ответила она и продолжила уборку.

ГЛАВА 9. ВЫ СОВЕРШЕННО НЕ В МОЕМ ВКУСЕ

Из пепла рождаются не только мифические птицы, но и самые сильные чувства.

Джоджо Мойес

Серый «Мицубиси Паджеро» затормозил у стеклянных дверей клиники. Дана отстегнула ремень, поправила воротник блузы и взялась за ручку двери.

— Номерок телефона не оставишь, доктор?

Дана замерла. Медленно обернулась. Артур сидел, вольготно откинувшись на водительском сиденье, и смотрел на нее со своей коронной ленивой усмешкой, от которой у нее предательски начали гореть уши.

«Стоит позже непременно уделить внимание анализу нерациональных реакций своего тела на этого человека», — мысленно отметила она.

Довлатов вытащил из кармана телефон и протянул ей:

— Пиши, — повторил он и добавил чуть тише, почти интимно: — И рабочий тоже. Я хочу, чтобы у меня были все.

— Вы вообще бываете серьезным? — она покачала головой и ввела цифры. Он нажал вызов, приложил трубку к уху, дождался гудка, отключился.

— Я твою машину пригоню к дому, давай ключи.

Он протянул раскрытую ладонь, огромную, мозолистую. Дана секунду колебалась, потом открыла сумочку и достала ключи. Вложила ему в руку. Их пальцы легко соприкоснулись. Он не сжал кисть, не поймал в ловушку, как хотел, просто держал ладонь открытой.

— Только аккуратно, — сказала она, отнимая кисть. — Это дорогая машина.

— Я пожарный. Мы аккуратно не умеем. — Он подмигнул. — Прокачусь с ветерком. Музычку включу красивую. Что там у тебя? Вивальди? Шопен?

— Я не слушаю музыку в машине.

— О, это будет скучно. А когда я скучаю, на меня нападает голод. Я по пути что-нибудь перекушу, ладно? Соленые крекеры жуть как люблю.

— Довлатов! — Она округлила глаза, представляя россыпь желтых крошек на белоснежной коже.

— Ну все, все. — Он примирительно вскинул ладони.

Дана вышла из машины и захлопнула дверцу. Поправила сумочку на плече, сделала два шага к клинике и услышала за спиной звук опустившегося стекла.

— Елецкая.

Она обернулась. Он больше не улыбался, смотрел на нее мягко, без этой своей игривой искры.

— Я приеду за тобой в восемь.

Стекло поползло вверх, «Паджеро» отъехал от тротуара. Дана стояла перед клиникой, глядя ему вслед, и думала о том, что до восьми оставалось шесть с половиной часов.

В кабинете Петропалыча было накурено: начальник части, вопреки всем запретам, держал на подоконнике пепельницу и пользовался ею в минуты особого напряжения. Вот как сейчас. Жарский сидел напротив него, разложив на столе папку с материалами, и докладывал своим обычным сухим, бесстрастным тоном. Артур стоял у стены, скрестив руки на груди, и слушал.

— Замки на двери квартиры Елецкой повреждены, чем вскрывали, непонятно, эксперт не распознал характер царапин, — говорил Жарский, перелистывая страницы. — Камеры в подъезде в ту ночь не работали. По словам сотрудников управляющей компании, за два дня до пожара была кратковременная авария, сбой в системе. Я опросил персонал клиники и саму Елецкую. Основные подозреваемые — «Медика Групп».

Петропалыч нахмурился, затушил окурок и тут же потянулся за новой сигаретой.

— Что еще за «Медика Групп»? — уточнил он.

— Компания, что хочет выкупить сеть ее клиник. Елецкая отказывает им уже несколько месяцев. По словам ее помощницы, они обрывают телефоны, донимают, присылают предложения снова и снова, наведываются чуть ли не каждую неделю.

Артур сжал зубы: воевать с такими непросто.

— Спирт, который использовали как ускоритель, — медицинский. Такие партии заказывают клиники. Это не бытовой спирт, не аптечный в розницу. Это промышленная партия. Мы пробиваем поставщиков, но вряд ли это что-то даст.

Петропалыч потер переносицу.

— Значит, «Медика Групп», все сходится будто бы, — повторил он задумчиво, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Я передаю дело в СК, они уже будут их разрабатывать.

— Я доложу мэру. Надо бы как-то проследить, чтобы они больше не добрались до женщины.

