Бесплатный фрагмент - Ульна Трёхликая и двуликая ведьма

Ибо будет суд без милости, не оказавшему милости

Послание апостола Иакова 2:13

Пролог. Знак свыше

Девушка неторопливо, важно и уверенно шла по торгу. Вокруг галдели люди, приказчики зазывали покупателей, и просто прохожих. Все были заняты своим делом, или бездельем, и мало кто обращал внимание на эту незнакомку. Люди торговые понимали, что невместно им заговаривать с такой девицей. Худо для них могло приключится.

Славница, одета была по-богатому, но нарядно и со вкусом. Плащ, пусть и серый но, хорошей ткани, оттенял отлично связанное тёмно-синее платье. На шее блестело золотое ожерелье, утверждавшее её особость и знатность рода. Витые золотые браслеты, поддерживали широкие рукава одежды. Не замужняя ещё, с непокрытыми, тщательно вычесанными, светлыми волосами, убранными в толстую косу, лежавшую на её высокой груди. Височные золотые кольца, указывали, какого высокого рода славница. Впрочем, золотые кольца. красавица носила и на пальцах рук. По этим колечкам, каждый мог понять, какого рода эта девица, и не ошибиться. Рядом с ней, как должно, порядка для, и в помощь, шла сенная девка, опрятно и прилично одетая, в серый грубый суконный плащ и платье домотканой ткани, некрашеного полотна, на с приличным, узорчатым пояском, и медными браслетами на запястьях. Кошёлка из лыка имелась у служанки этой девицы, не с пустыми же руками идти такой в людное место? Неприлично, да и люди засмеют.

За ними, распрямив спину, и сбив шапку на затылок, шествовал приятный паренёк с двумя пока пустыми корзинами. Держал он свою ношу спокойно и уверенно. Сопровождал госпожу. Исполнял свой урок этот отрок так, словно шёл он прямо в Большой Терем Саргата, где заседали вятшие люди города, а не просто за покупками.

Большой городской торг всё ещё стоял пустынным и невесёлым, безрадостным. Время, урочное для начала мены, еще не началось. Люди ещё только собирались на это ровное поле, место, избранное вятшими людьми для общинного торга. Купцы и приказчики уже сходились к своим лавкам, неторопливо, вроде как и неохотно, снимали запоры с дверей, давая полюбоваться своим товаром.

Другие, попроще чином, подвозили на тележках свои богачества, выкладывали добро на прилавки. Правда, продавцов кваса и взвара, пока не было, из-за раннего часа, как и разносчиков пирогов, с большими корзинами, или, торговцев дешевым штучным товаром- резными ложками, ковшами и туесами, вещами, потребными на каждый день в любой усадьбе среди богатых Русских земель.

И тут, ударило бронзовое било, громкий звон раздался, раскатился, накрывая все улицы, и огромный торговый Посад богатого города. Двери лавок, пусть со скрипом, но поспешно тут распахнулись, зазывалы встали рядом с прилавками, перекрикивая друг дружку:

— Ах честной народ, подходи, покупай!

— Бери, не зевай!

— Лучшй товар тебя ожидает, не медли, не спи на ходу!

Выборные люди, чинно раскланиваясь с купцами, прошли вдоль рядов, проверяя чистоту и порядок на торжище. Начинался ранний торговый день в Саргате.

Огонь с небес

Девица, сделала пару шагов, поглядела в сторону, торговых рядов, чуть улыбнулась, узнавая видного человека. Торговец стоял со своими приказчиками. уже отперев лавку, и выложив на прилавок образцы красного товара, хорошего крашеного полотна.

Купец, завидев знакомую ему девицу, сделал пару шагов вперёд. Не смолчал, а даже стащил с головы войлочную шапку и поспешно поклонился, и громко поздоровался:

— Здравствуй на много лет, Сина, свет Прневна! — вдруг поклонился девице приказчик, — ранехонько, ты славница пришла, ранее всех!

Приказчики, и унот, тоже низенько поклонились, приветствуя славницу. На торгу громко загомонили, узнавая дорогую гостью. Некоторые, правду сказать, не понимали, в чём тут дело, а другие, позабыв про свои дела, объясняли несведующим.

— Спасибо на добром слове, Луар Клетович! Всё ли у тебя по-доброму?

— Так твоими молитвами да добрыми руками, славница… Излечила ты доченьку мою и жену. Сердечное спасибо от всего нашего семейства. Поклон от родни моей… — и низко поклонился в пояс, — подарочек, от всего сердца, прими, сделай милость, — и протянул девушке красивый узорчатый пояс, отличной работы.

— Благодарю, Луар Клетович, за доброту твою и ласку, — ответила девушка, и поклонилась в ответ, передала подарок своей прислужнице.

Та ловко спрятала эту вещицу в плетёную кошёлку. Не удивилась, как видно, такому обращению. Рядом уже толпились праздные люди, а в сторонке, стояли и страждущие. Вот, от них подошёл к девушке один, и домая шапку, тихо проговорил:

— Сина, свет Прневна, сделай милость, обрати на нас внимание! Помоги, если сможешь! На тебя только и надеемся!

Девица спокойно, с достоинством, чуть склонила голову, и пошла вслед просящему. Здесь, у дорожной обочины, сидели на лавках и складных сиденьях больные и недужные.

Прислужник девицы, сразу сообразил, в чём дело, и принёс пару кадок чистой воды из колодца, пару деревянных посудин, и разложил раскладное сиденье для госпожи. Простая вроде бы вещь, из пары деревянных рамок и куска крепкого полотна. Нет в ней ничего сложного, а удобная вещь в любой дороге. Брать с собой удобно, не тяжело. А устал, поставил на ровное место, разложил, и посидеть можно.

Девица кивнула отроку, благодаря за труды, и спокойно села, поудобнее устроившись, привычно расправила длинную оборчатую юбку. Омыла перед таким делом, как должно свои руки, пальцы с крашеными в красный цвет ногтями.

Подошёл к ней первый, но не сам просил о помощи, а подвёл к девице болящего, всего в струпьях. Сина и не вздрогнула, не отстранилась в отвращении. Лишь закрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Наложила руки… Надо было собраться с силами, и она вся отдалась этому. Глубоко вздохнула, и теперь смотрела вглубь себя, проваливаясь ниже и ниже, в серую бездну. Веки её прикрытых глаз мелко дрожали, а сама девица замерла, сильно побледнела, и теперь сама дышала едва -едва, словно почти умерла.

— Ой, горячо как! — вскрикнул страждущий, пытаясь отнять руки от знахарки.

Да куда там! Нежные ладони, сроду не видевшие тяжкой работы, без единой мозоли, были сейчас крепче рук медника. Крашеные ногти впились в руки больного, как кузнечные клещи.

— Сиди да терпи, — прошептал человек, приведший болящего.

А другие, пришедшие сюда, кто излечиться, доверившись слухам о великой деве-знахарке, а кто и просто поглазеть, потешить своё любопытство, затаив дыхание, не отрывали взглядов от столь великого действа.

На их глазах, руки и лицо страждущего покраснели, и с больных мест стала осыпаться сухая кожа, словно чешуя. Тяжкую хворобу с человека словно смахнули кистью.

— Вот оно как… — прошептал один, мужчина лет сорока.

— Да уж так… Смотрю на это раз в пятый, а все привыкнуть не могу. Чудо ведь такое! — взмахнула руками его собеседница, — говорили ведь всякое, дескать, обманщица наша Сина… Сейчас ведь и за дугих примется!

— Отдохнуть бы ей надо…

— Творит всё без задержки. И не посидит, не отдохнёт… Всё в туах, будто подгоняют её. Сам смотри…

И точно, Сина излечила двоих детей от лихорадки, подняла расслабленного, так, что тот сам поднялся с носилок. Даже слепому вернула зрение заново.

— А теперь уверенно скажу, — и женщина вся напряглась, — благословила нас Царица-Небесная за верность нашу новой Царевной! Вот, Сина и есть, наша новая Царевна! И лучше, чем та, Альма с её жуткими страхолюдинами! Мертвечиной этой! Солнышко наше ясное… — умильно сложив руки, почти пропела женщина.

— Что же ты говоришь, безумная! — зашептал её собеседник, — грех это! Не может того быть! Только Мёртвая Царевна может властвовать и всем владеть! Такой Завет Елена Прекрасная оставила!

— А быть может, пожалела нас Царица Небесная, да Новый Завет нам даровала! И вот, залог её милости перед нами!

Народ, слушал эту женщину внимательно, кивали в ответ с большим удовольствием. Толпа собравшихся зашумела, заскрипела, да подалась. Двое мужиков, немалой силы, явились с носилками, с креслом.

— Верно, верно вы решили, — шептала проповедница, подняв правую руку с двумя пальцами, словно для благословления.

Хотя все в толпе знали, от самого старого до молодого, что не могла эта женщина благословлять, не имела такого права или разрешения. Да кто думал о таком в эти мгновения! Счастье и благодарность просто переполняли собравшихся. Всё уже считали, что пришёл конец годам безвременья, и снова наступило Божественное правление! Нет, неплохо управлялся Совет в Саргате, немного было недовольных или раздраженных поступками или велениями старшины Лита. И, смог вятший с дружиной и ополчением города отстоять землю от находников. Да, помнили это люди. Но, как же можно сравнить свет от сальной свечи и ту радость, которую дарит в сердцах наступающий рассвет? Солнечные лучи согревают всё сущее. дарят спокойствие и уверенность, счастье, мир и покой в сердцах.

И, верили они все, что истинная властительница, опять данная им самой Царицей Небесной, дарует им это. Люди даже не спросили дозволения самой Сины, просто взяли её на руки, и усадили на этот трон на носилках, и понесли. Позади выстроился ряд гудошников и рожечников, выводя стройный, разудалый наигрыш, словно во время действа, когда встречают приход Самой Царицы Небесной, в день славного Весеннего равноденствия.

Одна из женщин, стоящих около дороги, забормотала несуразное, обратившись к своим. товаркам:

— Да что же вы делаете… Куда сердешную тащите? Виданное ли дело, живую, на погребальных носилках нести? Греха не боитесь? Охо-хо — хо!

Запричитала так женщина, всё покачивала головой, смотря на случившееся. Судя по наряду, определённым образом повязанным головным платком, да браслетам на руках, имела она мужа, да троих детей. Достаток тоже был, и немалый, смотря по её богатым обновам.

— Опять ты всё бубнишь, тоску наводишь! Своими словечками вреными, только раздор наводишь среди честных людей, Лутовна! — осадила говорившую другая женщина, — хоть бы один раз чего хорошее сказала!

Назвала её женщина, всё же уважительно, по отцу Луту, а не по имени.

— Так нет, гадость всякую выискиваешь! — продолжила женщина, — Что ты понимать можешь в самом деле!,Люди всё от сердца делают, по совести. Значит, так и надо!

Та, которую назвали Лутовной, вдруг глубоко вздохнула, раскраснелась, словно спелая земляника, и только успела бросить, как камень, в лицо ответчика такие злые слова:

— Прошелестела, пролетела здесь нечисть, надо всеми… Так откуда тебе понять такое!…

Тирада не была закончена, и жаркий, злой спор был ещё в силе. Но, вдруг среди ясного синего неба показалась чёрная туча, и три молнии с оглушительным грохотом обрушились на носилки, в которых восседала Сина-целительница. Люди с криками разбежались, покинув ту, которую только что несли на руках, с таким благовением и почитанием.

К несчастной Сине кинулись на помощь лишь её сенная девка и отрок, бросивший на дорогу плетеные корзины. Куском полотна они обернули всё кричавшую от боли девушку-хозяйку, и повели домой.

А Лутовна, сделав знак рукой, отгонявший всякое зло, упала на колени, прямо в дорожную пыль, да принялась истово бить поклоны, не жалея собственного лба.

Раскинуть кости для Предтечи

— Прий Вересаевич, не гневись… Аскан-волхв не пожелал прийти! Прошептал он только, что не желает в таком доме замараться, чистоты своей лишиться… Дескать, как потом служить богам сможет, утратив благостность?

— Ишь ты… А раньше-то, не брезговал просить помощи у моей доченьки… Его- то внучку, она излечила… Не говорила, что постный день!

— Но, ученица знахарки нашей, Диты, дает тебе весть, дескать придёт, если ты её примешь. И попробует полечить твою дочь, несчастную Сину.

— Спасибо за добрую весть, Ватей, — повеселевшим голосом ответил глава дома.

Поднялся с своего кресла чинно и неторопливо, вдел ноги в мягкие туфли, и вышел из своей светёлки. Прошёл мимо сенной девки, вскочившей с лавки, как его заметила, и быстро проговорила:

— Госпожа здесь.

— А чего не в саду?

— Не знаю, Прий Вересаевич.

Мужчина лишь вздохнул, да вошёл в покои дочери. Та сидела на низком сиденье, и разбирала пряжу, неторопливо сматывала нитки. Одета была в простое платье, без узорв и вышивки, хотя раньше и в руки не взяла такое. Правда, лицо свое больше не прятала под платком. Только что глаза её и остались, а теперь словно, маска из коры приросла к лицу его красавицы.

— Здравствуй, батюшка… тихо проговорила Сина.

— И ты, здравствуй, доченька. Не приходят к тебе, теперь твои подруженьки?

— Верно, совесть им не велит… Смотрю теперь на каждого, да замечаю… Ты, вот батюшка, скоро на войну пойдёшь. Только вот помни, придёт час остановится. Да ночи не бойся, всё у тебя получится, как пожелаешь…

— А ты откуда всё знаешь, моя радость?

— Как тебе ответить? Вижу теперь всё. Что за чедовек, хорошее ли задумал, — сказала так, и отвернулась, принялась опять прялкой заниматься.

Словно эта вещица ей самой дорогой сделалась. Вертела и вертела, сучила нитку, глаз не поднимая. Тут сам Прий и не заметил, как Дита вошла в светелку. Села без приглашения, расправила юбку. И так, как бы нехотя, проговорила:

— Здрав будь, Прий Вересаевич.

Вятший муж только плечом повёл, сморщив лицо от досады. И то, хорошо, что не плюнула на пол, а то с неё станется, это он знал. Но тут Сина подняла глаза на гостью, моргнула так, и выдала:

— Что теперь в лесу живёшь? Не слишком ты пугай ту девочку, знахарка. Да и корень солодки себе заваривай, от кашля, первое дело…

— Кто как считает, — пробормотала Дита, но тут же вскочила с места, — откуда знаешь?

— Да знаю я всё… Давай руку, полечу тебя…

Знахарка тут была удивлена. И то, её известную по всему Саргату целительницу, саму излечить собираются. Да не Избранная, а девчонка совсем ещё, не прошедшая искуса. Собиралась отказаться, хлопнуть дверью и уйти, но, не хватило сил. Да и кашель… Он просто убивал ее. И, она протянула руку, решив сейчас, что спорить не стоит.

Её запястье ухватили пальцы девицы, покрытые струпьями коросты. Больше похожие на куриную лапку, чем на человечью руку. Крепкие, словно отлитые из меди, и такие же горячие. Дита едва не закричала от боли, но опомнилась, стерпела. Не хватало ей, знахарке из Дальнего леса свою слабость перед девицей показывать! Но тут осторожно вздохнула, ощутила, что прочь ушла болезнь, словно и не было её.

— Ну как, Дита? Ушла от тебя лихоманка?

Хотела уже соврать знахарка, да не смогла. И то, не то что стыдно, а неудобно стало перед столь великой целительницей. И, хотя и наказала её сама Царица Небесная, так не убила же, а значит, имела тут свой умысел…

— Чего молчишь? — спросила опять Сина.

— Раскину я для тебя кости, девица. Не побоюсь гнева Богов… — проговорила Дита, — пусть будет, что будет… Всё приму…

Поклонилась Дита, на все четыре угла в светлице, коснулась ладонью переносья, принимая всякую волю Елены Прекрасной. Затем быстро вытащила, считай что вырвала, заветный замшевый мешочек из своей кошёлки, сплетенной из тонкого лыка, и поставила на стол. Глухо брякнули внутри белые альчики, бараньи кости, только и пригодные для тайного гадания. На каждой кости были выжены священные руны, и через них говорила с людьми сама Елена Прекрасная. Многие боялись такого колдовства, другие внимали, почтительно кланялись. Третьи, перешли на гадание по Костяной таблице, где вот начертаны числа. Но, Дита всегда блюла древние обычаи. и не склонялась к новым установлениям. Не доверяла ими всё тут. Думала, да и видела, что не просто так ложатся кости, а по велению богов. Через эти невидные костяшки с ними говорили Елена и Велес. А уж дело людей, смогли они услышать, или нет, так это их дело.

И принялась трясти мешочек с костями. Затем, протянула к девице. Да, только тот, кто спрашивает богов, должен и тянуть кости. Ведь с ним сейчас станут говорить Высшие.

— Станешь тянуть три раза. Берешь по три кости, и кладёшь на стол. Тыльной стороной. Говорить тебе нельзя. Всё делаешь молча.

А Сина кивнула, и глядела теперь в отверстый мешочек так, словно смотрела в самую бездну Тартара. Но, только поджала изуродованную губу, и резво сунула туда свою руку, правую, как должно. Ухватила, словно рыбу поймала. Уложила три кости на стол. Дита одобрительно кивнула, побуждая продолжать. Сина сделала ещё два таких рывка, тяжело задышала, и замерла, словно пробежала целую версту.

Дита свернула замшу мешка, и тихо, совсем по- кошачьи, подошла к столу. Нет, не стала бормотать никаких заклятий, или возжигать ароматы, просто стала читать руны, и побелела вся, едва не упав на пол.

— Что такое? — испугаась теперь сама Сина, за знахарку.

— Слушай, и запоминай веление:

«Вышло так, как суждено…

Бремя лишь одной тебе дано…

В славный день Царевну встретить…

Знаком добрым ту отметить…

Как придёт тот славный день…

Так уйдёт твоя болезнь.

Сина поспешно закивала, услышав такие слова. Чуть не зарыдала, потянулась к низкам золотых колец, желая отблагодарить знахарку.

— Дита, возьми… — и она протянула награду.

Почти с обидой в голосе сказала несчастная девушка. Малые колечки со звоном перетекали сверху вниз, поблёскивая в свете яычков масляного пламени. Но, знахарка поспешно убрала руку, и резко ответила:

— Что же, я совсем из ума выжила, брать золото от самой Предтечи…

Ладони у Диты всё тряслись, она старалась даже не смотреть на лицо Сины. Кошёлка её упала, а Целительница кинулась помогать гостье. Дита же, непрерывно кланяясь, поспешно собрала свои вещички и едва не бегом кинулась из терема Прия Вересаевича.

А тут пришёл сам вятший муж, еле дождавшись, когда уйдёт гадалка.

— Что сказала знахарка-отшельница?

— Есть надежда, батюшка… А не приходили ли в город гости, не наши, и девицы или женщины?

— Так зачем тебе… Ну, вот, из Варты купец придёт, с ним всегда сенная девка следует…

— Всё, я побежала! Встретить надо!

— Дочка, так хотя бы плащ дорожный возьми… Холодно ведь, простынешь…

— Спасибо, батюшка! — и Сина, укрыла этой накидкой своё лицо.

Прий только пожал плечами, не понимая, что она делает. Впрочем, не возражал, если это отвлечёт дочь от её горестей.

А Сина, словно огонь маяка во тьме, встречала путников, шедших в Саргат. Не пропускала теперь не единого.

Часть Первая Саргат, город на великой Оби

Девчонка, что видит Всё…

Маленькая Ульна

Молодая женщина все суетилась у кроватки, не находя себе места. Всё поглядывала на это прибежище сна, с лежавшим на ней ребёнком. Иногда, сама вытирала слёзы со своего лица уже насквозь промокшим платком.

В этой невеликой горнице стол был уставлен малыми светильниками, фитили, пропитанные маслом, давали много света, окрашивая богатое убранство в золотистый цвет. Здесь, у поставца, сидела покинутая маленькой хозяйкой роскошная глиняная кукла, без лица, но в меховой и оадной одежонке, похожая в ней теперь на маленького медвежонка. Роскошный, весь изукрашенный резьбой и расписанный красным и золотым ларь, скамьи у стен покрыты плетеными ковриками, дощатый пол скрывал мягкий войлок ковра. Окна, с резными рамами, прикрыты ставнями изнутри. Но, в обычное время, радостное, свет проникал через бычий пузырь. Было здесь очень уютно и красиво, видно, что очень все любили хозяйку этой горницы.

— Мамочка, мамочка… Глаза… — раздался опять детский плач, — не могу, не могу… А там, — и маленькая ручка показалась из под мехового покрывала, — опять стоит Серк… Ему грустно и холодно… Он себя сам так назвал, мамочка… Точно, я не вру… Вот, весь чёрный, сам в чёрном… И челюсть у него отваливается…

— Да что же ты, моя маленькая, — и мать выхватила девочку с кровати, и принялась быстро целовать её лицо.

— Вот, он стоит. Неужто ты не видишь? — и малышка удивлённо таращила на неё свои глазки-щёлочки.

Вчера, хмурясь, Лит, её муж, всё же рассказал Сите о том, что он убил одного из вятших, Серка. Уж пятнацать лет назад, в этом доме, в подклети. А в ночь того же дня, вытащил труп и утопил в болоте. Серк пытался сам убить Лита, заплатив за то лихим людям. Да правда вышла наружу, и старшина сам убил Серка. Но честным боем, дрались на кинжалах, Лит смог убить врага. А всем говорил потом старшина. что пропал Серк. Искали его, но, не нашли.

Женщина пыталась не заплакать опять, еле сдерживалась. Сил не было совершенно, тяжкий камень просто упал на её сердце. А глаза у дочери еле открывались, превратились в маленькие, узкие, гноящиеся, воспалённные щёлочки. И, у её малютки, опять был жар, она почувствовала это по горячей коже ребёнка. Достала ещё одно одеяльце, войлочное, красивое, с вышитыми цветами.

Тут чуть скрипнула дверь горницы, и в проеме из черноты показалось лицо её мужа. Он, даже позволил себе, улыбнуться и сказал:

— Сита, Дита готова помочь…

— Так привези знахарку сюда! — нетерпеливо ответила женщина.

— Дита передала, что Ульна должна пожить у неё месяц. Тогда, сможет излечить нашу дочь. Говорит, что ей точно боги помогут. А так. по иному, она не может ручаться…

Сита, только что и могла сжимать и расжимать собственные узкие кулачки, да кусать губы, проклиная собственную слабость.. Кто в округе, да и в Саргате, не знал о норове этой лесной знахарки? Но, помнили и другое, излечивала она страждущих. Дита умела многое, очень многое, и блюла свою честь. Смиряла каждого, кто посмел её унизить.

Сита поглядела опять, на своего супруга, ища у него помощи. Или, хотя бы, успокоения, доброго слова… Но, Лит, словно ослеп и оглох, или просто окаменел. Ждал, что скажет теперь жена..

— Царица Небесная… — почти в отчаяньи прошептала Сита, — хорошо, мы едем! Упряжка и повозка готовы? Или опять надо ожидать?

— Всё уже сделано, Сита… Едем, да побыстрее.- стараясь сдерживаться, отвечал ей супруг.

Сита опустила голову, едва соображая, и пытаясь снова не разреветься. Сил не было совершенно, но она всё же изрекла:

— Дары для ведьмы, и припасы… Не забудь… Я игрушки, меха для Ульны приготовлю…

Лит кинул, подошёл поближе, и погладил еу по плечам, пытаясь хоть немного успокоить несчастную женщину. Сита медленно подняла на него глаза, медленно поцеловала в щеку, но тут же нахмурилась, повернулась к ларю с добром.

