Бесплатный фрагмент - Уже не мелкий

ПАРЕНЁК ИЗ 5 «Д»

Если вам кто-то скажет, что пятый класс — это просто «чуть больше кабинетов», не верьте. Это наглая ложь. Пятый класс — это как переход из песочницы в битву титанов. Вчера ты был королём началки, а сегодня — мелкий в огромном школьном лабиринте. Это когда из уютного аквариума ты попадаешь сразу в открытый океан, где плавают кальмары, акулы, медузы и учителя с плохим настроением, которые даже не помнят твоего имени.

Меня зовут Коля Горбунов. Фамилия так себе, согласен. В детском саду меня называли Горбунком, в началке — Горбушкой. А теперь я Горбун, потому что скоро мне стукнет двенадцать, и это уже солидный возраст. Ирония в том, что спина у меня прямее, чем линейка у нашей математички, но кого это волнует, когда у людей дефицит фантазии?

Я невысокий, зато плотный. Мама говорит «сбитый», папа говорит «крепкий», а зеркало говорит, что пора завязывать с булками из столовой. Типичный мелкий из средней школы.

Быть пятиклашкой непросто. Здесь все тебя потихоньку проверяют на прочность: от заносчивых школьных императриц до дворовых авторитетов за гаражами. Но я не один в этом океане. И выживать в нём буду вместе с моей командой.

В ней всё серьёзно: Лёха Глыба — мой лучший друг и наш бронированный щит; Фатей — генератор смеха, хаоса и лингвистических катастроф; Шорох — цифровой призрак, который знает о школе вообще всё; и Света — единственный человек в классе, способный удержать всю эту систему в равновесии.

Так что скучно не будет. Погнали!

Глава 1. ЮМОР. РАБОЧИЙ МЕТОД

Если вы думаете, что пятиминутная перемена — это время для отдыха, значит, вы никогда не учились в средней школе. Пятиминутка — это гиперпрыжок. За триста секунд требуется: добежать до столовой, отвоевать последнюю булку или сосиску в тесте, уцелеть в водовороте у расписания и телепортироваться на четвёртый этаж в кабинет литературы.

Мы с Глыбой немного не учли, что «есть только миг между прошлым и будущим». Да и булка пахла слишком вкусно, а лестница оказалась слишком узкой для нас двоих.

— Опаздываем! — гудел Глыба, когда мы неслись по коридору. — Эта новая русичка… Марина Сергеевна… Говорят, она видит сквозь закрытые двери, двойки раздаёт пачками и силой мысли отправляет их сразу родителям.

— Спокойно, Лёха! — на бегу выдохнул я. — Главное в нашем деле — правильный вход. Нас спасёт эффектное появление.

Мы затормозили перед дверью кабинета №42. Внутри — тишина. Это плохой знак. Значит, процесс литературного вскрытия мозгов уже начался.

Ещё первого сентября, на первом уроке, Марина Сергеевна внушала нам, что литература — это «зеркало души человеческой и источник вечного». А мы для неё, судя по всему, — неучи и мелкие хулиганы, которые в это зеркало только рожи корчить умеют.

Я подмигнул Глыбе, запихнул недоеденную сдобу в боковой карман рюкзака, и мы ввалились. Ну, как ввалились… Глыба, как всегда, вошёл первым, перекрыв собой примерно восемьдесят процентов дверного проёма. Он стоял, багровый от бега, с таким виноватым видом, будто только что случайно своротил школьный забор. За его широченным плечом я смотрелся как скворец в тени баобаба.

Класс замер. Марина Сергеевна медленно открыла журнал и строго посмотрела на нас поверх очков:

— Горбунов и… — она заглянула в список, — Глымов. Какое интересное триумфальное возвращение. Вы решили, что пятый класс — это театральный кружок, который можно посещать по настроению?

Лёха Глыба издал звук, похожий на вздох раненого кита. Он опустил голову и принялся сокрушённо изучать свои кроссовки сорок третьего размера. Он у нас такой: если виноват — признает всё! Вплоть до падения Тунгусского метеорита и вымирания динозавров. «Простите меня, это я на них нечаянно надышал…» — вот так прямо и скажет. И ведь отпираться не будет.

Но у меня другой подход.

Я быстро прикинул уровень учительской свирепости, сопоставил с масштабом нашего проступка, включил режим максимального обаяния, сделал шаг вперёд и отчеканил:

— Марина Сергеевна, мы не просто опоздали. Мы проводили важное полевое исследование.

Учительница вскинула бровь. Класс оживился и зашушукался. А Фатей, наш штатный весельчак, аж вытянул шею и надул щёки, готовясь ржать.

— И что же вы исследовали? Сопротивление воздуха при забеге в буфет? — строго, но уже с лёгкой искрой любопытства спросила она.

— Почти! — я солидно кивнул, сделав лицо нобелевского лауреата перед трибуной. — Мы изучали законы физики и структуру времени. Эксперимент доказал: если перемена длится ровно пять минут, а очередь за выпечкой — семь, в школе неизбежно образуется локальная чёрная дыра. И мы с Лёхой просто обязаны были закрыть собой эту аномалию. Мы боролись за целостность пространства и скоростной режим школы, но гравитация сегодня явно была сильнее нас. Как видите, мы слегка задержались, но зато никто не пострадал!

Класс захихикал. Я понял, что оборона прорвана, и пошёл ва-банк:

— И, кстати, насчёт литературы. Пока мы поднимались на четвёртый этаж, я окончательно осознал: Пушкин написал строчку «О, сколько нам открытий чу́дных…» именно про нас с Глымовым. В нашем случае чу́дным открытием стало то, что на пути к знаниям Глыба развивает такую скорость, что за ним образуется вакуум!

Парты загрохотали. Класс просто покатился от хохота. Даже Тефтеля, местный хулиган на задней парте, у которого с мыслями вечная напряжёнка, хрюкнул громче обычного.

Марина Сергеевна изо всех сил пыталась удержать маску строгости, но уголки её губ предательски дрогнули. Чистый блеф и точный расчёт — страшная сила.