— Это на мне, — тихо произнес Артур.

В кабинете повисла тишина. Петропалыч замер с сигаретой в руке и медленно перевел взгляд на своего начальника караула.

— Что значит «на тебе»?

— Я разберусь с этим, — сказал Артур ровно, не меняя позы.

Жарский опустил глаза к бумагам, предпочитая не вмешиваться. Петропалыч же прищурился и отложил сигарету.

— Артур, — произнес он медленно, почти по слогам, — ничего не делай. Ради бога, не связывайся с ней. Только не ты.

Артур поднял бровь:

— Почему это?

— Почему?! — Петропалыч даже привстал с кресла. — Да потому что на тебе уже висит ее жалоба! А ты все на рожон лезешь! Тебя отстранят в два счета.

— Значит, отстранят, — пожал плечами Артур.

— Капитан, мать твою! — начальник части грохнул ладонью по столу так, что пепельница подпрыгнула. — Ты нарываешься?

— Все нормально будет, — перебил его Артур, и голос его прозвучал так спокойно, что Петропалыч осекся на полуслове.

— Что ты собрался сделать? Оставь женщину в покое!

— Я присмотрю за ней.

Жарский, до этого хранивший профессиональный нейтралитет, поднял голову и пристально посмотрел на Артура. Петропалыч сел обратно в кресло и провел ладонью по лицу.

— Черт, — только и сказал он. — Черт побери, Довлатов. Такой же упертый, весь в Ваську.

— Пока ж не отстранили, чего паниковать раньше времени, — продолжил Артур. — Пусть проводят свое расследование.

Петропалыч закурил новую сигарету, хотя предыдущая еще дымилась в пепельнице, и махнул рукой.

— Делай что хочешь, — сказал он глухо. — Но если тебя попрут, даже я тебя не спасу.

— Да не меня надо спасать, — ответил Артур и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа.

Дана опустилась за стол после короткого перерыва, который она впервые за долгое время потратила не на отчет и не на статью, а на то, чтобы просто стоять у панорамного окна с чашкой зеленого чая. Она позволила себе несколько минут безделья и тишины, в которых почему-то не чувствовалось привычной пустоты.

Без четверти три к ней постучалась ассистентка.

— Дана Сергеевна, у вас консультация через пятнадцать минут. Пациентка Ковалева, сорок два года. После бариатрической операции, избыток кожи в области живота и бедер. Хочет абдоминопластику.

— Да, я изучила карту, проведи ко мне, как приедет, — ответила Дана, не отрываясь от монитора.

Пациентка оказалась женщиной с застенчивой улыбкой и опущенными плечами: она явно стеснялась своего тела и старалась занимать как можно меньше места в кресле. Дана задала стандартные вопросы, выслушала ответы, сделала пометки. Женщина рассказывала, как похудела почти на шестьдесят килограммов, но теперь боится смотреть на себя в зеркало еще больше, чем до операции.

— Я думала, что стану красивой, — сказала она тихо, теребя край блузы. — Я так этого хотела. Но все равно не могу носить открытую одежду. Не могу пойти на пляж с сыном. Я все равно прячусь.

Это Дана понимала хорошо. Это и привело ее в эстетическую хирургию много лет назад. Дать людям возможность не прятаться. Не стыдиться себя.

Каждый заслуживает права стремиться к совершенству. Так и появилось название сети клиник «Империя совершенства».

Ее точка зрения в этом вопросе была жесткой: нельзя мириться с погрешностями собственного тела. Нужно избавляться от недостатков, исправлять неровности, устранять асимметрию, уничтожать любое несовершенство. Любая деформация, любое отклонение раздражали ее. Как крен, который нужно выровнять. Другого она понять не могла. Иное она презирала.

Презирала, когда оставляли, как есть. Когда искали оправдания. Когда распускали себя. Для нее это было неуважением к себе и собственному телу.

Неидеальное нельзя любить.

Она моргнула и вернулась к пациентке.

— Мы можем сделать абдоминопластику с минимальным разрезом, — сказала она ровным тоном. — Я посмотрю вас в перевязочной. Проходите в соседний кабинет и раздевайтесь, я подойду через минуту.

В четыре началась операция.

Дана надела стерильный халат, перчатки, маску и вошла в операционную. Ассистент уже ждал ее, а пациентка была на столе.