Опять вскинулась тут Сита, словно вспомнила нечто важное, принялась поспешно собирать скарб в корзины, готовясь ехать в дальнюю дорогу.

Лит, старался хотя бы выглядеть спокойным. Не мог поверить, что такая беда с ним приключилась, и собственная дочь его теперь насквозь видит. А он уже забыл про то давнее убийство Серка. Плохой был человечишка, как уверенно о том говорил сам себе старшина. Но, старался поддержать он любимую супругу, да вылечить родную дочь. Тихо тут проговорил:

— Хорошо! Всё уже готово, Сита.

Ведьма и жилище в лесной глуши

— Вот, заноси её сюда, и клади осторожно. — строго приговаривала знахарка.

Лит, уложил свою дочь, укутанную в меха на большую кровать, в которой можно было укачивать лежавшего. Хотя спальное место было в добрую сажень длиной. Удивился немного, но, промолчал.

— А ты как думал, Лит? Для всех хворых, да больных разумом, это местечко. Помогает каждому, поверь уж мне…

— А вот, Дита, мешки с крупами, да восемь кульков хорошей сеяной муки. Хлеба доброго напечешь. А это, в корзинах, и окорока. И, меха на кровать, чтобы ты не мерзла ночью. Тебе и Ульне.

— Спасибо за заботу, Сита.

— Постаралсь ты ничего не забыть. Только излечи нашего ребеночка…

Знахарка в ответ лишь сверкнула голубыми глазами из под густых брвей, да насупилась.

— Так значит, мёртвых наяву видит, не во сне? — спросила она, — не напутала чего?

— Видит. Верно видит, без обмана, — проговорила гостья, — ты уж, сними с неё морок, сделай милость!

— Давно про таких не слышала, — пробормотала знахарка, уминая траву пестом, — ничего, помогут добрые травы, не кручинься…

Женщина оглядела небогатые покои знахарки с надеждой, а то и с затаённой уверенностью. Необычно всё здесь было, не как у людей. Здесь, в горнице, в углах, стояли резные образа духов, а также вечно юных Ивана- Царевича, да самой Елены Прекрасной. А под потолком, под матицей, сушились целые охапки добрых, духовитых трав. Видно, столь лечебных и сильных, дарующих выздоровление страждущим. А Дита, взяа в руки липовую бадейку, чистую тряпицу, да принялась обмывать покрасневшее личико девочки. Глаза, скрытые под опухолью, гноящиеся и страшные. Затем, губы, покрытые коростой. Тут, под её ловкими руками, опухоль стала спадать.

— Царица Небесная, — тихо прошептала Сита.

Знахарка в ответ, сделала жест благословления, правой рукой. Два пальца смотрели на гостей, а остальные, с силой поджимал большой палец. Так и провела рукой, сверху вниз. А Лит и Сита, в ответ почтительно поклонились, показывая вежество и благодарность.

— Всё идите уже. Девочка поживёт у меня с месяц… — тихо говорила хозяйка дома.

— Благодарим тебя, Дита…

— Десять колец золотых привези, старшина…

— Конечно, знахарка. Всё, что пожелаешь.

Не считал старшина такую цену чрезмерной за жизнь и здоровье любимой доченьки. Отдал бы сейчас и больше, хотя бы и в сто раз.

— В сто раз не надо, старшина, — неожиданно ответила знахарка, — Не мне это надо, а твоей дочери, Лит. Носить она их станет, никогда не снимая. Ни в бане, ни на покосе, вообще никогда. Ну всё, идите уже!

Десять золотых колец на пальцах

— Я здесь! — раздался весёлый крик в доме.

Знахарка с улыбкой оглянулась. В горницу вбежала девочка, забавного вида, все его пальцы рук были украшены тонкими золотыми колечками. В остальном, всё обычное, девчоночье платье, расшитый поясок, коричневые ботинки. Маленькие косички на бритой голове, впрочем, смотрелись презабавно. Да и то, радовала своим видом маленькая гостья одинокую знахарку.

— Я уток покормила, как ты сказала! — прокричала она.

— Вот и умничка!

Девчонка радостно обняла женщину, как родную. Да и знахарка была рада, как за четыре недели изменилась маленькая Ульна. Болезни и кошмары больше её не мучили. Правда, и сейчас маленькая гостья не любила оставаться дома одна. И, на улицу без масляного фонаря не выходила. Не жаловала темноту и одиночество..

— А поесть вот нам надо… — напомнила знахарка.

— Дита, ты обещала, что дашь посмотреться в своё волшебное зеркало! Я помню!

— А точно ли зочешь? Может быть, рановато?

— Я себя вела хорошо, и даже двор веником прибрала, — отвечала девочка, — старалась, слушалась…

Совершенно невозможно было отказать ей, особенно, если девочка делала такое умильное личико.

— На вот, посмотри на себя, — пробурчала с улыбкой Дита, — красавица же просто…

Ульна кивнула, хотя за мгновение до этого страстно жаждала показать язык знахарке. Медленно подняла блестевшее бронзовое зеркало. с вниманием воззрилась на себя. Осторожно коснулась пальцами левой руки маленького носа, розовых губ, светленьких бровок, улыбнулась. Всё, кажется, стало совсем хорошо. Оглянулась через плечо, но у дверей, и в тёмном углу. больше не было чёрных теней, страшных обликом. Никто более не шептал, или посвистывал, силясь попросить её о помощи. или предупредить… Всё было спокойно, и маленькая Ульна вытерла белым платочком вспотевший лобик. Но, быстро вгляделась в своё отражение, и тут же испуганно закричала:

— Дита, у меня теперь стали глаза разного цвета!

Лит, предводитель воинов Саргата

Рать из Варты

Хмурый и тёмный лес жил своей, скрытной и невесёлой, незаметной чужому взгляду жизнью. В этой густой чаще, среди высоких, неохватных, стволов сосен, громадных, спутанных ветвей было пустынно и тихо. Только иногда мелькал тусклым огоньком рыжий мех шустрой белки, проверявшей свои богатства в малом дупле дерева. Или, подавал царственный голос громадный ворон, усевшийся на сухой сук, высоко вознесшийся над сырой землёй, усыпанной сухими ветками, шишками и старой волглой хвоей.

А тут, нежданные и незванные, показались люди, да непростые, а оседлавшие лесных великанов, больших лосей. И, эти гордые животные, спокойно и с достоинством несли их на своих спинах. Шли они уверенно, словно знали каждый кустик, каждое дерево в этих пустынных местах, не боясь потеряться и сгинуть тут беззвестно.

— Что Лит, верную ли тропу выбрали? — спросил тут один из воинов, — дорогу в лесу, потерять всякому немудрено.

— Так и мы сами с усами. Приметы ведаем, не сомневайся, — улыбкой ответил молодой мужчина, показывая на мох, выросший на южной стороне древесного ствола, — не сомневайся, Усвят. Дойдём, не заблудимся. Главное, потише двигаться…

Тот же, уважительно поглядел на чудо-чудное, привезённое из далёкого Гандвика, в руках у старшины. Добрая вещица из рыбьего зуба. Был Усвят тиуном у старшины Лита, присматривал за его добром, разбросанным в посёлках и заимках. Дегтярня, солеварни, немалым имуществом владел прижимистый старшина Лит, голова древнего Саргата. Богат был его покровитель, и умел вести непростые торговые дела.

— Тамошние мореходы много дорогих вещей с дальних краёв привозят. И трудно и опасно ходить в туманных да холодных морях, в самом море-акияне. Такую штуковину придумали, рисунок звёздного неба на бронзе, что бы не заблудиться. А другие говорят, дескать, это сама Елена Прекрасная сотворила, да это кто его знает. Сам ведь знаешь, туманы на Океане не редкость, и без этого, там пропадёшь. Потому и прозвали, Полярную Звезду «Маткой», или зовут ещё ласково, «Маточкой», вроде как мать родная для каждого морехода. Видишь, и нам что- то сгодилось, что с Севера привезли. Я рыбий зуб и бронзовую карту в Гандвике, у самого кормщика Виты за сорок отменных соболей сменял. И, не жалею.

— Толковая вещица, слов нет… — медленно проговорил тиун.

— Ты, Усвят Сутоевич, пошли гонцов к сотским, что бы не отставали. Должны мы выйти к берегу, одновременно.

— Всё исполним, не сомневайся, старшина! Теперь, и сами с усами, небось, и без Мёртвых Царевен управимся! Своим умом проживём! Ты то, старшина, одно войско чужаков побил, с ополчением из Саргата! И, из Оума не пришлось нам помощи просить!

— Так-то так, да всё одно, Усвят, следи за языком, — и старшина беспокойно оглянулся, — простые родовичи, не больно любят такие речи.

Тут уж сам тиун, человек неробкий, а сразу поспешно замолк, даже побледнел лицом. Знал, как теперь стала сурова Правда к тем, кто любой раздор начинает сеять, или, заговор задумывать. Строгий Завет оставили Царевны-Близнецы во всей Сибири, в обширных русских землях. Грозила смерть всем отступникам и заговорщикам, а если вече пощадит, до изгнание в дикие земли, навечно. А имущество всё, до единого беличьего хвоста, отдавали на поток и разграбление. Хватило всем людям того урока, с давним заговором старшин Саргата и Оума, не желали люди больше кровь лить за алчность и злобу вятших, больших людей. Но, теперь мир и покой воцарился всех землях, не было раздоров аж восемьдесят лет, после того как Царевны Елка и Ель уснули.

— Видишь сам, Усвят, научились мы сами без Царевен обходится, своим умом жить, — с гордостью заметил Лит, — не тыкают нас мордами, как слепых кутят в блюдце с молоком, и уму не учат, как недорослей.

— Так то, конечно… Да исцелять так никто не может, — отвечал верный служник своему старшине, и с удовольствием снова на него посмотрел.

Выглядел Лит истинным предводителем войска, в толстых войлочных доспехах, ослепительно белом шлеме, покрытом клыками кабана, с сложенным щитом-крыло, повешенным за спиной. И оружия хватало- бронзовый секач, длинная палица, едва не рост человека, и копье- коса, совня, с наконечником в локоть длиной, которым можно было и рубить и колоть. Ну, и конечно, лук и стрелы, непременное оружие. И сам тиун имел ладный кожаный доспех с китовым усом для крепости, кожаный шлем, щит-крыло, как у всех гунов.

Тут, к ним подъехал воин, с гордым лицом. Быстро кивнул, не снимая шлема, и начал говорить, смотря только на Лита:

— Дозоры чужих у дальнего ручья. Жгут костры, варят похлёбку, но, берегутся. Чуть далее, основной лагерь, там двенадцать сотен воинов, не считая баб. Ночь ведь… Да и наши воины устали, намаялись…

— Спасибо, Катей. Бери ты, друг, лучших охотников, бейте дозорных у находников, но, только ножами. Что бы тихо было, не почуяли они ничего, да не снялись с места не сбежали ночью. Затем, бросаемся на лагерь… И всего времени отпущено нам, до рассвета…

— Все разом нападем? — живо спросил Усвят.

У тиуна аж горели глаза, не терпелось броситься в бой. Словно на пир спешил, а не на битву.

— Ты, Усвят, с двумя сотнями остаешься чуть позади. Мало ои что хитромудрый вождь Салим выкинет… Уж не раз мы с ним сталкивались… Да всё уходил, проклятый, ужом в малую щель пролезал…

— Непременно побьём мы их. Прижали чужаков. Слева, болота начинаются, справа и позади- река, берег обрывистый, не уйдёшь с возами. Толково ты Лит, всё продумал, затащил Иглима в это гиблое место…

Приятны были старшине таки речи, да ещё от старого, умудренного в походах Катея. Лит, так даже приосанился, сидя в седле.

— Ладно, начинать пора… А то ведь немного времени осталось.

Катей кивнул, и послал своего сохатого неспешной рысцой, к засевшим в засаде войске гунов. Лит, с довольным лицом наблюдал, да больше слушал.

— Старшина, позволь мне вместе с Катеем, идти в бой! Чего здесь стоять?

— Сказано тебе стоять, так и стой. Я вот, тоже смотрю да слушаю. Непрост вражий вождь, ох и непрост…

Воины Катея

А пока, пара десятков гунов побили вражьих дозорных, и дали знать воеводе. Тяжкое уханье филина раздалось в лесной глуши. Это был верный знак для предводителя войска.

— Ну всё… Вперёд! — крикнул Катей.

Тут уж ночью тишину разорвал пронзительный голос турьего рога, призывая на битву всех гунов из Саргата! Лесные воины бросились вперёд! Не медля, прицепив к возам чужаков толстые канаты, могучие лоси, лесные великаны, растащили эту стену лагеря, собранную из тяжёлых повозок! Пара повозок, даже перевернулась с грохотом, упав на бок, на большие крепкие колеса, сбитые из досок. Вопли и крики раздались в лагере, бросились вперед дозорные, не успевшие еще сесть на коней. А навстречу им уже шли сплошной стеной гуны, верхом на своих лосях. Смяли они, разметали слабый и нестройный заслон чужаков, и началась рубка у шатров и палаток, при свете горящих костров.

— Не давайте им уйти! — кричал взбешенный Катей.

Воевода видел, как сотня чужаков, прикрывая женщин, пытается перейти через болото. Находники пускали стрелы, бросали дротики, не давая гунам подойти ближе. Но, рукопашная продолжалась, и даже сам Катей несколько раз пускал в дело любимую совню. Колол и рубил, рубил и колол, без пошады. пуская кровь врагам.

Вот, они оказались у шатров, а далее, была и вожделенная добыча, десятки коров, сотни овец. Удача их не оставила, радость просто клокотала в сердце Катея. Будет чем порадовать воинов, наградить их храбрость, говорил он себе.

— Все сделано, воевода! — крикнул подъехавший к нему десятник.

Воин всё держал в руке палицу, сплошь покрытую кровью до самой рукояти. Боец улыбался, ощерил зубы от неуемной радости.

— Победа! Сами сокрушили врагов, без помощи Мертвой Рати! Вот оно, Катей!

— Не торопись, Глут, надо дождаться рассвета. И пошли вестника старшине Литу. Будьте осторожны, в возы не лезьте, а то кто-нибудь получит удар ножом в бок…

— Конечно, Катей… Я присмотрю сам. Без глупостей обойдёмся!

Засада Лита

— Лит, вот, показались! Смотри, беглецы!

Усвят показал рукой на бредущих по гати в предрассветных сумерках чужаках. Точно, впереди кучка воинов, за ними тащились женщины, а позади, опять брели мужчины с оружием в руках.

— Видишь, Усвят, настало и наше время. Пусть полусотня спешится, я пойду с ними. По звуку рога, кидайся к нам, на помощь, с всадниками.

Тиун не стал спорить. Знал, что не убедит старшину, да и побаивался его гнева. Знал, что Лит, бывало, не спускал непокорства. Видел сам Усвят, что всё складывается так, как говорил Лит, и оставалась лишь исполнить его волю.

— Как скажешь, старшина, — проговорил тиун.

— Именно так, именно так, мой отрок — с ухмылкой ответил Лит, — вот, подержи моего сохатого!

И он бросил повод в руку своему отроку. Не посмотрел, поймал, не поймал, знал, что всё исполнит верный Усвят. А сам, перекинул правую ногу через круп сохатого, и лихо спешился.

Сам пошёл впереди, закинув щит за спину, с страшной совней в руках. Больше всего старшина любил это оружие. Ни меч, ни палица, ни к чему не лежало сердце опытного бойца.

Если честно, всегда жаждал заполучить ту Косу Смерти Альмы, выкованную на далёком Таймыре из самородного железа. Да это оружие спрятали подгорные дактили, маленькие хитрецы и проныры, и связываться с ними не хотел даже гордый старшина Саргата.

Так что Лит надеялся лишь на бронзовое лезвие своей совни. Проверил на бегу, ладно ли лежит в руках- лихо крутанул на бегу недлинное оскепище, остался доволен. Воины Лита, и он сам, спрятались в канаве, за кустами, ожидая врага.

Вперёд подались пятеро дозорных с луками в руках, привыкли быть наготове испытанне воины. Услышал старшина тихий свист, понял, что враг перед ними. Быстро оглядел своих бойцов. Те, взялись за длинные палицы, в рост воина, страшное оружие гуннов. Оскепища сработанные из старого дуба, навершие увенчивал граненый камень, заостренный с двух концов, так, что бы можно было бить тычком врага.

Воины, как всегда, ухмылялись перед схваткой, давали этим дар богам. Любит Елена Прекрасная, Царица Небесная и Пекельная, улыбки людей, а особо- когда те на смерть идут, не боясь Врат Того Мира.

Но вот, раздался долгожданный свист дозорных, и вся избранная дружинка старшины выскочила из своего укрытия. Тут, засвистели стрелы, его дозорные принялись бить не жалеючи находников.

Тут, на палке, над ними взметнулся Белый плат, привязанный к ветке. Помнил Лит обычаи, поднял руку, останавливая бой, хоть и не хотел этого.

Цвета, собой уплатившая цену крови

Из кучки чужаков вышли трое. Сначала Лит подумал, что среди них один настящий снеговик. Странновато выглядело это. А впереди важно шествовал волхв, или шаман, как звали таких, приближенных к богам, чужаки. Седовласый, в богатых меховых одеждах, сплошь покрытых блестящими костяными бляшками. Потому и казался почти белым, снежным, в лучах утреннего солнца. Потряс шаман своим громыхнувшим посохом, и воткнул его в землю. Простёр руки, с трясущимися в экстазе пальцами, в умоляющем жесте, упал на колени, поднялся. Проникся зрелищем старшина, поглядел на тиуна. А тот примолк, аж рот раскрыл. Совета подать он уже не мог.

Вздохнул тут Лит, и нехотя, чуть склонил голову. Помнил он Заветы, что дала им Ильза, и даже он не смел их нарушить: «Выслушай просящего, будь это хотя бы и зверь лесной!». Пожил старшина немало, навидался уж всякого. Жалели гуны живность лесную, кто приходил к ним, прося о помощи. Волхвы вытаскивали занозы, спасали зверьё. А те помнили добро, хотя и по-своему. Вот, мать Лита излечила лесного котенка, принесенного его мамашей. А захотел с ним поиграть он тогда, мальчишка, кошка царапнула его, прямо в лицо. Так, что и шрам остался на всю жизнь. Правда, в тот вечер притащила кошка из чащи утку, и положила у дверей, да и орала всю ночь, спать не давала. Извинялась, по-своему…

— Я, старшина Саргата, Лит. Что хочешь сказать, волхв чужаков?

— Пощады прошу! Имя мое, Ергал. А это, вождь наш, Иглим, — и шаман кивнул головой, указывая. Вот, остались у нас почитай, одни девки и бабы, да воинов малое число. Побил ты нас, старшина! Выкуп мы дадим, две тысячи колец золота!

— Не по Правде ты пошёл в поход, Иглим. Твой же отец, Великую клятву давал, не воевать с нами. И дед давал, да тоже ходил в наши земли.

— Почти двадцать лет не воевали, Лит. Воины подросли, не верят больше в силу Руси. Ведь Царевны уж как восемьдесят лет, как уснули. Про то вся Великая Степь ведает! И захотели, мои люди, проверить свою удачу, и вашу силу.

— И как, неужто проверили?

— Есть она, эта сила, никуда не ушла. Помогают вам Боги, — и вождь чужаков хитро улыбнулся.

— Я могу вас всех побить. И золото ваше заберу, и все добро, что на вас. тоже, — спокойно заметил Лит.

— Конечно можешь. великий воин! — вмешался Ергал, — всех до последнего. Да кто же тогда расскажет в бескрайней Степи о столь Великой Победе? Кто сложит повесть о непобедимом воителе? С нами умрут и слова о твоём подвиге.

Поглядел на этих чужаков Лит, недобро тут усмехнулся. Перебить их всех, и жить станет куда легче и проще. Меньше дозоров выстывять придётся, меньше будет отчаянных ночных схваток, засад, горящих усадеб. Думал, но пока молчал. Тиуну слова не давали, тот не лез вперед, рта не открывал. Умником показал сея Усвят.

Смотрел на гунов, качал головой и молился Ергал. Мог сейчас всё обумать спркойно. Видел, что совсем плохо дело, погибнет, сгинет безвестно всё племя до единого человека, прекратится его род. Иглим, вождь, хмурился, помалкивал. Не знал, что ещё сказать.

Тут к Литу, к его ногам, кинулся человек, с лицом, скрытым под покровом войлочного плаща.

— Пощады! — раздался душераздирающий крик.

Лит едва не взмахнул совней, не разрубил плполам ненакомца у своих ног, да вовремя остановился, разом отбросил оружие. Колени его обнимала юная девушка, с заплаканным лицом, подняла на него глаза, и сглатывая от волнения слова. быстро-быстро заговорила:

— К Правде взываю! И к Святым Заветам! Согласно изречениям Царицы Елены, я в праве выкупить своих родичей ценой собственной жизни! И отдаю себя в уплату их вины перед вами! Стану твоей чернавкой или любого воина твоего!

Смелой была эта девица, оценил её отчаянную храбрость старшина Лит. И красива была, словами не передать. Пусть, не русской красотой, а всё же. Нежный овал лица, яркие, пунцовые губы, чёрные, как ночь, глаза. Встрепенулся Лит, и отойти не мог, схваченый за ноги этой девицей. А отбрыкиваться, а отмахиваться, невместно ему было… Покаать, что девку испугался? Или, ещё хуже, Заветы позабыл? Усвят же, по юности, словно остолбенел от такого зрелища.

— Честна ты и смела, как никто, славница! И, хоть не нашего ты рода-племени… Говоришь храбро и складно! — заговорил Лит.

С умом сказал такое умудрённый опытом старшина, хитро ухмыльнулся, поглядел на тиуна. Решил, что хорошо, что Усвят зесь, молодой да неженатый. И, хоть уж в возрасте был предводитель саргатской рати, о тридцати годах, но хитрую каверзу задумал. Нет, конечно, золото и так они забрать могут, но ведь слава, она завсегда важнее… И, хотел поддеть он старшину Оума, самого нарочитого мужа Малея. Не в больно хороших отношениях они были. Вот ведь, не поверит, когда услышит про такое, случившееся в Саргате…

— Все ты говоришь складно девица, как зовут тебя?

— Так Цветой, Цветком, если по-вашему…

— Это моя дочь, — тихо проговорил Иглим, опустив глаза.

— Не по-вашему, девица, а по -нашему… — отвечал Лит- Усвят, подойди… Станет он твом мужем, Цвета. Я уж женат, а по Закону, других жён водить не могу. Коли согласна, то быть по сему, выкупила ты собой жизнь единоплеменников. А должны они тебе, давать на поминки, каждый год, по десять овец да две коровенки, войлока доброго по десять локтей. Такие мои слова. Поднимись, славница.

Лит взял её осторожно за руку, да передал, словно богатый дар, обомлевшему Усвяту. Девушка так и стояла, покраснев от стыда, и опустила глаза, не смея смотреть на других. А Иглим, знаком позвал своего человека, тот положил перед старшиной Саргата мешок с золотом.

— О, великий и мудрый Лит! — закричал тут шаман, — мудро ты решил! Какой умный человек! Солнце и Луна видят это! Сама Золотая Мать видит это! И великие Боги согласны с твоими поступками!

