Бесплатный фрагмент - Угхуул Нарак — дорога Бога

Есть продукты вкусные, есть продукты полезные…

Есть водка и семечки.

Народная мудрость

Глава 1

Солнце ковыряло глаза — неотступно, непреодолимо, с силой, присущей стихии, и никак не менее того. Не как в детстве, когда солнце ласково будит тебя сквозь веки материнским теплом, не как в отрочестве, когда теплые лучи обещают новый интересный день, а как во взрослой жизни, когда после ночного загула проблемы, долги, кредиты и прочие прелести жизни возвращаются и говорят: «Мы тут».

Продрав глаза, я окинул взглядом свою комнату, и взгляд зацепился за массивного мужика, сидевшего прямо напротив окна и глядевшего в упор на меня. Голова гудела, разум, отчаянно запуская все шесть цилиндров, проходил степени адаптации к новому дню через паническую идентификацию: кто я, где я, руки — 2 штуки, ноги — 2 штуки…

— Проснулся? Я задрался ждать, когда ты откроешь очи и придешь в себя…

Пытаясь сесть, испытывая тошноту и жажду одновременно, головокружение и попытки повалиться вбок, я принял более-менее вертикальное положение:

— Вы, кто? Двери я запираю, гостей не звал, пил в одиночестве, соседей нет…

— Знаешь как говорили шумеры: без воды нет правды, без вина нет дня. Иди в душ, и потом поговорим.

Уползая в душ своей маленькой однокомнатной квартиры, я ничему не удивлялся. Примерно два месяца жизнь моя катилась под откос по нарастающей — одиночные и свальные пьянки с незнакомыми людьми, нарастание долгов, потеря работы после крушения бизнеса, уход жены — все дни сливались в один непрерывный кураж с периодическими попытками занять денег у кого-нибудь для продолжения пьянки… Детская попытка спрятаться от реальности, только прячешься на дне стакана, а не под одеялом…

Кто ты, незнакомец в комнате, сидящий уверенно, как хозяин?

Стоя под струями горячей воды, я понял, что совершенно не могу воспроизвести черты лица своего гостя. Лицо широкое, без особых примет, глаза непонятные, одежда не пойми какая, уйди он сейчас — и не вспомню, кто и как.

Вернувшись в комнату, я застал своего визави сидящим перед журнальным столиком, заставленным глиняными плошками с горячим тушеным мясом и амфорами с вином. Хрен знает почему, но, глядя на это изобилие, я сразу понял, что это амфоры, а не что-то другое. Протянув руку вперед, я спросил:

— Эээ, это что?

Гость, широко поведя рукой, благосклонно сказал:

— Сядь и поешь, а то на поднятого похож лицом и духом, как ты вообще выжил в таком угаре? Даже Калигула, когда пил, делал перерывы и приходил в себя, отмокая в ванне и лежа в кровати…

Калигула, шумеры — башка трещала, мысли разбредались.

— Прежде чем преломим хлеб… кто вы такой и как попали ко мне в квартиру?

Гость тяжело поднялся и, несмотря на внешне не очень внушительные габариты, навис надо мной и заслонил буквально весь свет.

— Называй меня «отец», — глухо проговорил он и протянут ко мне левую руку. — Я должен предупредить: место, которого я коснусь у тебя впервые, больше никогда не сможет испытать боль или какие-либо другие ощущения.

— Обожжешь?

— Даже не представляешь, как обожгу. Жизнь твоя должна сменит вектор, цвет… и вообще ты сегодня умрешь.

Я сел на табурет перед столиком, игнорируя протянутую левую руку, и сказал:

— Дай помру, хорошо поев накануне.

— Вот это по-нашему, вот это хорошо, — неожиданно обрадовался незнакомец, или «отец», как он велел себя называть, и сел напротив меня.

Мясо пахло одуряюще, тошнота временно отступила, и перед глазами прояснилось. Прожевав первый кусок непонятно чьего мяса с пряной подливой, я налил в странную щербатую чашку густого, как сок с мякотью, вина, смачно отхлебнул и подавился — вино жгло, как огонь… Что за на хрен, почему так крепко?

— А-а-а! Отвык на своей бормотухе от благородных напитков — ничего, оживешь, соберешься, и ничего не будет проблемой в этой жизни… Правда, и вкус уйдет, и цвет… Ешь, пока можешь, для меня все сейчас сухое и пресное, как пепел.

— Вернемся к вопросу: кто вы такой и как попали ко мне домой? — спросил я, продолжая жевать.

— Время пришло — пора тебе перестать жить твою никчемную жизнь и родиться для жизни вечной и полной силы…

Блин, очередной проповедник, сейчас начнется Иегова, бог, милость и прочая хрень… как он попал ко мне?

— Для меня нет замков и нет преград, предназначенное мне от меня не скроется даже за замком и стеной, даже в другом мире.

— Предназначенное?

— Ты был рожден для этого часа.

Помпезно, но вряд ли. Родился, учился и прочая хрень как у всех — средняя жизнь, нищее детство, учеба, голодное студенчество, диплом, никому не нужная работа и финал — долги, разбитая семья…

Звонок на сотовый — длинный и громкий, так звонят коллекторы и бывшие жены, так звонят из отдела кадров сообщить, что ты уволен…

— Кто? Бла-бла-бла — кто-то хрен знает чей-то, по поручению в предписание, погасить незамедлительно, иначе санкции, вызов суд…

Гость вырвал у меня трубку и тягучим, литым голосом протянул:

— Этаж какой? Где ты сидишь, тварь, два раза не повторяю… Этаж какой? Девятнадцатый, хорошо. Подойди к окну — что перед тобой? Город? Хорошо, слушай меня… В твоем офисе только одна дверь, ты на девятнадцатом этаже, только я говорю тебе правду, больше никто не позвонит по этому номеру. Переведи все деньги, которые у тебя есть, на этот номер, открой окно и прыгай. Когда прыгнешь, улыбнись, раб!

Отключив телефон, он бросил трубку на кровать и устало потер лицо.

— О чем бишь я? Я пришел открыть тебе глаза, научить тебя видеть мир и помочь тебе родиться для жизни вечной.

— Оставь эту религиозную хрень, жизнь вечная и прочая лабуда — тошно, одни спасатели вокруг…

— Что? Я спасать тебя не намерен, столкну в воду и посмотрю: поплывешь — хорошо, утонешь — хрен с тобой, у меня впереди вечность.

Горячая еда и алкоголь времен мезозоя сделали свое дело — глаза у меня открылись, мысли забегали.

— Вернемся к нашим баранам: кто ты и что тут делаешь?

— Поел? Слава богам небесным и подземным! — Незнакомец протянул мне чашку с дымящимся раствором, напоминающим жидкий чай. — Пей залпом — или прибью, как Сварог черепаху, — и заржал как бешеный.

Взяв в руки чашку, я хлебнул и, ощущая горячий раствор во рту, по вкусу напоминающий отвар лука, понял, что не чувствую тела вообще — рук и ног как не было — родился обрубком и умру как бревно, стою, как гвоздь, вбитый в пол, с головой, болтающейся сверху. Холод объял все тело, и громкий свист заложил уши… что-то промелькнуло за окном, как ракета, с громким жужжанием, навалилась темнота и слабость, по ногам что-то потекло, я уронил чашку с грохотом, как будто рухнул колокол с колокольни, снова мелькнуло за окном что-то очень яркое и рвущее глаза, черный силуэт гостя стоял между мной и окном неподвижно.

…

Меня привела в себя слабость в онемевших ногах, струйка слюны, стекающая по подбородку и, как ни странно, дикая вонь от собственных штанов — похоже, кишечник мой меня подвел, и я этого даже не заметил. Звенящая пустота в голове, сухость во рту и гость, стремительно шагнувший ко мне. Внимательно глядя мне в глаза, он промолвил:

— Ну, наконец-то! Два дня стоишь, как столб, наконец-то обосрался и глаза зашевелились — иди отмойся и начнем. Я не могу провести остаток вечности рядом с тобой.