— Начинаем, — скомандовала Дана.

И все исчезло. Осталось только операционное поле. Ее пальцы двигались точно, рука не дрожала, а в голове слышался какой-то тихий мерный ритм, похожий на морской прибой. Она поймала себя на том, что работает под этот внутренний метроном, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что именно напоминает ей этот ритм. Храп. Его глухой храп, который она слушала сегодня ночью и который, оказывается, засел в подсознании как нечто… безопасное.

Эти звуки не отвлекали, а настраивали. Острый скальпель двигался по размеченной линии так же уверенно, как и всегда. Но внутри появилось что-то новое — расслабленная, мелодичная размеренность, от которой рука будто бы стала легче. Она впервые работала не в абсолютной внутренней и внешней тишине. Она работала под ритм его дыхания, и это почему-то помогало.

Когда последний шов был наложен и повязка закреплена, Дана сняла перчатки и вышла из операционной. На сегодня все. Она замерла и почувствовала, что сердце бьется немного быстрее обычного. От незнакомого предвкушения.

В холле клиники было тихо и светло. Белый мрамор, стеклянные перегородки. Высокий широкоплечий Артур появился в дверях в гражданском.

— Здравствуйте, чем могу помочь? — его встретил приятный женский голос.

Он подошел к стойке, за которой сидела девушка-администратор с идеальным пучком, и облокотился на нее по-хозяйски, не забыв очаровательно улыбнуться.

— Я к доктору Елецкой.

Миловидное личико мгновенно сменило выражение с дежурного на заинтересованное. Такие мужчины бывали здесь редко. Слишком мужественный. Слишком уверенный. Слишком обаятельный. И наглый ровно настолько, насколько позволяла его природная харизма.

— Дана Сергеевна еще на операции, — сказала она, чуть томно улыбаясь. — Вы на консультацию или… по личному вопросу?

Стоявшая рядом медсестра покачала головой, многозначительно поджав губы и закатив глаза, словно хотела добавить: «Да какой там личный?».

Артур перевел взгляд обратно на администратора и, глядя ей прямо в глаза, произнес со своей фирменной ленивой усмешкой, от которой женщины начинали смущаться:

— Именно по личному.

Он улыбнулся, открыто, широко, как улыбаются люди, которые точно знают, что нравятся, и не считают нужным это скрывать. Вокруг него тут же начали собираться сотрудницы и обхаживать: одна принесла кофе в маленькой белой чашке, другая — печенье и шоколадные конфеты.

— А что за личный вопрос? — заинтересованно спросила одна из девушек, накручивая на пальчик выбившуюся прядь. — Может, хотите к нам устроиться? Вы, случайно, не хирург? Нам как раз не хватает сильных рук…

— Что вы, — ответил он, отхлебывая кофе. — Просто хочу забрать Дану Сергеевну и увести к себе домой.

Девушки переглянулись. Та, что принесла печенье, чуть нахмурилась, переваривая услышанное.

— Вы родственники?

Артур усмехнулся, обаятельно до мурашек. Он кожей чувствовал, что эти женщины упрямо не хотят верить, что у неприступной начальницы может быть кто-то. Это раззадорило больше, чем желание подпортить ее безупречную репутацию. И он ответил с особым, мягким удовольствием, глядя девушке прямо в глаза:

— Мы спим вместе.

В холле повисла такая тишина, что было слышно, как у кого-то в горле булькнул глоток кофе. Девушки в унисон поперхнулись, одна закашлялась, администратор замерла с открытым ртом, идеальный пучок на ее голове чуть дрогнул. А он все так же продолжал улыбаться, наслаждаясь произведенным эффектом.

Именно в этот момент раздвижные двери операционного блока открылись. Дана вышла с планшетом в руке и усталым лицом после нескольких часов в полной концентрации. Едва взглянув на толпу подчиненных, столпившихся вокруг Артура, она замедлила шаг.

Он поднялся с диванчика, оставил чашку и неторопливо пошел ей навстречу.

— Ну наконец-то, родная, — произнес он негромко, но так ласково, что это слово прозвучало интимнее любого поцелуя. — Заждался уже.

Дана замерла. Ее глаза метнулись от него к сотрудницам и обратно. Ее щеки, бледные, фарфоровые, на которые так редко падал румянец, медленно залились краской.

