Бесплатный фрагмент - Упорова Топь: Сквозь миры

…мир, что мы видим вокруг, — иллюзия, а тот, что не видим и увидеть не можем, — настоящая реальность. Мириады вселенных Эверетта существуют в вечной суперпозиции. И только сознание почему-то существует не в суперпозиции, а проскальзывает лишь в одну классическую реальность. Почему? Эверетт только пожимал плечами. И был прав: он сделал из математического формализма неумолимый логический вывод о множественности миров и о том, что никакой редукции нет. Это напрямую вытекало из формул квантовой механики. А уж почему мы редукцию видим и осознаём, это пусть разбираются те, кто изучает сознание…

Александр Никонов, «Квантовая механика и парадоксы сознания».

Предисловие Алекса Лоренца

Осень 2025-го перевалила за середину. Набрякли грузные облака, леса пожухли и вовсю облетали. Моросил временами мелкий дождик, дохнуло с севера первыми холодами. Каждый год в эту пору, в середине октября, меня тянет побыть наедине с осенью. В один из свободных дней я уезжаю на пригородную железную дорогу «Брянск — Дудорово», закрытую в 2009-м, — шагаю с конечной остановки километра два-три, останавливаюсь на насыпной дамбе через ручей Калинка, наливаю кружку чаю или чего покрепче — и долго вглядываюсь в заводь, что укрывает зелёная простыня ряски, которую местами пронзают обглоданные годами и сыростью стволы деревьев — серые, растрескавшиеся, похожие на лежалые слоновьи бивни. Заводь, сужаясь клином, уходит вдаль, насколько хватает зрения. На грунтовой дороге, что тянется по дамбе, редко встретишь пешего путника или автомобиль, так что и в этот раз я был один.

Когда я стал собираться в обратный путь, взгляд зацепился за чёрный рюкзак под кустом на спуске, ближе к воде. Удивительно, что я его не заметил, просидев у заводи добрых полчаса: вон же он — считай, на самом видном месте, а зрение у меня хорошее.

Долго глядел я на тот рюкзак. Оно, конечно, неприлично копаться в чужих вещах, даже брошенных, но любопытство всё же взяло верх. Я спустился по крутому склону, взял рюкзак — лёгкий, почти пустой, — снова взобрался на дамбу, уселся на поваленный бетонный столб.

Внутри — старый шерстяной свитер, упаковка бумажных платков, шариковая ручка да пухлый блокнот. Ни документов, ни ключей, ни денег — ничего ценного. Хотя… а вдруг этот самый блокнот — то, что под его обложкой, — владельцу ценнее любых документов и денег?!

Во мне взыграл уже не обывательский, а писательский интерес. Я привык, что сюжеты выпрыгивают, откуда не ждёшь, а тут сама судьба подталкивала ухватиться за возможность.

Я поправил покрывальце, на котором сидел, устроился поудобнее, раскрыл блокнот. Зашелестели покоробленные сыростью нелинованные страницы плотной бумаги, испещрённые убористыми строками. Я начал читать.

23 сентября

Сам я не собирался вести дневник — психотерапевт настоял. Убедил, что это поможет избавиться от навязчивых мыслей. Особенно, говорит, если относиться к дневнику как к надёжному другу и ничего от него скрывать. Что происходит вокруг, о том и пишешь. Или о том, что будет. Что ж, попробуем. Хорошо, если и вправду поможет. За последний год я здорово обленился, отвык от самодисциплины — не работаю, проедаю накопления, увлечения забросил. Ещё и к бутылке пристрастился от безделья. Может, дневник как раз и станет решающим шагом обратно в нормальную жизнь?..

Зато блог с путаными воспоминаниями о жене, который много месяцев был моим безрадостным спутником-тенью, психотерапевт вести запретил — объяснил, что вцепляться мёртвой хваткой в былое не помогает, а только вредит.

Беда стряслась в декабре прошлого года. Мою жену звали Лилия. Первое время отношения у нас складывались идиллически, но когда мы съехались, меня очень скоро стали раздражать её бытовые привычки, а Лилю — мои. Она ещё и взялась ревновать меня к каждому столбу, устраивать сцены одна другой истеричнее. Года через полтора после свадьбы дело покатилось к разводу. Какое-то время мы размышляли об этом порознь, вслух говорить не решались. А потом меня прорвало — и тут уже я устроил сцену с криками, обвинениями, порчей мебели. Лиля плакала, но согласилась: развестись надо. Мы выждали несколько недель, потом подали заявление. Как оказалось, с даты подачи до вступления в силу должен пройти месяц. Если бы не идиотские порядки и не куча времени на пустые раздумья, от которых всегда только хуже, то всё сложилось бы иначе.

Как и стоило ожидать, заявление мы отозвали — наивно понадеялись, будто сумеем починить то, чему давно пора на свалку. Как и стоило ожидать, то хорошее, что между нами когда-то было, не вернулось, а плохое продолжило расти снежным комом.

Однажды в выходной мы ездили за покупками. Все городские магистрали тогда встали в одном большом заторе. Я знал путь от гипермаркета до нашего микрорайона по грунтовке через поле. После дождей резко ударили морозы — лужи заледенели, а сверху их припорошило снежком.

В машине мы повздорили — началось со спора о мелочах. Что-то в моих словах её задело, она отпустила обидную колкость. Слово за слово — ситуация накалилась. У меня снесло крышу — я вмазал по газам, под позёмкой оказался лёд, машину занесло. Я крутанул руль не в ту сторону — не к заносу, а от него. Автомобиль кувыркнулся через себя, встал на колёса, я от удара потерял сознание. Когда очнулся, Лиля была мертва — ей свернуло шею: на съезде с трассы она отстегнула ремень безопасности, а я не отстегнул. Кто мог знать…

Дальше — госпитализация, подписка о невыезде, следствие, суд. Родственники похоронили её без моего участия, пока я был прикован повреждениями к больничной койке. Естественно, они меня прокляли. Угрожали, обещали, что «закопают». В итоге мне впаяли условку — легко отделался.

Без малого год я пил — не запоем, без потери человеческого облика, зато почти каждый день. Превратился в тихого домашнего пьяницу: постепенно деградировал, терял интерес к жизни за пределами стакана. В редкие ночи, когда ложился спать трезвым, мне снилась нелепая автокатастрофа, что унесла жизнь человека, которого я любил, хоть брак наш и смахивал на активные боевые действия. Впрочем… кого я обманываю. Авария не случается сама по себе. Это я, только я виновен. Развод нужно было довести до конца, проявить волю — тогда оба мы сейчас были бы живы, здоровы и, возможно, даже счастливы.

Пока я ещё не опустился окончательно и пока путь назад не обещает быть слишком трудным, я решился взять себя в руки — обратился к психотерапевту. Садиться на таблетки не хотелось, я настроился управиться силами своего организма.