Глава 2

Вернувшись в комнату после душа и смены одежды, я удивился тому беспорядку, который царил вокруг, — как же я смог засрать свое жилище до такого состояния? В центре комнаты таз с окурками, приспособленный под мегапепельницу, все ровные поверхности заставлены упаковками быстрой еды, стаканами от лапши, пивными бутылками, стеклотарой от напитков покрепче и прочей хрени, пол покрыт ровным слоем бомжатского торфа из тряпочек, бумажек, салфеток грязи и даже, кажется, засохшей рвоты.

— Красота, правда? — сказал отец и широко повел руками в стороны. — Свиньи живут чище, у демонов в аду порядка больше… невозможно учиться чему-либо, пока все так отвлекает. Тебе нужен слуга, который все приведет в порядок. Сейчас сообразим… Разуй глаза и впитывай своей пустой башкой все, что я делаю…

Выбрав из мусора на полу засохший чайный пакетик и взяв в руки пустой пивной стакан, незнакомец раскрошил содержимое пакета туда и окинул взглядом комнату:

— Так, для этого обряда лучше всего идут рыбьи потроха и части умерших тел.

Хвост воблы и соскребенная с пола пластинка засохшей рвоты под железными пальцами так же в виде трухи упали в стакан. Взболтав эту мразоту, он зачем-то плюнул туда, поставил стакан на столик и сказал:

— Стой и жди.

Затем прошел в прихожую и, громко хлопнув дверью, вышел на площадку. Вернувшись через минуту, он приволок за шкирку соседа снизу — алкаша Валерика, в молодости жутких размеров мужика, работавшего на местном заводе, а теперь широкого в плечах, но неимоверно костлявого и вонючего, с провалившимися глазами и жуткими мосластыми ручищами опойка, не могущего даже прямо стоять хотя бы минуту. Бросив Валерика в кресло, продавленное и низкое, отец схватил стакан с ингредиентами и повернулся ко мне.

— Нужна твоя кровь, — безапелляционно завил он, — слуга нужен тебе, мне они уже на хрен не сдались.

Поражаясь звенящей в башке пустоте после волшебного чая, я без минутного сомнения куснул себя за мизинец и, чуть не обоссавшись от боли, капнул кровью в стакан.

— Добро-о-о… зубы и собственные пальцы, добро-о-о — чудный шаман из тебя народится!

Повернувшись к ничего не вдупляющему Валерику, отец высыпал содержимое стакана себе на руку и смачно дунул на комок в своей ладони, объяв тучей ошметков воблы, блевоты и черт его знает чего лицо Валерика. Тот замер и, кажется, перестал дышать. Отец заорал:

— Ибору, Ибойе, Ибочече, — пауза и уже по-русски, — вот дом для вас, вот хлеб для вас. Встань, ублюдок!

Валера встал как по стойке смирно, только голова завалилась набок, а глаза выпучились и посерели, как сваренные, почищенные и забытые нерадивой хозяйкой в тепле яйца.

— Говори ему теперь, что делать…

— В смысле?

— Теперь он слышит как слова только твою речь, это твой личный зомби, ему не надо есть, срать, дышать и вообще отвлекаться от службы тебе.

— Ты что на хрен наделал! У него жена, дети, его менты придут искать, ему на работу или куда еще надо…

— Никуда ему теперь не надо, и родня его, даже увидев вплотную, не узнает, в этом мире теперь только ты для него есть, и только около тебя он будет жить, отойдешь больше чем на километр — и он просто уснет до твоего возвращения. Мнение, страсти, политические убеждения — всего этого он теперь лишен, теперь его смысл — это служба тебе, теперь это вещь, а не человек.

— Блядь, а душа? Что теперь с ним будет вообще?

— Да насрать, пока не развалится — работает, а потом выкинешь.

— Так нельзя!

— Отец посмотрел на меня, как на ребенка, который заявил, что земля плоская, а небо зеленое.

— Запомни, ученик, теперь ты живешь в реалиях системы «только я реален, а все остальное мне кажется».

— Так нельзя.

— Кто сказал?

Внезапно он с размаху влепил мне смачную оплеуху по левой щеке, и мир взорвался цветным и рассыпчатым покрывалом. Спустя пару минут, лежа на спине и глядя в кружащийся потолок, я слушал монотонные слова своего новоявленного учителя — гуру, блядь, кенгуру:

— Ты, как и всякий неофит, подвергаешь сомнению слова своего наставника, и это хорошо! Ничто не привело к такому количеству ошибок, как неверная трактовка и однобокое толкование великих слов и слов вообще, все должно подвергаться сомнению! Вот врезал я тебе по морде — вспомни иудейскую пословицу, извращенную, как ничто другое на свете: «Ударили тебя по левой щеке — подставь правую». В конвенции привычных тебе знаний это означает смирись и продолжи толстовское непротивление злу насилием… НИ ЧЕГО подобного! В древней Иудее было четкое разделение рук и действий на чистые и нечистые — правая рука чтобы ласкать жену и детей, держать инструмент и орудие на войне, чтобы совершать обряды; левая рука для нечистых дел — ею вытирают сраку, совершают колдовские обряды, машут вслед проклинаемому. Если ты ударил человека правой рукой, а это придется как раз по левой щеке, то для решения вопроса, кто прав в драке, а кто не прав, нужен судья кадий, свидетели, бог, правда и прочая лабуда, а удар по чистому и святому — по голове нечистой рукой, то есть левой, — это проступок не ведающий прощения, и испытавший удар левой рукой имеет свои руки полностью развязанными… Для того чтобы покарать такое деяние, не нужен ни свидетель, ни судья, ты можешь забить урода насмерть, и никто ни слова не скажет. Если ударили тебя по левой щеке, то есть честно и чисто, — спровоцируй своего обидчика на нечистый поступок, подставив правую щеку, и делай с ним что хочешь, он твой… вот тебе и мир, и непротивление злу.

— Я понял, ты дьявол, сатана, отец лжи, падший и как там тебя еще… ты извращаешь все, чего коснешься, все переворачиваешь с ног на голову.

— Ты рассуждаешь, находясь в привычном двухполярном мире добра и зла, добро — зло, бог — сатана, тепло — холод. На севере Монголии много тысячелетий назад зародилась версия религиозного учения — религия Бон, выросшая в настолько говенных климатических, социальных и бытовых условиях, что детей съедали, если не могли прокормить, а своим покойникам устраивали небесные похороны, когда тело расчленяли и оставляли хищным птицам, потому что вокруг была сплошная скала и песок и хоронить было негде и нечем. В таких условиях родившийся пантеон сверхъестественного не был подвержен привычному тебе дуализму тепло и холод, добро и зло… Все духи этой земли делились на менее злых и более злых, вот и думай о том, что молиться приходилось менее злым, чтоб защитили от более злых. Где в этой системе место твоему разделению на всеблагого и на отца лжи? Я тебя по крайней мере покормил и собираюсь учить.

Я сел прямо на полу и в очередной раз удивился звенящей пустоте своей головы и тому, как легко все в моем мире встает на место… Ну зомби, ну учитель, ну хрен с ним… Встав к окну, я стал разглядывать двор и с полностью равнодушным видом наблюдал за происходящим в мире…

— Не удивляйся своим ощущениям, скоро привыкнешь. Чай с грибами, которым я тебя напоил, убил в твоей голове лишние нейроны, отвечавшие за бесполезные объемы памяти и лишние эмоции, ты как колесница на скачках, с которой сняли все лишнее, как сосуд, из которого вылили все ненужное, а мы теперь его будем заполнять.

Обернувшись к Валерику, я сказал сухим и лишенным цвета голосом:

— Убери здесь все… помой, проветри. Мне надо пройтись.