— Довлатов, — тихо выдохнула она с неподдельным бессилием перед его обаянием и вошла в кабинет, увлекая мужчину за собой. — Вы все развлекаетесь? Что вы им наговорили?

— Сказал, что мы спим вместе.

Она резко обернулась и уставилась на него.

— Ну а что, технически я не соврал, — он пожал плечами.

— Невероятно… — она потерла виски.

Потом сняла халат, повесила его в шкаф, подошла к столу и принялась собираться.

— Они от меня без ума, — Артур плюхнулся на диван. — Только ты еще сопротивляешься моему природному обаянию.

Он хохотнул и обвел глазами кабинет.

— Прошу прощения, что заставила ждать.

— Ты устала?

Она выпрямилась и посмотрела ему в лицо.

— Поехали, накормлю тебя хорошенько, — он поднялся и подошел к столу.

— Ну нет, сегодня готовлю я. Батон, насквозь пропитанный прогоревшим маслом, сулит мне разве что холестериновые бляшки.

Он улыбнулся и, обогнув угол, приблизился к ней.

— Просто признай, что тебе понравилось, — томно прошептал он, словно говорил совсем не о еде.

— Что вы делаете? — Она почти присела на стол, когда он прижал ее своим телом.

— Дана Сергеевна, — помощница влетела в кабинет и застыла, округлив глаза. — Ой.

Артур улыбнулся и даже не пошевелился.

— Извините. — Она опустила глаза, когда Артур переместил руку на талию Даны. — Я просто хотела сказать, что закончила дела и ухожу.

— До завтра, Лиза, — тихо проговорила Елецкая. Покрасневшая помощница тут же вылетела за дверь.

Артур расхохотался и отошел.

— Вы ставите меня в дурацкое положение, Довлатов! Зачем вы это делаете? Что за игра такая?

— Мне просто скучно, — он потрогал корешки медицинских журналов на полке.

— Давайте уже просто уйдем, — она погасила свет и пошла к двери.

Они вошли в супермаркет лишь в десятом часу. Дана целенаправленно двинулась к рядам с овощами, но Артур, едва перешагнув порог, свернул в отдел с выпечкой и шумно втянул носом воздух.

— Ты только понюхай, — сказал он с таким видом, будто оказался в раю. — Свежий хлеб.

— У нас список, Довлатов. — Дана поправила на плече ремешок сумки. — Давайте придерживаться его. Мы идем в овощной отдел, а не в пекарню.

— Мы туда и идем, — он взял ее за руку и потянул за собой, — через пекарню, — поправил он и, не дожидаясь разрешения, положил в корзину буханку черного хлеба с хрустящей корочкой. — Это углеводы, между прочим. У меня тяжелый физический труд, мне нужны углеводы.

— Сложные, — уточнила она.

— Очень сложные?

— Такие, как гречка, овсянка, бурый рис. И клетчатка, а это овощи, зелень.

— Ты хочешь, чтобы я ел траву? — Он остановился посреди прохода с таким искренним ужасом на лице, что проходившая мимо женщина с тележкой обернулась. — Елецкая, я пожарный, а не твой домашний кролик.

Дана поджала губы, а ему вдруг показалось, что она пытается сдержать улыбку. Она молча развернулась и направилась к полкам с овощами. Артур двинулся следом, все еще прижимая к груди свою буханку с тмином, как трофей.

Она брала каждый помидор, осматривала его со всех сторон, проверяла упругость и откладывала обратно три из четырех. Артур наблюдал за этим ритуалом зевая.

— Если ты так же выбираешь себе мужиков, — не выдержал он наконец, — тогда понятно, почему у тебя никого нет.

— С чего вы взяли, что у меня никого нет? — ответила она, не отрываясь от баклажана.

— Ты бы не спала в моей постели.

Дана повернула на него лицо.

— Раз вы пустили меня в свою постель, — Дана положила баклажан в корзину с особой аккуратностью, — полагаю, у вас тоже никого нет.

— Да, мое сердце совершенно свободно, — он оперся на прилавок и ухмыльнулся, заставляя ее лишь покачать головой.

У кассы они выгружали продукты на ленту, как вдруг Дана заметила, что в корзине лежат две шоколадки, упаковка соленых палочек, пачка фисташек и еще одна буханка хлеба, белого, который она точно не брала. Она подняла глаза на Артура. Тот смотрел куда-то в сторону, с преувеличенным интересом изучая стойку с батарейками.