Глыба, наконец, оторвал взгляд от кроссовок и несмело улыбнулся, сообразив, что расстрел отменяется.

— Горбунов, не приплетай Пушкина к булкам и сосискам, — произнесла Марина Сергеевна, уже открыто улыбнувшись и качнув головой. — У тебя не только структура времени нарушена, но и фантазия явно опережает школьную программу. Садитесь, исследователи. Но учтите: если завтра ваша ненаучная фантастика в столовой повторится, будете писать реферат о том, почему Герасим пренебрёг логическими алгоритмами при решении проблем с Муму.

— Справедливо! — бодро козырнул я и потащил Глыбу к нашей парте.

Когда мы плюхнулись на стулья, Лёха наклонился ко мне и выдохнул:

— Колян, ты мозг. Я думал, нам хана и родителей вызовут. Как ты это проворачиваешь?

— Элементарно, Глыба. — Я раскрыл тетрадь и хитро подмигнул другу. — Взрослые тоже люди. Они терпеть не могут тупое враньё и унылые отмазки вроде «я забыл» или «мы форму искали». Зато обожают, когда их заставляют искренне улыбнуться. Лайфхак от бати. Рискованно, согласен. Но работает же!

Глава 2. ГЛЫБА

Я в нашей команде — мозговой центр, а мой лучший друг Лёха Глымов — наши стены, крыша и дверь из бронированной стали толщиной в дециметр. Физрук ласково называет его основной ударной мощью, а все остальные — просто Глыбой.

Почему Глыба? Потому что Лёха — это физическая аномалия, да и фамилия у него подходящая. Ему всего лишь одиннадцать, а выглядит так, будто уже пару лет выплачивает ипотеку и по выходным перебирает движок у батиной «Нивы». Он высокий, плечистый и обладает удивительным талантом: ему иногда достаточно просто стоять рядом, чтобы конфликт рассасывался сам собой.

Когда какой-нибудь задира решает, что мой рюкзак отлично будет смотреться на верхушке тополя, на горизонте возникает Глыба. Лёха не кричит, не машет руками. Он просто смотрит на обидчика своими честными, немного печальными глазами, в которых читается вопрос: «Зачем ты нарушаешь мировую гармонию, брат?» И задира внезапно вспоминает, что у него куча неотложных дел.

Глыба — он такой, простой, как дверь. Никаких там хитрых планов, никаких двойных смыслов. Сказал — сделал. Если пообещал помочь, значит, расшибётся, но сделает. И будет терпеливо сидеть рядом. Даже над чертежами 3D-моделей, хотя для него они выглядят как инопланетные иероглифы.

Лёха ничего не боится. Ну вот совсем ничего… кроме звонка от мамы. С ним чувствуешь себя как в чугунном танке. Или как у бабушки за спиной. Уровень защиты максимальный. А ещё он честный. Вот прямо до скрипа.

Короче, Лёха — тот самый друг, с которым не страшно влипнуть в любую историю, потому что знаешь: он не бросит. И сам при этом даже не догадывается, насколько он крутой.

Глава 3. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АТАКА

С Лёхой мы подружились не как все нормальные люди. Не в столовой, не на физре, даже не за партой. Мы подружились через драку. Но это была не простая драка.

Дело было во втором классе. Я всегда был любознательным до ужаса. Всё, что попадало в мою голову, там задерживалось ненадолго, потому что я сразу начинал этим делиться. Мне нужно было с кем-то обсуждать, спорить, доказывать.

И вот я узнал про отрицательные числа. Это была бомба. Я сидел вечером с книжкой по математике (да, я во втором классе читал книжки по математике, не смейтесь), и вдруг — бац! — числа, которые меньше нуля. Минус один, минус два. Температура зимой. Долги. Глубина моря.

Я залип. Как это — меньше нуля? Ноль — это же ничего. А минус один — это меньше, чем ничего? Я перечитал пять раз, потом нарисовал на листочке числовую прямую, потом представил градусник. И понял. Не то чтобы понял — я почувствовал. Как в тот момент, когда ты нажимаешь на выключатель и лампочка загорается. Щёлк! И она работает.

Но самое страшное — эта информация не могла удержаться у меня в голове. Она там бурлила, пенилась и требовала выхода. Мне нужно было срочно кому-то рассказать. Кому-то, кто будет спорить. Потому что, если человек сразу соглашается — это же скучно. А мне нужен был настоящий бой.

Я выбрал Лёху.

Лёха был самым большим в классе и выше всех на голову. А ещё он был убеждён, что если чего-то нет в учебнике, то этого не существует. А в учебнике для второго класса отрицательных чисел, сами понимаете, не было. Вообще. Их проходят аж в шестом классе! Но я же не мог ждать несколько лет! У меня информация кипела!

На перемене я подошёл к Лёхе. Он сидел на подоконнике и грыз яблоко. Я встал напротив и сказал:

— Есть числа, которые меньше нуля.

Лёха перестал жевать. Посмотрел на меня. Яблоко замерло у рта.

— Чего?

— Числа, которые меньше нуля, — повторил я. — Минус один, минус два. Они существуют.

— Не бывает, — сказал Лёха и откусил яблоко. Так уверенно откусил, будто этим хрустом доказывал мою неправоту.

— Бывает, — не отставал я. — Вот градусник. Зимой минус десять. Что, не веришь?

— Градусник показывает холод. А холод — это когда нет тепла. Это ноль. А не минус.

— Так минус — это когда холода больше, чем тепла!

— Холода не может быть больше, чем ничего, — отрезал Лёха. — Это глупость.

У меня внутри всё закипело. Как хорошо, что он спорит! Как здорово, что не соглашается! Я начал сыпать аргументами. Про долги, про глубину и опять про температуру. Лёха слушал, хмурился, доедал яблоко и качал головой. Я выдохся и ждал его ответа.

— Это всё выдумки, — сказал он, когда я закончил. — В учебнике такого нет.

— А если нет в учебнике, значит, нет?