Глава 3

Выйдя на улицу после смешных и убогих попыток одеться, причем я конкретно не попадал в рукава и штанины, с пуговицами был полный швах, я не мог по порядку застегнуть ряд пуговиц и все время пропускал по одной, по две или вовсе совершал пальцами какие-то странные сверлящие движения, и выходила из этого полная лажа. Слава богу, на улице лето и кое-как одетый человек просто будет выглядеть эксцентричным, но не умрет от холода или еще от чего-нибудь. Я без цели плелся по улице, и отец, следуя за мной, чуть отстал и двигался в двух-трех шагах за моей спиной. В какой-то момент я с удивлением понял, что надписи на вывесках, номера домов и вообще написанное слово полностью потеряло для меня смысл — слова не складывались, и, понимая каждую букву по отдельности, я не мог сложить эту хрень в смысловой блок. Это меня не сказать что пугало, но как то напрягало. И еще я понял, что за пять минут прогулки окончательно заблудился. Тяжело сев на скамью в парке, я крепко задумался.

— Недоумеваешь, что за жопа с буквами и цифрами происходит, — глумливо хихикнув, спросил отец, — не паникуй, я просто своими грибочками сломал твой интерфейс работы с реальностью. Примерно это же чувствуют солевые наркоманы — в них после кайфа полностью рушится когнитивный блок и уже не восстанавливается. В отличие от этих бедолаг тебя скоро отпустит, и более того, при некоторых усилиях ты сможешь понимать вообще любой язык и любые надписи.

— Ты сказал, что будешь меня учить… чему и, главное, зачем? Я ничем не лучше остальных.

— Фигня-я-я, ты мне просто понравился, а учить я тебя буду… — он ненадолго задумался, — нет такого слова и такого титула, но самый ближний — это йорол гуй, шаман, провидец. И вообще лажа все это, «я зрячий в городе слепцов», как сказал один древний, но очень умный мужик, и меня задолбало быть зрячим одному… На самом деле я был учителем тысячи раз, и не всегда результат меня радовал, но на особом этапе личностного роста учить надо, и без этого нельзя, это, прости, как перестать дышать или — если тебе понятнее — как перестать срать, вроде не смертельно, но жить хреново и постоянно что-то мучает, прими как данность — я теперь твой учитель.

— Я даже не представился, — начал я, — меня зовут…

— А мне насрать, как тебя зовут, людские имена — это все труха и тлен, прах имя твое и из праха родишься ты, обновленный, и возьмешь имя, какое хочешь.

— А как ты меня научишь, я, блядь, вернуться домой не могу, я не помню, где живу. Я штаны чуть одел, ты чего, скотина, со мной сделал…

— Учить я тебя буду не словами и не как в университете по книжкам, так десятка жизней не хватит, чтобы впитать то, что нужно, чтобы прозреть для начала пути. Я собираюсь провести тебя по этой дороге далеко вперед — дальше, чем прошли все мудрецы и провидцы земные. Не заморачивайся, выбора у тебя нет… мы связаны теснее, чем мать и дитя в чреве ее. С момента, как я назвал тебя своим учеником, обратной дороги нет, ты либо прозреешь, либо сдохнешь, как щенок в пруду, которого дети учат плавать. Мы будем неразлучны в беседах и снах, в делах и мыслях, я не покину тебя, даже если тебе будет казаться, что ты совсем один, я ближе, чем рубаха к телу, ближе, чем десна рта твоего и чем мякоть души твоей… Задрал, пошли к тебе домой уже, пора начинать. Здесь много лишних глаз, а мое ремесло любит тишину и интимность.

Обняв меня за плечи, отец потащил меня куда-то, и я, не сопротивляясь, поплелся с ним, все равно ни хрена не помню, и все дома и улицы для меня теперь внове и полностью незнакомы.

— Ты говорил что-то о шамане, а кто это — шаман? Я кроме чувака с бубном, пляшущего под заунывные вопли, и представить ничего не могу.

— Шаман — это пустая перчатка, в которую может продеть руку любое божество; цель любой религии в мире — впустить в свое тело бога или духа и забалдеть от экстаза единения с непознаваемым и прочая сакральная чухня. Но шаман, впуская в себя бога или духа, не становится слепым орудием, а оседлывает заемную силу и пересекает миры, вскрывает брюхо мира, как копченую рыбину, кроет мир, как олень ярку, берет то, что ему надо; и бог и дух в теле его — как вол в повозке: смирен и силен, и тянет, куда надо. Вот такого возничего, такое яркое солнце я должен воспитать из тебя.

— Честно, отец, пока все плохо, и час от часу только становится хреновее.

— А в родах всегда так, мать выталкивает плод из чрева с болью, кровью и последом, нечистое в сочетании с чудом рождения, мука рядом с оргазмом приноса в мир новой жизни, это всегда нелегко…

Шаг за шагом мы вернулись домой, и я с облегчением рухнул в кресло посреди удивительно чистой комнаты — где всё? Мусор, бутылки и прочая лабуда…

— Унес я все, хозяин, — глухо пробормотал Валерик, стоя в углу. — Я, как и было сказано, все почистил. Я что в окно, что к соседям, что просто в коридор смел.

— Ладно, хрен с ним, подай воды — пить хочу, не могу, как три дня по пустыне шел…

— Нельзя, — рявкнул отец под ухом и, подойдя сзади, опустил мне на плечи тяжеленные, как из камня или бетона, руки.

— Терпи: голод, жажда — это все якоря этой жизни, а тебе надо научиться сбрасывать бремя этого мира, как ящерица кожу, — легко и с оттенком радости. Молчи и слушай меня! Что я говорю — это мелочи, лишь жалкая часть твоей учебы. Что я делаю, чем присутствую в твоем мире и чем толкаю тебя вовне — вот что важно.

— Оте-е-е-е-ц, башка пустая, я не то что обряд или заклинание запомнить, я как жопу вытереть, без подробной инструкции не пойму.

— Запоминает не голова, а все тело и весь твой образ разом. Заткнись, расслабься и слушай меня.

Человек очень близко подошел к теории единого поля, когда изобрел механизмы и устройства, работающие несравнимо быстрее, чем сам человеческий мозг, очень просто — возьми, к примеру, сверхзвуковой истребитель, которым управляет по-прежнему человек, а не эти ваши компьютеры и прочая машинерия. В человеческой башке от принятия решения в клубке нейронов до реализации его в мышцах на периферии идет длинный пучок нейронов, и если по самому нерву сигнал идет моментально, то в точках соприкосновения нейронов в синапсах идет выработка медиаторов, а на это нужно время, отсюда на каждом синапсе возникает задержка до 200 миллисекунд. Сложи все задержки между мыслью «блядь, надо стрелять!» и пальцем, жмущим на гашетку, — и вуаля! Времени прошло столько, что истребитель уже пролетел зону атаки. Пилотов таких машин начали учить принимать решение всем телом сразу в обход синаптической цепочки, и на выходе мы имеем спеца, который жмет на кнопку раньше, чем успевает подумать, и попадает в цель. Или возьми, к примеру, методологию ментального сопровождения траектории выстрела в системе обучения российских снайперов, а? Звучит как полный бред, а после такого обучения стрелок сливается с мишенью и чувствует свою жертву как часть своего тела… и уже не может промахнуться — всё это люди позаимствовали из природы, а пчелы, к примеру, так живут уже сотни миллионов лет. И тебе надо жить, и думать, и чувствовать сразу всем телом, а не по отдельности видеть глазами, думать головой и так далее по списку.

Ладно, это все лирика, — сказал отец и, подняв руки, оглушительно хлопнул в ладоши, — начнем учить тебя с самого простого… для начала познакомлю тебя с бездной.

Глава 4

Схватив за спинку кресла, отец рванул его назад, как шкодливый школьник, устроивший подлянку своему однокласснику. Я, резко подбросив ноги кверху, опрокинулся назад и зажмурился, ожидая неизбежного и очень жесткого удара головой об пол или чего-нибудь в этом роде. Но… падал я очень долго, и, открыв глаза, ощущение падения не отпустило меня. Я проваливался сквозь плотную мешанину каких-то отростков, поверхностей, похожих на стеганое одеяло, сквозь мешанину вонючего картона и почему-то плотных, голых и вонючих, по-моему, собак, которые прижимались ко мне и тряслись… сквозь мешанину рук и глаз, пытливо глядящих на меня сквозь туман и плотное шерстяное нечто…

Когда все органы чувств (а сопровождалось это безумие каким-то воем или нытьем на близкой к ультразвуку высоте), когда все органы чувств отказались транслировать какофонию касаний, звуков и цветов, — я провалился в ничто. В пустоту и тьму. Глаза ничего не видели, а руки, будучи раскинутыми в стороны, ничего не касались. Падал я непонятно как, но все-таки, как оказалось, вниз — и падал так субъективно долго, что понял: это не глюк и не сон в сочетании с пустой от грибной хрени головой, и в сочетании со спокойствием внутри я, раскинув члены тела, парил в густой, как молоко, тьме.