Сеансы психотерапии помогли. Пить я пока не бросил, но стал ощущать что-то вроде вкуса к жизни. Он едва проклюнулся, как росток первого подснежника после затяжной зимы, но я чувствую: перемены к лучшему не за горами.

Терапевт твердит, что к нормальности надо возвращаться шаг за шагом. Одна из ступенек — социализация. Не то чтобы люди от меня отвернулись, я сам перестал идти на контакт: мне легче напиваться наедине со своими серыми мыслями, чем натянуто улыбаться, подбирать слова, произносить или печатать их…

Социализация. У меня были когда-то друзья, приятели. Вот Андрюха, например. После одиннадцатого класса я уехал учиться в Москву, а он остался тут, поступил на журфак. Четыре года корпел над книжками, чтоб потом за копейки работать в загнивающей тутошней газетёнке. Катается по медвежьим углам, разыскивает сенсации, а получается как в пародийной песне — «у нас богатый колхоз, мы производим навоз». С Андреем мы раз в несколько месяцев встречались попить пива — то у него дома (та ещё холостяцкая конура!), то в баре. Из года в год он живописал мне, в каком маразме погрязла редакция, каждый раз грозился это дело бросить, найти работу поприличнее, но ничего не менялось. Да я больше чем уверен: он и не пытался искать, просто принял для себя такую вот роль — выполнять мало кому нужную работёнку за копейки, ругать её на чём свет стоит, жаловаться, ныть, но торчать там до самой пенсии, а то и дольше — пока вперёд ногами не вынесут.

Авария произошла в декабре прошлого года, а виделись мы с ним, кажется, в начале октября перед тем. И именно Андрюхе первому я решил позвонить. Сегодня звонил трижды — в обед, ближе к вечеру и около восьми. Абонент упорно недоступен. Тогда я написал ему в соцсеть, ещё для верности в пару мессенджеров. Только потом обратил внимание, что он не появлялся онлайн около года. На него совсем не похоже.

Позвонить бы его матери… только номера-то я не знаю. И где она живёт. И даже имени-отчества. Зато знаю, где Андрюха работает… или всё-таки уже не работает? В общем, не помешает проверить. Завтра тем и займусь. Поднимусь в девять, позавтракаю поплотнее, чтоб перегаром не сильно пасло, и двину в редакцию. Нашёл на карте, где они заседают: самый центр города.

Как там девочки говорят в сопливых фильмах? «Спокойной ночи, дорогой дневник», ха-ха!

24 сентября

Побывал в редакции газеты. Дыра дырой. Наверное, с девяностых ничего не менялось — застыли во времени. Комнатушка на первом этаже хрущёвки-общаги, в самом углу коридора. Внутрь каким-то образом втиснули три лакированных письменных стола, а заодно здоровенный стеллаж с подшивками номеров и справочниками.

Застал я там лишь одного сотрудника — старичка с клиновидной бородкой, в очках с толстыми стёклами. Я постучал, приоткрыл дверь, а он продолжал одним указательным пальцем сосредоточенно клацать по засаленной клавиатуре. Только когда я прокашлялся и поздоровался, дедуля невидимым движением скинул очки на кончик носа и поглядел рассеянно на дверной проём. Я представился, объяснил, что разыскиваю Андрея — давно не видел и не могу достучаться.

Старичок откинулся на спинку вращающегося стула, уставился в пустоту, задумался. Снял очки, сунул дужку в рот, причмокнул.

— Да, пожалуй, работал у нас такой молодой человек… А что ж вы на пороге-то топчетесь, любезный?! Проходите, будьте добры.

Я шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь. Принимающая сторона представилась: Валерий Георгиевич Леонидов, главный редактор газеты «Над Десной». Шаркая, он выполз из кресла, мы пожали друг другу руки.

— Исчез ваш приятель, — сказал он.

— Как это — исчез? — спросил я, хотя предугадывал такой ответ.

— А вот так. Исчез. — Валерий Георгиевич принялся расхаживать перед единственным окошком. Был он в строгом костюме, при галстуке и, как ни странно, в резиновых банных шлёпанцах на босу ногу. — Вы знали, что он пьющий был? — Главред уставился мне в глаза поверх очков.

— Догадывался, — искренне приврал я.

— Вот то-то же. — Старик засмотрелся на что-то за окном и принялся вещать неспешно: — Частенько приятель ваш являлся в редакцию с такого похмелья, от какого лично я бы даже в свои могучие годы помер. Не, ну ты ж на работу идёшь, а не к дружкам на посиделки, прости Господи! Ты ж хоть меру соблюдай, будь добр. Выпивай на здоровье, кто ж тебе запретит, да на службу-то в приличном виде приходи, а не как скотина! Согласны вы со мной или нет? Во-о-о-от. А бывало пару раз и так, что вовсе не являлся. Ну, я-то человек терпеливый, спускал на тормозах и перегар его извечный, и прогулы, и уходы пораньше без спросу. Тут рядом ЦУМ, в цокольном этаже харчевня с пивом дешёвым — Андрей Василич туда знатный ходок был, завсегдатай. Иду я, бывало, мимо окон, а он мне с той стороны ручкой машет, пьяненький. У нас ситуация с кадрами оставляет желать лучшего, сами понимаете. Ветераны все померли или на пенсию отбыли, а молодежь сюда не шибко торопится, потому как зарплата копеечная. Вся журналистика нынче в интернете, а газеты — уже прошлый век, вот и приходится держаться за тот контингент, что имеется. На место Андрей Василича так до сих пор никого не нашли, между прочим.

— Как же справляетесь? — поинтересовался я.

— Да практикантов к нам направляют с пединститута, с кафедры журналистики, — вот и справляемся. То один поработает, то другой, то третий. Поручишь заметку написать, статейку, интервью взять у заслуженного тракториста — вот тебе и материалу на номер. Понятно, кто-то мухлюет, выдумывает из головы своей бедовой и события, и интервью, но я на это глаза закрываю… Глаза мои уж устали, пора бы и на покой… — Он закусил согнутый палец и надолго застыл — словно выпал из реальности.

— Отчего ж на пенсию не пойдёте? — спросил я. С виду я оценил его возраст лет в семьдесят пять минимум.

— А чего мне на пенсии делать? — встрепенулся он. — На даче ковыряться? Да в гробу я видал такую жизнь! Тут хоть на мероприятия приглашают, грамоты вручают, почести оказывают. А на пенсии кому я нужен? Дети-внуки, вон, в Москве…

— Расскажите, что за ситуация с исчезновением Андрея, — попросил я.

— Какого Андрея? — растерялся главред.

— Который работал у вас, — подсказал я.

— А, Андрей Василич… В общем, упросили они меня отпустить их в командировку в деревню Упорова Топь…

— Это где такая? — спросил я.

— Выгонский район, что-то неподалёку от Куксино — знаете такой посёлок?

— Да, Куксино знаю. Это где сельхозакадемия?

— Вот-вот, оно самое. И оттуда несколько километров по просёлкам, как мне Тимофей Иваныч объяснял.