— Значит.

— А про микробов в учебнике есть?

— Есть.

— А раньше не было. И что, микробов не существовало?

Лёха задумался. Это была моя лучшая атака. Я видел, как в его голове что-то скрипит и поворачивается. Но он не сдавался.

— Микробы — это одно, — сказал он. — А числа — другое. И вообще, числа придумали люди. И отрицательных чисел нет!

— Есть! — закричал я. — Вот ноль придумали! А его нет!

— Ноль есть! — закричал Лёха в ответ. — Это ничего!

— Вот именно! Ничего — это уже что-то! Это понятие!

— Понятие — это не число!

— Число!

— Не число!

Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовал, что ещё немного — и я взорвусь. Мне нужно было доказать. Обязательно. Я знал, что прав. Я это чувствовал.

— Давай проверим? — сказал я.

— Как?

— Допустим, ты должен мне яблоко. Тогда сколько у тебя яблок?

— Ноль, — сказал Лёха. — Я же должен, а у меня ничего нет.

— Но ты же должен! Это математически означает, что у тебя минус одно!

— Не означает! Ты сам придумал!

— Не придумал! Это правило!

— Это не правило! Это чушь!

И тут я его толкнул. Не сильно, скорее для привлечения внимания. Но Лёха был на взводе и любое прикосновение воспринимал как атаку. Он толкнул меня обратно. Я — его. Он — меня.

Мы сцепились. Катались по полу, пыхтели, пытались друг друга придавить. Но в этой драке не было никакой злости. Вообще. Я не хотел сделать ему больно, а он — мне. Мы просто продолжали спор на языке, который тогда нам казался убедительным. Я пытался доказать существование отрицательных чисел с помощью локтей, а Лёха — опровергнуть с помощью коленок.

Честно говоря, смешно было со стороны. Два второклассника: один большой, другой не очень, валяются на полу и выясняют, бывают ли числа меньше нуля.

Нас быстро растащили. Какая-то учительница, пробегавшая мимо, схватила нас за шиворот и поставила рядом.

— Вы что, подрались? — спросила она строго.

— Да, — сказал я.

— Нет, — сказал Лёха.

— Так да или нет?

— Мы спорили, — объяснил я. — Про отрицательные числа.

Учительница посмотрела на нас, поискала синяки. Синяков, кстати, не было. Совсем. Потому что мы не били — мы толкались. Как щенки, честное слово.

— Отрицательные числа? — переспросила она.

— Да, — вздохнул Лёха. — Он говорит, что они есть, а я говорю, что нет.

Учительница засмеялась. Не зло, а по-доброму так.

— Мальчики, — сказала она. — Отрицательные числа есть. Их проходят гораздо позже. Так что Коля прав.

Я аж подпрыгнул. А Лёха нахмурился.

— Но в учебнике для второго класса их нет, — сказал он.

— Учебник выдают по частям, чтобы ваш мозг не перегрелся, — объяснила учительница. — Но они существуют. Поэтому не деритесь из-за того, что есть на самом деле. А теперь марш в класс, академики. Ещё раз увижу такой научный симпозиум на полу — будете мыть его целую неделю.

Мы стояли в коридоре. Я победно смотрел Лёхе в глаза. Он вздохнул, почесал затылок и сказал:

— Ладно, Колян. Если учительница сказала, что они есть, — значит есть. Но это всё равно какая-то дичь. Иметь меньше, чем ничего… Это как-то не по-пацански.

— Математике плевать на пацанские понятия, Лёх, — философски заметил я. — Она просто работает.

Потом мы пошли в класс. По дороге он спросил:

— А как эти твои минусы работают? Сложить там, отнять?

Я начал объяснять. Лёха слушал, хмурился, но уже не спорил.

А когда я закончил, он сказал:

— Ладно. Может, и есть такие числа. Но я их всё равно не люблю.

— А им это без разницы, — сказал я. — Они просто есть.

— Ну и ладно, — сказал Лёха. — Пошли яблоки есть.

С тех пор мы команда. Недавно мы вспоминали эту историю. Лёха сказал:

— А ведь нас тогда даже не поругали.

— А за что? — удивился я. — Драка же была на почве интеллектуального спора.

— Это ты сейчас придумал, — засмеялся он.

— А вот и нет! Ещё тогда. Просто вслух не говорил.

— Врёшь.

— Не вру!

— Точно врёшь, — повторил он, но уже без уверенности.

— А давай проверим? — предложил я.

— Как?

— Ну… подерёмся.

Мы посмотрели друг на друга и заржали. Потому что драться нам больше не хотелось. А спорить — это мы всегда, пожалуйста.

Так и живём: я придумываю идеи, а Глыба их прикрывает. Он иногда считает мои приколы странными, но всегда говорит: «Николай, ты, конечно, даёшь… но я с тобой».

Бывают люди-плюсы, бывают люди-минусы. А Лёха Глымов — это такая надёжная скобка, которая защищает всё, что внутри неё. Со скобками решать задачи гораздо проще.

Иногда нормальная дружба только так и начинается — прямо, честно, пусть даже через драку. Главное, что не со зла, а из принципа. А после неё выясняется, что синяков нет и обид нет. Зато есть правда. И надёжный друг рядом.

Глава 4. ТРАДИЦИИ

В школе каждый день как в компьютерной игре на максимальной сложности. В классе надо на шаг опережать учителей, во дворе — держать удар и не вестись на слабо, а в самбо — буквально бороться за то, чтобы не воткнуться головой в ковёр. Короче, полный улёт и никакого покоя. Весело, динамично и вообще без паузы. Зато дома можно наконец-то вырубить режим выживания и просто выдохнуть. Дома свой мир, свои законы, своя атмосфера и традиции.

Днём у каждого свои дела. Папа постоянно что-то разрабатывает в мастерской или колдует над 3D-принтером. Мама реализует проекты через интернет. А я пытаюсь не принести из школы случайную двойку за забытый дневник.