Широко раскинув руки, я вдруг понял, что не падаю, а скольжу вперед, плавно закладывая мягкие полувиражи. От попыток открыть глаза легче не стало — тьма обволакивала плотно и без малейшего просвета. Дышалось на удивление легко, и страха от чувственной депривации не было совсем. Постепенно скольжение вперед ускорилось, и, двигая руками, я понял, что это не руки вовсе, а массивные плавники, наподобие плавников ската. Тело мое, массивное и округлое, не встречало сопротивления среды и казалось максимально приспособленным для подобного движения. Попытавшись открыть рот, я издал вместо слов какой-то тягучий и полнотелый вой — только на очень низкой ноте. Раскинувшись веером вокруг моей головы, мой вопль обнял вселенную массивной сферической волной и внезапно вернулся ко мне назад, неся размытые образы похожих на меня тел вокруг меня: кого-то выше, кого-то ниже. От этих соседей по удивительному заплыву во тьме веяло спокойным дружелюбием и благом.

Стремительно, как удар ножом сверху, свалилось тугое, скрученное из сплошных железных мышц, острое, живое веретено, которое, как прилипала, поднырнув под мой нижний полюс, прильнуло и насмерть приросло к той части, которую я бы в обычной жизни назвал животом. В голове прорезался голос отца:

— Ну как заплыв? Полет? Или еще что… В человеческой речи нет понятийного состояния, которое обрисовало бы твое нынешнее переживание… Ты — левиафан, оседлавший поток тьмы. Ты — корсар междумирья, в которое выпал случайно и понял, что можно не утонуть, а плыть. Давай еще чуток и возвращаемся — долго здесь по первости находиться нельзя.

Я попытался что-то пробулькать сквозь парную тьму своей торпедообразной головной частью, а потом, поняв как, просто мысленно спросил у учителя:

— А как я вернусь отсюда?

— Очень просто. Это как чихать наоборот или глотать наружу. Это телесный навык, потому что вернуться из междумировой бездны тебе надо к якорю своего тела, которое ты оставил там. Вызови в себе это чувство, провались сам в себя — и поднимешься уже в теле.

Пытаясь глотнуть, чихнуть и прочая лабуда, я понял, что в теле междумирья я просто не могу этого сделать, и, инстинктивно остановившись, попробовал не двигать телом, а наоборот — провернуть бездну вокруг себя. Закашлявшись, я, как после прыжка в глубину, вскочил в середине своей комнаты и вытаращил глаза на отца, сидевшего в позе лотоса передо мной.

Будучи слегка ошалевшим от этого всего, я даже не спросил, а так выразительно вытаращился на учителя, что тот вздохнул и ответил:

— Тебе интересно, что произошло и где ты сейчас находился? Объяснять на понятийном блоке твоего мира просто бесполезно, но, пользуясь аналогиями, я попробую. Ты представляешь себе китов?

Здоровенных таких животных, до 30 метров в длину, по много тонн весом. Несуразных и глупых на мелководье и на средних глубинах. Но… нет более грациозного, мощного и красивого существа на глубине, чем кит. Теперь подумай — глаз у кита при его колоссальных размерах всего 5 см в диаметре и в океанской мути может видеть максимум на 12–15 метров вперед и устроен, в лучшем случае, чтобы отличать свет от тьмы. Мозгов у кита — от 6 до 9 килограммов. И зачем, спрашивается, киту такое море нейронов, если человек с его килограммом и двумястами граммами серого вещества в голове умудрился расписать Сикстинскую капеллу и породить музыку, которой поражаются во многих мирах, а кит просто плавает в бульоне с планктоном и, процеживая его, тоскливо воет на ультразвуковом диапазоне?

Просто миры — твой и синего кита — не пересекаются нигде, кроме как на самом грубом плане — на плане воды. Ты вряд ли знаешь, но если рассмотреть океан как послойный объем, то помимо скоростных шоссе всяких течений и придонных островков мути, где возятся раки и прочая мразь, есть слои океана на глубине, где нет света и нет движения. Вода настолько спокойна, что стоит на месте и является прекрасным проводником для вибраций китовых песен и разговоров — на весь океан вообще! И глупое, по вашей версии, животное, уходя на кромешную глубину и достигая слоя стоячей воды, может из Южной Атлантики спокойно переговариваться с собратом около Австралии. Расстояние теряет смысл во тьме, маленькие глаза не нужны, а спектр общения этих великих гигантов объемлет музыку, математику и спектр переживаний, недоступный нам, людишкам, вообще.

Они, в отличие от вас, жителей пленки на поверхности земли, способны на медитацию и размышления величайших проникающих способностей. А сны китов! Некоторые культуры сохранили предания о сновидцах-гигантах на глубинах, недоступных ни телам, ни умам людей. И сны этих гигантов держат на плаву весь мир и всю вселенную…

— К чему это все? Я же не кит и не дельфин.

— К тому, что от рождения ты имеешь, как и все люди, массу ментальных органов, частей тела и функций, которыми никогда не воспользуешься. Так как ты, как кит, неизмеримо далеко от своего океана. А океан для нас, шаманов, — это та самая бездна, обнимающая все миры. И ты попытался сделать первый заплыв по ней. Бездна объемлет не только места, но и времена всего творимого и нетворимого мира. Из нее можно попасть куда угодно — и принести из нее можно все что угодно. Там полно опасных обитателей, для которых шаман — слепая и глухая, жирненькая добыча. А есть и наш, для нас — дрейфующий по вселенной планктон. Великие мудрецы прошлого, подсоединившиеся к плану бездны случайно, краешком сознания, в результате длительного поста и медитаций, рассказывали об океанах сакральных знаний и силы, не понимая даже малой толики истинного мира. Это мир сырого творения, мир, пребывший до всего и пребудущий после всего. Во тьме нет локально меняющихся единиц, нет точечного перехода одного состояния в другое и, соответственно, нет течения времени. Уйдя во тьму, можно жить вечно. И изучать тьму также можно вечно.

— Ты спросишь, зачем тебе тьма? Именно через океан тьмы ты будешь нырять в те миры, где будет закаляться твой дух и тело и где ты обретешь способности, которые в итоге сделают тебя моим достойным соперником, собеседником и преемником в мире силы.

— То есть этот мир не единственный?

— Нет однозначного ответа на твой вопрос, так как разные космогонии твердят, что мир то подобен виноградной грозди, то единая ель прорастает сквозь нижний мир в средний и потом в вышний мир. То какой-нибудь глухой суматранский проповедник вообще заявляет, что мир весь в кожаном мешке на спине старого путника, который бредет по дороге времени. То мир плоский, как пирог из гуайявы — это вообще, по-моему, из Океании. Хрен его знает! На этот вопрос каждый шаман отвечает сам. Но даже если мир един, то он иногда во временном и частотном режиме разбит на настолько разные части, что создается полная иллюзия, что это разные миры. Едина без всяких сомнений лишь тьма, которая является кровью, душой и оболочкой всего, что есть…

— Ладно, говорить можно долго, но тебе пора в свое первое путешествие по звездной дороге… О как я завернул! На самом деле я начну швырять тебя в разные места, как клинок швыряют — то в огонь, то в кислоту, то в охлажденное масло, чтобы вытравить всю ржавчину, шлак и смеси из булата…

— А что мне делать там, куда я попаду?

— Не сдохни и научись хоть чему-нибудь. Проживая свои воплощения, помни — все делается не просто так. И когда придет время — я верну тебя назад.

Прыжок учителя из невозможного положения сидя на полу, метнувшаяся мне в голову размазанная тень, удар в голову опрокинул меня в теплые и матерински нежные объятия тьмы. Перед самым провалом захватываю слова:

— Зараза, какой же ты еще слабый!

