Глава 1. Выгорание
1985 год
После работы наверху, в институте нейропсихологии, новое место, где проводил эксперименты доктор наук Иван Сергеевич, оказалось напряжённым для него самого и его помощников.
Институт «Гармония» славился уровнем технического оснащения. Но после полного засекречивания проекта, над которым работал Иван Сергеевич, из лабораторий под основным зданием создали, в прямом смысле, двойной бункер. Просторное помещение, куда хоть как-то проникал солнечный свет, углубили, а в центре, среди колонн, выстроили ряды металлических помещений. Экранирование требовалось, чтобы исключить любые излучения, способные скомпрометировать исследования.
Последний год он и его команда работали, по сути, в консервной банке без света. Порой было непонятно — день или ночь: времена года не распознавались в стенах этой безумной подземной конструкции.
Иван Сергеевич давно привык к таким условиям, почти к жизни в этой обстановке. Металлические стены с мягкой на ощупь звукоизоляцией снаружи и красивой отделкой внутри казались сносным решением, но дневного света они никогда не видели и не увидят, как и те, кто находился внутри.
Люди приходили зимой, когда ещё темно, а уходили, когда уже темно. Для некоторых солнечный свет и тепло были чудом — как северное сияние или запах утренней росы. Коридоры подземелья оснастили лампами дневного света. В отчётах по условиям труда значилось, что они эритемные и вырабатывают витамин D, но психологический груз всё равно накапливался.
Сотрудники пытались создать уют: подпольно принесли телевизор и вывели наружу антенный кабель; кто-то устроил тренажёрный зал — принёс в пустую комнату скамью для пресса и гантели. В коридоре приспособили трубу для подтягиваний между креплениями вентиляционных шахт.
Эта способность приспосабливаться поражала доктора наук. Он понимал: лишать людей маленьких радостей кощунственно, особенно с учётом того, какими исследованиями они занимались. Порой ему казалось, что все работники, включая его самого, стали частью какого-то большого эксперимента.
Глотком воздуха для Ивана Сергеевича были две вещи: лекции по курсу «Нейропсихология и практика управления сознанием» и редкие поездки в «Заполярье» — северный «филиал» института.
«Заполярье», впрочем, было скорее колонией-поселением, куда отправляли неугодных учёных якобы на повышение. Там царил жёсткий контроль, но, по слухам, работникам жилось спокойнее, чем «на материке». Иван Сергеевич согласился бы уехать туда навсегда, однако репутация и преданность системе не позволяли высказать такую мысль вслух.
Карьера доктора наук взлетела после разработки «Считывателя», и он остро осознавал груз ответственности. Год назад смерть одного из испытуемых едва не лишила его всех наработок за пять лет — той самой «библии» исследований, что была частью его самого. Тогда он понял: чтобы сохранить дело жизни, придётся соглашаться на любые условия.
День за днём Иван Сергеевич видел: коллектив топчется на месте, люди отвлекаются на странные занятия. Чтобы это предотвратить, он выходил из кабинета, ходил по бетонному полу, заглядывал в отделы и привычно спрашивал, как продвигается работа. Но нового ничего не было — и это угнетало сильнее, чем сама металлическая клетка лаборатории.
Как и прежде, доктор наук шёл по коридору и заметил бурно общающихся сотрудников. Он подошёл к «толпе» из трёх человек и увидел старый пожарный ящик с песком. Крышка была открыта: на поверхности лежал истлевший скелет какой-то рыбы, непонятно откуда взявшийся. Песок, видимо, привезли с берега и хранили здесь годами. Бедняга с плавниками застыл с открытым ртом удивительно натурально — словно экспонат из музея биологии попал в катакомбы лаборатории.
Иван Сергеевич слышал споры: одни считали, что это сделано специально; другие отвечали, что неважно — сам факт появления скелета в унылом коридоре заслуживает почтения.
Он невольно подумал: если так пойдёт дальше, они сами превратятся в ходячих скелетов — или уже превратились. От этой мысли стало не по себе.
Вернувшись в кабинет, доктор наук понял: надо что-то решать. Выгорание было налицо. Всё вокруг давило и мешало сосредоточиться. Нужен был глоток технической свежести.
Завтра, по плану, — очередная лекция у первокурсников. Иван Сергеевич не знал, что именно на ней получит то, чего так желал.
Глава 2. Лекция
На столе лежал ворох бумаг. Складывалось впечатление, что у Ивана Сергеевича такой же хаос и в голове. Но, скорее, позитивный.
Постоянный объём выполняемых задач — будь то подготовка к лекции или размышление о векторе дальнейшей работы лаборатории — добавлял внутреннее чувство заполненности: дело движется. Пусть не туда, но хоть куда-то.
Серьёзный подход сбивала какая-то надвигающаяся пустота. Иван Сергеевич всячески пытался заглушить её умными беседами со своим помощником Александром Волковым, несмотря на то что тому ещё не было тридцати. Вдвоём они могли беседовать в кулуарах железного подполья до глубокой ночи, рассуждая, какие ещё разработки, кроме «Считывателя», смогли бы сделать. Но эта болтовня не давала ровным счётом ничего, кроме прожигания очередного рабочего дня и нерабочего вечера.