Ерглан достал из своей котомки вышитый поясок, соединил руки Усвята и Цветы, и принялся с бубном скакать вокруг них. Наконец изрёк:

— Духи довольны! Брак освящён!

Лит опять усмехнулся, снял с разгорячённой головы свой шлем. Прикрылся войлочной, расшитой, шапкой. Волосы не мешались, брит он был наголо, как и все гуны. Лишь малая косичка светлых волос оставалась на его затылке, как знак преданности. Говорят ведь, что за шикху, каждого гуна Елена Прекрасная из Пекельного Царства достанет, спасет, вытащит в тот, страшный урочный час. Все погибнут, а они одни спасутся, как преданные Царице Небесной люли.

Чужаки торопливо уходили, покидая земли Саргата. Воины гунов, переговаривались, посматривали на старшину и его тиуна, а ещё больше, на чужеземную девицу, данную ценой крови. Не роптали воины, добыча была немалой. И, удивительное ведь случилось…

— Что, Усвят? Твой сохатый и твою суженую домой привезёт. Теперь, Липке придётся дожидаться другого жениха!

Тут уж Цвета сверкнула своими чёрными глазами. Видно, что с характером оказалась девка! Ишь ты, как встрепенулась!

Лит же вскочил на своего сохатого, махнул рукой, давай знать вестовому. Тот, понимая, затрубил рог, сзывая всю рать к месту сбора, Война была окончена!

Возвращение

— Труби в рог, Данко! Пусть все слышат!

Лит был радостен, оглядывая вятших людей, и всё войско Саргата. Не было тут ни единого пешего, а все ехали на сохатых. Позади рати двигался обоз, из своих повозок, и захваченных у чужаков. А уж последними, шли стада коров да овец, взятыми в вражьем лагере.

— Катей, пошлёшь к волхву Аскану вестника. И пусть пастухов вышлют, не со стадом же в город заходить!

— Всё сделаем, старшина! И, Семерым из Совета сообщу о нашей великой победе.

— Да, не медли!

А вскоре, через две версты, покаались и громадные валы их города, и обширный посад с торгом, раскинувшиеся вдоль реки, на высоком берегу. Кажется, весть добралась до народа, все высыпали на обочину встречая долгожданных родичей. Тревожно было сейчас на сердце у Лита. Немного воинов погибло в схватках, а всё же, как отнесутся к нему люди? Но нет, приветствовали, ни слова хулы не сказали! Бросали ему цветы, радуясь победе!

С любопытством глядели и на Цвету, иноземную супругу Усвята, на богатый её наряд, лишь оттенявший яркую, буйную красоту. Выглядела так, словно не девица ехала в открытой повозке, а сама Жара-Птица посетила их град, сияя золотом и мехами! Ярко искрились каменья её убруса, сияло червонгое ожерелье на точёной шее красавицы! И ей, в знак признания, кидали венки сплетенных цветов! Никто и не припомнил, что она сестра Иглима, зорившего их земли! Усвят же, гордый от этого, правил двумя лосями, впряженными в повозку. Те же, словно понимали и разделяли эту гордость, аысоко поднимали головы, враз страли точёными копытами по деревянной мостовой.

А у ворот крепости, на площади Саргата, стояли Советники, а среди них и волхв Аскан, в парадном облачении, сплошь расшитом золотыми бляшками. С посохом в руке, из резной кости. Видел Лит, как кривятся некоторые вятшие люди. Шеко, так едва на мостовую не плюнул, Зиман, родич Малея, лицо в сторону отвернул. Помнил Лит, как призывал всех Зиман просить помощи у Оума. Кадим, вот, был спокоен. И друзья его, Азат, Савир и Реза, сподвижники. Хотели на бой идти, да упросил их Лит здесь остаться, присмотреть за порядком. А на встречу вышла супруга, сама Сита, в нарядном платье, меховой накидке, волосами, покрытыми ярко-красным платком, тонкого полотна. Тут уж спрыгнул на землю Лит, поклонился всем поясно, на все четыре стороны.

— Рады тебе, старшина. Пришел ты с победой! — проговорил волхв, ударяя посохом в землю, — все поют о твоей Великой Славе!

— И, с миром, я возвратился, о мудрый Аскан. Мой троюродный брат, Усвят, взял за себя сестру вождя Иглима, прекрасную Цвету!

Усвят за руку вывел свою пока ещё, невесту. Вятшие, из Большого круга, просто лишились языков, обомлели. Даже Шеко и Зиман подошли ближе, не веря сейчас своим глазам.

— Я слышал немало за свою жизнь. О разной небывальщине. Дескать, есть такое… Неземная красота, — не в такт заговорил Шеко, — теперь, я это увидел!

— Смог ты удивить всех, Лит, — заметил и Зиман, — умен и удачлив, старшина города Саргата!

Но заметил Лит, что не рад говоривший. Как словно перекосились губы Зимана, словно через силу, с натугой говорил вятший муж. Да и шептались в Саргате, дескать, выше родом Зиман, чем Лит, более славные у него предки. Сам уже Лит, положил руку на своий широкий ремень поясной, подбоченился, гордо глянул на Зимана, собрался ответить…

Тут на выручку пришёл и разумный Аскан. Махнул руками, широкие рукава, с вышивками у запястий заблестели на солнце, ударил посохом о земли, и зазвенели малые золотые колокольчики. Все враз присмирели. Призвал так мудрый человек всех к молчанию. Оттер волхв, всех резво, бочком, встал между Цветой и Вятшими, и, провозгласил:

— Всё! Поход окончен! Рать наша вернулась со славой!

Усадьба Лита

Горел жаркий огонь в каменном очаге этого большого дома, наполняя уютным теплом подклеть, и горницу. А тут, у печи суетилась женщина средних лит. Сноровисто и умело выставила горшки на стол. Приготовила она съестное, но сначала печь должна была прогреться, что бы принять в себя оленину, ячменную крупу, приправленную пряным луком и льняным маслом, а вдобавок и сытную похлёбку.

Понятно, что верхние покои, где в удобстве жили хозяева этих мест, были выше. Как привычно подумала об этом Арда, прислужница семьи старшины богатого Саргата. И не просто низкая службой и судьбой простая подавальщица, а сама ключница, почти госпожа в этой старинной усадьбе.

Сама Арда была из тех пленниц, взятых ещё самим Оланом, дедом старшины Лита, в дальнем походе на Урал, совсем маленькой девочкой. Дальним был тот поход, и нелёгким.

Знала теперь, что хотел получить бывалый воин- Провидицу. И Лит того желал, и надеялся… Непросто было получить к себе женщину, благословленной или проклятой Икоткой. Одержимость давала силу Видеть тайное, предвещать, напрямую говорить с самой Еленой Прекрасной. Цена такой провидицы границ вовсе не имела. Что же важнее, чем знать, что желает Царица Небесная? Какую волю она вещает?

Арда и не помнила ни своего селения, ни семьи, а выросла здесь. Была приставлена сызмальмства к делу, и показала себя толковой и честной, и так, от сенной девушки, дошла до ключницы в нелёгкой службе ещё Олану, и досталась, так сказать, Литу, по наследству. Прижила от Олана двоих сыновей, те теперь были взяты на службу в дальнюю крепостцу, выстроенную у самой Варты. Женщина гордилась толковыми и смышлеными сыновьями, избегшими неволи, не гнувшими спины в тяжких трудах на пашне, или, водившими стада коров на лесных полянах или степи, у великой Оби.

Но, похлёбка была уже готова, нечего раздумывать. Арда ухватом вытащила горшок из печи, и поставила варево на стол. Войлочные прихватки, ими она держала горшок, поднимаясь в горницу. Ловко открыла низкую дверь, и поставила кушанье на стол, перед мужчиной и отроками. Те уже, с мисками, и ложками наготове, ожидали, что им дадут.

— Солянка мясная, — объявила Арда, — куда ложкой лезешь! — прикрикнула она на старшего отрока.

Тот в ответ деланно испугался, усмехнулся, глянул на отца, ища у него одобрения. Лит чуть улыбнулся. Глава семейства любил, когда за столом царило веселье.

— Привыкай, Ликан, будешь дома за старшего, как я в поход уйду, — заявил он.

Арда сама, как должно, раскладывала по мискам кушанье. Прислушивалась, запоминая сказанное. Видно, опять за всеми ей присматривать в доме, раз Лит их покидает. И вернется, не скоро.

— А Патал и Дамон? Дамон же младший! Он должен дом хранить.

— Вот, так по обычаю. Но, сам знаешь Дамона. А ты и остаешься здесь, защищать мать, да сестру твою, Ульну.

— А вы? Значит, на Запад, за Камень пойдёте? Отец, возьми и меня!

— Надо идти. Три десятка будет с нами. Не просто так собираемся, для города, не для себя, — спокойно ответил старшина, — Что же сама, а не сенную девку послала? — спросил неожиданно глава семьи ключницу

Он же, за разговором, пока чинно нарезал большими ломтями духовитый хоеб, недавно испеченный, и опять поглядел на Арду. Та спокойно кивнула, да чинно отвечала:

— Встречают шествие, Лит. Священный огонь доставили из Алатыря. Скоро и нам в дом принесут. Там же и супруга твоя, Сита, с дочерью Ульной. И Усвят пошёл с Цветой, хочет ей пристань показать, да Избранных с Алатыря. Не беспокойся, и возчики с усадьбы, Терей и Азат, с ними пошли. Присмотрят, помогут, чего им без дела сидеть?

— Тогда ладно…

Сказал так Лит, но видела Арда, что прячет досаду старшина, как глава семейства. Праздник праздником, а чего у него не спросили, можно ли на пристань сходить, в неспокойное, людное место? Не любил он, когда что-то важное происходило, или, даже задумывалось, в доме без его разрешения.

Впрочем, ел хорошо, миску не отодвигал. Чуть нахмурился узнав эти новости, но, досады не показал. Арда успокоилась. Затем, забрала пустой горшок, и вернулась в трапезную уже с разваренной перловой кашей, и миской с холодным, мелко порезанным вареным мясом. Дичиной, запеченной раньше. Квас, ягодный, холодный, с погреба, ожидал уже, приготовленный на поставце. Арда спокойно разлила пенный напиток по глиняным чашкам. Её бронзовые браслеты, на запястьях, еле слышно звякнули, когда она опять сложила руки на животе, ожидая приказов.

— Вот уж спасибо тебе, порадовала, — благодарил за всех Лит, — ну, а мы делами займёмся!

Ключница смиренно поклонилась, и спрятала от господина сверкнувшие вдруг глаза. Она умела скрывать свои чувства.

Светлые дни

Праздник огня

— Вот, уже недалече, — тихо подбодрил Усвят свою супругу.

Та, в ответ лишь кивнула головой, прикрытой красным платком с золотым узором, да крепче ухватилась за его руку. Опять глянула на мужа, сильно снизу вверх, она ведь и до плеча ему не доставала. Всегда это смешило молодую женщину.

Шли понятно, быстро, заметили уже взметнувшуюся хоругвь красного цвета, видимую всеми издалека.

— Дают нам знать, дескать, лодья с Севера пришла, с самого Гандвика, недалече теперь, — объяснял Усвят.

С ними рядом шла Сита, жена старшины Лита, с почти взрослой дочерью Ульной.. Та, голову в стороны и не поворачивала, гордо несла свою юную красу. Правду сказать, мать разрешила надеть дочери сегодня богатое платье, сплошь расшитое скатным жемчугом. Шею украсило золотое ожерелье, косу-золотой же накосник, целый ряд височных колец искрился и сиял багрянцем в лучах солнца, поддерживая волосы у висков. А уж золотые запястья, видом массивные и богатые, весили каждое не меньше фунта.

Правда, иногда, совсем редко, хмурилась Ульна, глядя на эту чужеземную, пришлую, супругу Усвята. Углядела, как ладно да складно переливаются золотом дивные украшения на лбу Цветы. Червонное, на чёрном, это смотрелось, так невероятно красиво. Хотя, и непривычно. Что такое, чёрные волосы, а не светлые, пшеничного цвета? Не понимала такого девочка. Да и ростом не вышла, смотрелась, словно недомерок какой. Глаза тоже… А то ведь, сглазить может, испортить её, Ульну, своими чёрными очами.

— Это очень красиво, Цвета, — с улыбкой проговорила Сита, — каждый год бывает, а, каждый раз, как первый… Ни а что не забудешь такое. — обратилась к молодой женщине снова.

Сита знала, как держать власть в своих руках. Муж, часто бывал в отлучках, дальних походах, и все дела ложились на её узкие, да не хрупкие плечи. Умела и знала, как с людьми говорить, да в своём убедить могла. Сама, лично, сухари и зерно добывала для саргатской рати, да приглядывала, что ы ни единый куль в дороге не пропал. И понимала, что смотрят да слушают литовы люди, как относятся вятшие к служилым. Привечают ли, жалуют ли добром за верность, заповеданное по Правде? Вот Сита поступала так и делала, да по уму, но не по сердцу. Раз должен был взять такую жену, сестру самого вождя Игмала, то и хорошо. Но, тиун теперь стал влиятелен, очень богат. Приходилось Сите, за мужа своего думать, что бы силу и власть в Саргате не упустить.

— Спасибо тебе, госпожа Сита, — ответила Цвета, и низенько поклонилась.

Подержала она руку своего мужа двумя руками, успокаивая. Тот, улыбнулся, да так хорошо, что враз на потеплело на сердце Цветы. Красивым он был, сильным, умным. Сначала, побаивалась чужачка этого юношу, а оказался тот добрым и внимательным. И обычай в Русской земле ей понравился, что муж одной женой владеет. А тут, стала многое понимать, как всё непросто. Присматривали и раньше за Усвятом вятшие люди Саргата, а теперь, как разбогател, получивши её достатки, вовсе покой потеряли. Но и она, старалась делать всё толково. Копила богатства, да старалась не показывать своего ума.

А на пристань валил народ, весёлый и радостный, предвкушавший великое действо. Здесь, в людской толпе, было весело, празднично. Ходили разносчики, предлагали закуски и заедки, квасы и сбитень. Пряники и баранки, пироги, всё это просто сметалось у радостных торговцев тароватыми жителями города

— А, налетай, разбирай!, — всё кричали торговцы.

Цвета приметила вятших, на возвышении, у пристани. Волхв Аскан, стоял здесь, у дубовой ограды, в парадном облачении, сплошь расшитом золотыми бляшками, высокой шапке, пошитой из собольего меха. С непременным посохом в руке, сработанным из резной кости. Вятшие люди, блиставшие богатыми мехами, прели тут на ярком солнце. Шеко, стоял рядом с волхвом, на шаг позади от мудреца. Зиман, держался от всех в стороне, кичась древним родом. Дескать, не годится, якшатся с простонародьем. Кадим, весёлый, как всегда, вот, был спокоен. Помахал рукой Усвяту, и поклонился Цвете. А друзья его, Азат, Савир и Реза, советники, просто ждали, и делали вид, что тоже рады.

Уноты, суетились, подносили столы и кресла для дорогих гостей. Квас, ягодный взвар, печатные пряники на деревянных блюдах.

— Отчего угощения нет? — тихо спросила Цвета, — ни мяса, ни рыбы? Закуски одни?

— Пир раскинут во дворе волхва Аскана. Ему честь воздадут, — отвечал Усвят, — обычай такой. Наш Аскан блюдет свое достоинство…

— Отчего Лит их не встречает? Такая ведь тоже честь для него, как главы Совета…

— Вот, от того и нельзя Первому старшине встречать посольство Избранных, что бы не возвышался властью, не загордился. Он и говорить не может с Избранными, даже посылать им вести. Только волхв Саргата обменивается новостями с Алатырём, а паче всего, с Пряхами. После той войны, затеянной Савиром Катовичем и Манисом, Царевен-Близнецов, Елку и Ель, сокрушивших мятеж. Все люди поняли, что сама Елена вмешалась, своей волей… И, никто не желает гневить Царицу Небесную.

Тут Цвета, неожиданно кивнула. Да, и они, хоть и не были детьми лесов, помнили об этом. Скорбели и завидовали чужаки, что не укрыла своим платом их, Елена Прекрасная, не даровала им свое благословение.

Передавали те известия в их роду, вождей чужаков. От матери к дочерям, от отца к сыновьям. Шёпотом, тайно, что бы чужие уши не услышали. И она, под тот, тихий рассказ матери, прятала голову под одеяло, а затем переспрашивала — неужели это правда? А затем, убеждала себя, что нет, выдумала это её мать, что бы попугать излишне прыткую девочку. Так припоминала её шёпот, опять: « А станешь опять безобразничать, так прилетит к тебе Кащей Бессмертный на своих чёрных крыльях, заберёт на далёкий Север, в своё страшное логово…». Она, так сначала боялась, а потом, дурочка ведь, только смеялась…

И она, и Иглим, не раз и не два слышали потом те страшные рассказы и наставления Ерглана, великого шамана. При посвящении в таинства. О самом вожде Манисе, о Савире Катовиче, старейшине Оума. О заговоре, войне, страшной смерти Маниса и его людей. Но, не знали гуны, что спасся один из того войска, не убитый впавшими в ярость Царевнами. Он, брат двоюродный Маниса, юный Галит, смог бежать, скрыться, в той кровавой кутерьме. Вернулся в становище, залитый кровью с головы до ног, поседевший от ужаса, но, выжил, и от него и пошёл род и её и Иглима, вождя чужаков.

Изара, Избранная дарит милости

А Цвета всё смотрела на громадную реку, текущую между холмами, а на водной глади показались три лодьи. Не могла не спросить, завидев незнаемое:

— Что за знамя, Усвят? У вас…

— У нас, Цвета. В Нашем городе, — ответил тиун.

— Да, у нас, — и женщина чуть покраснела, — В Саргате, герб, Белый олень на красном поле, я это помню…

— Это герб нашего города. В Саргате, именно, белый олень, с золотыми рогами. Хорошо, что ты запомнила. В Варте- Медведь, а в Оуме, град-столице… — продолжил он, — а это, с Алатыря идут, — крикнул тиун.

На передней поднялось, взметнулось вверх длинное оскепище, и на узкой перекладине заблестел, заиграл на ветру, словно живой, Золотой Дракон. Бил хвостом, разевал зубастую пасть, словно смотрел на всех с багряного полотнища.

***

Ульна поглядела малость на молодых супругов, но отвлеклась, заметила рожечников. Эти молодцы, по команде волхва Аскана, принялись выводить красивый наигрыш. А один из отроков, самый пригожий, очей с неё не сводил. Девица глянула в ответ, так, краем глаза, посмотрела.

Высокий ладный такой. С чистой кожей лица, ясными голубыми глазами Шапочка нарядная такая у него имелась, синего цвета, с вышивкой. Приглянулся сразу, если честно…

— Ульна, хватит, — тихо проговорила тут Сита.

Девица поспешно кивнула. А то, как матушку не слушать. Ну и правда чего такого, она увидела? А рожечники, так они простые отроки Аскана, не ровня ей, это уж точно.

— Мала ещё, да и про Оката не забывай. Суженый это твой, сговорено всё между семьями. Хороший это юноша, сынок самого Зимана, известного богатством по всей Сибирской земле.

Ульна обернулась тут, услышав смешки сенных девок. Покраснела дочь Лита, топнула, строго поглядев на Уту да Липу. А хитрющая Глая подала ей фляжку со взваром. У Ульны тут сразу от сердца гнев отошёл. А матушка, улыбнулась, и с одобрением, поцеловала дочку в розовую щечку. Тихо прошептала:

— Умниица моя… Привыкай челядь в покорности держать. А то, мигом забалуют…

— Спасибо, мама… — тихо ответила Ульна.

А пока суть а дело, лодьи лихо развернулись, выстроились в линию, и в таком порядке принялись подходить к пристани. Отроки Аксановы засуетились, поднесли сходни, готовили верёвки и канаты.

А гребцы, головной лодьи, причалили, бросили веревки с носа и кормы. Отроки проворно подтянули судно к пристани, подложив под борта мешки с сеном. Затем, поднесли сходни. Ульна с любопытством рассматривала лодьи, черные кожаные борта, хоругвь, развивающуюся на ветру.

Опять, заиграли роки и гудки, затрубили в рога. На пристань ступили трое Избранных, в черных, дорожных войлочных плащах, надвинутых на самые глаза. Одна из них и держала в руках сосуд со Священным огнём. А позади, со скарбом выстроились рядком Прислужницы, в серых плащах, опустив глаза долу, ожидая приказаний.

Аскан, самолично выступил вперёд, а рядом гордо шествовала его супруга, Жиля, с большим деревянным блюдом в руках. А на нем, прикрытый вышитым полотенцем, лежал хлеб. И непростой, а богач, изукрашенный, необыкновенный и духовитый. Выпекали его только к приезду дорогих, долгожданных гостей.

— Здрав буди, волхв Аскан, — чинно проговорила Избранная, — принесли дар тебе и всему граду Саргату и людям его…

— Рады мы тебе, Изара -владычица! Ты теперь господа этих мест! — произнс волхв заветные слова, — властвуй над нами, да помни Заветы Царицы Небесной.

— И по Правде, и по совести. — отвечала женщина, и откинула капишон с головы, открывая лицо, — Со мной Мина и Тала, прошедшие Искус. И послушницы, Рина, Атана, и Пита.

Названные ею знатные гостьи чуть наклонили головы, помня вежество. Тоже свершили и две другие Избранные, и их Послушницы. Ведьмы с Алатыря теперь блистали золотом украшений, показывая свою Власть и богатство. Послушницы же имели лишь серебряные витые браслеты на запястях, удерживавшие широкие рукава их платьев.

А Ульна заметила, как тут изменилось лицо Избранной, увидевшей Цвету. Избранная вдруг сделала несколько мудр, хитро сгибая пальцы на руках, и махнула правой ладонью на чужую.

Ведьма сделала пару шагов к ней, поглядела прямо в чёрные глаза женщины, словно смотрелась в собственное отражение в бронзовом зеркале.

— И откуда ты, мужатка? — спросила она, — какое имя тебе дадено?

— Жена моя, именем Цвета, — спокойно проговорил тиун, вставая между ними, — А я, Усвят, по Закону её в жёны взял, она собой цену крови заплатила. Из похода я её привёл.

— Вот оно как? — удивилась Изара, — Ясно значит, чем война окончилась. Сегодня к вечеру, Цвета, ожидаю тебя в своих покоях. Приходи, не беспокойся попусту, — спокойно продолжала Избранная, — но, медлить нельзя, дело предстоит важное.

— Я и не боюсь, ко всему привычная…

Усвят стоял спокойно, слушал. Глянул на хоругвь с драконом, которую держала Мина.

— Так и я должен прийти, госпожа. Как сказано, «куда иуж, туда и жена…». По Заветам Елены… Сама это ведаешь…

— Как скажешь, воин, — согласилась Избранная, — здравствуй, Сита, — и Изара, кажется, сердечно улыбнулась женщине, — многих лет счастья тебе!

— И тебе, Изара. А это дочь моя, Ульна, — она представила девочку дорогой гостье.

Девица гордо поглядела на ведьму, чуть прищурилась, когда в глаза вдруг ударил настырный лучик солнца. Но, поклонилась, уважая силу и власть Избранной. Та, посмотрела на литову дочь, чуть наклонила голову, нахмурилась. Еле слышно прошептала вдруг:

— Не зря я в дальний путь пустилась…

Словно задумавшись, примолкла, затем, властно проговорила:

— Дай мне руку, славница… Правую!