— Довлатов, что это?

— Понятия не имею, — сказал он, не оборачиваясь и подергивая плечами. — Наверное, само упало.

— Серьезно?

— Бывает, да.

Он наконец повернулся, его лицо выражало полную невинность.

— Слушай, может, это просто судьба? Не будем спорить с судьбой.

— Судьба хочет, чтобы вы ели шоколад?

— Судьба хочет, чтобы я был счастлив. А я счастлив, когда ем шоколад, — он взял одну шоколадку и протянул ей. — Держи. Вторая тебе. Будь счастлива, Елецкая.

Она взяла шоколадку, повертела в руках и положила обратно на ленту.

Кассирша с интересом переводила взгляд с одного на другую.

— Вы вместе?

Дана открыла рот, чтобы возразить, но Артур опередил ее:

— Конечно, девушка, вы посмотрите в эти глаза, она души во мне не чает, — он обольстительно улыбнулся, заглядывая в лицо сосредоточенной Дане.

Кассирша засмеялась. Дана только покачала головой и полезла в сумочку за картой.

— Ты что это делаешь? — он нахмурился и приложил карту к терминалу. — Удумала тоже.

Артур взял пакеты и пошел к машине.

— Почему вы не позволили мне заплатить? — Дана догнала его, хоть было непросто поспеть за его широким резким шагом.

— Странно, что такое надо объяснять, — он швырнул пакеты в багажник.

— Уж потрудитесь, — она скрестила руки на груди и ждала ответа.

Он неторопливо отломил горбушку свежего хлеба и засунул в рот под ее неодобрительное фырканье.

— Елецкая, сколько ж у тебя мужика не было? — пробормотал он с набитым ртом.

— Простите?! — она вскинула брови.

— Так, ладно, — он потер лицо и глубоко вздохнул. Не хотел ей грубить. — Пока ты моя гостья, плачу я. Так понятно?

Артур схватил из пакета пачку палочек и, захлопнув багажник, сел за руль.

— Это нерационально, — Дана села рядом и пристегнулась.

— Жизнь вообще нерациональная штука, доктор.

Они выехали с парковки супермаркета, и Артур, едва вырулив на проспект, потянулся к бардачку. Он достал оттуда пачку с солеными палочками и, придерживая руль одной рукой, разорвал упаковку зубами.

— Будешь? — спросил он, протягивая пачку Дане.

Дана покосилась на его руку, потом на разорванный пакет.

— Нет, — сказала она с той интонацией, которая подразумевала: «даже не предлагай».

— Ну как хочешь, — пожал плечами Артур, и, припав губами к полиэтилену, вытащил сразу три палочки и звонко захрустел.

А потом он включил музыку.

Из динамиков грянула старая незамысловатая песня, которую крутили по радио в начале двухтысячных, дурацкая, заводная, с простым мотивом, который въедался в мозг с первых секунд. Артур тут же оживился, прибавил громкость и начал подпевать. Голос у него был не то чтобы плохой, скорее громкий и совершенно беззастенчивый. Он выговаривал слова с таким энтузиазмом, словно выступал на сцене перед многотысячной толпой, и параллельно продолжал хрустеть палочками, отчего пение перемежалось с хрустом и чавканьем.

Дана застыла на пассажирском сиденье. Ее пальцы вцепились в ремень безопасности. В салоне пахло старой кожаной обивкой и солеными снеками. Пыль на приборной панели, которую она заметила еще вчера, а потом и утром, сейчас никуда не исчезла. Крошки от палочек сыпались на колени Артура, на сиденье, на ручку коробки передач. Она смотрела на них так, как смотрят на ядовитого паука.

Артур, заметив ее лицо, расплылся в довольной улыбке и запел еще громче. Он пританцовывал плечами в такт, барабанил пальцами по рулю и, кажется, вообще не замечал, что просто сводит ее с ума.

Дана медленно отвернула голову и уставилась в окно. Там, за стеклом, проплывали вечерние огни, фонари, витрины. Она попыталась сосредоточиться на этом зрелище, но дурацкий мотив уже застрял у нее в голове.

— Тебе не нравится? — прокричал Артур сквозь музыку, перекрывая очередной припев.

— Это просто ужасно, — ответила она, не оборачиваясь. — Это отвратительно.