Первый учебный год для первокурсников почти подходил к завершению, и они усердно накапливали знания, конспектируя каждый жест основателя «Гармонии». Иван Сергеевич буквально притащил Александра на лекцию, чтобы хоть на несколько часов, слушая фоном лекцию, побыть на весеннем солнце, которого так не хватало всем «узникам» железного подземелья. Создатель «Считывателя» иногда называл их «детьми подземелья», но в этой шутке скрывался смысл. Он шутил, но понимал: это не так смешно, как кажется.
Иван Сергеевич смотрел на студентов и видел в их глазах полное погружение. Это было хорошо. Но он хотел видеть в их глазах творчество, стремление к исследованиям и, в целом, рвение к науке. Пока было заметно лишь желание записать всё, что он говорил и рассказывал.
Большие окна гигантской аудитории, где ярусами полукругом размещались почти двести человек, заливали весенним солнечным светом всё пространство. Вдруг он заметил лицо одной из студенток. Она слушала его, но уже почти тридцать минут с момента начала лекции смотрела в окно. Её глаза были чуть прикрыты, а на лице — румянец и неспадающая улыбка, наполовину скрытая золотистыми прядями волос.
Эта картина, представшая перед ним, напоминала Ивану Сергеевичу его прошлое, его детство. В этом беззаботном взгляде было много позитива и теплоты, а окружавшие лучи солнца добавляли всему увиденному некую таинственность. Казалось, что это и есть полная гармония человека и природы — несмотря на изучение науки в стенах «Гармонии».
В какой-то момент на небе появилось небольшое облако. Буквально вмиг солнце пропало. Почти все в аудитории облегчённо вздохнули: в 1985 году ещё не было кондиционеров, и такое количество света несколько мешало дневному поглощению науки.
Иван Сергеевич увидел: лицо девушки мгновенно сменилось суровым выражением. Глаза открылись, она повернулась и посмотрела прямо на него. В свои тридцать девять лет он не видел такого взгляда никогда. В нём была сама наука, и он не осознавал до конца, кто перед ним; он даже не вспомнил фамилию студентки.
«Лина… — вспомнил он. — Да, это она».
Он начал перебирать вчерашние курсовые по теме «Гормоны и их влияние на эмоции» и подсознательно искал папку обладательницы этого взгляда. Надев очки, он наконец нашёл её. Открыв папку, он увидел аккуратный почерк и маленький треугольник, нарисованный на каждой странице. Раньше он не встречал таких пометок. Стороны треугольника были ровными, но нарисован он был не сразу, а по отдельности: каждая сторона — в разное время, так что иногда было видно, что линии накладывались на лист не в один момент.
Резкая смена мимики студентки разжигала внутренний анализ Ивана Сергеевича всё сильнее.
Александр Волков заметил, что профессор прервал лекцию и смотрит прямо перед собой — на папку.
— Всё нормально, Иван Сергеевич? Всё хорошо? Что с вами? — спросил он.
Последовала пауза, и в аудитории воцарилась тишина. Студенты услышали голос помощника, и весь зал синхронно поднял взгляд на преподавателя.
Иван Сергеевич не видел ничего и никого вокруг — он прислушивался к своим мыслям и ждал отклика из самых глубин сознания. Он был уверен: именно сейчас, именно в этот момент происходит нечто очень значительное.
Он поднял взгляд на окружающих. Зал как будто ждал, что он скажет в следующую секунду. До конца третьей лекции оставалось пятнадцать минут. Брови его нахмурились.
— На сегодня всё. Все свободны, — произнёс он.
Александр Волков встал первым и подошёл к доске, оказавшись рядом с Иваном Сергеевичем. Тот обернулся, не вставая из-за стола.
— Саша, кажется, я нашёл то, что мы искали, — сказал он.
Лицо Волкова выражало не удивление и не восторг, а скорее ужас. Иван Сергеевич увидел это и понимал почему. Многие беседы не прошли мимо его собственной реальности: Александр знал, на пороге чего они стоят. Он увидел в глазах доктора этот отчётливый, ни с чем не сравнимый пожар.
Они оба молчали. Студенты молча выходили из аудитории. Одной из последних выходила Лина. Иван Сергеевич проводил её взглядом. Александр заметил это, но не до конца понимал смысл происходящего.
Ясно было одно: Иван Сергеевич нашёл ответ на один из значимых вопросов, которые они обсуждали уже много недель.
— Саша, нам срочно надо вернуться в лабораторию. Я всё объясню, — сказал он.
Не дожидаясь ответа Александра, он взял одну папку со стола. Остальные Александр быстро собрал в стопку и пошёл за ним вслед.
Глава 3. Таинственный треугольник
Они зашли в просторный кабинет директора «Гармонии» и, как обычно, уселись за переговорным столом друг напротив друга. Иван Сергеевич не любил сидеть в своём рабочем кресле: он предпочитал постоянно перемещаться по лаборатории и кабинетам. Но если приходил Саша, обязательным атрибутом их разговоров и застолий были кофе или чай — обязательно с чем-то сладким.
Разговор должен располагать собеседников друг к другу и вызывать положительные эмоции, которые неизбежно появлялись от любимых напитков и сладостей. Любая беседа шла на позитивных тонах, и со стороны это выглядело не как мини-учёный совет двух светил, а скорее как чаепитие двух закадычных друзей.
Александр немного поёжился на стуле, ссутулившись, и приготовился к монологу. Было понятно: Иван Сергеевич выдаст нечто.
— Саша, ты видел её в аудитории? — спросил Иван Сергеевич.