У папы насчёт успеваемости выработана особая философия с железобетонной логикой. Он считает, что гаджеты превращают соображалку в манную кашу, поэтому за моим экранным временем следит строже, чем пограничник на таможне. А когда в дневнике материализуются оценки из категории не очень, папа с улыбкой выдаёт свою коронную фразу:

— О, снова «священные двойки»! Они пришли, чтобы спасти твой мозг от цифрового тумана!

Схема у нас простая и суровая, как гравитация: если за неделю у меня скопилось больше двух неисправленных двоек, мой смартфон торжественно уходит в цифровой бан до тех пор, пока я не перекрою этот позор нормальными оценками. Поэтому у меня есть два пути: либо учиться как отличник-ботаник (что физически тяжело), либо включать гений дипломатии и выкручиваться на ходу.

Например, когда учительница по истории уже заносит ручку над дневником, чтобы влепить мне неуд за забытые даты, я не теряюсь, а делаю честные-пречестные глаза и с трагизмом в голосе шепчу:

— Ольга Сергеевна, имейте сострадание, пощадите папу! Он увидит двойку и решит, что меня намертво затянуло в зловредный «тырнет». Подумает, что я променял мозги на лайки, меня искусали дикие блогеры, и с понедельника я бросаю самбо и ухожу в балет! Давайте лучше к понедельнику я вам нарисую карту Куликовской битвы в 3D?

Ольга Сергеевна улыбается, вздыхает, ручка замирает в воздухе… И вуаля! Телефон остаётся при мне, а папино педагогическое возмездие откладывается. Выживаем как можем!

А ещё на территории нашей квартиры действует языковой контроль. Вообще-то, родители его задумывали, чтобы отучить меня от дурацких слов, которые я таскал из школы. Во дворе с пацанами — ладно, но дома — ни-ни. Культура речи!

Решили, что запрет должен распространяться на всех. Это честно. Постепенно под запрет попали и другие пацанские слова, современная сленговая дичь и, конечно, все слова покрепче. Правило простое: один нелитературный промах — добро пожаловать на финансовые санкции! Минус десять рублей.

Оказалось, что для меня это вообще изи-уровень. Я легко переключаю свой словарный запас с дворового на домашний. Но эта традиция стала для меня просто золотой жилой. Ходить по квартире с видом налогового инспектора и кошмарить родителей за русский язык — это кайф высшего уровня.

А вот папе приходится туго. Особенно когда он ковыряется со своими железками или когда 3D-принтер на восьмом часе печати вместо красивой детали решает выдать моток пластиковой лапши. Вообще-то, он культурный человек, но в такие моменты его внутренний филолог умирает стоя.

Вот как это бывает.

Из мастерской доносится сначала горестный выдох, потом стон отчаяния, а дальше папин словарный запас начинает лихорадочно искать тормоза:

— Да что за х… творится?! Это ж… какая-то… Да чтоб тебя! Э-э-э… Да ёжики зелёные! В смысле… Блин!

Судя по тому, что папа резко переключился на ёжиков, в мастерской накрылась очень важная деталь.

— Пап! — тут я возникаю в дверях быстрее, чем уведомление в телефоне, с самой доброй улыбкой. — Четыре промаха. Итого с тебя сорокет нашему «Культурному центробанку». Внесите в кассу!

Из кухни доносится тихий мамин смех, и она вступает в переговоры:

— Коля, может, хоть разок сделаем папе скидку за массовость?

Папа тоже смеётся:

— Нет, Наташ, это так не работает. Правила одинаковы для всех. Никаких исключений. Финансовый контроль, у Николая, взяток не берёт, работает чётко, без скидок и выходных! Зато в этом есть один огромный плюс — я всегда точно знаю, что сын слышит каждое родительское слово.

Потом папа смотрит на меня как на кассовый аппарат в коллекторском агентстве, вздыхает и тянется к кошельку. Он у нас сейчас в таком глубоком минусе, что, кажется, спонсирует мои карманные расходы на месяц вперёд.

Поверьте мне — метод реально рабочий! Когда за каждое некрасивое слово приходится платить из своего кармана, мозг начинает подбирать исключительно литературные шедевры. Очищать семейную речь — это не только полезно, это капец, как прибыльно.

Есть у нас в семье ещё одна классная традиция: в девять вечера начинается «Сынский час». В это время из кухни на всю квартиру пахнет маминым шедевральным шоколадным пирогом, а вся электроника отправляется в спящий режим. Телефоны — на тумбочку, планшеты — в сторону, телевизор — на кнопку включения даже не нажимать. Без вариантов!

Мы собираемся в одной комнате, рубимся в настолки или болтаем обо всём подряд. Никогда не знаешь, с чего разговор начнётся, а также когда и чем закончится. Запретных тем нет. Я обожаю закидывать родителям самые странные вопросы, а они только рады порассуждать. На любой мой самый безумный вопрос у них всегда найдётся парочка доходчивых и смешных ответов.

Недавно они рассказали, что познакомились ещё в школе.

К маме тогда пытались подкатывать самые разные персонажи. Нет, конечно, откровенные хулиганы и придурки обходили её стороной — у них для нормального разговора с ней просто не хватало интеллекта, а вот из тех, кто посмелее, желающих познакомиться было немало. Но все они постоянно выпендривались, лезли из кожи вон и вечно что-то из себя строили. Самоуверенные школьные павлины обычно крутились возле громких, показушных девчонок, гоняясь за внешним блеском. А мама такой не была никогда.

На фоне таких парней папа казался совершенно другим. Он был интересен сам по себе и всегда оставался собой. Честным, надёжным и понятным, без всяких выкрутасов. Не пытался понравиться ей любой ценой и выглядеть круче, чем есть на самом деле, и уж точно ни с кем не соревновался за мамино внимание — даже если со стороны это выглядело не слишком эффектно. И, как ни странно, именно эта простота и зацепила маму сильнее всего.

Она тогда реально удивилась, что их общение с папой заладилось сразу, как-то очень легко и просто. А вот папа со смехом признался, что он долго присматривался к маме и полгода собирал на неё досье. Осторожно расспрашивал о ней общих знакомых и буквально изучал всё, что с ней связано.