— Что именно?

— Все. Песня. Этот хруст. Крошки. Пыль. Ваше безумное пение.

— «Твое», — поправил он с нажимом и ухмыльнулся. — Мы же договорились.

— Мы ни о чем не договаривались, Довлатов. Вы самовольно начали мне тыкать, а я просто перестала делать вам замечания. Это не одно и то же.

Он сделал музыку чуть тише, чтобы не кричать, и скосил на нее взгляд.

— Слушай, Елецкая, а тебе вообще что-нибудь нравится из того, что нравится нормальным людям?

— Мне нравится тишина, — ответила она. — Чистота. Порядок. Отсутствие соленых крошек на коленях.

— Скучно же, — он снова захрустел палочками, на этот раз демонстративно. — Может, однажды и я тебе понравлюсь.

— Прекращайте, Довлатов, вы совершенно не в моем вкусе.

— Можем договориться полюбовно: я пообещаю больше не крошить на колени, если пообещаешь на эти колени сесть. — Он похлопал себя по бедру.

— Какой же вы грубиян.

Артур расхохотался. Дана закрыла глаза, сделала глубокий вдох, досчитала до четырех и выдохнула. Она сказала себе, что это временно. Что они почти приехали. Что скоро она сможет переодеться, вымыть руки и забыть об этом антисанитарном кошмаре.

ГЛАВА 10. С НИМ МОЖНО НЕ ЗАЩИЩАТЬСЯ

Тот, кто играет с огнем, однажды

должен научиться исцелять ожоги.

Маргарет Этвуд

Они поднялись на его этаж пешком. В подъезде пахло сыростью и мусором. Артур нес оба пакета с продуктами, перешагивая через ступеньку, и к тому моменту, как они оказались у двери, его дыхание стало чуть более частым и глубоким. Дана тихо поднялась следом.

— Ключи, — сказал он, останавливаясь перед дверью и кивая на свое правое бедро. — В кармане. Руки заняты.

Дана помедлила ровно секунду, потом шагнула к нему и осторожно, почти не дыша, запустила пальцы в карман его спортивных штанов. Ткань была мягкой, нагретой его телом за время подъема, и под ней проступал плотный рельеф бедра. Ее костяшки скользнули по хлопку, нащупали холодный металл ключей, и она вытащила их одним плавным движением, стараясь как можно меньше соприкасаться с ним. Ее щека, оказавшаяся в нескольких сантиметрах от его плеча, уловила запах из смеси разгоряченной кожи и вечернего ветра. Артур смотрел прямо перед собой, на дверь, и не двигался, но уголок его рта чуть дрогнул, замечая, как она захлопала ресницами.

— Готово, — ее голос прозвучал на полтона выше обычного.

Она вставила ключ в замок, дважды повернула и толкнула дверь. Артур переступил порог и замер. В квартире пахло иначе: не табаком, не пылью, не застоявшимся воздухом, как обычно. Пахло чистотой. В прихожей больше не валялись его грязные стоптанные кроссовки. На крючке висела его куртка, а рядом — ее светлый тренч, аккуратно расправленный на отдельных плечиках.

Артур еще несколько секунд стоял в прихожей, втягивая носом этот новый, непривычный запах, потом понес их на кухню.

Дана пришла через несколько минут уже переодетой. На ней был светлый топ без рукавов и мягкие домашние брюки. Артур даже заскучал по своей футболке на ее теле. Ее волосы были собраны в высокий пучок. Она молча открыла холодильник, достала овощи и тщательно вымыла с мылом. Затем взяла разделочную доску, нож и приступила к работе.

Ее пальцы двигались с хирургической точностью. Сначала она принялась за лук, разрезала пополам, сняла шелуху, и лезвие застучало по доске, превращая половинку в ровные полукольца. От лука по кухне поплыл резкий, щиплющий глаза запах, но она не морщилась. Затем в ход пошел баклажан. Она нарезала его равными кубиками, которые смахивала кончиком лезвия в глубокую миску. Ее левая ладонь придерживала темную глянцевую кожицу овоща, а правая вела нож, и в этом ритмичном, мерном чередовании движений было что-то почти музыкальное.

Артур собрался в душ, но застыл в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел, как она работает. Ее запястья, тонкие и сильные, напрягались при каждом движении, и под бледной кожей проступали голубоватые вены. Она чуть склоняла голову, проверяя ровность среза, и нижняя губа зажималась между зубов — это крошечное движение, которого она наверняка за собой не замечала, показалось ему до ужаса милым, почти детским.