Глава 5

Открыв глаза, я увидел, что лежу на грядках с какой-то то ли репой, то ли брюквой, раскинув руки. В лицо ярко светило солнце, было жарко и как-то парно, как в бане. Страшно болела голова. С трудом сев — а в моей жизни это становится приятной привычкой: приходить в себя не пойми как, и не факт что ясно где, — я посмотрел на свои руки, тонкие, как у девчонки, с припухшими пальцами, с обломанными ногтями, с траурной каймой грязи под ними, и перевел взгляд на странное то ли платье, то ли балахон, одетые на мне прямо на голое тело. На голове у меня была соломенная панама в форме пирамиды.

— Папа, Онюдо снова в обморок упал! — завопил девчачий голос чуть подальше от меня. Я подскочил и обнаружил валявшуюся около меня то ли мотыгу, то ли палку-копалку, какой-то сельхоздевайс незнакомой мне модели.

— Па-ап, он каждый день так падает! — продолжала неугомонная визгунья. — Никакого толку в поле от него нет. Отвернемся — а он то ли упал, то ли прикидывается и просто отдыхает.

Тяжело шлепая сандалиями на босу ногу, сухой старик с козлячьей бородой в таком же наряде, как и я, то есть в коричневом балахоне и соломенной панамке, подошел ко мне, ощупал голову, понажимал на живот и в упор уставился на меня.

— Что с тобой? Отвечай! Работать сможешь или нет? Я не намерен кормить тебя даром.

— Хм, ласково тут, я погляжу… — я постарался пободрее вылупиться на старикашку, попытался открыть рот и прохрипел:

— Я в порядке.

Дедуган схватил меня за руку и поволок с поля, представлявшего собой просто бесконечные грядки с морковью, свеклой и чем-то еще. Поле сменилось тропинкой в густом кустарнике, которая, попетляв, вынырнула на плоскую утоптанную площадку со стоящими на ней глинобитными хижинами под соломенными крышами. Хижины были кособокие и какие-то несуразные, как поделки детей-аутистов.

— И чему же я здесь, нахрен, научусь! — среди говна и говняного земледелия… Старикашка выволок меня за пределы деревушки и потащил к небольшому мостку через протекавшую неподалеку речушку. Мост был шикарный — даже не из говна и палок, а из говна и веревок. У моста, толкнув меня как следует, отчего ноги мои подкосились и я брякнулся на задницу, дед буркнул:

— Иди…

— Куда?

— А куда хочешь. Мне такой неработь не нужен. Зря я тебя подобрал на дороге две луны назад — толку никакого, только объедаешь меня. Иди, иди, и помни мою доброту — сандалии можешь оставить себе.

И правда, на ногах у меня были какие-то стремные плетушки из той же соломы.

Отвернувшись от деда-урода, я поплелся через шатающийся мосток куда глаза глядят. А глядеть было на что — всюду, куда ни падал взгляд, земля была обработана просто с маниакальным упорством: каждый клочок хоть под каким углом покрывали поля-заплатки. Они перемежались маленькими прудами, скорее всего с рыбой. И повсюду были такие же, как этот мерзкий дед, земледелы — жилистые люди без возраста, одетые в коричневые тряпки, кто босой, кто в сандалетах, и все, как говорится, гнули спину.

В глаза бросалось полное отсутствие хоть каких-нибудь признаков современности среди этого аграрного рая — ни тебе столбов с проводами, ни шума автомашин, ни каких признаков, что где-то неподалеку есть дорога или производство. Идиллия — земля, удушливый, как в парной, климат, солнце, напекающее башку, и общий уровень развития всего вокруг чуть выше бронзового века. Хотя вот и цивилизация — столб пыли, дробный стук копыт и всадник, летящий между полей прямо навстречу мне. Я успел разглядеть только перекошенное лицо, богатый пластинчатый доспех с яркими тканевыми вставками и вечный атрибут власти — плеть в руке.

— С дороги, плесень крестьянская! — замах плетью и хрясь!

Бедная моя голова, — подумал я, проваливаясь в очередное забытье.

Пришел я в себя от дикого холода — ноги свело так, что они не разгибались в коленях. Дополнительно меня кто-то ощупывал твердыми, как дерево, пальцами.

— Парень вроде жив. Юки, Рино, тащите его, пошли.

— Зачем он нам, Такуми?

— Будет гонином вместе с вами. А попробует удрать — тогда у нас появится новый обезвреженный.

Меня с удивительной легкостью подняли, как куль с соломой, и, судя по упертому в живот каменному плечу, понесли — прямо как полотенце, перевесив через плечо. Саму дорогу я помнил смутно: болела контуженная голова, меня периодически вырубало. Мои то ли спасители, то ли мучители вполголоса переговаривались друг с другом, и спустя бесконечные часы ходьбы, наконец-то, после скрипа массивных ворот и ходьбы уже в помещении, меня уложили на соломенный мат и, кинув сверху тоненькое одеяло, оставили в покое.

Проснувшись, я обнаружил себя в просторной комнате массивного деревянного строения, со стенами, расписанными по щепе облицовки какими-то цветами. В комнате, кроме меня, на таких же матах лежали человек шесть подростков — одетых в серые халаты и штаны, подпоясанные простыми веревками. Кто-то уже проснулся и, как я, пялился друг на друга, кто-то еще дремал.

Массивная рама с бумажными вставками, заменявшая в данном интерьере дверь, отъехала в сторону, и перед нами предстал сухонький мужичок неопределенного возраста — в черном кимоно, кожаных сандалиях на босу ногу и с толстой, суковатой палкой в руках. Лицо у него было такое, будто он увидел каких-то отбросов.

— Встать! — голос неожиданно негромкий, сухой и как будто влезающий прямо в мозг.

— Всем выйти во двор… Жду минуту. Затем все будут наказаны.

Выбежав во двор, со всех сторон окруженный плотными деревянными домами в два этажа, мы сгрудились небольшой толпой перед тем же мужичком. Около него стояли четверо парней с удивительно невыразительными лицами, лысыми, как коленка, в серых же кимоно, но подпоясанных тонкими цепочками.

— Я Такуми Гокай, — сухо проскрипел мужичок. — С этого дня я вам и отец, и мать, и брат, и сестра. Я решаю, как вам жить, когда вам спать, когда есть и главное — когда и как умирать. Вы с этого дня мои дети. Сначала вы будете бояться и ненавидеть меня. Потом — просто бояться. Потом — снова ненавидеть. И так по кругу, пока нас всех не унесет алмазная телега в страну, где не потеют и не кашляют. Если вы не поняли — вы все теперь члены семьи Чжао Гокай. Обратной дороги нет. Я сделаю из вас синоби, и мне не важно, кем вы были до этого — землежорами, шлюхами, ворами. Вообще мне насрать на ваше прошлое — его у вас больше нет. Первый и последний раз я показываю, что будет с теми, кто отлынивает от тренировок. Или — спаси нас всех, Амитаба — попробует удрать от нас… Ханака! Подойди ко мне.

К середине двора подошел человек неопределенного пола в рваном сером кимоно, с седыми волосами, собранными в хвост. Сгорбленный, он как-то странно волочил ноги — будто не мог их оторвать от земли, шоркая по густой пыли, словно на плохих лыжах.

— Перед вами — обезвреженный. Слуга, который не выживет вне нашего дома. Не сможет держать в руках оружие. Не сможет бежать. И ничего не сможет рассказать. Может он только готовить еду, тереть полы и выполнять несложную работу, на которую у вас просто не будет ни времени, ни сил. Как мы этого добиваемся? Очень просто — у обезвреженного отрублены большие пальцы рук, урезан язык и посечены сухожилия на ногах.

Градус настроения учеников резко рухнул вниз, а кто-то даже, кажется, заскулил.

— Каждый из вас, гонинов, будет закреплен за тюнином — моими старшими детьми. Большую часть первого года обучения вы проведете неразлучно. Вам будет казаться, что вас пытают, но поверьте — это просто начало учебы. Жрать вам будут давать на закате — и только тем, кто проявит себя на тренировках… Ваша новая жизнь начинается уже сейчас.