— Лину, что ли? Да, видел, — ответил Александр. — Я её руководитель по курсовой. А что, собственно, не так?
«Ну, ветреная… В окно пялится — весна в глазах. Да и внешность… Сами видели. У нас тут будущие обольстительницы мужских сердец готовятся — мастера психоанализа на все руки (или ноги)», — подумал и улыбнулся сам себе Саша.
— Хватит уже. Я серьёзно хотел поговорить. Лицо Ивана Сергеевича снова изменилось, и в глазах опять появился тот самый огонь, что был в аудитории. — Ты видел, что произошло, когда солнце скрылось за облаками? Видел?
— Да, видел, — Александр стёр пот со лба. — Жара неимоверная этой весной, все вздохнули с облегчением.
— Я имел в виду другое, — Иван Сергеевич взял со стола папку с курсовой Лины и открыл её на первой попавшейся странице. — Ты смотрел это?
— Конечно, смотрел, — ответил Александр. — Более того, я подписал ей курсовую — у меня нет никаких замечаний.
Саша так и не мог понять, что не так с этой молодой девушкой и что творилось в голове у доктора наук.
— Она менялась, понимаешь? Менялась от солнца за окном — так, будто ей поставили капельницу с адреналином, а потом поменяли на кортизол. Эти треугольники на страницах… Что это такое? Или мы теперь ребусы разгадываем? Может, скоро в курсовых появятся пляшущие человечки? Я такого раньше не видел. Стороны треугольников вырисовывались не в один день — что она пыталась изобразить?
Саша наклонился к Ивану Сергеевичу и шёпотом спросил, видя, что тот всё ещё рассматривает край листа курсовой работы Лины:
— Иван Сергеевич, давайте позовём её завтра сюда и всё узнаем. Зачем сейчас ломать себе голову?
— Завтра, послезавтра, потом, вечером… У нас так уже год продолжается. Ты помнишь, что произошло тогда и какие были последствия? Мы тут сидим и не можем работать, как все учёные: при дневном свете, нормально! Я пытаюсь сдвинуть исследования с мёртвой точки, а не перемещать эту мёртвую точку по шкале времени.
— В общем, так, — продолжил Иван Сергеевич. — Вся наша дискуссия сегодня — это, конечно, здорово. Говорим уже час, а к кофе в первый раз так и не притронулись. Это знак?
— Да, знак, — ответил Александр. — Знак того, что визуальное восприятие влияет на выработку гормонов.
— Давай-ка я тебе покажу кое-что, — Иван Сергеевич взял в руки настольную лампу, направил её на пробковую доску для заметок и провёл слева направо полукругом. — Что тебе это напоминает, Саша?
— Ну, допустим, это восход и закат солнца: на западе и на востоке, — ответил Александр.
Затем Иван Сергеевич сделал тот же жест, но в обратную сторону.
— Что произошло? Скажи, — спросил он.
Александр задумался.
— Скажем, солнце встало на востоке, а закат теперь — на западе. Так?
— Угадал? — прищурился тот.
— Почти, — уже спокойно ответил Иван Сергеевич. — Остаётся вопрос: сможем ли мы поменять местами стороны света или изменить направление движения солнца? И то и другое невозможно. Но! — со странным фанатичным взглядом произнёс он. — Мы можем приложить зеркало к нашему взору — и всё поменяется наоборот!
Александр не ожидал такого поворота.
— То есть вы хотите сказать: если визуальный фактор влияет на выработку гормонов организмом и мы испытываем от этого эмоции, то, ограничив выработку, мы сможем контролировать интенсивность увиденного человеком? Да?
— И даже больше! — воскликнул Иван Сергеевич. — Если мы применим ограничение выработки гормонов не только к визуальным воздействиям, но и ко всем остальным, мы сможем сформировать нужный нам психотип.
Он достал блокнот и судорожно начал записывать всё сказанное. Александру стало не по себе: Иван Сергеевич, казалось, уже не замечал его.
Закончив записи, тот поднял глаза на Сашу и произнёс почти металлическим тоном:
— Мне нужно проверить ещё кое-что. Завтра ты вызовешь её сюда, в наши катакомбы, и, пожалуйста, давай как-то менее публично. Скажи, что по курсовой есть вопросы и так далее. На сегодня достаточно.
Иван Сергеевич посмотрел на ламповый усилитель с проигрывателем пластинок — коллекцию, которой очень гордился, — затем перевёл взгляд на Александра.
— Саша, нет, я не влюбился. Нам надо работать, понимаешь? И сейчас мёртвая точка пропала.
Александр не стал продолжать дебаты. Он просто встал и сказал:
— Иван Сергеевич, разрешите убыть. Завтра Лина придёт к вам, и я — вместе с ней.
— Хорошо, — ответил доктор. — Но как только встретимся, ты оставишь нас. А пока подумай, что это за треугольники всё-таки на полях курсовой. Мне интересно, сможем ли мы разгадать это раньше, чем Лина сама расскажет.
— Хорошо, Иван Сергеевич, — сказал Саша и вышел из кабинета.
Доктор остался один. Сняв с пробковой доски все бумажки на кнопках, которые бесполезно провисели здесь почти год, он нарисовал на доске равносторонний треугольник, медленно вырисовывая каждую линию по отдельности. Затем ещё раз поднял лампу к доске — и увидел прямо в центре белый ореол, похожий на солнечный диск.