— Кто такой Тимофей Иваныч?

— Тоже наш штатный корреспондент был. Друг и напарник Андрей Василича, так сказать. Частенько вместе на задания ездили. Он тоже пропал, вместе с Андрей Василичем… Отправились они порознь, Андрей Василич — днём позже сослуживца, а исчезли всё равно оба… Так вот, Упорова Топь… любопытное название, надо же… По словам Тимофей Иваныча, там бабка его жила когда-то, дом остался. И говорит мне, значит, Тимофей Иваныч: Валерий, мол, Георгич, а направьте меня в командировку в Упорову Топь фольклор всякий-разный пособирать. Стряс двести двадцать шесть рублей денег на компенсацию проезда, ещё и уболтал Андрей Василича с ним отрядить — и тому столько ж средств выделить. Я-то смекаю, что поехали они не за фольклором, а чтоб от конторы поотлынивать да попьянствовать на природе. Выдумали благовидный предлог и проезд на халявку выгадали, так сказать. Ну, я, собственно, сквозь пальцы на это дело посмотрел — деньги-то казённые, зато материал для номера будет, хоть никому он и не нужен… как и сама газета. — Он надолго замолк.

— И что дальше? — спросил я.

— Ну а что дальше? — очнулся старик. — Дальше они на работу не явились. Ни Андрей, так сказать, Василича, ни Тимофей Иваныча, ни материала из Упоровой Топи. Я сразу подумал, что они в штопор запойный нырнули да в Брянск вернуться забыли. Ну, оно знаете же, как у пьяниц бывает? В заплыв ушёл — а вывести из этого состояния только посредством капельницы, в больничке. Потому подумалось мне, что они в той деревушке глухой напились да забылись. Но увольнять не спешил — уже говорил, что сквозь пальцы смотрю на нарушения трудовой, так сказать, дисциплины. А тут их аж неделю нету — раньше они себе такой наглости не позволяли. Ну, я давай звонить. Телефоны вроде доступны… а вроде и нет… — Главред опять завис.

— Что это значит?

— Поначалу на том конце провода мне какая-то дама почтенного возраста стихи читала. Я раз пятьдесят звонил, так что запомнил:

Иди туда, где топь черна,

Где кровь грязна,

А ночь бела.

Ты там найдёшь себя.

Там время вспять идёт всегда.

— Как будто автоответчик, — продолжал он. — Запись. Интонации всегда одинаковые и сквозь одни и те же помехи. А потом вместо этого зазвучало стандартное «Абонент вне зоны действия сети». Собрался было уж подписать бумаги об увольнении — я, конечно, человек терпеливый и понимающий, иногда даже чрезмерно и неоправданно, однако вот такого сносить уж точно не намерен! А тут, значит, маменька Андрей Василича к нам в редакцию заявляется. Спрашивает, мол, не известно ли, где сыночек запропастился. Я что знаю, то ей и выложил. Посокрушалась по-матерински да ушла…

— У вас её номера телефона нет случайно?

— Нет, не брал. Потом милиция приходила, расспрашивали. Пару раз наведались — и перестали. Я так понял, ничем дело не кончилось. Не нашли ни Тимофей Иваныча, ни Андрей Василича… А деревня та особенная. Сам я не бывал, но говаривают про неё всякое нехорошее.

— Что например?

— А вот Андрей Иваныч… то есть Тимофей Василич… Иваныч… как раз и зацепился за заметку, что в нашей газете появилась в девяносто четвёртом в рубрике «Загадочное и необъяснимое». Была у нас тогда такая. Если хорошо попросите, то постараюсь разыскать в подшивках. — Он солнечно заулыбался щербатым ртом.

— Очень кротко прошу, — заверил я.

— Ну вот и чудненько! — Он прошлёпал банными тапками до стеллажа, стал рыться в подшивках, приговаривая: «Тэ-э-э-э-экс… тэ-э-э-э-экс… тэ-э-э-э-э-кс… это не то… это не то… и это не то… тут… а, нет, не тут…»

Я тем временем без приглашения уселся за свободный стол. Долго наблюдал за копошением старика.

— Вот она, голубушка, сыскалась! — провозгласил Валерий Георгиевич. — Не девяносто четвёртый, а девяносто пятый год! Маху дал, голова садовая… Держите, изучайте.

Я принял из рук главреда пыльную подшивку. Выпуски в те далёкие времена были раза в два толще, со страничками эротики, мистики и прочей клюквы. Всё это за годы куда-то подевалось, осталось самое скучное.

Вклеиваю ксерокопию той самой статейки.

Сосущие кровь. Паранормальное в деревне Упорова Топь

Есть в нашей области, в Выгонском районе, неподалёку от посёлка городского типа Куксино (того самого, где сельхозинститут) старая-престарая деревня, где обитают старые-престарые тайны…

Начать стоит с названия — Упорова Топь. Есть две версии его происхождения. Первая: в петровские времена сюда ссылали каторжников и нещадно пороли; «Упорова» — от слова «пороть». Другая версия сильнее взбудоражит умы. Она гласит, что «Упорова» — от существительного «упырь», то есть «вампир».

Слухи о недавних местных событиях подтолкнули меня съездить в Упорову Топь и подготовить этот репортаж. Деревня малонаселённая, глухая, хоть и недалеко от Куксино, а тамошние леса и овраги столь дики и дремучи, что легко навевают мысли о нечисти из старых легенд.

Стоял тёплый, солнечный осенний денёк. С утра пораньше отправился я на автовокзал, взял в кассе билет. Много пенсионеров и дачников. Час тряски — и вот я в Куксино на конечной остановке. «Икарус» разворачивается на пятачке, где приютилась местная столовая. Пассажиры выходят, торопятся по делам. Ловлю за локоть пожилого мужчину, спрашиваю, как пройти в Упорову Топь. Пенсионер почему-то сокрушённо качает головой. Объясняет: надо на другой край ПГТ, оттуда идёт бетонка, с неё свернуть в село Горницы — пройти до конца единственной улицы, потом по грунтовке пойдёшь — не заблудишься.

Деревня Горницы вплотную примыкает к Куксино, так что поворот свой я сначала пропустил — указателей там нет. Навстречу мне вперевалочку полз трактор. Я помахал рукой мужичку за рулём, остановил, уточнил. Он подсказал, заодно поинтересовался, куда иду. Я честно ответил: в Упорову Топь. Он произнёс что-то вроде: «У-у-у-у-у-у, брат…» — и покатил дальше, не попрощавшись. Дело приобретало увлекательный оборот. По реакции куксинских было ясно: Упорову Топь они отчего-то не жалуют.

После Горниц дорога хоть и плохая, разбитая, зато одна-единственная — действительно, не заплутаешь. Протопал я всего-то километров пять, но мне показалось, что занял тот путь целую вечность — наверное, из-за контрастов: сначала Куксино с его общежитиями, академгородком и оживлёнными улочками, потом бетонная дорога, крошечная деревенька Горницы, наконец безлюдная грунтовка через зарастающие поля да чахлые перелески. Глубокой осенью пейзажи станут унылыми, а дорога — непроходимой от затяжных дождей.