Ульна нахмурилась, оглянулась на мать, та в ответ кивнула. Тогда девица протянула ладонь. Пальцы её, все, были украшены тонкими золотыми кольцами, притом, каждое из колец было витым…

— Кто научил? — прошептала Изара, — старый обычай, да редкий среди саргатцев.

— Так знахарка наша, Дита мне всё о том сказывала.

— Помогла знахарка, ох и помогла, — вмешалась Сита, — У Ульны, как маленькая была, глаза болели… Видела разное… А то, и совсем слепла. Дита, да пребудет с ней добро Царицы Небесной, выходила мою девочку, не ослепла она, разума не лишилась. Но, знахарка наказала, строго-настрого, колец этих не снимать, даже в бане.

Изара опять кивнула, поджав и без того тонкие губы. То-то удивилась она, чего у славницы глаза разного цвета. Левый, зелёный, почти черный, а правый, голубой, совсем прозрачный. Прямо, как два драгоценных камешка, изумруд и сапфир. Слышала ведьма про такие редкости, а вот видеть, не видывала. Поверила на слово А сегодня, и ей выпал случай диковину увидеть…

— Ладно Сита, и вас я ожидаю в доме Аскана., — со значением сказала ведьма.

Изрекла своё решение, так словно, из бронзы новую Скрижаль отлила, несокрушимую и твёрдую. Говорила так Избранная, словно она была сейчас, а не Аскан, Владычицей великого Саргата. До того твёрдо и осмысленно звучали слова ведьмы, пусть произнесённые в неосвящённом месте. А Лит и Катей, да и сам Аскан, были лишь её подручниками, обязанными служить ей не на страх, а на совесть. И не подумала Избранная совета у него спросить, всё своей волей решила.

Волхв, стоял в отдалении, молчал да слушад. Возразить он не мог. Просто потерял бы сейчас уважение родовичей, всех горожан родного ему Саргата.

— Тиман, — проговорил тихо волхв, — беги ко мне домой, пусть хозяйка готовит угощение, да богатое. Баню пусть протопят, и дом гостевой. Встретить надо хорошо Избранных.

Отрок кивнул, и стремглав кинулся бежать по улице, только глухо застучали плахи деревянные, плотно и ровно уложенные в землю.

Тяжело тут оперся Аскан на посох свой, резной и красивый, или ето просто гордость поддерживала, не давала упасть. Пальцы схватились тяжкой хваткой, чужому сразу и не разжать. Смотрел он суровым взглядом, как принялась Изара раздавать огонь, возжигая десятки светильников, и вестники светлого праздника побежали по окрестным домам, гасить старый огонь, да разжигать новый, чистый от всех грехов хозяев. На площади радостно зазвонило бронзовое било, призывая горожан к Священному Празднику, давая знать об этом Великом дне.

Девичьи светлицы

— Ну что, ты, Ульна? Приготовилась, али нет?

Девочка качнула головой, согнув пальцы на руках в привычные, несложные мантры. Опять поглядела на ларь, где лежали её платья. Не знала, что сказать матери, вот и не отвечала. А хуже того, и не понимала …Не хотела она идти к Аскану, да и видеть эту Избранную.

— Так хозяйка тебя спрашивает, — напомнила о себе сенная девка, сидевшая на низеньком табурете.

— Ты, вот, Глая, помалкивай больше. Не твоего ума это дело, — строго проговорила Ульна.

Сенная девка кивнула, да опустила голову пониже. Не хотела получить ещё тычков от норовистой девчонки. Вроде бы и возрастом невелика, а кулачки такие, что каждый раз больно выходит… А матушка её, тоже бывает, за ремень хватается… И, рука у неё потяжелее будет. Приходилось служанке думать головой, что бы задница не болела… И, всё слушать, и замечать научилась. Приметила, того приятного паренька, что на рожке играл, и запомнила, как на него Ульна глядела.

— Немало людей соберётся сегодня у волхва. И слышала я, хозяйка, что рожечников тоже позвали, дорогих гостей развлечь. А того видного, Атеем кличут…

— А мне зачем его имя?

Чернавка заметила, как покраснела хозяйка, а скулы, так просто пунцовыми стали. Но, сдержалась, не засмеялась. Опустила глаза, и сказала:

— Верно, незачем…

— Что ещё про них разузнала? — совсем нетерпеливо ответила Ульна.

— Большие они искусники, все их в городе хвалят. На праздники зовут, на свадьбы…

— Точно ли говоришь? А то, точно, выпорю! Забудешь, как улыбаться…

Не испугалась Глая, научилась понимать девчонку с первого слова, да, и тут поняла, что шутит Ульна. Пугает её просто, так, для острастки.

— Вернее верного, — чинно подтвердила.

— Ладно, Глая, — и девочка цепкими пальцами схватилась за рукоятку зеркала, — открывай ларь, станем с тобой платья выбирать.

Чернавка только кивнула головой, поправила косу с бронзовым накосником, что бы не мешалась. Взялась чернавка за дело, открыла ларь, принялась выкладывать обновы на крышку. Два платья, расшитые жемчугом, и пара оборчатых юбок, и рубахи, обильно изукрашенные вышивкой. Всё праздничные одёжки её хозяйки, оказались, словно девица на смотринах.

Ульна, подошла ближе, и как матушка-Сита, уперла руки в боки, Наклонила голову, сделала вид, что раздумывает. Хотела позлить саму Избранную, но побаивалась этих ведьм с Алатыря, кто знает, что сделать смогут.. Но, тут заметила бусы, красивые, сработанные, как видно, толковым умельцем, нанизанные на крепкий, но тонкий ремешок. Синего редкого камня, просто глаз не отвести.

***

Красная безрукавка, нравилась ей, несомненно. Тонкое сукно, хорошей работы, отороченое собольим мехом. Эту обнову Цвета отложила сразу, чтобы надеть. Затем неожиданно для себя вдела ноги в любимые красные башмаки, сшитые из мягкой замши, вдобавок украшенные золотой нитью. Стояла так, нагишом, только в одних башмаках. Не удержалась, оглядела себя, строго да требовательно, погляделась в зеркало. Грудь, бёдра, сильные ноги, всё было вполне пристойно, как решила женщина. Ну, ростом вот только… Да, мужу всё нравилось, да и ей не мешало. Тут заметила прохладу в светлице, её гладкая кожа пошла пупырышками, женщина зябко подёрнула плечами. Правда, войлочный ковер, раскинутый на полу, не давал ногам озябнуть.

— Хозяйка, вот, юбка на готове уже, — пробубнила сенная девка, — а то так-то, нагишом почти, не дело, муж твой заругается.

Цвета чуть нахмурилась, да возразить и вправду было нечего. Отложила наказание девки на потом. Не в том дело, что нравилось ей шпынять Мисту, да порядок должен быть в доме, и она завсегда тут главная. Муж-то, он завсегда в разъездах. Не на охоте, так владения Лита объезжает, собирает оброк. Или, лодьи в речную дорогу отправляет. И на ней был дом, хозяйство, да запасы. Это ей и нравилось, больше, чем в семье Игмала. Там, всё старший брат решал, не отец… Цвета обернулась, вспомнив в нужную минуту и о ключнице. Это её обеспокоило. Ну, небось, случай ещё подвернётся, наказать сенную девку, как уговорила она себя. И, глянув исподлобья, изрекла:

— Давай, Миста, помоги облачится. А потом Хатью позови.

Цвета подняла руки вверх, а сенная девка помогла влезть в юбку, а затем, надела рубаху, и безрукавку. Принесла ей Миста и высокую шапку, знак богатого рода, прикрыв таким убором чёрные волосы. Застегнула хозяйке золотое ожерелье, прикрывшее шею. Затем поклонилась, и исчезла из светлицы. Вернулась уже в сопровождении женщины средних лет.

— Хатья, уходим мы. Присмотри за хозяйством. Скажи Кмиту. пусть повозку нам приготовит. И накорми слуг, мы вернемся ближе к закату солнца.

Ключница была ещё нестарой женщиной, умевшей вести хозяйство. Твердо и умно распоряжалась Хатья, вызывая поначалу тень зависти у Цветы, ожидавшей везде подвоха. Не больно она рассчитывала, что Усвят её оставит своей женой.

— Как пожелаешь, госпожа, — проговорила Хатья.

Ключница с достоинством поклонилась, и покинула хозяйскую светлицу.

— Миста, пойдём! Чего ожидаешь?

— Да, госпожа!

И ещё не нравилось Цвете, что повыше её была эта служанка, пусть и совсем немного. Но, в самом деле, успокаивала она себя, негде в этих краях достать себе низкорослую девицу, чтобы хорошо помогала по дому. Приходилось терпеть…

***

Ульна, держась левой рукой за край их повозки, придирчиво глядела на дорогу. Они сидели втроём, с отцом и матерью, возница правил упряжкой. А за ними катила вторая колесница, с её братьями. По деревянным плахам ехали и другие повозки, с впряженными в них парами громадных сохатых. Рогатые и сильные красавцы легко тащили ладные и лёгкие колесницы. Повозки, понятно, были не боевыми, с удобными сидениями для людей, даже с кожаными навесами, защищавшими от дождя. Усадьба Аскана ожидала сегодня многих знатных гостей в этот вечер.

Ну, а в Саргате царило веселье, играли рожки и свирели, даруя веселье простым родовичам. У них, посиделки были попроще, веселее. Не было ничего показного, а всё являлось сердечным и ясным. Иногда, у высоких оград, показывались весёлые гуляющие, с гирляндами цветов в руках и на шеях, пирующие разливали из больших жбанов пиво и медовуху.

Заметила Ульна одну странную незнакомку, нахмурилась. И одета была она справно, и держалась так хорошо, рядом со своей сенной девкой. И всё бы ничего, славница из хорошего рода решила развеяться, послушать песен… Только вдруг опешила Ульна… То, что казалось ей маской, страшной, но одетой ради праздника… Оказалось истинным обликом этой девицы! Да, лицо её было подобно страшной личине, что носят на Зимнее Солнцестояние. Будто кожа несчастной срослась с грубой корой, и теперь бугрилась узлами, наливаясь яркой кровью. Однако, никто при виде её, в страхе не разбегался, нет… Все, родовичи, низко кланялись, с почтением давали дорогу этой изуродованной, словно знали нечто тайное, запретное. Любопытство поселилось в душе Ульны. Правда, и как-то тревожно тут стало на сердце дочери старшины Саргата. Будто коснулась она не только пальцами, а целой жменькой ухватила то, чего и видеть ей не стоило. Привиделось тут, словно длинная чёрная тень скользит к ней, её повозке. Со страха прикрыла глаза. Спохватилась она, оглядела свои золотые кольца, испугалась, что опять прииелись ей усопшие, и даже наяву. Платком отёрла пот со лба…

— Что с тобой? — встревожилась Сита, заметив, что твориться с дочерью.

— Ничего, матушка. Видно, солнце жаркое… — ответила славница.

А тут, начала озираться эта страшная видом незнакомка, словно выискивала кого в толпе, силилась не упустить каждого, оценивала своим жутким взглядом, припоминала… Замерла вдруг на секунду, прищурилась. Вытащила из кошёлки что-то, и пошла вперёд.

А через мгновение, словно решившись, эта нарядно и богато одетая девушка, с широченной улыбкой, чуть украсившей её изуродованное лицо, подбежала к колеснице, и внезапно и ловко одела гирлянду цветов на шею Ульне. Девица и не успела отстраниться. Она просто вздрогнула от прикосновения шершавых, покрытых коростой, пальцев, хотела уже сбросить этот нежеланный дар от себя, даже растоптать ногами.. Но, её тут удержала мать. Сита, вежливо и с почтением поклонилась и улыбнулась юродивой, достала из кошеля низку с несколькими золотыми кольцами, и отдала изуродованной. Отец, Лит, одобрительно кивнул жене. Они проехали дальше, а Сита принялась поучать дочку:

— Всегда отвечай даром за дар… Помни, все следят за тобой, кругом полно завистников, готовых тебя подтолкнуть, если ты только споткнешься. И пнуть тебя, как только ты упадёшь… Родовичи смотрят за нами из-за своих оград, всё видят, запоминают… Умей их удивить, поразить, и ты всегда будешь в их сердцах. Не отвергнут тебя, не изгоняь, а во всём станут слушаться. А может быть, и почитать учнут.

— А кто это, мамочка? — спросила потрясенная Ульна, — эта, изуродованная?

— Так это сама Сина-юродивая, великая провидица и целительница.. Не смей её гневить… Если она добрая бывает, так недужных излечивает… А если нет… Да и отец её, Прий Вересаевич, в большой силе, вятшего роду. Богатая семья.

— Родовичи слушают каждое её слово, — добавил и свой камешек Лит.

— А она тебя отметила, одарила… — прошептала Сита, — уж будь уверена, по всему Посаду станут по теремам шептаться, как их Сина сегодня волю явила.

— А что она. с лицом таким??? — спросила девочка.

Ульна теперь крутила головой, её скуку словно ветром сдуло. Еле она сдерживалась, что бы не хватить за руку отца, заставить рассказать ей всё…

— Велес явил себя… С ясного неба молния ударила, лицо ей обожгло… Ты это не видела, в дальнем урочище тогда жила… У Диты-знахарки.

— Да, ведь вы сами меня с той дальней заимки забрали. В лесу, в чаще, всё веселее было жить. Чем здесь, иди, ступай осторожно, да оглядывайся…

— Не сердись, всё шептались… Дескать, ждут отмеченную богами в Саргате… Слух пустили, что скоро будет явлена новая Царевна. А как было знамение, и та молния обожгла Сину, примолкли в Саргате, перепугались, решили, что гневается Елена Прекрасная. Отмечена была девица, но разума лишилась, сделалась юродивой… А уж все думали, что она- Мёртвая Царевна… Хорошо хоть тихая, не злая, наша Сина… — увлечённо рассказывал ей Лит.

— Надеюсь, что всё обойдётся, — добавила Сита.

— Ужас та какой, — прошептала Ульна, не в силах сдерживаться, — как она живёт с этим…

— Как… Как… Да никак! Хватит зло попусту призывать, — начал уже сердится сам старшина, — Приготовьтесь, подъезжаем! Аскан лично встречает гостей. Умеет и он соблюсти обычай!

Аскан встречает гостей

Дом волхва

Волхв стоял на высоком крыльце, радушно кланялся каждому гостю. А его супруга потчевала пришедших, давая отведать по ковшику ставленого меда, порядка для и приличия. Отроки шустро и ловко, не проливая ни капли, подливали пенный напиток в серебряную посудину.

— Рад я, что приехали, нашли время, проговорил Аскан, приобняв старшину, — и то, что с дочерью и супругой пожаловали… Проходите, вас Избранная ожидает…

Лит поклонился в ответ, Сита поцеловала жену волхва, а та, комнуась губами лба Ульны. Та лишь потупила глаза, да всё зыркала по сторонам, выискивая того, пригожего гудошника, Атея. Но, здесь пока были одни вятшие люди с семьями.

— Скукота.. — еле слышно прошептала славница.

Но успела тут норовистая девчонка спрятать голову от матушкииого подзатыльника. Девочка лишь усмехнулась. и покачала своей головой, отрицательно относясь к такой маминой резкости. Но затем, крепко ухватила мамину ладонь, и погладила её руку. Сита, для вида, чуть нахмурилась, а затем улыбнулась. Не могла долго быть строгой к любимой дочке.

Тут служница поставила на стол, закуски и заедки. Вид и запах медовых пряников сразу вернул Ульне весёлое настроение. И то, и взвар ягодный, в деревянных плошках был на диво хорош! Девица, не стесняясь, угостилась таким яством.

— Идти нам надо, Избранная ждёт, — чуть встревоженно проговорила Сита, — доедай, да пошли.

Женщина чинно поднялась, и неторопливо пошла. Даже не оглянулась, что там дочь делает. Знала, что поцдёт за ней, перечить не станет.

— Ага… — не сильно разборчиво отвечала Ульна с набитым ртом.

Но, не стала проверять больше матушкино терпение, и побежала ей вслед.

Изара открывает тайну Ульны

У дверей их ожидала одна из послушниц, девица со строгим лицом. Припомнила славница и эту гостью.

— Добрый день тебе, Атана, — сказала славница, почти как соловушка пропела.

— Откуда ты меня знаешь? — удивилась Послушница.

— На пристани. Я запомнила. Я всё помню,: немного, для порядка, похвасталась Ульна.

— Вас Изара ожидает. Ты, госпожа, не иначе, мать девочки?

— Так Царица Небесная испытания по силам каждому отпускает. Меня, вот так она благословила.

Тут уж Ульна не знала, то ли вспылить, то ли поблагодарить. Решила просто помолчать, да пожать плечиками. И то, маменька ведь. Послушница не сказала больше ничего, хотя глаза девицы смеялись от таких слов да уморительных ужимок Ульны. Потянула за рукоять двери, заскрипели ивовые петли. Видно, скуповат был Асан, пожалел своих прибытклв на медные петли.

Ульна скромно пропустила матушку вперёд, выглядывала из- за её спины. Так, на всякий случай, порядка для. Ну, а Сита шествовала гордо, блюдя честь рода, уважая и сан мужа своего, Лита Беркамьевича.

Избранная сидела за широким столом, резная столешница служила ей поставцом для ниток и спиц вязальных. Этим, неблагородным делом развлекала себя Изара, коротая время.

— Вяжешь какую вещицу, достойная Изара? — вежливо спросила Сита, начиная беседу.

Помнила и она наставления своей матери, что следует говорить с нужным человеком, словно удишь рыбу. Следует успокоится. Неторопливо творить это дело, спешкой можно всё испортить. Надо показать наживку, дать ощущение безопасности, а далее, поступать и говорить с умом. Как дело в беседе повернётся. Поворачивать разговор и так и эдак.

Хвалить Избранную было бы глупо, восхищаться красотой- безумно, хотя, кто его знает, что нравится ведунье. Решила так Сита, стала больше присматриваться к облику и нарядам Избранной. Именно вещи выдают подлинный характер человека, это женщина решила для себя давно.

— Да если бы… Письмо. Надо отправить клубочек на Алатырь, да как то все руки не доходили…

— Оно конечно, только мужчины думают, что женщинам заняться нечем. Всё мол, только дела своим супругам или братьям выдумывают.

А Сита, тут поспешно глянула на ловкие пальцы Избранной, и приметила на мизинчике бронзовое колечко, с синим камушком. И узор был известный, «три треугольника», знак одного из родов данских людей. Кажется, самого Ивора-рыбы, известного морехода. Приметная вещица, такую на торгу не получишь. Тут уж похвалила сама себя Сита, за ум и острые глаза.

— Хотя, трудное дело, скажем, лодью в Студеном море вести. Не каждому такое умельство по плечу, — забросила тут наживку Сита.

— Бывает, что и сами на Алатыре в море ходим. А, в другорядь с трудниками, кто решил в нашей обители обеты исполнить, себя показать. На челне трудное дело Алатырь обойти. А особо страшное место, так Маточкин Шар, пролив иежду двумя островами. Сам Древний Ужас сторожит там Путь в Другой Мир…

— Так то оно конечно… — почти поверив, проговорила супруга Лита.

Изара чуть прищурила глаза, обернулась спиной к женщине, а в упор, не моргая воззрилась на девочку. Ульна, сделала вид, что не испугалась. А Избранная, почти нараспев, проговорила:

— Сита, дитятко, будь добра, выйди… Нам с твой дочкой наедине поговорить надо.

И Избранная поглядела на неё так, словно привыкла к подчинению. Пусть и женщины хорошего рода. Простому, ясному повиновению, без объяснений. Жесткий и твёрдый вгляд, который говорил лучше любых слов. Женщина не стала спорить, кивнула. Уходя, поцеловала своё дитятко в щёчку, и притворила за собой дверь.

Избранная с минуту смотрела, оценивая, на юную гостью, глядевшую исподлобья. Много повидала ведьма с Алатыря, но, тут удивилась. Эта девчонка была крепким орешком. Молчала, не оправдывалась, толко сжала ладони в маленькие кулачки.

— Ну, Ульна, подойди сюда, — наконец, проговорила Изара.

Сама села на низкую скамеечку, такую же поставила перед собой. Да постучала по сиденью, приглашая. Ульна, смотря на чужое лицо, будто выискивая в нём чего, всё же, настороженно и медленно присела. Ведьма кивнула, и начала своё дело. Избранная поставила вокруг неё четыре бронзовых зеркала, не доверяя работу послушницам. Изара же достала светильник с бронзовым зеркалом, направлявшим свет, зажгла от лядунки, тлевшего в ней фитиля.

Свет был ярким, он словно обволакивал девочку, Ульна сразу моргнула, щурясь от золотистых лучей. Вцепилась она обеими руками в сиденье. Изара же смотрела в её глаза не отрываясь, просто впилась, как клещ. Взяла себе в помощь и малое зеркальце.

— Так, говоришь, что не видишь больше ничего? — и Избранная усмехнулась, — а я так думаю, что всё совсем по- другому… Один, у двери стоит, другой, у окна…

Ульна хмуро глянула на Избранную, прикусила тут нижнюю губу, и напряжённо молчала. Затем, подняла на уровень своих глаз пальцы, украшенные золотыми кольцами, и растопырила их.

— Да вижу я твои колечки. Красивые, — ответила и усмехнулась Изара.

Девочка лишь вздохнула, но пока не отвечала. Не шевелилась даже, просто замерла. Снова вцепилась в сиденье скамейки, словно боялась, что сейчас её куда-то потащат.

— Не веришь мне? Хорошо, я тебе объясню… Понимаешь, человек смотрит глазами, а в зрачках отражается, то, что он видит. У тебя я заметила двоих, которых я, не вижу. Мы, тут одни, других нет… То есть, ты видишь тех, кого я увидеть не могу. Другим не скажу, ты не бойся.

Последний довод, кажется, успокоил девочку, она положила руки перед собой и тихо произнесла:

— Молчала я… Не хотела маму тревожить. Она тоже верила в то, что меня Дита излечила от тяжкого морока. Зачем её было зря тревожить? Я, просто привыкла, мне теперь это не мешает. Посмотрела, да отвернулась. Ничего такого… А слышать их я не могу, не сподобилась:.. — и со страхом в голосе добавила, — вот, к того, чёрные губы шевелятся, шепчет…

— Понятно… Тяжким даром тебя наградила Елена Прекрасная. Будет суждено, если решат Пряхи, научат тебя слышать Голоса Мёртвых, станешь ты сильнее всех на Руси, великой ведьмой сделаешься..

— Страшно это и тяжело… Словно прокляли меня, обрекли… Чуть глаза скосишь вот, стоят… — протянула она такие слова и шмыгнула носом, — Я-то думала раньше, они солнца боятся… Как бы не так… Просто их не видно становится. А в тенив лесу… Я, была в Дальней Роще, где домовины на ветвях, по моему велению Удом поправил оградки… Так меня они до околицы провожали… Тихие такие…

Поглядела тут с заботой на напряжённое, вытянувшееся лицо бедной девочки, на её выкаченные, ставшими прозрачными, ледяными глаза. Сжатые в нитку пунцовые губы. Сидела так долго, не моргала даже.

— Но ничего. Должен же кто-то им помочь… — прошептала, успокаиваясь, славница.

— И, слышала я от послушниц, дескать, тебя и юродивая Сина благословила… Одарила… Выделила среди других… — опять напомнила о себе Изара.