Глава 4. Балетки
На следующий день Иван Сергеевич, как обычно, прибыл в свой кабинет раньше всех сотрудников. Открывая дверь, он сразу увидел большой треугольник, нарисованный им накануне.
Студенты должны были прибыть ровно к девяти часам. Мысли проносились в голове со скоростью света. Иван Сергеевич знал, что его помощнику, младшему научному сотруднику Саше, сейчас не до него: Александр недавно женился, и супруга была уже почти на девятом месяце.
— Он снова убежит домой ровно в шесть, как и в последние недели. Конечно, ему не до экспериментов, когда в семье пополнение, — задумчиво произнёс Иван Сергеевич вслух.
Тишина утра в железных стенах была одинаковой изо дня в день. Грань между рассуждениями внутри и проговариванием мыслей вслух от этого стиралась.
— Посмотрим, — снова сказал вслух доктор. — Мне нужна её реакция. Визуально теорию я подтвердил. А что касается звуков? Что они сделают с ней?
Стоп… Он резко встал, подошёл к шкафу со стеллажом и достал одну из пластинок, рассматривая яблоко в центре — наклейку с названиями песен. Внимательно прочитал:
— Да, это подойдёт.
«Но что я делаю? Я хочу сделать из студентки первого курса подопытную… Или… Или я рассмотрел в ней светило науки? Если бы не те треугольники…»
— Хорошо, надо дождаться, — сказал он себе.
Он поставил пластинку, и кабинет наполнился бархатным звучанием одного из самых ценных произведений в его коллекции. Это был Карлос Гардель, «Por una cabeza». Иван Сергеевич редко включал эту запись. Ценность этой музыки была особенной: можно было не понимать смысла, но после прослушивания в голове всегда рождались монументальные образы чего-то сверхъестественно прекрасного.
«Это самое сильное», — подумал он.
В этот миг дверь открылась без стука. Саша влетел, как ошпаренный.
— Иван Сергеевич, мне… Мне надо уйти прямо сейчас!
— Саша, ещё не шесть вечера. Ты пришёл на работу только для того, чтобы отпроситься? Что случилось — говори!
— Мариша рожает, — ответил Волков. В его глазах чувствовались просьба и волнение.
Иван Сергеевич посмотрел на него:
— Так ты хочешь помочь или что? Она уже в больнице?
— Иван Сергеевич, ночью ей стало плохо, её увезли на скорой. Разрешите, я поеду туда. Врач сказал, что там что-то не так. В общем, я не разбираюсь в этом…
— Саша, езжай. Я сам вызову Лину, тебе не до этого.
Волков удалился так же быстро, как и пришёл, — и Иван Сергеевич не удержал его: да и не имел права. Маришу увезли в родильное отделение — раньше срока, на седьмом месяце. Это была их вторая попытка: первого малыша они с Маришей не уберегли. Саша словно просил не науки, а прощения за то, что научная работа вдруг перестала быть главным в его жизни. Иван Сергеевич молчал: слишком сильной была любовь в этой семье, чтобы терять её на словах.
Пластинка закончилась. До лекций оставался час. Он поднял трубку и набрал номер дежурного вахтёра — там, наверху, где было светло и жизнь бурлила каждый день.
— Звонок из подземелья, — буркнул себе под нос пожилой вахтёр. — Что этим кротам не спится по утрам? Ладно хоть бы дежурили, а они…
Ещё раз взглянул на прямой телефон с надписью «−1 этаж», на котором не было наборника, и взял трубку:
— Слушаю.
Иван Сергеевич неподдельно нервничал, когда вахта не брала трубку с первого гудка: «Опять спят, что ли?» Но, услышав ответ, сказал:
— Студентка первого курса Лина. Проводите её на минус первый, в общий тамбур, скажите, её встретят. Если спросит, скажите: вызывает ректор… лично.
— Принято, — ответил вахтёр.
Утренние лучи солнца играли в редких лужицах на аллее у института «Гармония». Симпатичная молодая студентка в ситцевом платьице, с папкой в руках шла, почти танцуя, в такт утренним лучам, которые мелькали из-за листвы берёз.
Лина знала, что хочет стать самой-самой на свете — в плане науки. Процесс обучения в ведущем институте нейропсихологии поглощал её полностью. Она следила за своими ощущениями и эмоциями и вела дневник, в который записывала всё пережитое за день. Это был её маленький секрет.
По вечерам она всё анализировала. Она придумала свой стиль — треугольник, стороны которого обозначали зримое восприятие окружающего мира, звуки и тактильные ощущения. По тому, какой треугольник выходил и какие стороны в нём были больше, она кодировала свои записи: помечала, что, когда и при каких обстоятельствах повлияло на её внутренний мир.
Дошло до того, что при написании любого текста, любого предложения — абсолютно везде и всегда — она рисовала рядом свои любимые треугольники. Сложно сказать, стало ли это привычкой или чем-то другим. Лина не отдавала себе в этом отчёта и не придавала этому особого значения. Со временем это стало её естественным ритуалом. Это были её личные символы — как часть её самой.
Когда Лина вошла в фойе «Гармонии», её встретил вахтёр и, как обычно, улыбнулся, но на этот раз, не отрывая взгляда, сказал:
— Вы первокурсница с первого потока? Лина?
— Да, — растерялась Лина от такого странного вопроса.
— Попрошу вас пройти со мной на минус первый этаж.
Вахтёр поднял знакомую трубку и сообщил, что через пять минут она прибудет.