А вот и Упорова Топь. Меня встретила бывшая церковь 1815 года постройки — приземистая, красный кирпич осыпается, крыша — дырявый шифер. Насколько слышал, в послевоенные годы здание приспособили под хознужды, а теперь оно стоит брошенное среди бурьяна.

Церковь — на взгорке, а вниз, в глубокий овраг, тянется жиденькая улица, затем взбегает вверх по противоположному склону.

Самое время рассказать, что за события подтолкнули меня сюда приехать. Докатился до нашего областного центра слушок: якобы неподалёку от Упоровой Топи, у ручья средь полей, обнаружили тело мужчины, жителя другой деревеньки, что зовётся Паниковец. Пришёл он в Упорову Топь пешком за несколько вёрст купить у одной тамошней старухи самогона, а когда возвращался — заблудился и вроде бы околел: ночи-то уже холодные. И всё бы логично. Увы, в наши времена пьянство стало повальным, особенно в деревнях. По пути домой хватил мужичок лишку, прилёг в чистом поле — тут тебе и переохлаждение. Но вот в чём загвоздка: вскрытие показало, что в теле мужчины ни капли крови не осталось. Животное высосало? Но в наших краях такие звери не водятся. Чернобыльский мутант?

Событие слишком «удачно» совпало с легендой о происхождении названия деревни. Не зря ведь говорят: дыма без огня не бывает! К тому же вампиры стали в последние годы модным культурным феноменом — фильмы, книги, журналы, городские байки. Вот и решили мы в редакции, что напрашивается небольшое журналистское расследование.

Я стал спускаться по улочке в надежде кого-нибудь встретить. Постучал в одну калитку, в другую — ответом мне был лишь собачий лай. В самом низу вереница домов оборвалась, и мне открылся широкий заливной луг, прорезанный ручьём. К склону прилепился колодец из бетонных колец, рядом лавочка. Вдалеке пасётся пара лошадей. Судя по островкам рогоза и камыша среди косматой травы, тут даже в сухое время года немудрено утопнуть, если не смотреть внимательно под ноги. Отсюда второе слово в названии деревни.

Я пересёк ручей по деревянному настилу и у следующего дома повстречал женщину лет пятидесяти — у крыльца она развешивала по верёвкам бельё. Я поздоровался, представился, показал удостоверение корреспондента. Хозяйка тоже представилась — Матрёна Митрофановна. Начал я издалека: порасспросил женщину о жизни в Упоровой Топи. Она охотно поделилась, что живётся тяжело: колхозы-совхозы загнулись, муж — механизатором на полудохлой ферме, зарплату месяцами не платят, работать больше негде. Из-за тяжкой жизни супруг стал сильно пить, жену поколачивать. Дети в город подались, о родителях и о родной деревне почти не вспоминают — изредка черкнут письмецо, ещё реже навестят: мол, заняты мы, поважнее дела есть.

Как только хозяйку удалось разговорить, я перешёл к главному. И вот что рассказала мне собеседница:

— Ой, баба та — человек страшный. Самогонку гонит с куриного помёта, ну натурально! Не знаю уж, чем мужики думают, когда у ней отраву эту берут… наверное, дешевше, чем у других, — вот и берут, денег-то нынче ни у кого толком не водится. Кто и в долг берёт. Старуха-то никому не отказывает. По молодости была первая красавица окрест, а потом тётка ейная, которая ведьмовала, ей дар свой передала. Оно так положено спокон веку — ведьма не помрёт, пока дар свой не перекинет: дочке, внучке, племяннице, соседке — хоть кому. А дар, он на каждую хозяйку по-своему действует. Одна баба хорошая — она добро делать будет, другая баба похуже — она к худу и колдовать будет, порчу насылать, всякое-разное бедствие. Борисовна с молодости ещё взбалмошная была, а тут совсем похужела — потихоньку-помаленьку люди с ней знаться и перестали. Ну, как перестали… По-соседски-то оно осталося, а близко её к себе никто не допускает. Но мужиков она к своей самогонке как-то ж приваживает. От клиентов отбою нету — со всех соседних деревень шляются сюды. Вот один, значит, явился так, а домой уж не воротился. Только вот в чём штука-то: не от самогонки он помер. Говорят, кровь у него вся ушла, до капли.

Больше хозяйка ничего полезного не сообщила и прервала разговор: мол, время скотине корм задать. Я поинтересовался, где живёт та самая самогонщица Борисовна. Женщина неопределённо махнула рукой на переулок, что вдоль луговины, и скрылась за домом. Судя по всему, спохватилась, что сболтнула лишнего.

Я отправился, куда она указала. По пути повстречался мне мужчина пенсионного возраста с коромыслом и двумя вёдрами воды.

— Да вон в том доме она живёт, — указал на расхлябанную хибару с захламлённым двором и привязанной к колышку козой, что меланхолично перемалывала челюстями жвачку. — Злющая баба, я с ею не связываюсь. Я вообще спиртное не потребляю! Только ежели заходить к ей будешь — знай, у ней сын Митька с зоны надысь откинулся, малый дюже лютый, могёт и с крыльца за шиворот спустить.

Наша редакция — не робкого десятка, так что решился я испытать судьбу. Подошёл к хибаре, был облаян собакой, что вылетела на меня из будки (повезло, оказалась на привязи), постучал в дверь. Ответом мне был пьяный мужской крик изнутри: «Пшёл вон! Нету мамки! Завтра приходи!»

Мужчина с коромыслом дожидался меня на тропинке — заранее знал, что ничего из моей затеи не получится. Я спросил, как найти место, где труп обнаружили. Он ответил: у рощицы перед переправой через речку Волосовку. Объяснил дорогу — ничего сложного. И полушёпотом сообщил:

— Мужик тот отсюда в тот вечер не один уходил, а с Борисовной. Причём чудно́ так — кому скажешь, не поверят. На закорках её нёс! Натурально. Она к ему на шею уселась, как ребёнок малый, да поехала. Эт я самолично с окна своего видал. Ещё подивился про себя: как так умственно полноценный мужик на такое согласился? А потом покумекал да смекнул: видать, позабавиться над ним баба удумала. Денег нету, самогонки в долг выпросил — а она, верно, ему и говорит: мне в кое-какое местечко добраться надобно, отвезёшь на закорках — прощу долг. Ну, тот и согласился на унижение, чего уж тут делать. Не верю я в ведьмовство, сказки для дураков. Тут корыстный интерес, ты уж поверь! Да и что у него кровь всю выпили — тож краснобайство. Ежели кровь кто у него и пил, так то жена его, мымра.

— Вы ещё кому-нибудь рассказывали, что видели? — спрашиваю я.