— Просто гирлянду надела. Не благословляла, — вскинулась славница, — всякое ведь случается, про то всем ведомо… Нечто юродивой такой дар даден?

— Привыкай Ульна… Редко бывает что -то случайное, чаще всё одно к одному ложится. Не зря люди в приметы верят. Тут надо учиться себя слышать, да и других понимать… А может быть. и помогать…

— Слышала я, что Сина-юродивая людей излечивала, так за то ей молнией и досталось. Лица лишилась, бедная… В благодарность, что ли? Так её Елена возблагодарила?

— Кто знает замысел самой Елены? Для того и наставляют Избранные в знаниях своих Послушниц. Тех, кто этого достоин. И, смоет понять божью мудрость.

— А я, что достойна? — с вызовом ответила славница, — и меня так отметят?

— Так и есть. Но, это непросто. Тяжёлый путь, тернистый, и, с коьорого уже не свернуть. Дойдёшь, если не испугаешься.

— Непросто… — протянула слово девочка, — Где же такому научится можно?

— Коли ты не против, я тебя всему научу. А затем, на Алатырь поедешь. Нельзя такую силу, как у тебя, втуне держать. Без присмотра, да обучения.

Ульна недовольно нахмурилась, сдвинула светлые бровки. Не любила она, когда ей приказывали. Ну, если только батюшка да матушка, а тут, опять её воли лишать собрались, запереть в пещере решили… Слыхала она про Затворниц с Алатыря, и ехать туда не желала. Совсем. А тут и Атей, приметила его с гуслями, в усадьбе Аскана. Здесь, сердца людей веселит…

— Не злись славница, привыкай, — говорила Избранная, — что других слушать тебе же на пользу. Не желаю тебе я плохого. А отрок тот, что тебе люб, Атей, дождётся, не сомневайся в том. Видела, что здесь он, в усадьбе,

— Откуда про него знаешь? — нахмурилась девица.

— Да уж приметила. Сын это, моего кормщика лодейного, Жили. Не из вятших людей, но, справная семья. люди о них дурного не говорят.

Ульна смотрела на Избранную уже не затравленным зверьком пойманным сеткой, а с почти милой улыбкой. Правда, сводила пальцы в острые кулачки, так что длинные ногти, выкрашенные в чёрное, блестели, сдовно лезвия ножей. Вздохнула тяжело славница, и сказала, почти с прсьбой:

— Матери о нём не говори. Не для чего.

Ну что, скажем твоей матушке, что ты согласна? Станешь у меня учиться?

— Послушницей не буду. Не хватало мне ещё за другими грязь собирать…

— Просто ученицей станешь, славница, — увещевала её Изара, — сами Пряхи тебе наставницами сделаются. Не пожалеешь.

Ульна, сделала над собой непривычное усилие, поглядела опять на лицо Избранной, и, неохотно кивнула.

***

Ульна стояла у двери, и смотрела на свою мать. Слова не сказала, помалкивала, что было так непривычно. Женщина посмотрела на Избранную, та, радушно улыбалась, словно собралась в гости пригласить. Поклонилась, и медленно проговорила, ясным и твёрдым голосом:

— Хорошо, Сита, что дочь свою привела. Время придет, на Алатырь её отправишь, учиться.

— Мала она ещё, рановат этот искус для моей дочери. Тяжкую долю ты ей приготовила, ведьма.

Женщина с явным недовольством смотрела на Избранную. Разное слышала о этих ведьмах, да и место это, Алатырь, не больно уж знатное, тем более, для её кровиночки… Холод, тоска…

— Надо бы и у неё спросить, — с трудом тут выговорила Сита.

— Ты в своей, материнской воле. Спрашивай, — заметила Изара, — препятствовать не стану.

Спокойна была ведьма, не смотрела на славницу. Женщина с любовью поглядела на свою дочь и спросила её, медленно выговаривая слова:

— Ульна, ты вправду желаешь поехать на Алатырь? Далеко, да и холодно там, неуютно, доченька…

— Поеду, мамочка, — скааала её дочь и порывисто обняла свою матушку, прижалась, — надо, ничего тут не поделаешь…

— Ладно, — ответила Сита, и поцеловала девочку в щёку, — раз так, пусть едет. Не стану супротив стоять.

— Четырнадцать лет уже скоро ей исполнится, через два года, как бы поздно не было… Да немного сделать и я смогу, своими силами, ничего, но Мара меня за то простит. Стану наставлять я Ульну самолично. Аскан, терем мне обещался поставить, да служников пару дать. Стану здесь поживать, людей травами потчевать, а то, и зельями помогать! В тягость людям не буду.

— Избранная, живущая в нашем городе, большое дело и честь для нас немалая, — привычно говорила Сита, — Правда, другие могут сказать, необычно это, маловато для великой ведьмы…

— Так ты, Сита, считаешь меня великой? — с деланным недоумением спросила Избранная.

— Многим известно о тебе… Слухами земля полниться.

— Это приятно. Что и здесь обо мне слышали.

— И, вернемся к нашей беседе, Изара…

— Пожалуй…

— Если только, ты и вправду, решила защитить наш Саргат, возвысить его между другими городами Сибири. Великий и славный Оум, понятно, славен Белым дворцом и Троном Царицы. Варта, на слуху, через сильнейших колдунов. Там знаменитые по всей Сибири травники живут. Гандвик, про то все говорят, известен отовсюду своими ведунами и мореходами. Саргат же, более всего хлебом богат. Бескрайними пашнями да обильными урожаями. Да золотом. Но каждый знает, богатство рождает у соседей лишь зависть и желание отнять его…

— Верно говоришь, Сита…

— Богатство, что напоказ выставлено, злых людей завсегда к себе влечёт. Не больно это хорошая защита. Скорее, приманка, посул…

— Вот, станет Саргат теперь священным городом. как я задумала… Тогда…

— Разъясни Изара, мне, скудоумной? Что решила? Новое святилище основать?

— Верно… Я и тебе помогу, а то ведь муж твой в дальний поход собрался. Дело непростое, Икотку захватить и в Саргат привезти. Тогда, станет Саргат местом прорицаний. Подвиг, о таком станут песни слагать во всех землях… А ваш город, над другими возвысится. Кто ведает замысел богов, тот и есть самый достойный!

Сита почуствовала, как разом потяжелели её ноги, стало тяжело дышать, но сдержалась привычная к дурным вестям женщина. И Ульну отнимают, и муж за Камень собрался! Видно, беда за бедой к ней идут, и ворота тут не закроешь, засов не задвинешь, да собак не спустишь!

Изара и Цвета

Избранная сидела, и опять неторопливо вязала послания. Дело было привычным, главное, не следовало тут торопиться, не тех узелков наделать, что бы труды свои не распускать. Следовало предупредить Мару, пусть готовиться принять послушницу такой силы, какой уж давно не бывало среди них. А то, прошло долгонько с года Успения Царевны Альмы, и стало пропадать почтение к Затворницам Алатыря. Конечно, жалуют их владыки всех городов Сибирской земли,, да всё не совсем хорошо, не ладно… Видела она, что уж не так верят люди, старые легенды кажутся сказками. А, значит, пришло время укрепить веру людей, в истинную опору, в силу Царицы Небесной. Вот и рассказала Избранная Аскану о той тайне, что бытует в землях Прикамья, среди уральских скал. О Икотке, что вселяется в женщин, и может предсказывать, указывая Истинный Путь. А как по-другому? Идти, не ведая дороги? И не сомневалась Изара в своём решении, хотя думала, не накажут ли её Пряхи за самовольство. Но, решилась твёрдо, не отступать. Да и теперь, помощь нй пришла, откуда и ждать было нельзя, нашлась та, что наяву Мёртвых видит. Оставалось лишь научить Ульну с ними говорить… Непростое было дело, да Изара знала, что справится, хватит ей тайных знаний.

Теперь думала, как всё проделать с Икоткой, да дело не сгубить… Знала она то, что другим знать было не дадено. Не зотела играть чужими жизнями, а приходилось. Видела, к чему дело опять идёт в Русских землях- к разброду и шатанию. Многовато уж времени прошло со времени последней Мёртвой Царевны. Приходилось, кем-то её заменить, приструнить вятших людей, дать порядок и надежду обычным родовичам. И. хорошо что у неё, у Избранной, появился выбор. Поняла теперь твёрдо, что не упустит своего, смоет решить дело по-умному.

Слабая улыбка вдруг возникла на её бледном лице, губы же скривились, словно от боли. Но, её рука потянулась к колокольчику. Резко звякнула ярая медь, и в дверь её покоев вошла послушница.

— Атана, позови ко мне Цвету, жену Усвята, — привычно приказала ведьма.

Знала, что её не ослушаются. Оставалось лишь немного подождать. А уж этому ведьма была хорошо научена.

***

— Наставница, гостья к тебе! — проговорила послушница.

Изара, стараясь радушно улыбнуться, поднялась, сделала несколько шагов навстречу, расцеловала молодую женщину, как равную. Почуствовала она запах нездешних цветочных притираний, но, не подала и вида, что удивлена. Правда, нагнуться ей пришлось, ростом чужачка была едва по плечо Избранной.

— Садись, Цвета. Отведай ягодного взвара, пряничком угостись! Неплохо здесь поживать, в гостях у мудрого Аскана.

Избранная была сейчас просто воплощенная доброта и дружелюбие. Она могла и умела делать над собой усилие, это давно стало привычкой. Уметь понравиться. Притом, кому угодно. Она разлила напиток по деревянным чашкам. придвинула блюдо с яствами.

— Красиво здесь умеют посуду расписывать, — начала разговор Изара, — и вроде бы ничего такого, травы да цветы, а всё одно, красиво выходит… Приятно взять в руки.

— Меня Усвят ждёт. Что же случилось? — прервала её гостья.

Цвета глядела с недоверием на Избранную, просто сверкала своими чёрными глазами. Но, старалась сдерживаться, спрятать раздражение и злость под мягкой улыбкой. Изара оценила умение и твёрдость этой чужачки. Она, быстро сплела пару мудр пальцами, желая успокоиться, и проговорила:

— Ну, если желаешь сразу о важном, то…

— Говори быстрее, Избранная. Право слово, женщина я замужняя, и мне невместно долго по гостям ходить.

Изара оценила цепкость и хладнокровие чужачки. Нет у нее ещё терпения, но хватка, прямо как у шустрой и вёрткой лесной куницы. Ухватит, так своего не упустит. Ишь, черные глаза, как щелочки стали, да пунцовые губы в нитку. Такая ведь и укусить может, про себя улыбнулась ведьма.

— Дело, оно непростое, не каждому его доверить можно, — начала говорить она, привычно плетя паутину беседы, — Соберётся твой муж в поход, с ватагой Лита Беркамьевича, пойдут на реку Каму, в дальние края…

Видела ведьма, как ловит каждоё её слово эта женщина. А Изара давно уже привыкла играть людьми и словами. Раньше всё это хитрым и мудрёным виделось, а теперь, словно вслепую узлы послания вязала. Тут, вначале надо не ошибиться, а дальше, само собой идёт… Самое главное было теперь вывести женщину на нужное ей решение. Что бы та сама сказала, предложила ей, Избранной, свою помощь…

— Что же? За Замковые горы, за Камень? — чуть испуганно спросила Цвета, — И Усвят? Дорога тяжкая, а народец живущй в тех краях, кула как ловкий да хитрый, пропасть ведь могут… — и опустила голову.

Понравилось ведьме, как сразу изменилась женщина. И глаза уже широко раскрыты, и вся вперёд подалась. Умная, а сдерживаться, вот, не научилась ещё. Неужто взаправду своего мужа так любит? Насмотрелась за долгую жизнь Изара всякого, но тут уж была удивлена.

— Да. Путь длинный, и непростой. Хочешь ли помочь своему супругу? спросила она.

— Конечно. Что делать-то надо? Я, уж многое умею. К всякой работе встать могу.

— С ними пойдёшь, защитишь… Есть у меня тамга, тому племени известная. Вот, когда время придет, ты ворожее из пермяков, кому Икотка известна, покажешь. Никому я доверить её не могу, только женщине, — спокойно говорила Изара, — уже двух нашла. Толковых да умных. Сейчас думаю, которую из них выбрать. Женщины,

Вещала так, и посматривала на Цвету, на руки. на лицо. Не иогла ничего тут упустить. И, как примечала, что руки собеседницы начинают менять положение, или ноги передвигает Цвета, сразу меняла Изара строй своей речи. Помнила она все наставления Мары, как простой речью можно людьми управлять. Никакого колдовства и не надо, нужно только умение. И, кажется, всё получалось. Цвета, кивнула, решаясь.

— Что же меня не спросила? Может быть, и я пойду, помогу мужу в тяжком деле, — сказала, нахмурившись Цвета, — лучше меня и не найти.

— Дорога нелёгкая. Да и тебя многие в лицо запомнили.

— Кто же меня не помнит в ватаге Лита? Всякий опознает, — быстро сказала Цвета, соглашаясь, — непонятно, что и сделать!

Тут Изара еле сдержалась. Попеняла себе. И то, с такими разговорами едва ведь дело не погубила! Уже собиралась чуть ли не силу применить.

— Всё одно, мне идти. — сказала так снова Цвета и опять опустила голову, — никто лучше меня не справится! Но, надо будет и внешность изменить! Узнать меня уж точно всякий узнает, — повторила она.

— Этому я научу и помогу. А Аскан, как ватага в поход пойдёт, тебя и назовёт, что ты…

— Прямо так? Без экивоков? Дескать, Цвета, жена Усвята, в поход с вами идет. Поклонитесь ей, мужи нарочитые, одолжение сделайте! — с улыбкой, и нараспев, отвечала Цвета.

— Забавно ты говоришь, конечно, слов нет. Да зачем так уж делать, народ смущать? Я точно знаю, что брат твой, Иглим, ходил в Пермь. По торговым делам. И ты там бывала. Те притирания, красавица, что ты любишь, только в тех местах умелые знахари творят, про то мне одной ведомо. Вот и назовём тебя Олнид, в честь одного снадобья. Станешь ты, как лекарка и проводник. Лицо твоё, конечно, подправлю малость, никто и не узнает, даже и муж твой, Усвят. Не беспокойся, не в первый раз мне такое дело. А для меня, такое сделать, словно и безделица

Нахмурилась тут чужачка, оценивая слова, сказанные ведуньей. И по-недоброму вещала Изара, без злости, и упрекнуть было её не в чем. Всё делала Избранная к пользе их города, прекрасного Саргата. Кажется, и злого умысла не было, не почуствовала плохого черноволосая красавица. Решила она всё для себя, и отступать уже не желала.

Аскан отправляет ватагу за Икоткой

— А всё одно, Лит Беркамьевич. тяжко нам без Провидицы. Тяжеловато указывать правильный Путь всему народу. Да можно и пытать, тратить силу понапрасну, стараться, а всё попусту будет. Знают все вятшие люди в Саргате, твою удачливость, ум твой и старание, — с серьёзным лицом вещал тут Аскан.

Лит же опустил голову, еле сдерживая себя от приступа злобы. Понимал, к чему дело ведёт хитрый волхв. Жаждет, не иначе, Прия Вересаевича поставить старшиной. А что? Он Лит, слоит голову в дальнем походе, о нём горевать не особо станут. Не из старой знати вед Лит, только его дед смог сесть в Совете, среди думающих вятших людей…

— А в помощь мне Совет не даст ли Прия Вересаевича? — нашёлсятут старшина, и растянул свои губы в широченной улыбке.

Видел Лит, как вздрогнул и сделал шаг назад Асан, словно запнулся на ровном месте хитрый волхв. Знал старшина, что роднёй приходится ему Прий Вересаевич. и связан этот вятший родственными узами со всеми знатными домами Саргата, Оума и даже Варты. Помолчал для вида, и, наконец, высказал, словно думал долго над словами:

— Так тебе, старшине, ловчее без него станет. Небольшой рати легче пройти через Камень, сквозь Заповедные горы, — и так умно, расчетливо улыбнулся, с хитринкой окинул взором слушавших его речь вятших людей.

Понятно, что слушали волхва Те, Шеко, Зиман, Кадим. Азат, Савир и Реза, прямо уши развесили. Смотрели, слушали, просто как зачарованные, кивали головами, словно уже слышали сейчас пророческие речи. А главный шельмец, Зиман, ростом с оглоблю, так смотрел уже снизу вверх на Аскана. искательно так, преданно. Один только Прий Вересаевич спокоен был, сунул свои широченные ладони за пояс, и помалкивал так, многозначительно. Даже усы не крутил, оставил в покое свою мужскую красоту. Ну, а Зиман, всё же изрек, не сдержался:

— У вашего рода. старшина Лит, много толковых воинов да охотников. Сам Катей-воевода, Усвят, толковый помощник. Голова, далеко пойдёт…

— Что же, мужи Саргатские, исполню я вашу волю, да свершу поход на реку Каму, в места колдовские, нелёгкие… Да клянусь, что привезу в Саргат Деву-Пророчицу!

— Хорошо сказал ты, старшина. Дельно, красиво да коротко. Уверен я, что вятшие поддержат тебя припасами и золотом… — ответил волхв.

А тут зло воззрились на Аскана Кадим и Азат, а Савир прямо едва свой посох не сломал.

— Потише ты, благородный Савир… — заметил Аскан, — что позабыл важное?

— Прямо сказать, о мудрый Аскан, как известно многим, богатств и припасов более всех у тебя. Отчего бы и не отсыпать малость от щедрот твоих? На благое ведь дело пожертвуешь… За ограду твоего храма захотят прийти множество путников с дарами, и умножат твои богатства…

— Так не мои, о честнейший Савир. Ты напомнил, о святилище Царицы Небесной, в которое вы обещали вносить десятину от своих доходов. Да, верно, и запамятовали о том, в трудах и заботах…

— Верно сказано, Аскан, — примирительно заговорил уже Зиман, — к чему спорить о столь неважных вещах? Мы, конечно, снарядим в поход старшину Лита Беркамьевича.

— А я, как первая заговорившая с вами об этом походе, — вмешалась тут сама Избранная, Изара, — дам моего верного слугу. Ростом и возрастом невелик, родом из дальних мест. Но, каждую тропинку за Камнем знает, и проведёт тебя, Лит и твоих людей.

— Благодарю тебя, о мудрая Изара. Такой проводник станет истинной находкой в дальнем походе.

Лит Беркамьевич гордо сложил руки на груди, строго посмотрел на своих клятвенников. Катей и Усвят были горды такой службой. Тиун, поклонился своей супруге, так и стоявшей рядом с Изарой.. Цвета была сейчас печальна и молчалива. А Усвят, едва не лопался от счастья, ведь его берут в такой поход!

Ночь Усвята и Цветы

В спальне горело несколько светильников, который, побольше, над дверью был, прикрытый от беды бронзовой трубкой с частыми отверстиями, и дававшими свет Такие лампы были везде в их доме, домочадцы береглись от огня.

— Спокойной ночи, матушка, — тихо проговорил Усвят, и поцеловал пожилую женщину в щёку.

Цвета едва слышно вздохнула, и притворила дверь. Мать Усвята, Ната уже старая была, да едва ходила, за ней сенная девка Луда приглядывала. И сам, Усвят, бывало, приходил к матери, приносил еу, сидел по долгу. Или, прогуливался с ней около терема. И этим нравился ей муж, добрым своим сердцем. Правда, поначалу Ната плохо её приняла, не понимала, к чему чужачку было в дом брать. Потом правда, пообвыкла, поняла, что сын-то, к ней и вправду привязался. Ну и она, тоже… Пусть, вроде как и силком замуж пошла, а пригожий да хороший муж ей попался, хорошо, что не Катей-воевода… Этого вояку, как она поняла, даже Лит побаивался, свиреп был, и любил кровь лить… Помнила она его лицо, аж багровое от запекшейся чужой крови, и ладони, такие же… А уж ухмылка, почти до ушей, да тогда как заблестели белизной зубы, на жутком кровавом багрянце…

Цвета тяжело вздохнула, припоминая те недалёкие дни. И сама взялась разбирать их кровать, покрытую меховым покрывалом. Не доверила сенным девкам, даже Мисте, приготовить покои. Правда, кувшин с ягодным взваром, и две глиняные чашки, сенная девка принесла. А женщина, ладонями разгладила покрывало, нежной кожей чувствуя всё мягкость дорогого меха.

Тут опять скрипнула дверь, и затем лязгнул тяжёлый бронзовый засов, и Цвета ощутила на спине руки своего мужа. Сама повернулась к нему, взяв его за ладони.

— Матушку уложил отдыхать? Устала она за этот вечер.

— Уснула она, всё хорошо.

Тогда Цвета встала на носочки, и, закинув свои руки на шею любимого, неспешно, бережно поцеловала его. Он взял жену на руки, и отнёс на кровать. Молодая женщина сбросила на пол башмаки, и быстро избавилась от ненужного и теперь мешающего ей платья.

Усвят, не отрывая глаз от своей красавицы, быстро и ловко избавился от своих мягких сапог. Не мог на неё не смотреть, не любоваться. Высокая грудь, крутые бёдра, ладные ноги всё приковывало взгляд. Он стащил с себя оставшуюся одежду, и присел рядом, на край кровати. Глаза Цветы агатами блестели в полумраке светильников, чуть смуглая гладкая кожа отливала яркой бронзой. Усвят неторопливо огладил её мягкую и упругую грудь, ощутил затвердевшие соски, провел пальцами по спине, и мягко привлёк к себе свою красавицу.

— Всё же и мне придётся идти в поход, — тихо проговорил, он смотря ей в глаза.

— Тогда, чего же ты медлишь? — в ответ прошептала она, запечатывая его рот требовательным поцелуем.

Кто в поход, а кто и остался

Прощание

Только тут самые резвые и громкоголосые петухи пропели, и едва светлое солнышко поднялось над ближней рощей, озолотило окрестные холмы. Казалось спит ещё город. Но давно уже ожил, пробудился древний Саргат. Рано поднимались, выходили из домов люди, у всякого своя тут имелась надобность. Пастухи, как и каждое утро, спозаранку выгоняли стада коров на ближние выпасы, дороги оглашались громким мычанием пеструшек, домашних любимиц. Уноты из мастерских тащили тележки с древесным углём от углежогов. А на окраинах, и начинали зажигать свои печи горшечники, не желая зря терять светлое время.

Вроде бы всё было, как в обычный день, да не совсем. Тревожное ожидание, как никая туча, повисло над широко раскинувшимися усадьами и домами Саргата..

Одни только хозяйки ничего не замечали. Они, как и всегда, неторопливо несли воду с колодцев, чуть тревожно оглядывая собравшйся рядом с площадью народ. Дел хватало, и чего им было попусту отвлекаться? Слыхивали, права, и они что-то, да разные там вести обсуждались всега вечером, за прялкой, а сейчас и своих дел у них хватало. Всякий жил своей жизнью.

Между тем, суета всё же была.,, Дюжие возчики выгоняли со дворов сохатых, загруженных тяжёлыми вьюками. Лоси, привычные к такому, вели себя послушно. А трудники поторопливались, роздыха себе не давали

Тут стали сбираться воины, верно, назначенные в поход. Ещё продирали глаза, зевали на ходу, но весело подшучивали друг над другом. Как видно, не раз и не два уходили они вместе в дальние земли, не впервой им было сидеть на одной скамье в лодье, или трястись на широких спинах сохатых. Привычно им было идти в незнаемые места, по зову вождя. И приготовились, понятно, для такого нелёгкого пути.