Лина спустилась вместе с вахтёром по одной лестнице, затем по второй. Они попали в обширное фойе с множеством дверей хозблока института.
Подойдя к одной из неприметных дверей без надписи, вахтёр остановился. Рядом стояла Лина с немного растерянным видом. Она знала, что там, наверху, в центральном корпусе института, есть главная кафедра, и кабинет ректора находится именно там. О том, что под «Гармонией» расположен целый исследовательский комплекс, она не знала. Ходили слухи, что некоторые преподаватели странным образом приходят в здание и буквально растворяются в его стенах на весь день, а к вечеру появляются снова. Но сейчас она поняла: её вызвали в то место, о котором не принято говорить вслух.
Вахтёр открыл дверь с магнитным замком — без ручки. Яркий, почти дневной свет эритемных ламп осветил просторную широкую лестницу, которая вела вниз.
— Дальше сами, — спокойно сказал вахтёр. — Вас встретят.
Иван Сергеевич увидел на экране небольшого телевизора, стоявшего рядом с переговорным столом, фойе и прилегающую к нему лестницу, идущую вверх. Картинка была статична. Как обычно, он знал: в ближайшие несколько минут Лина будет спускаться по этой лестнице. Он решил, так же, как и тогда в аудитории, понаблюдать за её реакцией и приготовил блокнот.
Лина спустилась и попала в уютное фойе. Слева стоял автомат с газированной водой, справа — два аккуратных дивана с небольшим столом между ними. Впереди виднелись две массивные двери с матовым стеклом. Над дверями располагалась массивная камера наблюдения, и, судя по красной лампочке, она работала.
Иван Сергеевич взял микрофон системы оповещения лаборатории, включил селектор фойе, отключив остальные блоки, поднёс микрофон и спокойно произнёс:
— Лина, добрый день. Я вас ожидаю, проходите.
Затем нажал на кнопку автоматического открывания дверей.
Двери открылись, и Лина увидела такой же светлый коридор. Лишь прохладный, излишне свежий воздух застал её врасплох: летнее одеяние явно не подходило для такого места.
«Слишком прохладно», — подумала она.
Иван Сергеевич переключил селектор камеры на коридор. Лина ступала медленно. Эритемные лампы светили тёплым, мягким дневным светом, но ощущение свежего воздуха и очень холодного пола делали её походку немного смешной. Она шла на цыпочках и старалась не задерживать ступни на полу. Тонкие подошвы балеток пропускали насквозь холод, исходивший от бетона.
Иван Сергеевич видел, как каждый шаг в буквальном смысле отражался на её лице. «Холод порождает дискомфорт и тревогу — стресс. Вырабатываются кортизол и адреналин. Ей и холодно, и интересно», — отметил он про себя. Лина продолжала идти, а Иван Сергеевич всё записывал в свой блокнот.
Когда Лина почти подошла к двери кабинета, она не знала, что ректор находится за этой дверью. Доктор внезапно открыл её и вежливо сказал:
— Добрый день, Лина. Это я вас вызывал, проходите.
Лина увидела очень ухоженный и в буквальном смысле техногенный, «настоящий» кабинет основателя «Гармонии» и сразу заметила деревянный глянцевый паркет на полу.
— Здравствуйте, Иван Сергеевич, — ответила она. — Если честно, я немного растеряна… То я тут, а вы здесь, и это место… Это место… Это всё правда? Лаборатория под институтом?
Она почувствовала тепло, исходящее от дерева, из которого был сделан паркет. Никакого подогрева не было — просто пол имел комфортную комнатную температуру, в противовес бетону. От этого чувства внутри стало теплее и спокойнее, тревога отступила.
А Иван Сергеевич заметил лёгкий румянец и едва заметную улыбку на лице Лины, сменившие тревогу и волнение, с которыми она вошла в кабинет.
Курсовая Лины лежала на столе доктора наук.
— Ах, это… Да, Лина, я вызвал вас по поводу вашей курсовой работы, — сказал Иван Сергеевич.
Лина увидела большой треугольник на пробковой доске, посмотрела на Ивана Сергеевича и растерянно спросила — в голову больше ничего не приходило:
— И вы тоже?!
Глава 5. «Por una cabeza»
Взгляд Лины упал на красивый металлический корпус усилителя для виниловых пластинок. Она не сильно разбиралась в технике, но уже хорошо понимала основы нейропсихологии.
Прибор вызвал у неё восторг: прозрачные лампы выступали над чёрной глянцевой поверхностью металла, и казалось, что само стекло выросло из ниоткуда. Всё это выглядело так, словно наука растёт сама — в этом «технологическом подземелье».
— Что это? — спросила она у доктора.
Иван Сергеевич улыбнулся:
— Лина, это бальзам для души. Это музыка, которой не подвластны годы. Это настоящая, живая музыка.
Лина внимательно вслушивалась в каждое слово. В этот момент Иван Сергеевич почувствовал: именно сейчас он должен провести свой третий эксперимент. Он уже не считал Лину подопытной, но её эмоциональность… Это было сродни соблазну для учёного. Ему жаждалось продолжить проверку придуманной им теории ограничения эмоций. Всё-таки в этот момент Лина была скорее подопытной, нежели студенткой.
Иван Сергеевич подошёл к проигрывателю, включил усилитель и опустил тонарм на любимый виниловый диск. Из динамиков начали доноситься сначала тихо, а затем всё более проникновенно и бархатно голос и звуки музыки. Звучала его любимая композиция — «Por una cabeza».