— Не, мне оно без надобности. Мужика уж не вернёшь, а люди эти дюже злые, нехорошие. Ещё дом мне подпалят — и всё. А мне оно без надобности — во как! А ты человек пришлый, приехал и уехал, тебе можно и рассказать.

По склону (не тому, с которого пришёл, а противоположному) я поднялся к кладбищу, у развилки свернул вправо. С полчаса дорога петляла по полям да лугам, пока не пошла на пологий спуск. Показалась речка, через которую перекинули такой же точно убогонький настил, как через ручей в Упоровой Топи. Та самая переправа. Чуть в стороне — нужная мне рощица, скопление деревьев посреди поля.

Поле недавно вспахали под зиму, но земля была сухая. Я побродил, осмотрелся, перед рощицей обнаружил крошечную лощинку — её увидишь, только если вплотную подойдёшь. Невспаханное углубление с лужицей от грунтовых вод и диким кустарником вокруг неё. Кустарник измят, изломан, земля истоптана, кругом окурки, какой-то сор. Видимо, тут и обнаружили обескровленную жертву, а беспорядок после следственных действий остался.

Ну и в рощицу я тоже заглянул — местечко тенистое, приятное. Обычно так издали выглядят деревенские и хуторские кладбища, но тут под деревьями нет могил, лишь косматая трава, палые стволы, щербатые пни да муравейники по пояс.

Стою, наслаждаюсь прохладой — и вдруг краем глаза улавливаю необычное. На деревьях да кустах верёвочками привязаны к веткам малоприметные вещицы: где свистулька деревянная, где лоскуток ткани, где отбитая от кружки ручка. Были и жутковатые предметы: высушенная голова котёнка, крошечная одноглазая кукла в драном платьице, окровавленный бинт… Чувствовалась тут теперь не живительная прохлада после долгого пути под припекающим солнцем, а что-то смутно тревожное. За мной словно наблюдали, но я не видел, кто и откуда. Будто ниоткуда… и отовсюду одновременно.

Как и полагается, все те экспонаты я сфотографировал, но почему-то именно эти кадры оказались засвечены — все до единого.

По переправе я прибыл в Паниковец. Деревушка малонаселённая, но сильно разбросанная. Пришлось поработать ногами, чтобы отыскать супругу погибшего. Разговаривать она не пожелала — лишь бросила: «Сдох — и слава богу!» — и захлопнула калитку у меня перед носом. Мне оставалось лишь отправиться в Куксино на конечную.

Верить моему рассказу или нет — дело ваше, дорогие читатели. Однако я убеждён: в русской глубинке до сих пор дремлют тёмные силы, о которых представление у нас с вами весьма слабое. И порой силы эти просыпаются.

Дмитрий Гайво, собственный корреспондент газеты «Над Десной»

— Работает сейчас этот Дмитрий Гайво? — спросил я, дочитав.

— А?! Не-е-е-е-е, — протянул Валерий Георгиевич. Пока я читал, он задремал в кресле. — Ещё в конце девяностых уволил я его. Совсем уж непутёвый работник. Пьяница, каких поискать. Одни пьяницы у нас…

Я сделал ксерокопию статьи, распрощался с главредом и отправился домой. Завтра в Упорову Топь. Зачем — не знаю. Уверен, ни Андрея, ни его напарника не найду, не нападу на их след — наверняка полиция и без моих гениальных детективных способностей сделала всё что могла. Но мне уже некоторое время отчаянно хочется чем-нибудь себя занять, вернуться к жизни. Думаю, в том и причина. За ночь надо хорошенько отдохнуть. Рано утром в дорогу.

25 сентября

9:00 по МСК

Впервые за долгое время лёг спать трезвым и не подхватился среди ночи в холодном поту от навязчивого сна о той аварии. Вообще ничего не снилось — своего рода прогресс: можно сказать, состояние улучшается. Поднялся в семь утра, что для меня тоже в последний год необычно. Настроение бодрое. Позавтракал с аппетитом.

Оделся в старые изношенные джинсы, вязаный свитер, достал из шкафа осеннюю куртку, которую не надевал лет пять, — страшноватая, как раз для походов да деревенских поездок. Собрал рюкзак — дневник, две шариковых ручки, бутылка воды, бумажные платки. Пойду обуваться.

10:05

Сел в маршрутку до Куксино. Сейчас туда только они и ходят — каждые полчаса от центрального брянского рынка. Во времена, когда Дмитрий Гайво написал свою эпохальную статью, ходили автобусы с автовокзала, но их отменили. Народу в маршрутке не то чтоб много — будний день всё-таки. Зато в выходные, наверное, не протолкнёшься.

Около 10:40 (пишу поздно вечером)

Домчались с ветерком. Конечная остановка уже не там, где в девяностые, а в центре Куксино — возле рынка и академгородка. Ранним утром небо хмурилось, но теперь распогодилось, даже стало припекать — отголосок бабьего лета. Я снял свитер и засунул в рюкзак, а куртку застёгивать не стал.

Путь до Упоровой Топи спрашивать не пришлось — Дмитрий Гайво описал достаточно точно. По главной улице посёлка я вышел на асфальтированную дорогу, что вскоре привела к повороту в Горницы — тут мне помогла прибитая к столбу дощечка с корявой надписью. Улица по краю оврага спустилась в зелёную низинку, где паслась одинокая корова — долго провожала меня взглядом. Дальше я взбирался на холм по бетонке мимо убранных полей, ангаров да сосновых перелесков. Дорогу подлатали: в девяностые была грунтовка — теперь бетонка.

То, что осталось от церкви, сейчас в том же виде, что и в год визита Гайво, за исключением крыши — за тридцать лет она сгнила и провалилась. Кругом жухлый репейник, напротив начинается вереница домов. Людей не видать.

По крутой грунтовой улице я спустился на дно оврага, пересёк ручей по мостику из двух перекошенных плит. Пойма за десятки лет не заросла — Дмитрий Гайво словно вот только что сфотографировал. Видать, до сих пор сюда выгоняют лошадей, коров, коз.

У одного из домов на завалинке тётка и дядька. Сидят курят. Издалека было слышно, как они о чём-то спорили на повышенных тонах. Заметили меня — смолкли, стали пялиться. В деревнях всегда так, особенно в глухих, куда посторонний не заглянет без определённой цели.

Я поравнялся с парой — оба насквозь пропитые, тощие как спички, зубов не хватает. Поздоровался — они кивнули в унисон.

— Не подскажете, где тут дом… — Я запнулся. Нужно было заранее продумать, как изъясняться.

— Домов тут немного, — прохрипела тётка. — Какой нужон-то?

Я набрал воздуха в лёгкие и объяснил:

— В общем, старый дом. Там когда-то жила пара, у них был внук Тимофей. Его вместе с напарником по газете искали недавно.