Чем больше папа узнавал, тем больше мама ему нравилась. Поэтому, когда он всё-таки решился подойти, разговор пошёл сам собой — хотя батя говорит, что жутко волновался.

Мне иногда странно слушать пацанов во дворе, у которых родители вечно выясняют, кто главнее, и орут из-за любой ерунды. У нас такой сценарий даже не загружается. Мои вообще не ссорятся!

В нашей в семье всё просто. Папа — настоящий глава семьи. Он сильный, умный, серьёзный и надёжный. Всегда выслушает мнение каждого, но его слово — последнее. И весит оно больше, чем мой школьный рюкзак во вторник!

А ещё у папы золотые руки. Если что-то в доме перестало работать — велосипед, розетка или нужно спланировать стратегию на соревнованиях по сборке головоломок, — это к нему. Папа обязательно всё придумает и исправит, а заодно и настроение поднимет.

Мама у меня потрясающая. Она добрая, спокойная и очень красивая. Ей достаточно лёгкого макияжа — и хоть сейчас на обложку журнала. У неё нежный, приятный голос, а пахнет всегда чем-то очень вкусненьким. Но самое главное — глаза. В них постоянно горит огонёк тепла, лёгкой хитринки и едва заметного беспокойства за нас. Они замечают абсолютно всё! От её взгляда не скроешь ни тройку по математике, ни свежий синяк после тренировки, ни съеденную втихаря конфету.

Мама с папой вообще никогда не спорит, кто главный. Зачем? Мама говорит, что папа надёжен, он слов на ветер не бросает и она ему просто доверяет. Если папа сказал — значит, так и будет.

Зато у мамы есть суперспособность: папа может полдня чертить графики и строить сложные планы, а мама просто посмотрит с кухни, тихонько скажет одну фразу — и батя уже чешет затылок: «А ведь ты права, Наташ». Настоящее тонкое женское чутьё, интуиция чистой воды.

Батя — мужик сообразительный, поэтому знает, что к её чутью стоит прислушиваться очень внимательно. В итоге дома идеальный баланс: папа строит систему, а мама следит, чтобы эта система не дала сбой.

А ещё я люблю наблюдать, как общаются мои родители. Это отдельный аттракцион: смесь серьёзных тем и взаимных подколок. Но если честно, юмора там всё-таки больше: они постоянно подшучивают друг над другом, безобидно поддевают и разыгрывают.

Слышали выражение: понимают с полуслова? Берите выше: мои могут общаться вообще без слов. У них есть какая-то своя секретная система сигналов. То взгляд чуть дольше обычного, то едва заметная пауза на полуслове, то медленный выдох… Я эту систему вижу, чувствую, но взломать её код пока не могу.

Вот наглядный случай. Захотел я недавно схитрить и позалипать лишний часок на телефоне. Решил зайти через маму, и это мне почти удалось. Но тут она перехватила короткое движение папиной брови. Буквально за пару секунд между ними пронёсся беззвучный обмен данными. И всё — тю-тю. Экран погас. А я поплёлся восстанавливать гармонию тела и пространства: разгребать бардак в комнате и усердно качать пресс.

Как они это делают? Не понимаю. Секретные разработки, не иначе.

Обидно, конечно, когда забирают трубку. Но если начистоту — родители правы. Никаких претензий. Если б меня не тормозили, я бы точно жил в телефоне круглосуточно. А так у меня есть законные полтора часа в день — если не залипать на ерунду, то на нормальные игры с головой хватает.

Так и живём. Бывает, сидишь вот так вечером на кухне, крутишь кубик Рубика, смотришь на них, а внутри разливается абсолютное спокойствие. Потому что знаю: стоит мне реально влипнуть в передрягу или просто позвать на помощь — они сразу окажутся рядом. Папа бросит свои железки, мама свернёт рабочие проекты. Не будет никакой паники, орангутаньих воплей, забегов по потолку или глупых разборок. Всё сработает чётко, спокойно и слаженно, как единый механизм.

Вот такая моя семья. Моя команда.

Глава 5. СЛОВО — НЕ ВОРОБЕЙ, А БЕТОННЫЙ БЛОК

Когда я шёл первый раз в первый класс, я наивно полагал, что школа — это место для знаний. Типа учебники, доска, учительница с указкой. Не-а. Оказалось, что школа — это джунгли.

И в этих джунглях завелись два особо надоедливых примата.

Знакомьтесь: Штырь и Тефтеля.

Штырь — он же Дима Штырёв. Когда он тупит, то становится похож на оголодавший скворечник. Худой и с вечно открытым, слюнявым ртом. Волосы рыжие, всклокоченные, будто он их месяц не мыл. Носит очки с толстыми стёклами, которые поправляет каждый раз перед тем, как сделать пакость. Это у него, наверное, такой нервный тик. Или ритуал. Типа: я сейчас наговорю гадостей, а вы пока стойте и слушайте.

Тефтеля — Лёва, дружбан Штыря: коренастый, круглый, со щеками, которые краснеют, даже когда он не бегал. Его визитная карточка — жилетка с карманами. Не просто жилетка, а склад барахла. Чего там только нет. В одном кармане канцелярские кнопки, в другом пенопласт, в третьем — катушка ниток и гайки на тринадцать. Однажды я видел, как из неё выпал дохлый жук. Лёва сказал: «Это для гербария». Я не поверил.

Вместе они — классический дуэт. Штырь придумывает подлость, Тефтеля исполняет. Оба бьют исподтишка. Оба до ужаса боятся, если им ответят. Учиться не умеют, драться тоже… пока не умеют, но орлы!

И вот пятый класс. Первая неделя: они ржали с моей куртки.

— О, Горбун в пиджаке пришёл! Как на свадьбу! А невеста где?

Я промолчал. Куртка как куртка. Тёплая, удобная. Не моя проблема, что они в своих ветровках мёрзнут.