Все были при мешках с едой, да и с оружием. И заметно становилось, по виду этих испытанных бойцов, что затевает старшина не обычную охоту, а дальний поход. Больно уж много добра с собой забирали. Тут и мешочки с золотыми и серебряными колечками, медь в слитках, дорогие собольи меха. Соли взяли

Дружная ватага уже сбилась в круг, воины попращались с жёнами и детьми.

— Вот, ты, Усвят, старшим на лодьях по Оби пойдёшь. Присмотришь, всё ли по делу, и за порядком присмотришь, — спокойно распоряжался Лит.

Старшина сегодня приоделся знатно, но по-походному. Всё же день был знаковый для него, и всех воинов. Лит знал, что надо взбодрить своих спутников, внушить уверенность в успезе дела. Так что смог показать себя, как следовало.

В дальнем походе, без плаща было нельзя. И Плащ, серый, сшитый из серого холста, с накидкой для головы, ладно лежал на его плечах. Но, непростые, богатые золотые застежки украшали простую ткань. Из обуви, выбрал привычный к походам мужчина, башмаки из хорошей кожи, с суконнымм обмотками, которые хорошо берегли ноги в дальнем пути. Широкие штаны из крепкого полотна, да рубаха и войлочная фуфайка дополняли наряд. Ну а обычная для всех шапка из тонкого сукна, прикрывала голову. Из-за тепла, длинные лопасти её были завяаны на затылке. А так, они зорошо закрывали шею от ветра, да спасали от гнуса, такого надоедливого в сибирских лесах.

На поясе вождя висел любимый секач в простых кожаных ножнах, не был забыт и клевец и добрый кинжал. За спиной, имелся добрый лук, с колчаном, полным стрел. А в руке, он держал хорошее охотничье копьё, с бронзовым наконечником длиной в целую пядь. Видел Лит, как посматривали на него ватажники. Не просто так, а с уважением, и уверенностью в его силах. А это было важнее всего.

Как и всех, жена ожидала его, махая платком. у околицы, не мешая воинам. Теперь женщины должны были дожидаться своих любимых. Ну а ватажники ожидали…

— Чего там, — обеспокоился Катей, — где Аскан? Чего думает волхв?

— Так кто его знает, — пробормотал Лит, раздраженный не меньше своего воеводы, — но ты потише… Ватажники волнуются…

— Да я понимаю старшина. А люди, есть люди. И суеверны в такие минуты, почище старух, сидящих у печи. На каждый чох оглядываются, на обломанные сучок плюнуть норовят…

— Ничего… Надо обождать!

Но вот, наконец, отворились ворота усадьбы, и к ним вышел Аскан со своими унотами, и сама Изара с послушницами.

— Привет вам, храбрые воины! Всем благословение в дальний путь, а особо, для тебя Лит, и тебе, Катей. В помощь отрядил я отрока своего, что верно мне служит… Зовут его Ловид.

Лит заметил, как тревожно взглянула на волхва Избранная, хотела что-то сказать, но, смолчала. А Аскан, хлопнул острием своего посохом о землю, и к ним вышел слегка несуразный отрок. Роста небольшого, черноглазый, точно, не из их мест.

— Точно, не нашего племени. Так он проводником вашим будет. Все пути -дороги ведает, знает, как дойти до Заповедных мест, — вещал Аскан, — а Изара, проведёт обряд, удачу вам приманит… Подойди, Лит…

Старшина встал перед ведьмой. Та протянула ему мешок с гадательными костями, и он выбрал. Не волновался, был покорен судьбе. Изара теперь держала в ладонях те заветные кости, и нараспев читала:

— В пути заветный огонёк…

Вам станет звездой путеводной…

Невидный простой ручеек…

Разверзнется бездной огромной…

Лишь малый Цветок

В дороге помощью будет…

Поможет воды ли глоток?

Мудрец, кто того не забудет.

Лит поглядел на Аскана, нахмурился. Не больно ему понравилось предсказание. А ведьма вдобавок, и помалкивала, лицо Избранной сделалось просто каменным, ни одна жилка не дрогнула. Нет, чтоьбы разъяснить ватажникам, утешить, молчала, словно в рот воды набрала.

Да волхв нашёлся, зажег благовония, и принялся окуривать ватажников, а его уноты взялись за гудки и рожки, и стали выводить строгий наигрыш.

— Боги с вами, они не оставят в Пути, — всё бубнил волхв, — прмните, как сказано в наставлении Царицы Небесной: « И пройду я тропой смертной тени, и не убоюсь я зла, потому что всегда ты со мной…». Так и сказано, и решено, и заповедано. Не оставит вас в трудную минуту Царица Небесная! — и поднял правую руку, со сложенными в мудры пальцами, благословляя.

Лит, низко поклонился, за всю ватагу. Затем, по обычаю, ещё раз отбил поклоны на все четыре стороны, коснувшись палцами правой руки Матери- Земли. Которая одна, всё слышит, всё знает, да прощает по доброте промашки своим детям, не всегда разумным людям.

Старшина тут поглядел на молчаливо стоящего рядом проводника, да недовольно проговорил:

— Ну что стоишь, вьюнош? Приуныл, небось? Пошли к лодьям, идти надобно. Мешок свой, только не потеряй. Время, оно не ждёт…

Сам Лит Беркамьевич неспешно пошёл к привязи, к своему сохатому. Протянул любимцу сухарик с солью, побаловал. Погладил по умной морде, да разом вскочил в седло, удобно устроившись. Другие ватажники тоже уселись верхом на лосях, и воины Саргата двинулись по берегу Оби. А их лодьи с припасами, отплывшие немного ранеее, уже были далеко.

Ульна, ищет мужа, а находит заговор

— Ульна! Где ты, тебя матушка зовёт!

Сама же славница, спряталась у ларя, смотрела на Глаю. Не отвечала. Ничего, маменька простит, папенька ведь в отъезде, и хворостиной от него уж точно не получит. Нет, конечно, отец нечасто пускал в дело прутья, отмоченные в воде. И то, так, несильно, порядка для. Но, конечно, бывало и попадало, правда, всё за дело, так что обиду на бвтюшку Ульна не держала. Виновата была, точно, как признавалась сама себе славница.

А сенная девка в растерянности ходила по покоям, проверяя лари не забывая про большие корзины. Ну а Ульна, быстро проползла под кроватью, да сняв башмаки, босиком, неслышно, спустилась по лестнице. Юркнула за печь, заметив Уту, с бадьями, полными воды. Тут, обулась, подхватила старый серый плащ, и выскочила со двора. А дальше, мимо кустов смородины, незаметно, прошла до околицы. Так, никто её не заметил.

Сегодня, пошла она пройтись, с утра пораньше, не бездельно. Помнила девица пригожего Атея, гудошника да гусельщика. Знала, что стада коров гоняет на вольный выпас этот затейник. И решилась славница, посмотреть, а быть может. и разговор завязать с этим юношей. Слушать мать-отца не собиралась, мало ли чего они наговорят, а ей, расхлебывать их хотения. А то ишь ты, заявила матушка: «Мала ещё, да и про Оката не забывай. Хороший юноша, сынок самого Зимана, известного богатством по всей Сибирской земле». Да хоть бы и богат, так она сама себе золота добудет поболее, чем у других в подклетях лежит. Вот, пройдёт искус на Алатыре, научится всему, как Изара обещала, никто тогда с ней честью не сравнится…

Теперь, иожно было не бояться, что узнают. Да и умела девица ходить по лесу незамеченной. Призраки научили, вернее, давно умерший Ялин. Просил он её пособить, останки зарыть. Умер по старости в заброшенной берлоге, так Ульна расстаралась, похоронила по-честному. Ну, а Ялин её и обучал… Стралась, правда, делать это подалее от чужих глаз. А то кто бы увидел, опять бы её к Дирке потащили, горькие снадобья пить. Дескать, опять славница умом тронулась. сама с собой говорит, по тропам земным бродит. Но, шла теперь уверенно, ещё и посохом обзавелась, нельзя ведь без него в чаще лесной.

Заложила круг побольше, что бы к Атею подойти незамеченной. да ещё и приготовленный туесок в приметном дупле дерева подхватила. Теперь уж точно готова была к встрече. Шла спокойно по тропинке, как вдруг, на малой поляне, с многими пеньками срубленных деревьев, услышала негромкую речь:

— Так собрались мы, подалее от чужих глаз…

И, узнала сразу голос волхва Аскана. Прямо сердце ёкнуло у Ульны, присела тут славница, да поблие подползла, пригляделась. Здесь, на пеньках, словно грибки, устроились восемь иужчин, с закрытыми личинами лицами. Но при посохах, знаках власти и достоинства. Серые плащи скрывали одежду, по которой можно вло бы опознать всякого. Ну а Ульна, сдерживая страх, подобралась совсем близко. А Аскан продолжил свои речи:

— Видите сами, вятшие люди Саргата, давно уже сидит на столе Лит, жестко правит он прекрасным Саргатом. Почитай, почти, как самовластец. Советы, от вятших людей принимает редко да презрительно, словно одолжение делает. Разве такое по чести, по совести? Нет, Лит Беркамьевич надолго взял власть, слелался не старшиной города… А мнит себя не меньше чем Царём, а то не только над нашими городами, а и над всей Русью- матушкой. Широко он размахнулся, да нужен ли нам такой? Припомните, ту свару, что затеял Савир Катович в стольном Оуме? Пришлось даже Царице Небесной послать Елку да Ель, подавить мятеж. Нужен такой старшина, что бы слушал вятших, не забывал о граде, да заботился о родовичах. Смотрите сами… Нужен на торговой путь, толковый старшина. Подумайте о Зимане, знатного рода, их семья издавна известна, и в Оуме, брат двоюродный в Совете сидит. Всё, я сказал…

Закончил волхв говорить, загомонили остальные, недовольные такими словами. Стучали посохами, толкали локтями, как мелочные торговцы с рынка.

— Кадима хотим!

— Нет, и Шеко хорош! — добавил один из людей в деревянной личине, — за ним больше воинов.

— Так наш Савир, родич того, оумского, храбростью известен, умом и пылкостью. В битве, всегда умелый воин, про то, каждый скажет. Храбр, товарищей не забывает, — проговорил другой.

— Хорошо ты говоришь, достойный Зиман… Дельно, честно… Так знатные семьи, все за тебя стоят.

— Так, всегда так отвечаю за свои слова, Шеко. А что же скажешь, достойный Аскан, как вернётся Лит Беркамьевич? Что делать станем?

— Путь неблизкий. Не осилит Лит того пути, для того и послал я его за Камень, — опять говорил волхв.

— Никто не хочет опять раздор да смуту творить в земле Русской. Глупо это. Так лучше бы Прия Вересаевича…

— Нет его здесь. Не пришёл… Видать, доченьке личико гусиным жиром мажет, — проговорил другой, и рассмеялся.

Поляна наполниась злым, каркающим смехом. Ульне уж показалось, что вороны собрались, а не люди. Как же можно Прия попрекать горем, несчастьем Сины? Славницу аж передонуло от злости. Да, надо было слушать..,

— Да и самим голов не сносить, — пробормотал неизвестный в маске, — по уму надо всё вершить, с толком да смыслом. Сживёт на Лит со света, если ошибёмся…

— Нельзя Икату — Икотку добыть, для того человек, надобен, женщина, в неё и вселяется этот дух. Девок тоже не жалует. И, откуда в ватаге Лита девке взяться??? — и сам первым рассмеялся.

А за ним и другие, собравшиеся здесь люди. Видела Ульна, как довольны собой собравшиеся здесь. Почитают себя умными да пронырливыми, а у самой аж сердце от злости сжалось. Ишь как, провели батюшку! А ведь говорили, в глаза, что любят его, доверяют, лучшим называли… Что же сделать-то? А и не поможешь ведь самой, если только… Ей самой надо за Атея выйти, да за ватагой бежать, на помощь! Тогда она в себе Икату понесёт, а отец вернуться сможет! Да от такой мысли её аж в жар бросило. Замуж…

А тут и ветка хрустнула под девичьей коленкой. Вятшие вскочили, кинулись к кустам, да Ульна ждать не собиралась, дала стрекача, получше зайца весной. Бежала быстро, ловко, уклонясььот торчащих сучков и веток. Но слышала, что нагоняют её. Сложно девке силой меряться с бывалыми воинами. Да знала всё здесь Ульна, каждый куст, каждое дерево. Бросилась к приметному дубу, с громадным дуплом. Подпрыгнула, дотянулась до ветки, перекинула ногу, да сама взгромоздилась. Подползла к убежищу этому, залезла внутрь, и тихонько выдохнула от облегчения.

— Спасибо тебе, Царица Небесная, — прошептала славница.

Часто она тут пряталась. Вот и сейчас приняло её дерево, не выдало злым людям. А славница прикрыла всход давно сработанной хитрой дверкой, и сидела так, тихонько. как мышь. Пережидала. Слышала разговор внизу:

— Да куда она сбежала!

— Здесь она, искать надо!

— Ничего, не скроется… Стража у Саргата на мне. Сейчас, на своем сохатом домчусь, успею перенять эту девку!

— Как опознаешь, Кадим?

— А смотри, чего я нашёл?

— Войлок из плаща. Кусочек немалый…

— Вот, по дырявому одеянию я её и найду. Встану с воротниками, не дам ей скрыться в городе. Ну, до встречи, друзья! И вам уходить надобно, а то, кто и еще вас заметит…

— А не деревенская?

— Так девка в башмаках была, да хороших. Не из голытьбы какой. На следы погляди.

— Ох, и умён ты, Кадим!

— Ладно, прощевайте!

Слышала всё это славница, и сердечко билось так, словно уж лопнуть захотело. Ульна тут голову повесила, пригорюнилась. И то, нет с собой ниток да иголок, плащ без снасти не починить. Так, ведь бросить придётся, да от матушки нагоняй получить… А ведь надо ей ещё и Атея найти, да насчёт замужества все решить…

***

Ульна так шла быстро, всё присматривала след от стада, да мысанье уже слышала. И, знакомый наигрыш на гудке, иилого её Атея. Она тут плащ поправила, платье оборчатае и передник отряхнула от старых сосновых игл, в зеркало погляделась, волосы причесала. Вздохнула опять, заметила, что не совсем ведь красива, да и глаза разного цвета. Подумав, сплела пару венков из цветов лесных, что бы милого друга задобрить.

— Так не иначе сама Ульна свет Литовна, тут спозаранку по чаще гуляет? Не рановато ли? И грибов ещё нет.

Этот голос прямо по ушам резанул, ударил, как обузом по голове. Славница резко на пятках повернулась, схватившись за рукоять своего ножа.

— Да не ожидала я, что ты, Ульна, обнажишь острую бронзу против Избранной. Сама бы не поверила в такое. И кто бы мне не сказал, тоже не поверила.

Высказала это Избранная, и деланно испугалась. Глаза даже закатила. Вышло, скорее потешно, чем взаправду. Изара правда, сделала шаг назад, округлила глаза, как бы испугавшись. А Ульна, не ожидала увидеть здесь саму Изару с Алатыря. В этой чаще.

— Быть такого не может! — продолжила свою речь Избранная, — но, может быть, уберёшь кинжал? И, хорошо ты по деревьям лазишь, Я, даже засмотрелась.

Ульна, поспешно поясно поклонилась, давая честь Избранной. Встала спокойно. Ждала. Но, кинжал спрятала в ножны, хотя без оружия её ладонь словно осиротела. Славница молчала.

— Что меня не спросишь, что я в лесу делаю? — спросила Избранная с невозмутимым видом.

— Меньше я годами, что бы и тебя расспрашивать…

— Так сама я и отвечу. Что бы легче с тобой говорить. Услышала, как Аскан собирает вятших на беседу. Но, не в своей горнице, а в дальнем лесу, рядом с выпасами. Ну, я и пошла… Только добралась до сьорища, а тут они взялись девицу ловить, словно на охоту пришли, и за девками притом. Услышала, как беглянка свой плащ порвала, — тихо проговорила Изара, и взялась за край плаща Ульны.

Быстрые пальцы Избранной сразу нашли досадную прореху, и Изара улыбнулась. Ульно поспешно выхватила одежду из чужих рук.

— Сама в город не вернешься, тебя найдут и схватят стражники. Кадим. напорист и умён.

— Так я не вернусь. Я, замуж выйду, — с вызовом, задрав подбородок заявила Ульна.

— Вот оно как? Неплохо. Но, знает ли сам юноша, что за него хотят выйти замуж?

— Он согласится. Так надо. Он хороший и красивый.

Изара спокойно поправила сумку на своём боку, открыла, и вытащила некий свёрток.

— Тогда это для тебя. Для брачной ночи.

Ульна чувствовала, что покраснела, а как взяла в руки дар, отвернулась, не в силах успокоится.

— Я должна стать женщиной. Я должна спасти отца, догнать его. Только со мной он получит эту Икотку… — тихо сказала Ульна.

— Ты смелая и сильная. Но, я озаботилась о твоём батюшке, пораньше тебя самой. Смогла послать с ватагой Цвету. Она и станет Икатой. Тебе лучше остаться, здесь, с матерью. И, я должна забрать тебя с собой, на Алатырь, так уж суждено, не спорь.

Ульна опустила голову, а теперь исподлобья поглядывала на Избранную, пока не слишком доверяя её словам. Ишь ты, прямо вождь, послала Цвету с ватагой… Ну, скажем, она это легко проверит, но не слишком нравится. Ульна представила, как опять говорит с Мёртвыми. Закрыла тут глаза, задумалась немного. Если честно, немхотела Ялина беспокоить, но тот чвился на её Зов. Она почуствовала, что он здесь, прячется, слился с тенью громадной сосны. Она спросила:

«Верно ли говорят, что Цвета ушла с ватагой моего отца?»

«Так и есть, о мудрая. Назвалась Ловидом, идёт, как проводник ватаги Лита. Даже её суж Усвят, не узнал свою супругу. Ведёт хорошо, справляется, Я их проводил немного, что бы не заблудились»

«Спасибо Ялин, за труды».

«Всегда готов помочь, славница. И, тебя ждут у Саргата стражники Кадима. Будь осторожна»

Ульна помотала головой, схватилась за виски. Такой разговор всегда выматывал, она уставала, и так ломило потом всё тело, словами не передать.

— Вот, попей… — с участием в голосе сказала Изара, — что, узнала у призрака… Так его Ялином звать?

— Откуда знаешь? — хмурясь, спросила славница, сделав глоток из фляжки.

— Так ты сама с ним вслух говорила. Что, подвердил ведь прирак мои слова?

— Да, Цвета с ватагой ушла, переодевшись юношей. Ловидом она назвалась. Так я сама помню, что сам Аскан ватаге его представлял. Паренек такой низкорсый, я даже удивилась.

— Видишь, всё, как я и говорила.

— Всё одно, должна я отца предупредить. Что плохое задумали вятшие, — медленно проговорила Ульна, — идти мне надо.

— В дальнем походе, за Камень, тебе и призрак не поможет. Сгинешь безвесстно. А отца сможешь всеоре встретить в Гандвике. Как он возвращаться на Русь станет. Там, ему и всё обскажешь, с толком и смыслом.

— Отчего в Гандвик? Он не морем пошёл, а за Камень, к биармам.

— Ну сама подумай. Цвета получит силу, станет Икатой. Биармы захотят её оставить у себя. Тогда Лит сможет скрыться, только по северным рекам, а затем и по морю-акияну.

И Изара, сказав такое, совсем по -матерински, жалея, воззрилась на славницу. Та, лишь поджала губы, да корила себя, что не додумалась до такого. Правду сказать, Избранная умела думать, Ульна ей позавидовала. И всё то у неё как получается, прямо одно к одному, и даже малых промашек не даёт. Обидно даже…

— Думать и решать, это такое же умельство, Ульна, — заговорила тут Изара, — по малому событию суметь прийти разумом к большему, это искусство. Как и умение вычленять важные события среди обычных. Всему тебя научат на Алатыре. Тем более…

— Мне в Гандвик надо, отца ожидать… — вдруг ответила славница.

Ульна решилась идти в далёкое место, и лихородочно соображала, как ей всё это матушке объяснить, что бы отпустила. Знала ведь, что любит её мать, переживает. И что придумать-то?

— Пойдём с тобой в Гандвик. Мне по пути. А пока, надо нам и до Саргата добраться.

Избранная была спокойна, ответив на просьбу Ульны. И, ничего не просила взамен.

***

— Так что, храбрые воины, пропустите в город Избранную?

Воины, с закинутыми за спины щитами, стояли у ворот Саргата. Здесь, у въезда, скопилось с пяток телег, да человек десять обывателей. Этим стражников было не удивить. Подумаешь, постоят малость, отдохнут здесь с дороги. Другое дело, сама Избранная с Алатыря перед ними..

— Так конечно, как не пропустить, — вещал старший из стражи, Тебя, достойная Изара, всякий человек знает, в великом Саргате. А кто же с тобой?

— Так моя послушница, Исета. Про неё всякий знает.

— Невидная какая… В плаще, лицо прячет… — с сомнением говорил страж, — точно ли твоя послушница? Может быть, бродяжка какая?

Стражник знал, что Избранные не лгут, не меняют слова. И, старался получить твёрдый ответ от этой гостьи с Алатыря.

— Да, это моя послушница.

— А что она молчит?

— Дала обет. Зря не говорить.

И сама послушница поспешно закивала головой, подтверддая слова Избранной.

— Здорово… — восхитился страж, — вот бы и моя жена помолчала малость.

— Так мы пройдём?

— Как не поверить твоим словам, Избранная? Проходите, — заключил стражник.

Вот он сноровисто освободил дорогу, и Изара и её послушница, уверенной походкой вошли в ворота древней крепости.

Послушница

— Как же теперь быть, Изара?

— Что, как быть? Стражу мы миновали. Вот, и твоя усадьа.

— Но, выходит, что ты солгала, а тебе нельзя лгать!

— В чём же, Ульна, я солгала?

— Так как же? — и у славницы просто округлились глаза от такого, — ты же сказала, что я твоя послушница!

— Да, сказала. И, теперь только от тебя зависит, учишься ли ты у меня или нет. Принимаешь моё верховенство, или нет. Пойдём, а то твоя матушка, уж верно, волнуется.

И они пошли далее, вдоль палисадов у домов и усадеб. Проходие коанялись Изаре, прося благословения. Избранная не отказывала, ладонью правой руки делала тот, привычный жест, призывая к просящим милость Богов. А Ульна, всё молчала и молчала, наконец, решившись, заявила :

— Тебе нельзя лгать. Возьмёшь ли ты в меня в послушницы? Только, не станешь помыкать мной!

А Изара беспокойно оглядывалась, видно было даже Ульне, что неверно она дело делает. Слишком старается. Не всегда всё получалось даже у Посвящённой, в умении глаза другим отводить.

— Согласна, и не стану изводить тебя трудами, — быстро, с поспешной улыбкой проговорила Избранная.

Ульна знала обычай. И, она низко поклонилась, поцеловала правую кисть руки Избранной, а затем, и коснулась губами кольца с грифоном на её указательном пальце.

— Вот, видишь, дело и сделано. Теперь, нам идти к твоей матушке. Поговорить о том- о сём.

***

— Ута! Видела ты Ульну, или нет?

— Нет, Липа… Арда, ключница, весь дом на ноги подняла! Глая, вон, к торжищу побеала, там поискать госпожу!