Иван Сергеевич замер, глядя на Лину. Он не знал, какой будет её реакция.
Шла первая минута прослушивания. Лина смотрела словно сквозь кабинет — далеко-далеко вдаль. Её лицо было буквально высечено из камня: ни одной эмоции. Доктор смотрел на неё и ждал… Ждал реакции… Но её не было.
Шла вторая минута мелодии, заполнявшей весь кабинет. Стены были обиты мягким материалом, и от этого звук казался фантастически тёплым и живым — словно исполнитель стоял рядом, у самого микрофона.
А дальше произошло непостижимое. Иван Сергеевич увидел блеск в глазах Лины — отражение блика эритемных ламп. У одного из глаз выступила маленькая слеза и, словно линза, переломила и усилила частицу искусственного света, отчего отблеск показался солнечным — настоящим.
Иван Сергеевич смотрел не отрываясь. Лина словно сопротивлялась: ей было неловко за свои эмоции, но она не смогла сдержаться. Следом за первой слезой выступила вторая, и уже капля за каплей по её щекам в буквальном смысле текли слёзы.
Ивану Сергеевичу стало жаль её. Он снова подошёл к проигрывателю и хотел молча всё выключить: он всё понял — и решил прекратить «эксперимент». Но Лина…
Лина молча ответила сквозь слёзы:
— Нет, оставьте. Я хочу дослушать.
Иван Сергеевич, не отрывая руки от клавиши «стоп», развернулся и посмотрел на Лину. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде читалась лёгкая злость — словно она знала, что всё это было сделано нарочно, в расчёте увидеть её реакцию.
Но то, что она догадалась об этом, лишь добавило ей уверенности: вытирая лицо сама, она первой произнесла:
— Вы сделали это специально? Вы же знали, что будет такая реакция, я права? Скажите, доктор…
В этот момент лицо Ивана Сергеевича сделалось строгим, но он смог совладать со своим эго. Он не хотел отпугнуть Лину теми жёсткими методами, к которым порой прибегал в общении с подчинёнными.
— Лина, когда вы зашли, вы сказали: «И вы тоже». Вы имели в виду — такой же, как ваш? — Обратиться на «ты» он решил после того, как увидел слёзы Лины. Он знал, каков потенциал у этой студентки и как далеко она пойдёт. Он невольно вспомнил Сашу Волкова, который к тридцати годам так и не смог подняться до уровня этой молодой девушки.
— Лина, у меня много вопросов к вам. Но прежде чем я начну, скажу прямо: да, я выделил вас из всего потока учащихся — однако лишь по теоретически разработанной мною методике, которая возникла спонтанно, — и направил взгляд на треугольник, нарисованный на доске.
Слёзы на щеках Лины высохли, но глаза были красными. Она не выглядела заплаканной — скорее разозлённой и готовой действовать дальше: бороться, узнавать, изучать.
— Иван Сергеевич, хоть я и на первом курсе, я уважаю всё, что вы мне сказали, но внутри я прежде всего учёный! Так я себя ощущаю. Мне нравится, чему здесь учат, и я хочу посвятить свою жизнь нейропсихологии!
Воспитание детей в Союзе радовало Ивана Сергеевича. Этот идейный фундамент стремления вперёд закладывали большинству буквально с первого класса. Лина была типичной представительницей своего времени — подростком эпохи 1985 года.
— Скажи, Лина, что это за треугольник? — Прямолинейность доктора напоминала шахматную партию.
Ответ не заставил себя долго ждать:
— Зрение, слух и осязание.
— А где обоняние? — спросил Иван Сергеевич. — Или вы забыли про запахи и вкусы?
— Нет, не забыла, но это внутреннее восприятие. Иногда неприятное, — ответила Лина.
Иван Сергеевич слегка улыбнулся и добавил:
— Согласен с тобой.
Дальше назревал вопрос: на чьей стороне пойдёт партия — доктор и Лина окажутся за одной доской или напротив друг друга? Иван Сергеевич это понимал и не хотел быть оппонентом Лины.
— Лина, я не хочу ни соревноваться с вами, ни давить на вас. Меня впечатлили ваше поведение и, главное, — не само восприятие эмоций, а их анализ. Главный мой вопрос… Теперь вернёмся к тому, с чего начали. Ваша курсовая. Зачем анализ всего, что вы пишете и чувствуете?
Лина воскликнула в недоумении:
— Я так решила, мне так интересно — это моё самовыражение!
Это был шах и мат. Ивану Сергеевичу было нечего добавить.
От Александра не было вестей, и Иван Сергеевич чувствовал: что-то неладно. Сейчас перед ним стояла хрупкая молодая студентка с головокружительным потенциалом, которая понимала его с полуслова. Именно такого соратника, помощника и ассистента он мечтал видеть в лаборатории. Ему не хватало действий, свежих сил и новых идей. Лина была именно тем человеком, который сможет вдохнуть в разработки нечто новое и совершить прорыв.
«Александр, в отличие от Лины, так и останется научным сотрудником», — подумал он и произнёс вслух:
— Лина, руководитель твоей курсовой работы — Александр Петрович, уважаемый сотрудник. Но такие, как ты, — это будущее науки!
Доктор не лукавил — он видел девушку насквозь. Лина сдержанно реагировала на его слова: она скорее изучала всё сказанное. Это ещё раз подтверждало мысли доктора.