Ко мне и к пареньку, стоявшему рядом, подошел один из лысых и, глядя сквозь меня, проговорил:

— Можешь обращаться ко мне «кедай» — то есть «брат».

И сразу, без предупреждения, огрел меня толстым прутком из ивы. На возвратном движении он заехал этим же прутом моему собрату по несчастью.

— Чего встали? Пошли перебирать рис.

Снова хлесткий удар. Слепящая боль — но на грани, без потери сознания.

— Не закрываться! — снова удар. — Затем пойдем носить воду.

— А как же тренировка?.. — удар. Попытка заскулить у соседа привела к новому удару.

— А кто сказал, что мы не тренируемся? — Удар. Удар. Удар.

Палка из ивы вскоре была заменена на плотный сук длиной в три локтя. Она не отходила от нас ни на шаг. Уже через час перебирания риса плечи, спина и ноги были покрыты зудящими рубцами и синяками. Ноги и руки перестали гнуться, пальцы скрючились, спины почернели. Дни тянулись за днями. Побои не прекращались ни на миг. Палка сопровождала нас везде: у ручья, в отхожем месте, в бане, даже во время еды. Нас не били только во сне.

Кормили, надо сказать, знатно — стебельки мальвы, рубленные в крупный салатик, с каплей какого-то масла, комок склеенного риса, помещающийся в ладони, и мерзкие квашеные овощи — тоже объемом с ладонь.

Недели сменялись неделями. Слепящее солнце уступило место дождям, а палка и спина были неразлучны. Мастера Гокая мы почти не видели. Нас ничему не учили, а только старательно, со знанием дела и с лицом, как будто выполняют скучную, но обязательную работу, били, били били.

Сначала сдали нервы. После череды срывов, истерик и попыток глухого бунта стало тупо все равно. Ученики ползали, как зомби-полутрупы, уже не избегая ударов.

Затем, через много недель, я вдруг заметил, что думаю о чем-то своем, не обращая внимания на ставшие частью жизни побои. А тело мое стало гибким — не чернело от хлестких шлепков палкой. Еще через месяц я стал двигаться — подшагивая, доворачиваясь, отходя буквально на палец в сторону, из-за чего удары стали съезжать и терять силу. Наградой мне стали прищуренные глаза моего тюнина и промелькнувшая тень улыбки.

Еще через месяц спина стала чувствовать удар до его нанесения. Плечи и бедра — как связки камышей — напрягались и расслаблялись сами по себе, принимая удары с минимальным эффектом. Движения тела стали текучими, как вода.

Я прозрел к концу года, и мой мучитель отбросил палку в сторону. Вечером того дня мне впервые дали мясо — четыре маленьких кусочка то ли ослятины, то ли собачатины, тушеные в овощах. Сжевал я награду без энтузиазма и, что удивило меня самого, — вообще без жадности. А ведь в первые недели обучения мне снилась колбаса и я мог бы, кажется, убить за котлету или вареное яйцо.

Тюнин, сидевший напротив меня в крытой веранде, где мы принимали пищу, дождался конца трапезы, посмотрел на меня и сказал:

— Пошли…

Глава 6

Пришли мы на задний двор, за маленькой баней, где мылись ученики и слуги. Там, под навесом, были выставлены в ряд деревянные бадьи высотой мне по пояс, заполненные дождевой водой.

— Следующий этап — это умение двигать свою ки по рукам. По телу у тебя она уже двигается свободно, защищая от ударов, но перед тем как взять в руки оружие, мы должны твои руки приготовить. — Законченным этот этап будет тогда, когда полную бадью ты сможешь опорожнить, не прикоснувшись ни к бадье, ни к самой воде. Опорожнить за одно движение.

— Это невозможно… — подскочив ко мне одним слитным и тягучим движением, как бесплотный дух, абсолютно без замаха, тюнин ударил меня в правое подреберье и, чуть задержав раскрытую кисть, ловко довернул ее в самом конце. Вспышка боли обожгла правую половину моего тела, и на секунду я поплыл…

— Не забывай, ты еще ученик. Признаю — грязью ты быть перестал, но в моих глазах ты еще все ничтожество. — Тюнин отошел на шаг. — Вечером приду и проверю, что ты понял и куда идешь. Ты мне нравишься. Мне нравится твой внутренний покой, с которым ты сюда пришел. Я буду к тебе добр и подскажу, с чего начать — бей по воде…

Перестав икать от боли и начав наконец дышать, я подошел к бадье и увидел, что рядом с вросшим в сухую глину основанием бочки есть два углубления — ровно на ширине плеч среднего человека. Это следы от ног стоявшего здесь хрен знает сколько ученика — с неприятным чувством внутри понял я. Размахнувшись прямым движением сверху вниз, я шлепнул раскрытой ладонью по поверхности воды — результат: летящие в рожу брызги и чувствительно отбитая об поверхность воды рука.

Поскольку голова моя была совершенно — спасибо отцу с псилоцибиновым чайком — пустая, я, не задаваясь дилеммами смысла и чего-либо вообще, провел солнечный, надо сказать, день, попеременно шлепая обеими ладонями по воде. Кайф от того, что никто тебя не лупит палкой, накрыл меня ближе к вечеру.

На закате пришел мой тюнин и пустыми глазами обкуренной гадюки посмотрел на вышлепанную моими усилиями примерно на треть бочку.

— Бестолочь, как и все, — вздохнул он, — отойди.

Легко вздернув рукава своей хламиды вверх, он подкинул ладонь и с замаха сантиметров тридцати почти любя кинул ладонь вниз — остановившись буквально в миллиметре от поверхности… Что-то давануло на мои уши, как будто я прыгнул на большую глубину под воду. Это был не звук, а его предчувствие. Так, видя падающий сверху снаряд, мозг сжимается в предвкушении мига, когда визг сменится на оглушительный хлопок. Вода в бочке, оставаясь спокойной под ладонью тюнина, по краям тугим кольцом взметнулась вверх, и бочка похудела примерно на половину остатка объема.

— Если так ударить вплотную к телу, то внутренности превратятся в кашу мгновенно, — пробормотал мой мучитель. — Если остановить удар за два пальца до тела, то орган под ладонью мастера, пропитавшись волной хаоса, начнет разрушаться и откажет через две луны полностью. Ты в начале пути. Пойдем, покормлю тебя, и утром ты продолжишь.

Как я ужинал и что ел, я почти не помнил, захваченный полностью демонстрацией силы ледащего на вид паренька в таком простом движении. Короткий, скомканный сон — и на заре я, без понуканий и приказов, сам оказался напротив бадьи. Медленно и точно соизмеряя расстояние и силу, я повторил движение своего учителя.

Проведя несколько тысяч махов ладонью, я внезапно понял, что движение сопровождается нутряным посылом всего тела — как это было во время получения последних ударов моего надзирателя и преподавателя в одном лице: мгновенно расслабляясь, чтобы в последний момент собраться как кулак и скользнуть, напрягшись вдоль вектора получаемого удара — именно так мышцы тела сбрасывали с себя палку при контакте ее с кожей. Вода — это палка учителя, а ладонь — это моя спина перед ударом. Воспроизведя это ощущение, рванувшись всей массой в ладонь, я выдал рывок, от которого бочка застонала, а вода смачно булькнула даже без касания с ее поверхностью.

Поздно ночью, в одной из темных комнат школы Гоккай-рю нинпо, две фигуры сидели на твердом полу перед давно погасшей и остывшей жаровней. Не обращая внимания ни на холод, пробиравший до костей, ни на шорохи кустов за стенами — глухие ко всему в этом мире, они ощущались твердыми и незыблемыми камнями на песке вечности. Не скрипнула ни одна половица на соловьиных полах, идущих во всех коридорах вокруг покоев учителя и старшего наставника. Ни одна шелковая струна над раздвижными дверями не дала звука, слышимого тренированным ухом синоби… Просто мрак сгустился перед старшим мастером школы и его правой рукой. В какой-то момент всем стало ясно, что в комнате стало на одного человека больше.