— Что делать, всё же обегала! Арда иеперь нам задаст!

— А чего нам-то? Мы сенные, это она ключница, ей и отвечать!

— Вот, мы за всё и ответим!

Ульна, все скрывая лицо плащом, выразительно поглядела на стоящую рядом Изару, тоже слышавшую эту перебранку. Избранная лишь пожала плечами, и смолчала. Славница сама вышла вперёд, показаась перед Утой. Та лишь вскрикнула, да прикрыла рот ладонями, и, всё же проговорила:

— А мы-то, тебя так ищем, госпожа… Хозяйка, уж сама не своя…

— Вот, с Избранной …Вели уж к матушке, там и скажу ей всё… — нехотно отаечала Ульна.

Сенная девка поспешно поклонилась, и пошла, почти побежала впереди. Иногда оглядывалась, словно боялась, что Ульна опять исчезнет.

— Госпожа, — услышала славница приветствие откуда-то сбоку.

Краем глаза заметила Терея и Азата, возившизся во дворе с новой упряжью. Да, слуги не сидели без дела. Но и она ведь тоже. думала о семье, как поспешно решила про себя Ульна, и гордо вскинула подбородок. Вот, встала рано, да много чего вызнала. А где вот, её братья прохлаждаются? Однако, не зря же говорят, помянешь чёрта, а он и рядом. Услышала тут славница голос Дамона, младшего:

— Сестра, матушка тебя уж заждалась.

— Спасибо, братец, — ответила она.

Когда они прошли дальше, что бы их не слышали, Изара, с невозмутимым видом, сказала:

— Похоже, тебя все любят.

— Можно и так сказать. Скорее хотят, что бы меня и не было, — с горечью в голосе отметила девица.

Но тут Ута с поклоном отворила двери в терем, зашла внутрь. Ульна тут примолкла. Просто стала подниматься наверх. по дубовой лестнице. Слышала она и шаги Избранной, шедшей позади. Двери в светлицу матушки были раскрыты, а сама Сита, сидела за вышиванием, коротая время. Увидев вошедших, воткнула иглу в мягкую подушечку, и поглядела на дочь. Без упреков, спокойно. Но, увидела Избранную, и встала из-за столика.

— Добрый день, Изара. С чем пришла? А ты, Ульна, выйди пока…: сказала хозяйка усадьбы.

— Нет, Сита. Дело касается твоей дочери. Говори сама, Ульна.

Девица поклонилась, и затворила двери, да не забыла и про засов. Медная пластина со скрежетом вошла в пазы, создавая несокрушимое препятствие для чужих. А два грифона, вырезанных на дубовых створках, словно встали на несокрушимую стражу дома.

— Заговор, матушка. Вятшие из Совета воду мутят, делают сместить батюшку с кресла старшины Саргата. Дескать, нехорош стал. Волхв Аскан к тому их подбивает. И, я решила… Послушнцей стать, да на Алатырь идти, а пока в Гандвик…

— Вот как… — тихо проговорила Сита.

Славница заметила, как побелело лицо матери. Но, та старается и вида не подать, что взволнована словами дочери.

— Может быть, послать на помощь Ликона и Патала, с ближней дружиной? — спросила она у Избранной.

— Не стоит. Да тогда все поймут, что ты обо всём знаешь. Я уж приняла меры, позаботилась, вернется твой муж, но попозже, да с удачей. Ну а мне, да твоей дочери надо в Гандвик идти. Не всё могу сказать тебе Сита, но, зла на вашу семью не держу, постараюсь помочь. Главное, что бы вятшие не повредили тебе, пока твой супруг в отлучке. Будь осторожна.

— Я распоряжусь, что бы снарядили ладью. Кормщик Анит с вами пойдёт.

— Моё судно уже наготове. Кормщить станет сам Ивор-рыба. Так что, не беспокойся, достойная, — ответила Изара.

Эти слова поразили Ульну. Кто не слышал про самого Ивора-рыбу, великого кормщика? Говорили, что тот ходил по всем сибирским рекам, по Студёному морю-океану. Добирался он даже до Хвалынского и Чёрмного морей, ничего не боялся этот мореход!

— Хорошо. Тогда распоряжусь, что бы Ульну собрали в дорогу. И Ута с ней отправится. Нельзя славнице быть одной, в дальней краях без присмотра.

Сита стояла спокойно, сложив руки на животе, Лишь иногда показывала тревогу, бросая на дочь быстрые взгляды.

— Как пожелаешь. Ну, а я буду ожидать в усадьбе Аскана. Уходим завтра, поутру, — Избранная говорила уже Ульне, — буду ожидать, — и неожиданно поцеловала славницу в щеку.

Изара спокойно покинула светлицу. Уверенная в себе, сильная и твёрдая, словно несокрушимый камень.

А Ульна, неловко улыбнувшись, поцеловала мать в щеку, осторожна обняла, погладила по плечу, стараясь успокоить.

— Всё хорошо… — тихо проговорила славница, — всё наладится, не беспокойся…

— Легко сказать… — пробормотала Сита, погладив дочь по лицу, и поцеловав в ответ, — всё просто кувырком пошло, как вернулся Лит из похода, да привёз эту чужачку, Цвету… Надо было её медведям бросить, по обычаю…

Тут дверь неожиданно распахнулась, и на плетеный коврик, растеленный по полу, едва не упала Арда, их ключница.

— Госпожа… — только и пробормотала женщина, низко поклонившись.

Сита недовольно нахмурилась, при таком беспорядке. Не любила она все эти вольности у прислуги. Но, Ульна взяла мать за руку, пытаясь успокоить.

— Всё хорошо Арда, — с трудом вымолвила хозяйка дома, — пусть соберут в дорогу госпожу Ульну и Уту, к завтрашнему утру.

— Будет исполнено, — чннно отвечала та, снова кланяясь.

Наконец, ключница покинула светлицу, и осторожно притворила за собой дверь, А Сита, быстро задвинула засов.

— На будущее, доченька… Слугам, ты воли не давай… Умей укорот дать, не жалеючи… А то они быстро решат, что они в доме главные. Всяк сверчок знай свой шесток. Иначе, не жди себе добра.

Отъезд. Удивить Ивора-рыбу

— Терей, Азат! Сюда лари и мешки кладите, — привычно распоряжалась Арда, — да не в грязь, не в грязь! Ишь вы, безмозглые! Что творите, не подумавши!

И, сама кинулась показывать, что и как делать, как класть да перекладывать. Возчики помалкивали, только выполняли сказанное. Шустро перекладывали пожитки славницы, хотели угодить придирчивой ключнице.

А тут, мимо них прошли два десятка весельщиков с их ладьи, с котомками за плечами. Были среди них и молодые и старые, дюжие, и не очень. Не торопились, не суетились. Встали у лабаза.

А Изара, заметила, как шурится Ульна, глаза отводит. Иногда кинет взгляд на ватагу, а потом снова глаза опускает. дышит тяжело.

— Чего там, опять призраки заявились? — тихо спросила наставница.

Ульна замолчала, поджала губы, но кивнула. Отвечать не захотела. Видела Изара, как дрожит веко чёрного глаза, а на прозрачный слеза навернулась.

— Трое их там… Прощаются с друзьями. Это те, кто в прошлом году в море потонули. Заметили, что я их вижу… Один, заговорить пытается..

— Так ты ответь ему?

— Опять ночью я не усну. Да и голова потом так болит, сто сил нет…

— Может быть что и важное скажет…

— Ладно…

И Ульна накинула плащ на голову, скрывая лицо. Глаза у неё закатились, побелели… Шептала тихо-тихо, Избранная ничего не смогла разобрать. И, едва навзничь не упала, Изара успела подхватить славницу, поддержав локоть девушки.

— Этот, Латай, говорит, чтобы Ивор сменил рулевое весло. Рукоять сломана. И, благодарит, что отдал двадцать золотых колец его семье… Изара, дай зелья, плохо мне, — прошептала тут славница.

Избранная достала из своей сумы фляжку с лекарством, Ульна с наслаждением отпила отвара. Стянула с головы плащ, гримаса боли сошла с лица. Теперь и она смотрела на ватагу и на ладью.

Народ тут зашептался на пристани, засуетился. И, вроде бы ничего такого, просто подошёл сухощавый мужчина средних лет, с острым, обветренным, красноватым лицом. И одет просто, небогато. Рубаха, зипун, штаны, да башмаки на тонкой подошве с обмотками. Обычный мешок из пеньки был у него за спиной, но, хороший, дорогой кинжал с костяной рукоятью у пояса. Человек, как человек, не всякий поймёт такого, да оценит вовремя…

— Да кто это? — спросила тут славница у Арды.

Девица была удивлена прибывшим. Больше на охотника похож, а таких она богато повиала в отцовской усадьбе. Часто приходили мягкую рухлядь батюшке сбывать. Сами, торговали соболями да чернобурками, дорогим мехом, а кутались в зипуны из старого, побитого молью, войлока.

— Так это сам Ивор — рыба, — прошептала ключница, и почти смущенно улыбнулась, посмотрев на знаменитого кормщика.

Не ожидала такого славница от Арды. Смутилась женщина, покраснела даже, стала поспешно юбку и перелник поправлять. А кормщик, проходя мимо, поклонился ей низко, в пояс, да улыбнулся.

— Доброго тебе дня, Арда, — сказал он, — давно не виделись. А сейчас, опять в поход.

Ключница только кивала, да не выдержав, спрятала лицо в платок. Затем, этот кусок ткани вложила в руки кормшика. Тот поклонился, и спрятал дар в в кошель на поясе..

— А вот, и отдарюсь, — и почти силком вложил в ладонь женщины золотой узорчатый браслет, — не думай плохого, для тебя берёг, — проговорил он и пошёл к своей ватаге.

— Забыл ты малость, Ивор -рыба. Просит тебя твой весельщик рулевое весло сменить. А то худо будет, — сказала тут Изара, негромко, не для всех.

— Мало ли кто плохое скажет. У меня, на судне, всякая снасть хороша. Исполнена добрыми умельцами, в порядке всё содержится. Нечего тебе, госпожа, беспокоится. А кто сказал-то? — вдруг другим голосом продолжил кормщик.

— Говори ты, Ульна, как моя послушница.

— Ульна Свет Литовна. — и кормщик поклонился.

И этот человек хотел знать больше, чем ему было предназначено. Не хотела славница говорить чужим, открывая свою тайну, но, пришлось, слушаться приказов Избранной. Стала ведь она теперь послушницей, клятвы принесла.

— Латай тебе весть шлёт, — нарочито жёстким голосом вещала славница, — Дескать кормило сломалось на ладье. Надо заменить. Говорит спасибо, что отдал золото его жене, как он умер.

Привыкла уже видеть Ульна, как сначала удивляется человек, затем злится. Потом, внезапно теряется и его одолевает испуг. Но, кормщик быстро пришёл в себя. Его изумление длилось совсем недолго, и, мореход уже говорил спокойно, словно ничего такого не случилось. Будто каждый день слыхивал подобное.

— Точно ты говоришь, юная ведунья. Про золото никто не знал, кроме вдовы и меня. А чего просит Латай?

— Умоляет, предать его тело земле. Дескать, выбросило их всех на берег в Обской Губе, в дне пути от Гандвика. Там каменный берег. Дескать, ты ведаешь…

— Знаю я про этот берег… Передай ему, искали мы их два дня, да не нашли, — с горечью говорил кормщик, — теперь всё исполним по Заветам, с честью товарищей похороним.

— Я передала ему, — тихо ответила славница, — он благодарит.

— Раскрой тайну, о мудрая девица. Мёртвые нас слышат? — осторожно спросил Ивор, — неужто я смогу с ними говорить?

— Нет, не сможешь. Не слышат нас призраки. Чувствуют, конечно, близких людей. И ты их не услышишь. Только вот я могу это делать. хоть мне это не по сердцу.

— Боги тебя шедро одарили, славница, или тяжко наказали. Понять не могу. Но, спасибо тебе за помощь, — и Ивор низко поклонился.

Кормщик прошёл к своим, и среди ватажников начался бурный разговор. Славница видела, как смотрят на неё мореходы. Так, словно чудо какое увидели. Двое порывались подойти к ней, да Ивор их остановил.

Славница гордо вскинула подбородок, и присела на скамеечку, что подала ей Ута. Изара, ушла говорить к другим Избранным, оставив свою послушницу одну. Ульна же спокойно сидела в сторонке, вздыхала. Привыкла к такому, что её все сторонятся. Но, заметила маменьку, среди других провожающих.

Матушка, та стояла подалее, с корзинкой в руке, что бы не мешать. Не могла мама не прийти. А братьев, и не было. Напрасно Ульна надеялась. Так, вчера её Дамон, братик младший, до слёз довёл, заявив без сомнений: « Тебе там, сумасшедшей, самое и место, на Алатыре. Глядишь, вылечат. А нет, так в горе и закроют навечно, что бы людей больше не пугала. А хорошо, бы и юродивую Сину с собой забрала». Сита подошла ближе, положила дочери руку на плечо. Мать и сейчас, поглаживала её по голове, успокаивала.

— Смотри, я тебе пирожков в дорогу приготовила. Твои любимые, с чёрной смородиной и луком и яйцом. В пути веселее будет, — и поставила корзинку рядом, — Ты плохого о братьях не думай. Молодые ещё совсем, неразумные. Своего ума нет, не нажили, наслушаются всякого, а потом и болтают невесть что… — говорила Сита, — а ты семье помогла. Всё с умом делала. А там, пройдёшь искус да возвратишься домой. Ведь точно ты вернешься?

Сита тяжело вздохнула, и испытующе поглядела в глаза дочери. Ульна видела как мать страдает, А боится и не хочет показать это, слабости своей боится. А тут и заметила, что весельщики с их дадьи, сами несут её подитки на судно. Просить не пришлось, всё сами сделали, без просьб. Да ещё поклонились, но избегали смотреть ей в глаза. Чувствовала, что отвлеклась, и поспешно ответила матушке:

— Конечно вернусь, мамочка, — и славница взяла мамину ладонь в свою, и чуть заметно сжала.

Затем, Ульна прислонилась щекой к материнской руке. Сразу спокойнее стало, и тревоги куда-то пропали, словно к небу поднялись, оставили её. Так и сидела, пока Изара не заявилась вместе со своими послушницами, Риной, Атаной, и Питой. Удивилась, что других Избранных нет. А Изара тут ответила, хоть её о том и не спрашивали:

— Мина и Тала отправились поутру в Оум. Дела у них важные. Они пока останутся, потом меня нагонят.

— Доброго дня тебе, Изара, — поздоровалась первой Сита.

— Доброго дня, Сита, — ответила Избранная.

Ульна поспешно вскочила, и поприветствовала свою наставницу, поклонившись поясно.

— Доброго дня тебе, Ульна, — говорила спокойно Изара, — готова ли в путь отправится?

— Готова, наставница.

— Вот, смотри, готово всё. Ивор спешит, ладья загружена, весельщики изготовились к дальнему пути. На пора. Прощайся, — сказала так, и оставила мать и дочь одних.

А небо, быстро покрылось тучами, и заморосил мелкий, совсем не летний дождь. Маленькие капли осторожно падали на землю, оставляли влагу на одеждах собравшися на пристани саргатцев.

— Вовремя… — прошептала Ульна.

— Не гневи богов. Дождь, завсегда к счастью, при начинаии или дальней дороге. А ты, на ладье уходишь. То есть, удача тебя впереди ждет. Всё, Ульна, иди! Ждут тебя!

И Сита почти оттолкнула от себя дочь, коснувшись крепкими пальцами плеч славницы. Ульна, сжала зубы, и не повернулась, не посмотрела на маму напоследок. Хотя так хотела увидеть, запомнить, не забыть матушку. Только поднявшись по сходням, у борта отплывавшей ладьи, она заметила, как Сита идёт по берегу, и машет платком ей вслед. Не одна она такое творила. И другие матери и жёны мореходов махали платками своим родным, закликая всё хорошее тем, кто доверился зыбкой водной глади.

Вятшие опять собрались

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Зиман.

— Всё хорошо. Собрались, сидят наши друзья в горнице, меды вкушают, — спокойно ответил Аскан, — не волнуйся, всё по договорённому идёт. Как тогда, в лесу меж собой порешили.

— Тьфу ты, не напоминай, не береди волхв, старые раны! — со злостью пробормотал этот нарочитый муж, — хорошо, хоть нас не узнали. Или узнали? Ты, Аскан, всё знаешь… Сыновья Лита узнали о нас? Начали воинов собирать? Чего можно ожидать?

— Мало что в Саргате мимо меня проходит, — самодовольно ответил волхв, — спокойно всё. Вот, Сита отправила свою дочь, Ульну, на Алатырь. Изара вызвалась помочь. Не думают они не о чём, не знают:. А иначе, и сыновя Лита бы в городе сидели…

— Так скатертью ему дорога! — и Зиман неприятно ощерился, — рыдать не станем! А про ту девку, ничего не прознал? Что нас видела?

— Мои уноты наблюдали за усадьбой Лита Беркамьевича. Ни одна из девок не приходила к Сите, это точно. Сам понимаешь, захотела бы такая шустрая продать тайну, пришла бы!

— Верно говоришь, волхв… Ну а ты что скажешь, всё за меня стоишь? Или, передумал? Я-то, уж некоторых уговорил. И Савира, и Азата. Да с Кадимом рядком потолковал…

Зиман был не слишком доверчив, прожил уж немало лет на свете. И отвык верить сладким речам, больше слушал свой разум, чем сердце. И помнил, как непрост волхв, ох как непрост… Плохо заканчивали те, кто слепо ему доверяли.

— Уговорились же, Зиман… Ты мне варницы соляные отдашь, а я тебе помогу, — отвечал Аскан, — по- совести всё, по- честному…

Морщины на лбу вятшего мужа разгладились сами собой. Да и от сердца у него отлегло, вернулась уверенность в речах, и себе. Верно сказать, верил он в больше в выгоду, что сближает людей по-настоящему. Ты мне, я-тебе, такое, он понимал хорошо. И Зиман спокойно, с улыбкой, проникновенно так ответил:

— Твои варницы, если мне поможешь уговорить всех вятших…

***

Прий Вересаевич сидел спокойно на свой лавке, не ёрзал. Так, иногда посматривал на ожесточенно доказывавшего нечто Кадима. Но, этот влаелец бесчисленных оленьих стад его не слишком вдохновлял. Всё этот важный господин пытался увлечь других своими замыслами. Дескать, не худо было бы и на Восток походом сходить, там мол, есть что взять. А он, достойный сын Вересая Зимовича, прикидывал другое… Всё припоминал свою дочь, да домысливал, как бы излечить от этакого недуга…

— А ты то что думаешь, Прий? Пойти нам походом на Восток, в Чжоу, как желает Кадим, или вот, торговлю наладить. через Иглима, вождя чужаков, как вещает Зиман?

— Путь на Восток с воинами непрост. Зимой, метели, летом- жара и нет волы в той пустыне. что окружает Чжоу. Нелегкий путь, неуправится. С налёта не возьмёшь Чжоу, надо строить крепости, с колодцами и запасами хлеба.

— Ясно, — нетерпеливо оборвал его Зиман, — а что мыслишь о том что я предлагаю?

— Чжоу берет не все товары. Страстно желает больше нефрита и золота, возьмёт меха, расплатится шёлком и серебром. Все ведают о твоих рудниках, достойный Зиман. И, много нефрита не выменять ни в Гандвик, ни за Камень.

— Так ты считаешь, что я о себе думаю, не о Саргате? — закричал, и покраснев, вскочил с места Зиман.

— Все о себе мыслят, — примирительно проговорил волхв Аскан, — но мудрые мужи ищут свою выгоду в общем деле. Преуспеет город, обогатитесь и вы, достонейшие. Так всё и идёт, своим чередом.

— Да Прий Вересаевич, того, головой стал скуден, как его дочь лица лишился. Не худо бы тебе и вновь женой обзавестись, достойнейший, — заявил Кадим, — я бы вот, с радостью за тебя бы старшую дочь отдал!

— Странно ты ведёшь сватовство, начиная с осеорблений, Кадим, — отвечал Прий, — если желаешь, закончим этот день на утоптанном поле. Я бы предложил для боя кинжалы.

— Постойте, достойные! — встал между ними Зиман, — никто в твоём уме и храбрости не сомневается! А Кадим, желает выгодно выдать замуж свою дочь.

— Он выбрал плохие слова для сватовства…

— Может быть и так… Кадим, что скажешь?

— Прошу простить мне злые слова, Прий Вересаевич. А предложение о браке в силе. Я дам за Радой богатое приданое. В накладе не будешь.

— Нам надо хранить свое единство, Прий Вересаевмч. К чему распри среди вятших? — добавил Зиман, — впереди ждёт много дел, походов. Большое богатство у самого порога!

Прий не был глупцом, и понимал многое. В свои полсотни лет, он не надеялся опять завести детей, а Кадим, по праву родства, сможет получить его богатые пашни. Однако, и отказаться он не мог, и ответил спокойно:

— Я не против того, чтобы назвать тебя своим родственником, достойный Кадим.

— Вот и уговорились, — проговорил тот, поспешно обнимая нарочитого мужа.

Прий почуствовал, что словно его обнимает сейчас, нет, обвивает, зиея… Но, не мог сбросить с себя эти руки и отстраниться… Просто, терпел…

— Так кого же поставим старшиной, вместо Лита? — вопрошал Савир, подняв глаза к небу, — ведь, этот предводитель домой не возвратится!

— Не надобен нам Лит, хватит его верховенства! — заметил Реза.

— Желаем видеть Зимана старшиной, — присовокупил Азат, до того молчавший.

Горница наполнилась одобрительными криками, только Прий помалкивал, да опустил глаза в пол. Не нравилось ему всё это. Даже принесённый унотами Зимана ставленный мёд не скрасил его мысли. Вятшие расходились, покидали терем Аскана.

А сам волхв, сделав участливое лицо, присел на лавку, рядом с оставшимся пока гостем, и заговорил:

— Что не весел, Прий Вересаевич?

А волхв, словно для веселья поставил перед гостем и для себя две большие чаши с пивом. Не забыл и про заедки, деревянное блюдо с пряниками.

— Опять смута какая в Саргате начинается… Прямо неймётся некоторым, не могут спокойно жить.

— Да ты пива лучше отведай. Очень хорошее. Понапрасну и не беспокойся ни о чём.

— Так худое же затевают?

— Вовсе и нет. Вятшим людям захотелось себя показать, так пусть и покажут, верно ведь? Им, как детям, поиграть хочется. Умным людям это не в помеху.

Прий не очень понял, чего хочет волхв. Но, оценил угощение, попробовав отлично сваренное пиво.

— Так ты же держишь сторону Зимана, о мудрейший? — напомнил он, — за Зимана, и Совет в Оуме. Нарочитый муж, Малей, его родственник. Если чего, Зиман получит помощь из великого города.

— Тем более, это не нужно саргатцам. Зачем им влияние Оума? Наш город, не ниже честью.

— А что же саргатцам нужно? — ответил вопросом на вопрос Прий.

Не понимал он игры волхва. Не слишком нравились ему и игры Зимана. Хотя, не любил и Лита Беркамьевича с его излишней напористостью и силой. Видел, как старшина плодит себе врагов, не желая договариваться с вятшими. Вершил всё, словно не старшина, а истинный царь в их городе.