— Иван Сергеевич, скажите, о чём была эта песня, которую вы решили мне включить?
Доктор подошёл к ней и, не отрывая взгляда от пластинки, молча лежавшей на проигрывателе, ответил:
— Об эмоциях, Лина. Об эмоциях…
Глава 6. Вдохновение
Иван Сергеевич слегка улыбнулся — впервые за долгое время так открыто.
— Я вижу, ты придумала собственную систему кодирования эмоций. Очень нестандартный подход. Расскажи подробнее, как это работает.
Лина немного расслабилась. Она привыкла объяснять свою систему — делала это даже в дневнике, — но впервые кто-то из преподавателей проявил к ней настоящий интерес.
— Ну… Каждая сторона треугольника отвечает за один канал восприятия: зрительный, слуховой и тактильный. Длина стороны пропорциональна интенсивности ощущений. Например, если я вижу что-то яркое, зрительная сторона удлиняется. Если звучит красивая музыка — растёт слуховая. А если я касаюсь чего-то приятного или неприятного, меняется тактильная сторона.
Она подошла ближе к пробковой доске и указала на нарисованный треугольник:
— Вот здесь, например, я зафиксировала реакцию на утренние лучи солнца по дороге сюда. Зрительная сторона самая длинная — свет был сегодня особенно ярким. Слуховая чуть короче: я слышала пение птиц, но не очень отчётливо. А тактильная… — она улыбнулась. — Она совсем небольшая, потому что платье хоть и лёгкое, но ветра я почти не ощущала.
Иван Сергеевич внимательно слушал, кивая головой. Он открыл курсовую на странице с треугольниками.
— А здесь? Почему эти треугольники расположены именно так? И почему некоторые из них перечёркнуты?
Лина заглянула в курсовую через плечо доктора.
— О, это было во время эксперимента. Я пыталась понять, как меняется восприятие, когда я сознательно подавляю одну из реакций. Например, закрываю глаза — тогда зрительная сторона резко сокращается. Или зажимаю уши — и слуховая почти исчезает. Перечёркнутые треугольники — это неудачные попытки, когда я не смогла полностью отключить канал.
«Отключить канал…» — мысленно произнёс Иван Сергеевич. «Если это не пророчество — то что?»
Доктор сел за стол и жестом пригласил Лину присесть напротив. Он не стал говорить про «блокировку канала». Не хотелось сразу раскрывать, что будущие эксперименты могут оказаться куда серьёзнее невинных наблюдений. О «Считывателе» ей пока знать рано. Этот метод она создала для себя сама.
Иван Сергеевич отчётливо понимал: то, за что он получил титул доктора наук, спонтанно родилось внутри студентки-первокурсницы.
— Вы понимаете, что это может быть прорывом? Ваша система — не просто личный дневник. Это инструмент, который позволяет визуализировать эмоциональное состояние в реальном времени.
Лина широко раскрыла глаза:
— Вы правда так думаете? Я считала это просто… хобби.
— Нет, — твёрдо сказал Иван Сергеевич. — Это научный метод. И я хочу предложить вам кое-что: работать со мной. Помочь развить эту систему. Мы можем создать устройство, которое будет управлять эмоциями. Возможно, мы сможем их контролировать.
Лина почувствовала, как внутри разливается тепло — не от температуры в кабинете, а от осознания, что её идеи наконец-то оценили по достоинству. Тревога окончательно ушла, сменившись воодушевлением.
— Я… Я согласна, — тихо, но уверенно произнесла она.
Иван Сергеевич обрадовался столь трепетному и бескорыстному рвению юной студентки. Возраст её не смущал: он мысленно штудировал записи, которые вёл уже несколько лет — со дня основания «Гармонии». Доктор отчётливо видел, что открывает совершенно новую страницу исследований.
В момент общего молчания резко зазвонил телефон. Иван Сергеевич небрежно взял трубку, не придавая значения звонку. Но по лицу доктора Лина поняла: произошло что-то серьёзное.
Иван Сергеевич слушал и молчал, а потом трубка как-то медленно начала сползать по его щеке — очки неестественно перекосило на один бок, и на лице проступила глубокая скорби…
— Иван Сергеевич, что случилось? Вы в порядке? — спросила Лина.
Доктор молчал. Мысли путались в голове. Его мучило, что он не мог понять, за что переживает больше: за то, что его правая рука — Александр Волков — на неопределённое время выбудет из строя, или за горе, которое случилось в семье друга.
Он повернулся к Лине как-то отстранённо:
— Саша… Бедный Саша. Дочка выжила, а Мариша, его жена, — нет.
Лина всё поняла: Александру Волкову теперь одному растить новорождённую дочь. Даже для молодой девушки это было потрясение: Волков с начала года был руководителем её курсовой, и Лина всегда гордилась тем, что помощник Ивана Сергеевича лично курировал её исследования. Но сейчас ситуация была слишком трагичной, чтобы сравнивать науку и личное горе её преподавателя.
— Иван Сергеевич, но мы же можем как-то помочь ему? Хоть чем-то?
— Лина, у родившейся малышки есть хороший отец. Я искренне сожалею о том, что случилось, но Маришу не вернуть. Боюсь только, не смогу ли я вернуть Александра, — ответил доктор.
Лина заглянула ему в глаза и увидела: доктор всё-таки переживает за проект больше, чем за человека. От этого стало не по себе. Диалог она продолжать не стала. Слёзы пропали — она вернулась в реальность.