— Я сейчас выйду и помогу, — его голос прозвучал чуть хрипловато.

Дана мельком взглянула на него через плечо.

— Я справлюсь, Довлатов. Купайтесь на здоровье.

Он постоял еще секунду, глядя на ее спину, на острые лопатки под тканью топа, а затем все-таки заставил себя отлипнуть от косяка и скрыться в ванной. Стоя под горячей водой с закрытыми глазами он видел ее пальцы, склоненную голову, сосредоточенное лицо с маленьким вздернутым носом и тонкими поджатыми губами. И подумал о том, что его квартира еще никогда не была такой уютной. И дело, конечно же, было не в уборке.

Телефон завибрировал на столе, высветив имя: «тетя Люся». Дана, не прекращая работы, нажала кнопку громкой связи и положила трубку рядом на столешницу.

— Да, тетя.

— Даночка, здравствуй! — голос женщины заполнил кухню, высокий, но теплый. — Я знаю, что мы говорили только позавчера, но я все равно беспокоюсь. Как ты там?

— Все хорошо, — Дана продолжала нарезать овощи, нож мерно постукивал по доске.

— Ах, я как назло в Ржеве! — сокрушалась тетя. — Мама не встает последние дни, не могу ее оставить.

— Не переживай, я справляюсь.

Артур вышел из ванной в одних домашних штанах, потирая волосы полотенцем. Он остановился в дверях кухни, услышав незнакомый голос. Дана стояла к нему спиной и не заметила его появления.

— Ты всегда была смелой и стойкой, — продолжала тетя. — Всегда встречала трудности с гордо поднятой головой. Ты молодец, что не унываешь никогда. Потому что уныние — это…

— …грех, — договорила за нее Дана и задумалась.

Ей восемь. Она сидит на краю ванной, а тетя Люся стоит перед ней на коленях и смазывает йодом разбитую коленку. Йод жжется, и на глаза наворачиваются слезы. Она хочет заплакать от боли, от обиды, оттого, что она упала, а мальчишки смеялись. Но она слышит голос тети: «Уныние — это грех, Даночка. Не будем плакать, хорошо? А ну, выше голову». И она поднимает подбородок. Потому что за дверью дядя Марк, и если он услышит, что она плачет, будет разочарован. Не скажет: «Ты моя гордость». И она проглатывает слезы. Губы дрожат, кулачки сжаты, горло горит от сдерживаемого плача, но она не издает ни звука. Потому что так правильно. Потому что сильные не плачут.

— Да-да, бог все видит, — голос тети в динамике вернул ее обратно. — Ты точно не пострадала, девочка моя? Этот пожар…

— Нет, — ответила Дана. — Один человек спас меня и вынес из огня в целости и сохранности.

— Храни его Бог! — воскликнула тетя. — Я за него помолюсь. Знаю-знаю, ты в это не веришь и ты против, но…

— За него можешь помолиться, — перебила ее Дана.

И на секунду ее рука с ножом замерла, как и рука Артура вместе с полотенцем на затылке.

Они накрывали на стол вместе. Кастрюля с овощным рагу стояла на плите, источая густой пряный запах тушеных перцев, чеснока и трав.

Артур не узнает, как она радовалась тому, что у него электрическая плита: зажечь газ она бы не смогла из-за своего страха перед огнем.

Дана поставила возле его тарелки высокий стакан кефира. Он заметил это, когда сел, и ничего не сказал, только тепло улыбнулся за ее спиной.

— Сколько вам положить? — спросила она, беря половник.

Артур взял свою тарелку и протянул ей через стол.

— Накладывай полную. Только поменьше жижи.

Дана не удивилась: никогда не видела мужчин, которые столько ели. Наполнила тарелку до краев и вернула ему. Потом положила немного себе. Артур заглянул в ее тарелку и хмыкнул про себя: она ела как птица, но зато теперь хотя бы ужинала.

Он вдруг вспомнил, что в холодильнике оставалась полпалки вареной колбасы, встал, достал ее и, не садясь обратно, на весу нарезал несколько толстых кусков прямо поверх горки овощей. Дана проводила колбасу полным отвращения взглядом.