— Нет, бремя власти не для Зимана. Слишком тяжёлый, недобрый он человек. Мало в нём мудрости. Я так смотрю, что ты лучше управишься. Но, лучше тебе всё же взять сестру Кадима, Раду в жёны. Больше друзей у тебя будет… И, влияние упрочится.

Прий вскочил с лавки, но его удержал волхв, положив на плечо вятшего мужа свою ладонь.

Поход

Дальняя даль. За Камнем

Непросто было идти по Оби-матушке, вниз, в тяжёлые, болотистые земли. Но, смогли. И то, шла ватага на лёгких лодях, путь был быстрым, и Лит не давал людям роздыха. Побаивался, что нетуспеют до снега возвратится. Места были богатые, а старшина приказыал питаться рыбой, крупу сберегали, как могли.

Понемногу для варева выдавал приимистый Лит ячменной крупы. Но, ватажники не роптали, понимали такое решение вождя. Но вот, приметил проводник невидное другим место и уверенно указал:

— Здесь надо идти. Там есть русло Чусовой. Злая река…

— Да отчего так, Ловид? — не понял старшина.

— Люди попросту не скажут, Лит Беркамьевич! Резвая река! Да со строгим характером! Она одна пробилась сквозь Рипейские горы. Вот. смотри старшина, какие здесь красивые места. Других таких в целом свете не сыщешь!

— Красно говоришь, Ловид. А то помалкивал всю дорогу, дулся, словно сыч на ветке. А сейчас, словно оттаял. Правильно, привыкай бытовать с ватагой. Дело нелёгкое, да необходимое.

— Сам вот, в себе сомневался. А сейчас ничего, пообвык малость, силу в себе почуял.

— Кто спорит… Первый дальний поход?

— Легче бывало… — чуть уклончиво то ли объяснил, то ли скрыл важное Ловид, — но, вроде бы управился…

— Молодец, парень! — и старшина хлопнул по плечу толмача, — глядишь, и ещё куда выберемся. Катей! Пусть двое сходят, да ступают, как коты, тихо да довко чтобы… Да, поосторожнее только…

***

— Погляди сам, Ловид. Те ли места, или далее надо двигаться?

Поглядел тут Лит на своего проводника. Так, как привык, недоверчиво, да с укором. Хотя, вёл их этот парнишка хорошо, прошли путь через Камень по рекам с удобством, без тяжких трудов и надрыва. Перетащили свои кожаные лодки со скарбом, не потеряли дорого имущества.

— Здесь вышли, в эту заповедную землю. И горы узнаю, а там, пройти двацать вёрст водой, и река Кама, её руслл начинается. А далее, она среди гор и лесов петляет. В тёх местах и прячутся от чужих глаз ведьмы, одержимые волей богини. В дальних скитах живут. Сторожко надо идти…

Лит сам осмотрелся. Да, места зесь красивые, ничего не скажешь. Невысокие обрывистые горы стояли у самой реки, а Чусовая гордо текла, словно между рукотворных стен, будто сотворенных сказочными великанами. И дома, на Оби было красиво, но здесь, просто дух замирал от такого величия. Было на что посмотреть, полюбоваться.

— Да только не видели мы охотников чужого племени? Отчего так?

— Смотрят за нами. Ожидают, что пройдём мы своей дорогой, их не задевая. Просторно здесь, никто никому не мешает. Что бы увидеть биармов, надо остановиться. Пожить здесь дня три. Тогда придут, спросят, с чем мол, пришли. Если худое подумают, то, через ещё три дня напаут, как с силами соберутся. Говорят, эта земля колдунов и хороших лучников, надо быть настороже, старшина.

— Ладно, быть по-твоему, толмач… Позови, сделай милость, Усвята.

Проводник кивнул, и с охотой пошёл исполнять. Больше и больше нравился старшине этот отрок. Толковый, сноровистый, нравом не злой. Да и знающий. Правда, не русского племени, ростом и то не вышел, волосы чёрные, да и глаза такие, словно порчу наводить собрался.

— Вот, Усвят. Сюда, тебя старшина звал, — проговорил Лонид, и остался в сторонке стоять.

— Лит, я пришёл. Что за дело? — спросил его тиун.

— Дело важное, Усвят. Пойдёшь рекой на одной лодье, но сторожко. Поглядишь… Вёрст двадцать пройти надобно. Уж верно, там, где Чусовая впадает в Каму, должно быть селение биармов. Но ты, не заходи туда, просто осмотрись, всё разведай, что да как. Если встретишь местных, объясни, дескать, мену предлагаем. Покажешь золото да серебро, бронзу и собольи меха.

— Сделаю. Дашь в проводники Ловида? Без толмача, совсем плохо будет. Ежели торг там, или просто переговорить с местными?

— Ладно, будь по-твоему. Но береги парнишку, без него нам никак нельзя. Проводник, толмач… Да и малой совсем, не лезь, куда не надо.

— Сам присматривать стану, не беспокойся, старшина!

***

— Что скажешь, Лит? Идём мы хорошо. Да только не видать пока никого… Непривычно, люди волнуются. Как бы в засаду не попасть?

— А что тут можно ответить, Катей? Время уже позднее, надо останавливаться на ночлег. Ставить палатки, да ночевать. Утром осмотримся. Выстави караульных.

— Сделаем, как без того…

Воевода был привычен к дальним походам. Знал, понимал и чувствовал опасения своих спутников. Тревожно было и ему, неуютно, опасность сдовно висела в воздухе, была в каждой капле, в каждом ианоаении воздуха.

Да люди и устали, вымотались. А на охоту никого не отпустишь, на чужой земле. Ходить тут с опаской было нужно, смотреть по сторонам,

— Что сказал старшина? — спросил подошедший ватажник.

— Ставим палатки, ловим рыбу.

— И то дело!

Повеселели ватажники, разбрелись по поляне. Принялись ладить верши, растягивать сетки. Готовились к ловле. Предстояло некоторое развлечение, после долгого и трудного пути. В добыче никто не сомневался, эти реки были куда как богаты рыбой.

Лит же, взяв с собой палицу и колчан с сулицами, неторопливо пошёл вниз, к зарослям смородины у реки. Старшина не знал точно что станет делать, просто решился довериться наитию. Редко подводило его это чувство. А ничего Насколько другого и придумать не мог, нескладно всё ведь выходило. Не смогли они обнаружить становище биармов, да даже этих охотников и рыбаков. А следы ловель имелись, его наметанный глаз подметил зарытую чешую на берегу, спрятанные в кустах ладные жерди. Понимал, что давно полюбилось это место биармам. Старшина и сам любил охоту и рыбалку и того пуще. Понимал, с каким сердцем смотрят сейчас на них эти лесовики, ждут, зляться, переживают. И уж верно, выставили наблюдателей. Оставлась самая малость- приметить этих охотников, да встретить с добром… А потом, накормить, поговорить с умом…

И, для этого Лит и направился на эту прогулку. С утра, приметил он одно место, и желал себя проверить. Насколько ещё умён старшина Саргата, помнит, чему его учили давным-давно строгие наставники.

Он шёл, скрываясь за кустами, бурно разросшейся ивой на берегу. А там, стояли густые заросли камыша. Но, пара тростинок качалась совсем не с ветром. Лит заложил круг пошире, стараясь обойти это место. И, в кустах приметил, что здесь с таким трудом выискивал. И надоедливые комары были уже ему не в тягость. Лит, ухватил за верёвку, обмотанную вокруг ветки, и осторожно потянул. Работал онтспокойно, неторопливо, и стал обладателем небольшой притопленной лодки. Легкая, кожаная, отлично сработанная посудина понравилась бывалому охотнику. Положил на берег добычу, и взяв весло, со всей силы хлопнул лопастью по воде.

— Ну, все, хватит! Выходите, а то вас пиявки сожрут, — кричал он по-биармски, — лодку я вашу нашёл. А вплавь до своего посёлка вы не доберётесь!

Не особо ожидал старшина, что дело пойдёт. Но нет, вышли из воды двое, совсем молодых паренька. Огненно-рыжие, как и все биармы, да и веснушчатые, щедро отмеченные солнцем. Ростом, правда, невелики, едва ему до плеча доставали.

— Я, старший нашей ватаги, зовут меня Лит. Пойдёмте, сможете обсохнуть у огня. Мы, не воевать сюда заявились. С товарами к вам пришли, устроить мену хотим!

— Привет тебе, Лит. Я, Сойман, а это, мой друг Рикар. Из нашего селения, Бармы. Вот, решили поглядеть, кто вы такие. И в нашем челне и запасная есть одежда, сухая. Холодно нам…

— Забирайте, мне чужого не надо, — ответил Лит.

— А челнок? — сузив глаза спросил Сойман.

Лит чуть призаумался. Сначала захотел было оставить одного из биармов заложником, а другого послать к своим вестником. Дождаться послов, переговорить. Но, решил, что худо может получиться, и биармы могут напасть, затаив обиду.

— Что делать? Идите, передайте своим, что гуны с добром пришли. А это вам, на добрую память от меня, — и Лит протянул юношам два хороших бронзовых ножа в кожаных ножнах.

Видел старшина, как сразу заблестели глаза у парней. И то, работа умельца Гаста, сам отдал за каждый по шесть золотых колец. Отличное лезвие, рукояти в виде голов лосей. Заглядение, а не ножи.

— Дар велик… — пробормотал Сойман, — мы передалим твои слова старейшинам. Лучше здесь обождите, не ходите на Каму. Не больно биармы любят чужих. Так, всяко лучше будет.

— Хорошо. Мы обождём здесь. Рыбы наловим, отдохнём, — ответил спокойно Лит.

Два биарма быстро взобрались в челнок и спешно отплыли, Лит, поднял руку, прощаясь с новыми знакомыми. Вроде бы, все верно сделал, как подумал бывалый воин. Другого придумать не смог. Тут к нему подошли два его ватажника, отвлекли.

— Ловко вышло, старшина. Управился ты быстро.

— А вы молодцы, что не подошли первыми. Жители этих мест недоверчивы. И правильно, чего чужим доверять?

— Такое дело, Катей.- сказал Лит, — Отправь пару толковых парней. С сохатыми нашими обратно, через Камень, домой. Чувствую, лоси нам в походе теперь помехой будут. А бросить, здесь, нельзя своих друзей н с рук каждый их них сызмальства выкормлен.

— Верно говоришь, старшина, ой, верно! Лодьями пойдём. А обратно, тоже по воде. Пойду, распоряжусь!

Лит чуть сдвинул густые брови, нахмурился, припоминая, что послал на лодьях Усвята с Лонидом по реке. Оставалось надеяться, что всё обойдётся. Минует их опасность.

Ведьмы биармов

— Сюда правь. Видишь, здесь место поспокойнее! — уверенно проговорил Ловид, — хорошо, что в тростниках спрятались, переждали!

— Да уж, неплохо, — неуверенно ответил Усвят, ещё почёсывая руки, накусанные комарами, — у биармов везде защитники, особенно эти, долгоносые…

— Вот, притирание возьми, — и проводник протянул серебряную банку, — сама Дита делала. Мигом всё пройдёт.

— Что же, спасибо, — и Усвят сразу опробовал зелье, — вправду, помогает, — и он став совсем довольным, улыбнулся, — знахарка точно, дело своё знает… Долго добираться до селения?

— Барма город великий, стоит за обширным валом. Высотой, в пять саженей, а окружностью, версты в две.

— Ох ты! Большой город! — прошептал Гопал, один из весельщиков.

— Точно! — согласился с ним Дирк.

— Горы, да река… Загляденье, точно! Глаз не оторвать! — согласился и Саней.

— Места здесь красивые, — добавил и Атар- хорошо, что дошли. Ты, Ловид, с толком вёл ватагу. Указал, где хорошую воду брать можно.

— Тут главное богатство этих мест в источниках. Есть места, где рассол идёт, варят его, соль добывают. Биармы с него и богатеют.

— Ишь ты, нам бы это взять… — пробормотал Дирк.

— Они ещё и хорошие лучники и лыжники. Взять мало, надо суметь уйти с товаром, — добавил Ловид.

— Верно говоришь… Мы с миром пришли, нечего свару затевать… Так ты говоришь, недалеко здесь это капище?

— Все дороги зесь по воде. Главное, ту протоку не пропустить… — ответил толмач.

— Ладно, идём сторожко. На вёслах, так потише…

— Сделаем, Усвят, не сомневайся! — ответил Дирк, — лишь бы не потеряться здесь, среди гор да лесов!

Усвят кивнул, соглашаясь. В первый раз он шёл начальным человеком, пусть и в малой ватажке. Всего с одним челном. Так дело важнейшее доверили, сам старшина Лит слово молвил за него. И не мог оплошать Усвят. Но, вся надежда была только на толмача…

***

Шли теперь вдвоём, примечая хитрую тропу. Что Усвят всё примечал, да и Ловид оказался толковым пареньком- уже заметил пару самострелов да ловушек.

— Сам сюда не ходил, — оправдывался тут Ловид, чуть заикаясь от волнения, и посматривая на старшого своими чёрными глазами, — слышал только. Как говорили, эта тропа смирения. На корточках надо идти…

— Пройдём и так, — вздохнул тут Усвят.

Тяжеловато было идти, быстро уставали, затекали ноги. Тогда просто ложились на землю, усыпаннную словно ковром, мягкими еловыми иголками, а затем, продолжали путь.

Но вот, и прогалина показалась, дернулся Усвят, но удержал его Ловид. И, тяжёлая стрела ударила лишь в ствол древней ели. Да так, что шишки посыпались.

— Спасибо… — прошептал тиун.

— Да чего там… Но, вот, кажется, мы пришли.

Ловид вздрогнул, побледнел, увидев такое строение. Усвят, старался глядеть веселее, приосанился. Пытался показать, что всё ему нипочём. Да и у него ноги одеревенели.

Перед ними возвышался обширный тын, с уставленными на остриях черепами. Медвежьими, оленьими и человечьими. Солнце и дождь выбелили эти украшения, так что они казались сработанными из камня. Но, побаиваться и столбеть времени не было, ибо перед тыном, у навесов из обработанной кожи, сидели три женщины. В богатых одеждах из мехов, с золотыми ожерельями на шеях, лица покрыты то ли краской, то ли татуировка скрывала их черты. Не занимали их руки прялки или шитьё, раскидыали они гадальные кости перед собой. Потом одна из них перебирала выпавшие, и чертила на песке. Остальные чинно кивали, соглашаясь, как видно, со старшей, или главной.

Никто из ведьм и с места не поднялся, не выказывая испуга или беспокойствия. Только та, что слева, убрала кости в замшевый мешочек.

— Ну что, присядьте, коли пришли, — громко сказала одна из них, — ждала я вас. Ты, высокий- и она указала на Усвята пальцем с длиннющим чёрным ногтем, — по сторонам смотри больше, а то твоя жена вдовой останется!

Понял юноша, что давно не трудит себя эта женщина, не гнет спину в поле, или иных заботах, Даже еду готовят ей прислужницы. С такими ногтями, никокой труд не был возможен.

— Моя жена дома, меня дожидается! — ответил он с гордостью, — а твой муж? Где он?

Не ожидал он, что пронзительно тут рассмеётся эта женщина, показав свои чёрные подпиленные зубы. А её товарки, подхватили этот жуткий хохот.

— Меня другие кормят. С ложки, — объяснила ведьма, — или ты мне хочешь службу служить?

И одна из женщин, принесла серебряную тареку с пшённой кашей, завлекательно пахнувшей и мёдом, и принялась кормить ведьму, сллвно та была совсем маленькой. Наконец, блюдо опустело, и ведьма опять подняла глаза на гостей. Неожиданно подмигнула Ловиду, а тот, густо покраснел. Уж тиун собрался вступиться за паренька, но вспомнил о деле.

— Спасибо, добрые женщины, — всё же продолжил Усвят, — известны вы мудростью да знаниями, во всех окрестностях, и у нас, за Камнем. Вот и дары для вас из дальнего Саргата, — и тиун начал доставать из своего мешка изделия из золота.

Браслеты, подвески, три чарки, и низку с тремя сотнями золотых колец. Сам он подбирал эти вещицы, готовил именно на этот случай. Желал удивить и поразить ведьм. Ошибиться тут было нельзя, и, он волновался. Всё уложил в порядке перед старшей ведьмой, глянул на лица женщин, ожидая, что те скажут.

— Дары немалые… Да и мы давно вас ожидаем… — был дан такой ответ.

Но никто не прикоснулся к подаркам. Так, поглядели, словно заметили на полотенце красного муравья, досадную помеху. Усвят тяжело вздохнул, и спросил, стараясь остаться спокойным:

— Хотели мы узнать, где можно нам Икотку найти? Много мы о том слышали!

Тут снова раздался этот жуткий хохот. Усвят озирался, не понимая что и делать, а Ловид опустил глаза, словно что выискивал в густой траве. Все три ведьмы оглашали эту поляну своим оглушительным смехом, широко открывая рты, с подпиленными, чернеными зубами.

— Так это она вас нашла! Мы уж и отчаялись, думали, что не придёте, — отвечала старшая, -заждались..Натья, только о вас и говорила…

— Вот и хорошо… — прговорил Усвят, радостно кивая, — Мы надеялись, что удастся уговорить Одержимую уйти к нам, в Саргат. Там её ожидает почёт и уважение, забота… Вятшие люди богато одарят Провидицу.

— Она и так богата, — ведьма широко улыбаясь, глядела сейчас только на Ловида, — правда ведь?

Усвят заметил, что юноша, неуверенно кивнул, и покраснел до ушей.

— Ладно, медлить тут нельзя. Ловид, пойдём в терем. А ты стой здесь, тебя там делать нечего, — строго сказала ведьма Усвяту.

Тот лишь кивнул, да спрятал пальцы за широкий поясной ремень, не желая показывать свой страх. Помнил, что непростой паренек его толмач, человек самого волхва Аскана, а всё же, неизвестность давила на его разум. Но, пришлось ему просто ждать, и стоять…

Страшный Дар

Ловид осмотрелся ещё раз, ступал сейчас осторожно в полумраке этого строения. Потолки, так низковатыми даже ему казались, или, привык он уж жить в домах гунов, поставленных для рослых людей. Темноту переходов чуть разгоняли глиняные светильники, заправленныые маслом. Фитильки давали, конечно, немного света, и чуть потрескивали, как большие сверчки. Ведьма, держа в руках большой светильник, укрытый бронзовой частой решёткой, повернулась пробормотала резко, но без всякой злобы в голосе:

— Вот уж пришли, заходи сюда… Не мешкай…

В горнице, ничего кроме большой кровати с пологом от комаров, и не было. Ни тебе занавесей на стенах, ни плетеных половиков на полу. Чисто было здесь и опрятно, выметена вся пыль до последней соринки. В углу, словно неживая, сидела чернавка. Ведьма, сделала ей знак пальцами, и та низко поклонилась, да убежала, приподняв подол.

А сама хозяйка этих покоев, будто уж умерла. Лежала, укрытая до шеи одеялом. Женщина была украшена татуировкой на лице, а её совершенно седые волосы, вольно раскинувшиеся по подушке, свисалипочти до пола. Ведьма молчала, глядела в потолок.

— Натья, вот, она всё лежит… Ожидает… Она уж как месяц, только тебя, девонька и ждала… тихо, почти ласково, шептала — Ты, не бойся, присядь к ней рядом… А спутники твои, чтои вправду, не распознали, что ты девка?

— Так и есть… Береглась я…

И Ловид осторожно присел рядом с ведьмой. Старался, не боятся, или хотя бы делать вид, что не испугался.

— Хорошо, что пришла, — пробормотала умирающая, ухватив гостью за руки, — давно только тебя жду, Цвета… Готова ли ты?

— Да… — еле живая от страха пробормотала гостья.

Толмач, вернее, женщина, не успела удивиться, что ведьма знает её настоящее имя. Уши, были словно заложены воском в эту минуту. Она просто сидела и смотрела, как завороженно, на лежавшую на кровати ведьму.

— Примешь ли дар? — тихо сказала Натья.

— Приму. Стану достойной… — неожиданно для себя ответила Цвета.

Правда, в голове бились и другие мысли: «Рядом окно, могу выпрыгнуть, и убегу. И, вы все, ни за что меня не догоните. А уж поймать, всяко не сможете»..

— Но, если хочешь, можешь уйти. И не надо в окно прыгать. Муж тебя любит, простит, но нога заживёт не скоро, — заметила ведьма, — если сломаешь…

— А откуда… — потрясённо спросила Цвета… — нет, я не уйду. И, стану достойной дара!

— Конечно станешь… Куда же ты теперь денешься… — слабо захрипев, все же сказала Натья.

Ведьма тут тяжело вздохнула, тело её стало биться в жутких судорогах, извиваясь из стороны в стороны. Одеяло слетело на пол. Она закричала, спина изогнулась так, что затылок Натьи коснулся её пяток. Тут она затихла, слеза, вытекла из левого глаза, к подбородку, голова свесилась в сторону, от Цветы, словно ведьма не желала её больше видеть.

А в это мгновение, Цвета почуствовала страшное удушье, схватилось руками за свое горло, силилась сделать хотя бы один вздох. Грудь её болела невыносимо, сердце было готово просто выскочить наружу, так часто оно билось. Чувствовала так, словно всё внутри горит, было так жарко… Она жалобно пробормотала:

— Пить…

С благодарностью кивнула ведьме, почуствовав ковшик в своей руке. Губы сводило судорогой, рот едва открывался, а зубы стучали по краю сосуда. Едва не впились в дерево и не изломали край. Она окаменевшим языком провела по ним, с неким страхом ощутила остроту их и колкость. Пальцами проверила, коснувшись своего рта, и в испуге произнесла:

— Зеркало…

— Конечно, сестра..

Она смотрелась в эту гладкую, отполированную до блеска бронзу, на свои глаза. Нет, кажется, такими чёрными и остались, и волосы, как чуть успокоенно подумала Цвета. Но, открыла рот, и просто обомлела от ужаса. Зубы, были просто целым рядом клыков. Куда страшнее смотрелись, чем волчья пасть.

— Ничего, ко всему привыкаешь со временем. Не сразу. Но, и надпилок помогает. Боли нет, — успокаивала ведьма, — теперь, ты можешь узнать моё имя. Я-Найда. Мужу скажешь, что остаёшься здесь?

Цвета вскинула лицо на ведьму, не понимая, о чём она говорит. Чуть прищурилась даже.

— Так сама подумай, станет ли твой супруг жить с ведьмой? Или бросит тебя, не раздумывая?

Цвета-ведьма

Усвят всё сидел у костерка, неторопливо обгорелой палочкой шевелил ярко красные угольки почти прогоревшего костра. Иногда, веточкой, с листьями, отгонял особо надоедливых комаров. Время уж было ночное, а надо было дождаться своего толмача. А тут, вроде бы не безделье, эта игра с костерком, а занятие и важное притом. Да и время быстрее идёт, ка успокаивал себя тиун. Потянулся, расправил плечи, наклонился вперёд-назад, разминая тело. Ополоснул лицо водой из ковшика, что бы так спать не хотелось, а то, ыло уе тяжеловато, так сидеть и ждать.

— Но, сказать ты должна, — проговорила вышедшая на воздух ведьма биармов, — и немедленно.

— Спасибо тебе, Найда, — проговорил тут Лонид.

Успокоился тут Усвят, услышав слова толмача. В темноте, не разглядеоъл толком, но голос, точно был его. Да и ведьма, тоже. Ищь ты, Найдой оказывается, зовётся эта колдунья!