Вытянув ладони вперед, на виброречи, чуть слышно колеблющей воздух, всем телом пришелец спросил старшего синоби в клане:

— О великий, могу ли я обратиться к тебе среди тьмы, среди нашей покровительницы?..

— Спрашивай.

— Тюнины просят обратить внимание на ученика-найденыша, которого ты принес год назад в школу. Его начали учить вместе с еще пятью обрубками.

— Что с ним?..

— Он обрел рубаху истинной плоти меньше чем за семь месяцев. А удар дим-мак отсроченной смерти у него вышел интуитивно на второй день занятий по прочистке рук. Меня пугает и радует его талант, но смущает то, что когда я стою рядом с ним — от него веет таким же холодом, как от вас, учитель.

Чуть наклонив голову в сторону старшего наставника, Такуми Гокай спросил его уже полным голосом тела:

— Этот Анбу перед нами уже ходил в шатер тьмы под твоим руководством?

— Нет, наставник. Он совершенен телом и духом, но страх тела еще не умер в нем до конца. Он потеряется во тьме шатра и не сможет вернуться.

— Понятно. Слушай сюда, лучший из идущих вслед. Океан тьмы — в самый маленький залив которого мы, самые сильные из синоби, выходим иногда, чтобы закалиться духом, — и стараемся по прошествии определенного прогресса у учеников выводить вас туда в лодке нашего с наставником ума. Так вот, в этом океане живет чудовище, равного которому по силам нет во всей грозди миров. Имя ему — Сокосирэми Яну, Бездонный Мрак. Сам он просит называть его Уро Най — Серп Тьмы. Один раз в несколько поколений он выкидывает на берег наших жизней своих учеников — будущих генералов воинства тьмы. Кидает их, как беззубых щенков, в лохань — и хохочет, глядя на их попытки плыть. Этих сущностей можно узнать по совершенному покою в их глазах и по полному безразличию к своей судьбе. Они полны льда внутри, и учатся они очень быстро. Так же они очень быстро уходят из наших краев — уходят сами, и нельзя им мешать… Мой дед как-то, наперекор всем демонам бездны, сделал из такого пришлого мальчика с ледяными глазами обезвреженного, даже не начав его учить. — Повисла долгая пауза.

— И что было дальше?

— Ты не читал свитки? Школа почти исчезла. Уро Най пришел во плоти и вырезал, шутя, всех тюнинов, гонинов и все шесть иерархий учеников. Убил показательно, развесив их потроха по всем палатам и залам. Оставил в живых двух человек — моего деда и отца, а деду отрубил все пальцы на правой руке. Потом они долго пили чай в беседке у озера. Отец тогда поседел от этой чайной церемонии в свои двадцать пять, а дед больше никогда в жизни не улыбнулся и не засмеялся.

— Что мне делать с ним, Каге Гокай?

— Ничего… Учи его и смотри в оба глаза.

Спустя месяц тренировок, а пару дней я просто провел, стоя и глядя на поверхность воды, мне удалось взмахом ладони вызвать просто водометный эффект — вся вода в бочке рванула вверх, окатив все вокруг.

Выросший как из-под земли наставник — тюнин в серой рясе — поманил меня к себе и сказал:

— Завтра тебе дадут клинок. Иди к учителю.

Мастер Гокай встретил меня на веранде одного из пристроев и, цепко оглядев, вынул из кармана своей рясы кусок веревки. Споро обмерил мне длину рук от локтя до пальцев, охват предплечья и зачем-то шеи.

— Ложись спать. Завтра великий день — твоя рука станет длиннее и сильнее.

Глава 7

Открыв глаза, я понял, что меня ждут, тянущее сосущее чувство внутри не отпускало на на миг. Выскочив во двор, я увидел тюнина, который просил в первый день называть его кедай (брат), он стоял с опущенными веками и всем телом звал меня, я всей кожей чувствовал его призыв.

— молодец, сухо промолвил он, — я всей силой направил свой сикхки на тебя (дословно ветер смерти или угроза), ты не совсем глухой, начинаешь слышать.

— позволь я спрошу тебя, — мои глаза приоткрылись от удивления, меньше всего я ждал такой фразы от человека год без малого лупившего меня тысячей способов по всем местам.

— спрашивай, кедай, я постараюсь ответить тебе.

— Какая она? — Кто? Тьма… Я стою на пороге последнего посвящения, и весь мой мир, вся внутренняя вселенная сжимается от чувства, которое я убиваю в себе уже десятки лет. — Ты, дитя поднимающееся в мире синоби с колен и щурящееся на солнце, только делаешь первые шаги, а дух твой уже чист и лишен судорог смерти, — скажи ты был там, ты видел тьму?

— да, Кедай, я видел тьму, я плыл в ней как рыба в море, я играл в ее потоках и она ласкала меня в ответ…

— так это правда, ты один из детей Уро Най- серпа тьмы? ты тот, кто пришел с изнанки мира и уже имеешь душу великого воина в теле слабом как птенец?

— Да. и если позволишь, дам совет… не бойся тьмы, она как любящая мать примет тебя и отметит своей рукой.

Мы постояли пару минут и внезапно встряхнувшись всем телом, тюнин проскрипел своим обычным голосом- иди за мной. Через анфиладу пустых комнат с расписанными стенами по полам которые повизгивали под моими ногами и безмолвствовали под ногами моего брата, мы прошли в комнату, где на небольшой подставке из ольхи, покрытой лаком лежал он.. клинок в сорок сантиметров длинной, с рукоятью обтянутой акульей шкурой, с простой квадратной гардой и в простых темного лака ножнах. Он завораживал своей простотой и законченностью — вещь лаконично говорящая — я смерть, смерть тому кого коснусь клинком, или тому неумехе, который по своей косорукости не сможет меня правильно держать.

— остановившись прямо перед ним я замер, поняв что шел к этому клинку всю жизнь..

— в первый раз всегда так, внезапно нормальным голосом живого человека сказал кедай за моей спиной. Первый клинок важен как ничто другое, потом, когда сердце твое прозреет, даже пучок соломы или худая кочерга, все в твоей руке станет совершенным оружием. А первый клинок, он как первая женщина — он должен быть идеален, — возьми его…

прикоснувшись к рукояти, я закрыл глаза и всем телом прислушался к металлу внутри ножен, меч вибрировал, как буд-то по нему шел ток.

— Стремительный, как полет ласточки, легкий, как гусиное перо, внезапный, как удар грома — это проговорил уже Такуми, тихо подошедший сбоку.

— не вздумай его обнажать, время еще не пришло — мягко взяв у меня из рук меч, он положил его на место. — пойдем за мной.

втроем мы прошли через двери в еще один внутренний двор, посреди которого были врыты 12 столбов, обернутых соломенными циновками в несколько слоев, столбы стояли кругом диаметром метров 5 и представляли хоть и просторную, но все же почти клеть правда без потолка.

Откуда то из-за спины Гокай вынул палку и торжественно протянул ее мне — это полная копия по весу и балансу твоего клинка, с ней ты будешь учиться танцевать танец двенадцати демонов. Увидев мои глаза, он усмехнулся — ты же не хочешь отрезать себе ухо на первой же тренировке. — Смотри! вытащив из-за пояса веер, он взял его правой рукой и начал медленно кружиться взмахивая руками, припадая то до земли, то вытягиваясь вверх как струна, движения плавно переходили одно в другое и двигаясь практически на одном месте, Гокай перекрывал движениями веера все стороны сферы, мысленно проведенной вокруг него. Двигаясь, он повторял вполголоса — монах кладет стропила на плечо, журавль склевывает зерно, демон вырывает лампу у путника, иголка находит нить в темноте, старый хо удит хитрую рыбу… протанцевав двенадцать па, Гокай остановился и вперил в меня взгляд, который прожег меня насквозь.

— я не показывал тао двенадцати мудрецов ученикам уже много лет, обычно это делает наставник Рёши, тебе я решил в виде исключения показать это сам…

Я хочу спросить тебя, Уро Най простил моих предков?

Впервые за очень долгое время в глубине моего разума прошелестел голос отца, именно так мы общались с ним в бездне — да, скажи этому глупцу, что я ими доволен.