— Вам известно, что вареная колбаса на восемьдесят процентов — это крахмал, соевый белок и фосфаты? — спросила она ровным тоном, но мягче обычного: смирилась. — Это мало походит на мясо, Довлатов.

Артур убрал колбасу обратно в холодильник, сел на место и взял ложку.

— А по вкусу очень даже похоже, — сказал он, отправляя в рот первый кусок. — И вообще, мне нужен белок.

— Смею вас уверить, в колбасе его почти нет, — она покачала головой.

— Зато душа радуется, — ответил Артур с набитым ртом и подмигнул.

Дана безнадежно покачала головой и взялась за свою ложку.

Они ели молча, сидя друг напротив друга. Стол был маленький, и их колени то и дело соприкасались под столешницей.

Дана подняла на него глаза. После душа его волосы были влажными. Капли воды еще блестели на шее, там, где футболка не прикрывала кожу.

Артур, в свою очередь, с недоверием поглядывал на облегающий тонкий топ. Белый, простой, без единой детали. Но под тканью угадывались очертания ее тела, линия талии, маленькая округлая грудь. Он тут же засунул взгляд обратно в тарелку, но через минуту снова поймал себя на том, что смотрит. Она не замечала. Ее ресницы ложились на щеки длинными тенями, когда она опускала глаза к ложке. От нее сегодня пахло иначе: ее собственной кожей, разогретой у плиты.

Нужно было как-то себя отвлечь.

— Слушай, а почему именно пластическая хирургия?

Дана замерла. Она не подняла глаз, но он заметил, как дрогнули ее ресницы. Молчание длилось несколько секунд, и он уже хотел сказать «ладно, не важно», но она заговорила.

— В детстве я пережила пожар, — она сглотнула. Артур сжался. — После у меня остались жуткие шрамы. Дети бывают жестоки, знаете. Все школьные годы я прожила с травлей. Меня сторонились, у меня не было друзей. Зато было много времени читать.

Дана говорила ровно, почти без эмоций, но он слышал, как что-то болезненное прячется под этим спокойствием. Она коснулась пальцами щеки возле уха.

— Один шрам был здесь. Отвратительный. Второй — на запястье.

Она протянула руку, повернув ее внутренней стороной вверх. Артур увидел полосу ожога, длинную, неровную, чуть стянутую по краям.

— В пятнадцать лет дядя нашел хорошего врача. Серия операций, и лицо пришло в норму. И не скажешь, что я была дефективной.

Дана поморщилась на последнем слове, и он понял: оно причиняло много боли.

— Так тебя называли в школе?

Она не ответила. Вместо этого быстро перевела разговор в другую сторону:

— И у меня началась совершенно другая жизнь. Наверное, только после этого я начала жить. Это было восхитительное чувство свободы, мне захотелось вот так же освобождать людей. Та врач, что исправила мое лицо, кстати, была на защите моей докторской много лет спустя.

Артур смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое и горькое одновременно. Она прошла через ад, который он едва мог вообразить. Ей пришлось справляться, как когда-то ему самому. И они стали похожи в своей борьбе: он сражался с огнем, она — с его последствиями.

— А шрам на запястье почему не убрала полностью? — спросил он тихо.

Дана опустила взгляд на свою руку.

— Это сложная область. На запястье слишком мало подвижной кожи, а рубец был спаян с подлежащими тканями — сухожилиями, сосудами. Полное иссечение могло нарушить подвижность кисти. Врач сказала, что лучше оставить, чем рисковать функцией. Она тогда в шутку бросила: вдруг захочешь стать хирургом.

Артур осторожно, несмело взял ее ладонь и большим пальцем провел по неровной полоске. Дана не отдернула руку.

— Он тебе не мешает?

— Иногда ноет. Но это терпимо.

Дана помолчала, глядя на свою бледную руку в его огромной ладони, а потом тихо спросила:

— Ну а вы почему стали пожарным?

Довлатов чуть сжал ее кисть.

— Все просто: мой отец был пожарным. Я хотел быть как он.

— Династия, — чуть кивнула она. — Он, должно быть, гордится вами.

Артур смотрел куда-то в стену, но не видел ее.

— Его больше нет. Он не увидел, как я стал пожарным. Погиб, когда я был ребенком.

Дана замерла. А Артур не особо хотел возвращаться в их общую трагедию, боялся, что наговорит лишнего.