Вторая неделя: Лёва случайно пролил сок в мой рюкзак. Прямо из горлышка, целился минуты три, но сделал вид, что споткнулся. Я вытер, достал мокрую тетрадку и промолчал.

На третьей неделе они перешли черту.

Перемена. Я стою в классе у окна, смотрю, как во дворе грузовик разгружают. Интересно же. И тут слышу за спиной:

— Слышь, Гробовский.

Они специально коверкают мою фамилию. Думают, это смешно.

Я оборачиваюсь. Штырь стоит в своей любимой позе — вполоборота, плечо вперёд, типа: я тут мимо проходил, но случайно решил тебя унизить. Очки на самом носу. Руки в карманах.

— Слышь, ты чё такой дерзкий? — говорит он громко, чтобы все слышали. — Мамке своей дома будешь рассказывать, какой ты крутой, а здесь мы решаем, кто прав.

Тефтеля выдвигается из-за его спины, как надувной батут. Пузо вперёд, жилетка топорщится.

— Чё ты дёргаешься? Сдулся? — добавляет он. — Мы тебя просто предупреждаем, так, на всякий случай. А то знаешь, бывает больно…

И тут я чувствую этот холодок по спине. Знакомый такой. Страх. Папа говорит, это адреналин. Организм врубает древний режим «бей или беги». Бежать я точно не собираюсь, но и лезть в драку пока необязательно. Просчитываю другие варианты. А слова в голове путаются, и я вообще не знаю, что буду делать.

Когда Глыба рядом, с такими вопросами проще. Я знал, что он уже закрыл бы меня своей мощной фигурой, но его рядом не было. И я понял: пришло время учиться самому разруливать такие ситуации. Больше не хочу надеяться на друга. Нечестно это как-то…

Я вспомнил папины слова: «Хищник живёт твоим страхом. Не беги от него, не ной и смотри в упор. Не придумал ответ — сбивай с толку, делай то, чего от тебя никто не ждёт». Пора проверять теорию на практике.

И я… засмеялся! Громко, по-настоящему.

Смотрю на Тефтелю — он опешил и потерялся, ничего не понимает и глаза отводит. Потом я посмотрел на Штыря и опять, неожиданно даже для самого себя, начал нести какую-то дичь. Но так уверенно, что сам удивился.

— Диман, — говорю я заметно спокойнее и уже намного смелее, так, чтобы слышали все. — Ты, когда задираться в следующий раз начнёшь, сначала план запиши, чтобы не сбиться посреди наезда. А то в прошлый раз вы с Лёвой хотели стул испачкать математичке, а сели на него сами. Вот смеху-то! Я видео в сети видел. Уже три лайка, между прочим.

Тефтеля побагровел так, что его щёки стали одного цвета с формой уборщицы. Штырь дёрнул щекой, и рот у него отвис больше обычного — это точно нервное. Его мозг не успевал обрабатывать входящую информацию.

— Чё ты втираешь? — и голос у него сел на полтона. — Нет никакого видео.

— Да ну? — я улыбнулся. — А чего тогда у тебя руки трясутся? Ты врёшь! Ты, когда врёшь, всегда очки поправляешь. Это все знают. Смотри, даже первоклашки заметили.

Я кивнул в сторону малышни, которая столпилась у двери. Они захихикали. Штырь отдёрнул руку от очков, как будто они раскалённые.

Публика перетекала на мою сторону. Тефтеля это почуял и решил перехватить инициативу:

— Ты, Горбатый, вообще чё о себе думаешь? Да мы тебя…

— Давай! — перебиваю я, глядя ему прямо в переносицу. — Только сразу скажи: ты один будешь драться или Штыря позовёшь, чтобы он из-за угла советы давал? Потому что один ты даже с дохлым жуком из своего кармана не справишься.

Тефтеля замер. Это чистая правда. Он без Штыря — не боец. Без него он просто толстый мальчик с жилеткой, набитой мусором.

Штырь тоже сообразил, что если сейчас ко мне полезет, то огребёт. Я сильнее и быстрее, и они прекрасно знают, что я хожу на самбо. Не то чтобы чемпион, но бросок через пупок показать сумею.

Они так толком и не успели сообразить, что произошло.

Штырь дёрнул Тефтелю за рукав:

— Всё, пошли. Потом с ним разберёмся.

— Ага, обязательно, — говорю я. — Только сначала разберитесь, как вы сейчас облажались. А когда разберётесь, не забудьте облажаться снова. И ещё Тефтеля, вытряхни жилетку, а то у тебя оттуда вонь такая, как будто там помойка.

Я отчётливо увидел, как оба этих персонажа пытались осмыслить, что я им сказал, и окончательно зависли. Потом медленно повернулись и, оглядываясь, пошли на свои места.

Класс ржал. Даже какая-то учительница, которая проходила мимо, улыбнулась краем рта.

На следующий день Штырь и Тефтеля сделали вид, что ничего не было. Ещё неделю шипели в мою сторону, но близко не подходили. А потом мне передали, как Штырь кому-то брякнул: «С Горбуном чего-то стряслось, лучше к нему сейчас вообще не лезть. Он и словом срежет под корень, а если довести — то и в табло запросто пропишет».

Я усмехнулся. И подумал: вот и весь конфликт. Ни разбитых носов, ни разбирательств в кабинете директора. Чистая победа на чужом поле.

Знаете, что я понял? Хулиганы — они точь-в-точь как дворовые собаки. Безошибочно чуют того, кто дрожит. А ты будь смелее. Ответь один раз спокойно и с достоинством — неожиданно, с юмором, и они отстанут. Потому что против нормального остроумия у них оружия нет. Ну а если юмор не сработает (всякое бывает) — придётся драться. Это тоже вариант. Главное — не зажиматься и не молчать. Молчание они всегда за слабость принимают.

Но я, конечно же, ошибся. Одного раза было недостаточно.

Глава 6. ВТОРАЯ ПОПЫТКА. ТЕ ЖЕ ГРАБЛИ

После той истории Штырь затаился. Не то чтобы он меня испугался — скорее, перегруппировался. Как таракан, который понял, что на него наступили, но не насмерть, и теперь думает, как вылезти из-под тапка.