Мужик с бабою переглянулись, и лица их выражали что-то вроде: а не дурачок ли вот этот вот пришлый? Мужик прошамкал беззубой бородёнкой:

— Слушай, а Тимофейку-то маленького я помню! И правда — приезжал к бабке с дедом, бегал тут с пистолетиком игрушечным. Правда, давно, годов с двадцать тому. Уж взрослый, поди. А потом бабка с дедом померли — родня приезжать-то и перестали. Егорыч и Семёновна — помнишь, Зинк?

— Помню-помню, — кивнула Зинка. — Тимофейку тож помню. А дом тот сгорел.

— Когда сгорел? — спросил я.

— Када, Гришк? — обратилась Зинка за помощью зала.

— Ды-ы-ы-ы-ы… Лет с десять как…

— Ага, точно, лет с десять как, — часто закивала Зинка.

— То есть с год назад Тимофей сюда не приезжал с другом в бабкин дом?

— Не помню такого, — брякнул Гришка.

— И я не помню, — брякнула Зинка. — Дык в какой же бабкин дом он приедет, если дом-то сгорел?! — Она хлопнула себя по костлявой коленке.

— Сгорел, сгорел, — подтвердил Гришка. — Полыхнул — и нету. Фьють — и усё, поминай как звали!

Я тогда подумал, что парочка путает Тимофея, Андрюхиного приятеля, и его бабку да деда с другой семьёй. Или Тимоха главреду наврал и приезжать сюда даже не собирался.

И тут меня осенило: действительно, наверное, этих двоих не нашли потому, что отправились они в другое место. Возможно, даже из города не выезжали, а, например, зависли у дружка-маргинала (чёрт их знает, с кем они якшались), тот их грохнул, расчленил, фрагменты в разных местах закопал.

— А где дом тот стоял? — спросил я.

— Во-о-о-он тама, — махнул рукой Гришка. — До конца улицы шуруй — да и выйдешь, куды надобно табе.

— Токо не найдёшь ты тама ничего, — добавила Зинка. — Лет-то порядочно прошло, дом сгорел подчистую — местушко бурьяном и заросло.

Я поблагодарил, но всё же решил дойти и посмотреть. Не зря ведь приехал.

Вдоль реки шла улочка — узкая, сырая, несмотря на сухую погоду.

— Хто таков, соткудова будете, вьюноша? — окликнули меня. — Зачем пожаловали?

У опрятного синего дома с резными наличниками стоял, руки в боки, старик в панаме. Улыбался дружелюбно, но за улыбкой скрывалась настороженность.

Я повторил ему всё. А он мне повторил всё, что ранее поведала алкоголическая парочка: мол, Тимофейку помнит маленьким, бабка его с дедом давно померли, дом лет десять как сгорел, о недавнем визите взрослого Тимофея ничего не знает. Во мне крепло подозрение, что напарники обманули главреда и никуда не поехали. Что с ними произошло и куда подевались — вопрос второй, с Упоровой Топью никак не связанный.

Я попросил показать место. Данилыч — так зовут старика — охотно согласился: вышел в калитку и пошаркал дальше по переулку. Дорожка становилась всё запущеннее, ближе к концу по моим кроссовкам хлестала влажная гусиная трава — здесь она росла уже не только меж колей, но и на них.

— Вот этот дом, — объявил Данилыч, встал напротив заросшего бурьяном участка. Там чуть вздымался холмик, а из него торчал обгорелый бревенчатый угол.

— Да уж, приезжать этим двоим точно было некуда… — произнёс я вслух и спросил у собеседника ещё раз для верности: — Выходит, и никаких следственных мероприятий тут с год назад не проводилось?

— Слушай, золотой мой, — принялся уверять Данилыч, тыча себя пальцем в грудь, — я тут уж тридцать с гаком лет живу. Никуда, считай, не езжу. Деревня маленькая. Если б кипеж какой начался, уж мимо меня оно б точно не прошло. Тут у нас как: один чихнёт — остальные знают. Ты вот приехал — неделю наперёд судачить будем. А если б целая, как ты говоришь, делегация ментов тут шныряла да вынюхивала — вся деревня б на ушах стояла да вспоминали бы потом годами.

Мы двинулись обратно. Чтобы поддержать разговор, я рассказал Данилычу про статью Дмитрия Гайво в газете. Про ведьму Борисовну, про её сына Митьку-арестанта, про высосанный досуха труп. Спросил, на самом ли деле это было. Тут уж дед на меня посмотрел не как на чудака, а как на круглого идиота.

— Ну ты в такое сам-то веришь, сынок? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Ты вот мне про каких-то людей рассказываешь, — продолжал Данилыч, — я тут сколько лет живу, а слыхом про таковских не слыхивал. Мёртвый мужик… кровь выпили… Ну скажешь тоже! Дурь какая, прости господи. У меня внучка таким баловалась, разве что когда кроха совсем была.

— Чем баловалась? Вампиризмом? — неудачно пошутил я.

— Ай, да ну тебя! — добродушно махнул рукой дед. — Ты б лучше квартиру свою пропёрданную бросил да с городу к нам жить переехал. Тут воздух свежий, природа, простор, птицы. В хорошем месте дурные мысли сами из головы уходят.

Я попрощался.

— А то приезжай как-нибудь с ночёвкой! — пригласил Данилыч.

Я поблагодарил и отправился своей дорогой. На часах было около полудня — не ожидал, что путешествие окажется таким нелепым и так быстро оборвётся. Потому решил сделать крюк — прогуляться до остановки другим путём, мимо той самой рощицы, где Дмитрий Гайво якобы наткнулся на колдовские амулеты. Что-то мне подсказывало: Гайво этот — то ещё брехло такой же выдумщик, как Тимофей. Что ж, вот и проверим. Если там сохранилась переправа в Паниковец, то до Куксино пойду через него. А не сохранилась — вернусь, как пришёл, через Упорову Топь и Горницы.

На вершине подъёма дорогу с обеих сторон обступило кладбище — каждая его половина уходит глубоко в лес. Сотни и сотни могил. Вот она где по-настоящему, Упорова Топь — поколения, поколения, поколения жителей.

Среди надгробий, оград и деревьев мелькнуло белое: появилось, задержалось и затерялось. Кусок материи, вроде простыни. Стало как-то не по себе, засосало под ложечкой.

Я ускорил шаг, миновал кладбище и вскоре оказался у развилки. Влево дорога вдоль перелеска, вправо — пьяно петляя, надвое разрезает вспаханное поле. Если верить Дмитрию Гайво, то мне направо.

Шагал около трёх километров. Колея накатанная, но ни одного прохожего, автомобиля или сельхозмашины не повстречал. Местами в поле виднелись островки зелени, но пока ни один не напоминал рощицу, где могло бы разместиться небольшое кладбище, — а ведь именно так описывал место Дмитрий Гайво, так оно выглядело и на фотографии.

Поле пошло под уклон, вдалеке показались крыши. Паниковец. Вспаханная земля сменилась жиденьким репьём, и я оказался у речки — той самой, Волосовка называется. Только никакой переправы там уже нет. На берегу тропинка обрывается. На той стороне виднеется её продолжение, но тем отрезком давно не пользовались — кривая колея заросла крапивой мне по грудь. Видать, никто тут не бывает, кроме работников агрохолдинга в посевную и уборочную. В Паниковец им не нужно, так что хлипкий настил естественным образом разрушился, а восстанавливать его некому и незачем.