Иван Сергеевич вышел из кабинета, не сказав ни слова. Лина продолжала стоять, глядя ему вслед.
«Странно, конечно, тут всё происходит. И эмоции у них тут, в подземелье, — странные», — подумала она.
Через несколько минут доктор вернулся какой-то потерянный. Все вопросы — «принеси», «подай» и прочие — решал Саша Волков. Теперь Иван Сергеевич остался в буквальном смысле без рук.
Лина, словно чувствуя это, решилась и спросила:
— Иван Сергеевич, может, чаю?
Взгляд её был робким, но врождённый инстинкт женской заботы взял верх.
— Да, Лина, можно. А лучше кофе — некрепкий, — ответил он.
Иван Сергеевич даже не знал, откуда Саша приносит сладости и где стоят кружки на импровизированной кухне за дверью в другой части кабинета. Доктора никогда не интересовали эти «земные мелочи», как он их называл. То, что Саша волею судьбы пропал на неопределённый срок, образовало пустоту и неопределённость в его жизни, — но в тот же момент эту пустоту чудесным образом заполнила Лина.
Иван Сергеевич сел на своё любимое место за столом переговоров, спиной к пробковой доске, снял очки, положил перед собой и… выдохнул.
Лина тихо подошла к нему, поставила на стол розетку с печеньем и чашки. Иван Сергеевич посмотрел на неё. Она улыбнулась и налила ему кофе.
— Лина, — доктор бережно прикоснулся к чашке с кофе и продолжил, — я могу попросить вас завтра после лекций прибыть ко мне и взять с собой все ваши личные наработки по наблюдениям за своими эмоциями?
Возникла пауза… Лина продолжала стоять перед Иваном Сергеевичем.
— Садись, — сказал он: ему хотелось, чтобы она не чувствовала дистанции между первокурсницей и нынешним светилом института.
Она робко села.
— Да, Иван Сергеевич, но там много личного, — ответила она.
Доктор сделал глоток ароматного напитка и другой рукой подвинул к ней корзинку с печеньем.
— Не переживай, в моём блокноте тоже много «личного», — сказал он и достал толстую тетрадь с потёртой обложкой, на которой была лишь одна надпись: «Архив».
— Нам о многом стоит поговорить. Это будет долгий разговор. Очень долгий, — продолжил он.
Лина посмотрела на старую тетрадь, и по её взгляду стало ясно: перед ней — главная библия всего института «Гармония». А она — избранная. То, о чём она мечтала, воплощалось в реальность в этот самый миг.
Глава 7. Архив
Почти каждый день Лина бесследно пропадала после лекций в коридорах «Гармонии» — как и многие сотрудники и преподаватели института. Появлялась она лишь поздно вечером на проходной.
Вахтёр часто бросал ей вслед с подозрением и долей скепсиса:
— Всего хорошего…
На самом же деле он недоумевал: зачем первокурсницу привлекли к работе в подземелье института? Сокурсники шептались за её спиной, догадываясь, где она пропадает, но спросить никто не решался. В то время было не принято говорить, а иногда и думать о «закрытых» темах. Никто не хотел расстаться с престижным местом учёбы в институте нейропсихологии.
Однажды вечером, обсуждая очередное умозаключение из записок Лины, Иван Сергеевич решил спросить напрямую:
— Лина, ты ни разу не спросила про мой дневник. Почему?
Лина с присущим ей спокойствием посмотрела на скрещённые руки Ивана Сергеевича и подхватила его мысль:
— Всё просто: я думаю, время ещё не настало.
Доктор внимательно вслушался в сказанное и тихо произнёс — словно это было запрещено говорить в стенах института:
— То, о чём я пишу, то, чем я увлечён уже не один год, сейчас скрыто не только от части нашего коллектива. Проект имеет статус «Секретно» и «Временно приостановлен». До сих пор ведётся расследование. Пока оно не закончится, мы вынуждены работать именно «так» — в этих «катакомбах».
«Или делать вид, что работаем», — подумал он вслед за сказанным.
— То есть все наши разговоры о наблюдениях за эмоциями — они незаконны? — В голосе Лины чувствовалось волнение.
Тревога передалась и Ивану Сергеевичу. Он не любил этого чувства: оно отвлекало его от творческих и научных шагов вперёд, лишало возможности дышать полной грудью. Он собрался с мыслями, чтобы спокойнее пояснить Лине, как здесь всё устроено.
— Лина, для начала попрошу тебя подписать вот эти документы, — он протянул ей официальное соглашение о неразглашении, к которому уже был прикреплён её именной магнитный пропуск. Далее — подписанный ректором института «Гармония» приказ о её официальном статусе доцента кафедры нейропсихологии со второго курса. И наконец… доктор достал листок — обычный белый лист, внизу которого уже стояла его подпись. Без даты.
— Лина, это третий документ — лично от меня, — сказал он и протянул ей листок.
Лина посмотрела на пустой лист с красивой подписью ректора внизу:
— Но здесь ничего не написано? — удивилась она.
— Лина, это гарантия. Гарантия того, что если когда-то со мной что-то вдруг случится, ты напишешь ту правду о моей работе, которую считаешь нужной. За нами пристально наблюдает служба общей безопасности. Это система, понимаешь? Этот листок — твоя гарантия будущей работы и в целом твоей жизни.
— Я поняла вас, — тихо ответила Лина.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.