Тефтеля, естественно, за ним. Они же как две половинки одной бестолковки: один глупость придумывает, второй поддакивает.

И выбрали новую тактику: не нападать, а изводить. По чуть-чуть. Каждый день по капельке. Как ржавчина. По мелочам. То Штырь случайно задевал меня плечом в коридоре, то Тефтеля громко смеялся, когда я доставал учебник. Всё это с ехидной улыбкой и косыми взглядами. Потом они осмелели и начали комментировать уже вслух:

— Смотри, Горбовский опять в своей бабушкиной куртке.

— А ты видел его шапку? Он её, наверное, с бомжа снял в подворотне.

Я молчал. Но не потому, что боялся — я копил. Как ёжик иголки. Потому что, если отвечать на каждую мелочь — они победят. Надо ответить один раз, но так, чтобы они сами захотели замолчать.

Момент настал на большой перемене. Я достал яблоко и только собирался его откусить. И тут подкатывают. Штырь — впереди, Тефтеля — чуть сзади, как верный танк. У Штыря очки блестят, руки в карманах, подбородок задран.

— Слышь, Горбун, — голос звучит специально громко, на весь коридор. — Ты чё, яблоки с пола подбираешь? Мамка дома кормить перестала? Или на диету сел? Ах, точно, ты же у нас великий атлет. Самбист комнатный!

Тефтеля хихикнул. Громко, как чайка над помойкой.

Я медленно повернулся. Положил яблоко на подоконник, встал, улыбнулся и посмотрел на них, как на тех самых тараканов под тапками. Рассмотрел с ног до головы. Сначала Штыря, потом Тефтелю, потом снова Штыря. И решил применить их же метод. Высмеять при всех, но не примитивно, как они, а красиво и доходчиво.

— Диман, — сказал я спокойно. — А ты, когда последний раз себя в зеркало видел? В нормальное, большое зеркало?

Штырь опешил.

— Чё?

— Я говорю, как ты ещё смеешь комментировать мой внешний вид? — громко, с расстановкой произношу я. — Ты, у которого волосы вечно сальные, будто тебя только что из канавы выловили. У которого зубы цвета ржавчины с остатками вчерашней капусты. Чьи кроссовки выглядят так, словно ты топтал ими навозную кучу целую неделю. Стоишь в них и переваливаешься, как балерина в валенках!

— Да ты чё… — начал он, но я не дал продолжить.

Папа меня научил, что в такие моменты слушать вообще ничего не нужно, а только самому говорить.

— И ты, Тефтеля, — перевёл я взгляд. — Который похож на тумбочку, за которой прячут веник во время ремонта. У которого в жилетке больше мусора, чем на городской свалке. Рукава в соплях, потому что платком так и не научился пользоваться. И ты ещё смеёшься над моей шапкой? А сам-то свою шапку, наверное, для рыбалки купил, чтобы червей в ней хранить.

Тефтеля открыл рот. Закрыл. Открыл снова. И побагровел так, что его круглая физиономия стала напоминать предупреждающий знак «Огнеопасно».

— Я… — выдавил он.

— Что «ты»? Ты ничего! — резко перебил я, ещё громче, чтобы слышали все. — Вы оба — ничего. Вы думаете, что крутые, потому что вдвоём на одного наезжаете? Думаете, что орлы? А на самом деле — два курёнка на минималках, которые только пищат. Газу много — ходу мало.

Штырь дёрнул щекой. Попытался поправить очки, его рука дрожала, и очки съехали набок. Тефтеля сжал кулаки, но сделать шаг вперёд не решился — побоялся.

— Ты… ты зачем мою маму трогаешь? — вдруг выдал Лёва.

Я аж поперхнулся от неожиданности. Может, он тоже хотел попытаться сбить меня с толку или просто ляпнул невпопад, но на секунду я всё-таки замешкался, а потом собрался и продолжил:

— Лёва, ты не передёргивай. Я только про тебя говорил. Это все слышали. Или ты сам понял, что спорить нечем, и решил стрелки перевести? Не прокатит.

Тефтеля замер. Его маленькие мозги судорожно пытались найти ответ, но — пусто. Штырь тоже молчал. Он привык, что его боятся просто так. Привык, что его гадости проглатывают. А тут ему отвечают. И ещё смеются над ним. Причём не зло — а так, легко, как будто он муха на стекле.

Вокруг уже собралась толпа. Кто-то из младших захихикал. Я заметил краем глаза, что даже старшеклассник, который обычно дремал на подоконнике, приоткрыл один глаз и слушает.

— Слышь, Горбатый, — Штырь нашёл наконец слова. — Ты чё такой борзый? Мы тебя…

— Что? — спросил я спокойно. — Побьёте? Только давай по-честному, по одному. Прямо здесь. Сейчас. Только сначала решите: кому мне первому нос набок повернуть? Тебе, Диман, с руками как палки? Или тебе, Лёва, который даже до турника допрыгнуть не может?

Я здорово рисковал, но всё же сделал полшага вперёд. Не угрожающе, просто чтобы проверить реакцию. Я видел, что это их предел, и держал кулаки наготове, понимая: дальше может начаться драка, но…

Штырь попятился. Тефтеля — за ним. Как два бильярдных шара, которые толкнули кием.

— Всё, можете мне не отвечать, — сказал я. — Вы уже всё сказали. Своими ногами.

В коридоре повисла мёртвая тишина. Ни хихиканья, ни шепотка. Два зависших хулигана просто не знали, что сказать.

Краем уха я услышал, как Тефтеля тихо спросил:

— Диман, а чё терь делать?

— Заткнись, — прошипел Штырь. — Сваливаем.

Я повернулся, забрал с подоконника яблоко. с хрустом надкусил его и спокойно пошёл к кабинету. Против быстрой соображалки и спокойной улыбки дворовые понты разбиваются на раз-два. Главное — не пятиться и сразу перехватывать подачу. Здорово всё-таки, что кулаки опять не понадобились.