Я огляделся. Рощица всё-таки существует — пышная шапка зелени посреди поля. Очертания её за годы, конечно, не могли не поменяться, но отдалённо она похожа на островок деревьев, что на последней фотографии в давнем репортаже.

Двинулся туда. С дороги поле кажется ровным, как поверхность стола, на самом же деле я то нырял в нераспаханные ложбины и почти терял лесок из виду — только макушки торчали над краем, — то выныривал — и деревья вставали в полный рост. Поначалу думалось, до рощи рукой подать, но она словно то приближалась, то отдалялась. Временами её окутывало розоватое марево — наверное, от распаренной за погожий день земли.

Когда приблизился, навалилась слабость, как перед тошнотой. Захотелось воды. Я остановился, достал из рюкзака пол-литровую бутылочку, раскупорил, присосался, не заметил, как в пару глотков вылакал больше половины. Зря: надо экономить — в Куксино прежней дорогой возвращаться, а это неблизко.

В рощице под берёзами и осинами прохладно — на деревьях ещё много листвы, солнечный свет сквозь неё едва просачивается.

Сколько я протопал в совокупности? Километров восемь, не меньше. И то — если по карте провести несколько прямых линий. А если учитывать все изгибы, спуски и подъёмы, то на добрую десятку потянет. И обратно столько же отмахать придётся. С непривычки меня одолела усталость, а организму стало не до ходьбы — он всеми силами осваивал воду, которую только что получил.

Я уселся на поваленный ствол у края рощицы, лицом к полю. Воздух над вздыбленными коричневыми комьями дрожал и искажался, как в тридцатиградусную жару. Я смахнул со лба крупные капли прохладного пота. Вот что значит год просидеть дома с дурными мыслями и вредными привычками. Я пристроил локоть на колено, уткнулся подбородком в ладонь, глаза сами собой закрылись.

Проснулся. Руки и ноги сомлели, спина ныла от скрюченного положения. Подняться удалось не сразу — задница прикипела к бревну, голова закружилась.

По полю вальяжно расхаживали грачи, дальний его край подёрнулся голубоватой дымкой — приближался вечер. Около семи стемнеет, надо бы поторопиться. Бродить по безлюдью в одиночку ощупью — не больно-то стремлюсь я к таким приключениям.

За спиной шорох. Я обернулся, стал шарить взглядом по рощице. На другом краю меж деревьев мелькнуло белое — складка одежды. Я вскочил. Меня преследуют? Ведь такую же складку белой ткани я заметил на кладбище в Упоровой Топи! Или померещилось? Оба раза? В каком вообще состоянии моя психика?.. Сумасшедший ведь не понимает, что у него нелады с башкой, а у меня все предпосылки в наличии… Чудится, будто я наконец пошёл на поправку, а на самом деле стало только хуже?.. Как с ядовитыми грибами — съешь, сначала скрутит, потом вроде отпустит, а потом вдруг умираешь…

Вот опять мелькнуло!

На кой чёрт я вообще попёрся в эту рощу? А, на ведьмины цацки поглядеть приспичило — те, про которые Дмитрий Гайво писал в статье.

Вот же они, штучки эти, повсюду, привязаны шерстяными нитками к веточкам, стебелькам, корневым отросткам. Синяя тряпица… высушенная лапа животного — кошки или собаки… испачканная землёй рюмка — похоже, украдена с могилы… сплетённый из соломы человечек… гусиное перо… деревянный ножик… спичечный коробок… Всё это не могло провисеть столько лет и сохраниться. Экспозицию кто-то обновляет.

Я накинул на плечи рюкзак, вынырнул из рощицы, сбивчивым шагом заторопился к дороге на Упорову Топь.

Впереди у края ложбины фигура — тоненькая женская, в свободном белом платье, чёрном платке. Незнакомка стояла ко мне спиной, затем исчезла в ложбине, словно в люк нырнула. В такой же одежде похоронили Лилю. Похоронами занимались родители, меня от этих дел отстранили, пустили только проститься. У гроба её многочисленные родственники осуждали меня безмолвно, полосовали косыми взглядами. Личико у неё было как у фарфоровой куколки: повреждения замазали — не придерёшься. Уголки губ приподнялись — она словно улыбалась. Вот только кому? Точно не мне. Не знаю, зачем они её так нарядили — не то платье, не то туника с юбкой — столько ткани и оборок, что не разберёшь… белые одежды и чёрный кружевной платок…

А я точно был на её похоронах? Или всё-таки в больнице лежал? Сам ведь в начале дневника писал, что лечился на стационаре в то время… но похороны почему-то хорошо помню — в моём воспоминании (возможно, ложном) Лиля одета точно как та незнакомка.

Через поле я шёл по своим старым следам, а они проходили у края той ложбины. Я заглянул. Женщины в белом там не оказалось, зато лицом в луже лежал мужчина в брюках, туфлях и бесформенной куртке. Моим первым порывом было помочь — я как-то не подумал, что человеку, который неподвижно лежит лицом в воде, помощь уже, скорее всего, не нужна.

По пыльной траве и колючему кустарнику я спустился. Мужчина — старше средних лет, одутловатый, с плешью. Рядом раскрытая тряпичная сумка. Из неё выглядывает ополовиненная трёхлитровая банка с мутно-коричневой жижей. Я наклонился, откупорил. Понюхал — прослезился. Из банки тянуло спиртом вперемешку с какой-то едкой дрянью.

Я достал мобильник. Сети нет. Но не беда: говорят, в 112 можно дозвониться и без покрытия…

Набрал. Глухо. Даже не тишина — просто голое ничего, пустота. Дозвон оборвался — я попробовал ещё, с тем же результатом. Перезагрузил смартфон — то же самое. На четвёртый раз появились звуки. Треск. Так трещит промозглой ночью костёр.

— Алло! — проорал я. На том конце кто-то хрипло дышал. — Алло! Слышите меня?!

— Иди туда, где топь черна, — произнёс низкий голос, — где кровь грязна, а ночь бела. Ты там найдёшь себя. Там время вспять идёт всегда. — Старуха захохотала. Её карканье острым буром ввинтилось мне в барабанную перепонку, а потом и в мозг.

Я отключился, но отголоски сатанинского хохота звучали в голове.

Потянул мужика за плечо, перевернул на спину. Лицо бледное — ни кровинки. В бороде застряла не то пиявка, не то ещё какая ползучая дрянь. Он мёртв — сомнений не осталось.

И тут он распахнул глаза. Принялся ими вращать. Остановил взгляд на мне. Судорожно ухмыльнулся. Уж не знаю, как он дышал, лёжа мордой в воде. Про алкашей говорят, они живучи. Трезвый со второго этажа сорвётся и шею себе свернёт, а пьяница кувыркнётся с четвёртого — бок слегка ушибёт, встанет и потребует продолжения банкета.

— Подняться можете? — спросил я. Этот смотрит. — Вы сами откуда? — Смотрит. Ухмыляется. Значит, обойдётся без помощи, хрен моржовый. Пойду, пожалуй, отсюда, пускай сам разбирается…

Только я сделал шаг — он ухватил меня за руку выше кисти. Хватка стальная, пальцы ледяные — даже сквозь куртку. Стиснул до боли, сволочь.

Я толкнул его в грудь — только тогда он отпустил. Я шлёпнулся на задницу, вскочил, отбежал. Пьянчуга поднял голову, глядел на меня с разинутым ртом и облизывался, как кот на сметану.

— Скотина… — процедил я сквозь зубы и стал выбираться из ложбины.

Вышел к речке Волосовке. Через неё настланы крепкие брёвна — и перейдёшь спокойно, и автомобиль проедет, и даже трактор перегнать можно. Неужто я вышел не к тому месту, откуда раньше через поле отправился к рощице? Ведь по своим же следам возвращался! И дорожка вроде та же, упирается в речку. А на другом берегу… нет, там не та же самая, что я видел прежде, не заросшая, — ею пользуются, есть две накатанные колеи.

Ладно. Паниковец вот он, рукой подать. До Куксино оттуда расстояние поменьше, чем из Упоровой Топи.

Пересёк речку, пошёл по дорожке. Послышались голоса.

Человек пять-шесть мужиков заседали за дощатым столом под навесом. Все небриты, одеты как попало — на ком потрёпанная телогрейка, на ком линялая рубаха, кто в драном трико и майке-алкоголичке, один мнёт в заскорузлых пальцах кожаный картуз. Сидят выпивают.

Они бы меня не заметили, если б я, дурак, сам не дал о себе знать. Остановился, сказал:

— Уважаемые! — Смолкли, поглядели. Лица угрюмые, враждебные. — Там на поле мужик пьяный валяется. По-моему, белку словил. Не ваш? — Они молча глядели на меня, как на диковинного зверя. — Спрашиваю: не ваш друг там?

— Ты хто такой? — спросил один.

Вопрос поставил меня в тупик. Что отвечать? Облизнул губы, собрался. Произнёс:

— С какой целью интересуетесь? — Наверное, не стоило так дерзить.

— Ах ты дрочило городское! — Тот, что мял в руках кепку, юркнул за угол дома. У другого в руках нарисовался обрез — он переломил его, стал заряжать. Уронил патрон в траву, выматерился. Наклонился, принялся высматривать.

— Дай сюда, ратыка! — Другой собутыльник отобрал у товарища оружие. Тем временем вернулся тот, что убежал. Кепка нахлобучена набекрень, обеими руками он держит на поводке здоровенную овчарку — та рвётся, сопит.

Впереди по дороге изгородь, за ней ряды вскопанных грядок. Тупик, похоже. Я помчался обратно к речке. Позади сиплый выкрик:

— Марта, взять!

Четырёхлапый топот стал резво приближаться, а вместе с ним — разгорячённое собачье дыхание.

Я опять куда-то не туда свернул. Не знаю как, ведь не было ни развилки, ни поворота — отрезок дороги был короткий и прямой, как линейка! По заглохшим колеям я вломился в крапиву почти в человеческий рост, собака — по пятам. Стебли хлестали по рукам, шее, лицу, обжигали. Я упёрся в русло. Никакого моста, на другом берегу обрывается дорога, что раньше привела меня из Упоровой Топи к Волосовке.

По песчаному откосу я скатился в воду, попёр вброд. Воды чуть выше колена — я пересёк русло, взобрался на другой берег. Оглянулся.

В проделанном мною тоннеле сквозь крапиву никого. Никакой собаки. Хозяев тоже не видать.

Вспоминаю это — и думается, что схожу с ума. Но, судя по тому, что было дальше, — нет, проблема не во мне, а в этих проклятых местах. Сижу в полутьме и размышляю: а не ждёт ли меня та же судьба, что настигла Тимофея и Андрея?..

В ботинках хлюпала вода, джинсы промокли по самые яйца. Стало зябко. Солнечный диск закатился за горизонт, на равнину опустились сумерки. Пригородные маршрутки, наверное, уже перестали ходить. Дорога до Куксино займёт часа полтора — тогда уж точно перестанут. Впрочем, связь там стабильная, можно вызвать такси.

Я бросил опасливый взгляд на рощицу, что выглядывала из складки поля. Там кто-то заунывно, протяжно взвыл.

У кладбища Упоровой Топи меня встретил Данилыч. Стоял, нарезал хворостины с молоденьких деревец.

— О-о-о-о, а вот и ты опять! — заголосил он. — Чего это задержался-то в наших краях? Я думал, ты уж укатил давно.

— Да хотел через Паниковец прогуляться… — стал бегло объяснять я.

— Переправы много лет уж нету, — сказал Данилыч. — Годов с двухтысячных. Хорошая была, крепкая, только ходить по ней побаивались. Мужик там жил бедовый — профессиональный сиделец, я таких называю. Только с зоны откинется — тут же за старое, давай беспределить. Каждый раз надеялись, что сгинет он на зоне, а всё никак — возвращался, и ну куролесить по новой. Дом его на другом берегу Волосовки, прям через речку стоял. Сгорел.

— А сейчас тот сиделец где? — спросил я.

— Прожил он с последней своей ходки недолго. Закатил с дружками пьянку, что-то они не поделили — да и грохнули его с обрезу. И овчарку евонную злющую заодно. Во как! Оно, конечно, нехорошо так говорить, но тута у нас с облегчением вздохнули… А ты куда это теперь собрался-то?

— По-прежнему в Куксино, на остановку.

— Хо-хо! Не уедешь ты. Для маршруток уж дюже поздно.

— Такси вызову.

— Да брось! До города на такси в копеечку тебе встанет. Да и приедет ли оно, это такси? Оставайся тут, а утром в Куксино двинешь.

— Да ну, чего это я вас стеснять буду…

— Какой стеснять! Лесничего дом пустой стоит. Всё есть: свет, холодильник, стол, постеля чистая. Как лесничество упразднили — он в другие края за длинным рублём подался, а за домом присмотреть меня попросил. Устроишься, так сказать, с комфортом — я тебе и поужинать соберу.

Я поблагодарил, но ночевать в чужом доме не хотелось. Мне бы отмокнуть как следует в своей горячей ванне, лечь в привычную, давно не стиранную постель. Так что я во второй раз попрощался с Данилычем и отправился в Куксино.

Что было дальше — пишу следующим утром. Вчера дописать сил не хватило — усталость одолела…

Деревня уснула. Над речкой и топью замерцали холодные звёзды. Из неведомых глубин подымался седыми слоями туман. Последняя музыка дня увядала за холмами и перелесками.