Глава 7. ФАТЕЙ ИЛИ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ БЛЕНДЕР

Если бы энергия чистой дурости могла вырабатывать электричество, Антон Фатеев, которого весь класс знает как Фатея, мог бы в одиночку освещать целый район, включая фонари и вывеску круглосуточной пельменной. А если бы ещё и гиперактивность можно было разливать по бутылкам и продавать, он стал бы богаче арабского шейха.

Фатей — это не просто человек, это стихийное бедствие в кедах. Внешне он напоминает карандаш, который пытались заточить топором, а потом грызли три поколения школьников: худой, жилистый, вечно в движении, оттого и всклокоченный.

Волосы у него живут своей жизнью. Они такие жёсткие, что на них можно ловить Wi-Fi, и всегда торчат в разные стороны, будто Антон каждое утро начинает с того, что суёт пальцы в розетку — чисто для подзарядки мозгов.

Его карманы — это вообще отдельная экосистема: в них всегда что-то происходит, там живут огрызки ластиков, пружинки от ручек, липкие фантики и детали, которые он где-то нашёл, потому что они валялись. Фатей как воздушный шарик — яркий, шуршащий и вечно летящий куда-то по сквозняку.

Антон Фатеев пришёл к нам в класс в прошлом году. Не просто пришёл, а ворвался, как стая воробьёв в кабинет химии: весело, шумно, бестолково и с непредсказуемыми последствиями. По фамилии мы прозвали его Фатеем.

Его главный талант — это не фокусы и не анекдоты. У него в голове работает какой-то дефектный, но очень смешной Т9. Обычные вещи в его исполнении звучат как новости из параллельной реальности.

Фатей — гений словесного дрифта и ходячий лингвистический блендер. Словно взяли Толковый словарь и скрестили с генератором случайных чисел. Он не просто болтает — он крошит, взбивает и виртуозно монтирует фразы на лету.

— Колян, — шептал он мне на уроке, — меня эта мате-мачиха прямо сейчас в гроб загонит! Опять эти цифры не в ту сторону шкандыбают, мозги в кашу, а мысли телепаются, как сопли на ветру. Пошли лучше в аквариум на глупёшек таращиться. Рыбы хотя бы не требуют искать эти проклятые иксы!

Для Фатея, математика — это не наука, а злая женщина, которая заставляет его думать и страдать.

Зато на визг-культуре он чувствует себя как рыба в воде. Именно так он называет физкультуру, потому что стоит нашему классу зайти в спортзал, как Оля и Юля (наши Суслики) начинают издавать звуки на такой частоте, что у меня в ушах срабатывает аварийный клапан.

Но легендой он стал в тот день, когда мы повторяли падежи. Скукотища, а не урок. Марина Сергеевна, пытаясь вытащить нас из спячки, устроила словесный батл. Она давала начало, мы — финал.

— Име… — тянула она.

— …нительный! — гремел класс.

— Ро…

— …дительный!

Марина Сергеевна подошла к Фатееву и замерла, как перед прыжком в воду:

— Вини…

Антон вскочил, опрокинув стул, и на весь класс торжественно выдохнул:

— Пух! Винни-Пух!

Тишина длилась ровно полсекунды. Глыба от хохота сполз под парту и там, задыхаясь, хрюкал. Суслики (Оля и Юля) упали друг на друга и пищали на ультразвуке. Даже Света, которая обычно сохраняет олимпийское спокойствие, спрятала лицо в альбом, но её плечи подозрительно тряслись. Марина Сергеевна, еле скрывая смех, слегка покачнулась на каблуках, отвернулась и некоторое время медитировала, рассматривая штукатурку в углу.

Когда истерика в классе немного улеглась, она попыталась вернуть учебный настрой:

— Фатеев, это винительный!

— Не, Марина Сергеевна, — отрезал Фатей. — Винни-Пух логичнее. Это он во всём виноват: и в пчёлах, и в кролике, и в том, что мы сейчас ржём вместо учёбы. Типичный винительный пацан!

Класс уже рыдал от хохота. А Марина Сергеевна ещё немного помедитировала на фикус.

Урок был сорван окончательно, потому что стоило кому-то шепнуть «Пух», как класс снова начинал икать от смеха. Грамматика вчистую проиграла литературному персонажу.

На перемене его окружили плотным кольцом. Фатей, чувствуя момент славы, прищурился:

— Это что… Вот у меня дома зверь живёт — вот это да. Он ползает по потолку и сосёт лампочки. Угадаете, кто?

Мы замерли.

— Муха-мутант? — предположил Глыба.

— Инопланетный слизень? — зажмурилась Жози.

— Комар-электрик? — выдал Тефтеля.

Варианты сыпались градом: от привидения до австралийской древесной лягушки. Но Антон только качал своей вихрастой головой и загадочно улыбался.

— Сдаётесь? — спросил он, когда мы окончательно выдохлись. — Эх, вы, это же Потолковый Лампосос! Ну, логично же: потолок и лампочки… Вчера в прихожей свет погас. Это он его выпил, гад.

Логика Лампососа была настолько безупречной и одновременно идиотской, что мы просто начали хохотать. С того дня в каждом перегоревшем светильнике мы винили исключительно Лампососа.

А ещё Фатей — это ходячая служба спасения, которая начинает тебя спасать от чего угодно, причём независимо от твоего желания.

Он искренне хочет всем помочь, но его помощь часто превращается в локальную кото-строфу. Этим словом он называет любой эпичный провал, как у кота, который только что сбросил кактус, но уже планирует покушение на шторы.

Так, однажды Глыба перед важными стартами по самбо вдруг закипел. Температура 38,5, лицо красное, как варёная сосиска.

— Спокойно, Лёха! — Фатей материализовался из воздуха, сжимая в руках термос с чем-то подозрительно зелёным. — У меня есть жаротушитель! Бабушкин рецепт: смесь мяты, льда и секретной нанотравы. Тушит огонь в душе и в организме за три секунды!