— Отец передает, что он доволен вами и вашими предками.

задохнувшись на миг Гокай, сверкнув глазами выдавил — ты называешь его отцом?

и тут же вернув себе каменное выражение на лицо, сложив руки у бедер необычайно глубоко и уважительно поклонился мне. — Благодарю, за великую честь, оказанную мне и моему роду.

Резко отвернувшись, он бросил кедаю — продолжайте…

Дни потянулись за днями, я до кровавых мозолей навертелся палкой прыгая и подсекая, продевая иглу и укладывая стропила… Пока в один из необыкновенно дождливых дней, когда тренировка шла на крытой веранде, я протанцевав все положенные части тао, замер ошеломленный простой догадкой — мне намеренно были показаны все элементы двигательной техники не в том порядке в каком нужно…

Бросив палку на пол, я выскочил прямо под струи дождя и медленно, не обращая внимания на вопли других учеников начал нанизывать бусины двигательных практик на нить нового виденья — одну за другой, и глупые присказки каждой части танца с мечом предстали предо мной как озарение — нет монаха кладущего стропила — есть удар одновременно скользящий вдоль клинка врага и разрубающий ключицу сверху вниз, из нижнего положения, присев почти до земли демон вырывал лампу, а клинок подсекая пах противника цеплял живот, а если этот удар блокировался то резким качательным движением разрубал подмышку соперника… Замерев под струями дождя, я очень медленно протанцевал весь комплекс, хотя после тренировок уже мог двигаться с такой скоростью, что воздух выл под моими движениями. Закончив я сел на колени прямо среди воды и закрыл глаза, продолжая мысленно сражаться.

Тюнин, следивший за этим очень внимательно, рявкнул остальным ученикам на веранде — все вон! Взяв массивный бумажный зонт, пропитанный маслом, он подошел ко мне и прикрыл меня от потоков воды, отгородившись стеной дождя ото всего мира он внятно проговорил — Скажи, что ты понял?

— Все тао двенадцати мудрецов оканчиваются несомненной смертью противника, нет глухих блоков нет ухода с линии атаки, нет вторых шансов — только смерть в конце каждого движения..

— Мы линия соприкосновения, мы водораздел между смертью и жизнью, мы обновляем мир, синоби это часть вселенной, не дающая миру сгнить изнутри, отнимая неправильные жизни мы даем солнцу шанс утром взойти, ведь если гармония водораздела нарушится мир утонет либо во лжи, либо что еще хуже в безраздельном добре… это истинная слава нашей школы.

пойдем, переоденешься, тебе пора взять в руки инструмент поострее.

Глава 8

Выйдя на внутренний двор, сжимая в руке мой клинок, а я понял, что никто в целом мире не сможет меня заставить с ним расстаться.

Очереедной из моих гуру — стоял около стола, накрытого как для урока чистописания, на нем стояли несколько чашек заполненных водой, покоилась на подставке массивная кисть из бамбука и лежала стопка рисовой бумаги.

— налюбовался, сухо спросил меня безликий брат близнец из своры старших учеников такуми Гокая. — Подойди ближе. Сказав это, он взял со стопки лист рисовой бумаги, прозрачной как промокашка и тонкой как туалетная бумага, свернув лист в несколько раз он вытянул зажатую в руке полоску бумаги прямо на меня как импровизированный нож. Мне резко стало неуютно, я понял, что стоящий передо мной человек нехило так вооружен и все мое внутреннее существо вопило — прячься и спасайся.

— Прозревшее сердце использует как клинок все, что есть под рукой… — возьми кисть для письма двумя руками и вытяни руки перед собой.

Я взял бамбуковый стержень с пучком волос на одном конце, толщиной в мой большой палец и вытянул руки вперед. Резкий как молния взмах руки тюнина и палка в моих руках была рассечена надвое листком бумаги. Рассмотрев останки кисти в моих руках, я сказать удивился, не сказать ничего — срез был ровный как от хорошей ножовки по металлу. Поведя рукой с зажатым в кисти листком сложенной бумаги над чашками с водой тюнин вызвал дрожь воды как от порыва ветра -поверхность воды в чашках покрылась рябью, и вдруг вода снова стала ровной, а чувство вооруженного и смертельно опасного противника передо мной исчезло.

— Как я это сделал?

— Ты как-то укрепил лист бумаги, может быть своей ки?

— на краткий миг я стал листом, а он стал продолжением моей руки, исчезла разница между мной и листом, я налил его твердостью своего духа и лист стал подобен стали, результат в твоих руках. Если ты овладеешь этим искусством, меч в твоих руках разрубит даже будду, если он встанет против тебя.

Иди, тренируйся, да не туда… Иди и встань между столбами. Эти стволы идеально имитируют тела людей в доспехах. танец двенадцати у тебя уже получился, танцуй пока меч не станет продолжением твоей руки и пока 12 стеблей вечности не рухнут под твоими руками.

начав тренировку, я понял, как далеко мне до того, чтобы не то, что срубить один из этих столбов, а вообще при выполнении первого тао я зверски занозил клинок в стволе и моментально сбился с медитативного настроя, сопровождавшего мои танцы с палкой в руках.

Вытащив меч, я остановился на несколько минут, и продолжил медленно двигаться, скользя клинками чуть касаясь столбов вокруг меня. Танец успокоил меня, и я вернулся в спокойно- созерцательное состояние при котором ум скользил над миром, как ласточка над водой, клинок свистел в воздухе, рукоять обтянутая акульей кожей, удобно лежала в руке. Непроизвольно во время исполнения тао двенадцати, я закрыл глаза и полностью сосредоточился на чувстве внутренней пустоты. Отец своим экспериментом с чаем оказал мне огромную услугу — я практически постоянно находился в состоянии внутренней паузы, ничто не отвлекало меня от занятия чем бы-то ни было.

Внутри я всегда был пуст, предпринимая любое действие я сразу видел пути к его исполнению.

Кружась в танце, несущем окончательную смерть всему в зоне протянутой руки, я почувствовал, что становлюсь шире, что мое внутреннее внимание заполняет все в пространстве между 12 столбами, я обнял их мысленно и коснулся собой сразу всех столбов, перелившись в правую руку всем своим вниманием я как мне показалось голой рукой или клинком — разницы не было — чиркнул по одному из столбов.

Остановившись и открыв глаза, я увидел глубокий разрыв в толще столба передо мной, из деревянной плоти был вырван массивный кусок, как буд-то орудовали бензопилой на огромной скорости, края циновки оборачивающей столб были разлохмачены вокруг зоны повреждения.

Ты неразумно плещешь свою силу — раздался голос позади меня — это был неизменный тюнин, — бьешь дубиной там, где достаточно пальца.

— Тебе не хватает тонкости. Очисти свой разум и повторяй тао двенадцати много раз. У избранных это получается после нескольких тысяч попыток, у тебя должно получиться быстрее.

Ничего не ответив тюнину, я выбрал всего себя и заполнил собой меч, оставшись не то что пустым, а как буд-то получив вообще отицательный заряд по всему телу. Меч стал на миг неимоверно тяжелым, подняв его, я легко как мокрый поролон разрубил широким круговым движением все столбы — стук падающих стволов и вытаращенные в ужасе глаза тюнина стали мне наградой, но мне было все равно…. Внутри было пусто.

Глава 9

Убежал, ученик, учитель, хрен знает кто …. Убежал. Я стоял один и просто ровно дышал.

Через пару минут или пару вечностей передо мной стоял Такуми Гокай и поджав губы глядел на меня. Простояв так некоторое время, он кивнул мне и знаком руки приказал следовать за собой.

Мы прошли через цепочку дворов, где каждый угол помнил меня покрытого синяками и скулящего от боли, где каждая стена помнила мой плач, мы прошли по поющим полам и, наполненный пустотой, я шел за Такуми не потревожив ни одной соловьиной панели. Он остановился перед очередной раздвижной дверью и сказал — дальше ты сам, что говорит твое сердце и разум?

Глянув на дверь своим пустым взглядом, я понял, что с ней что-то не так, подойдя ближе я ощутил всей кожей, что одна половина просела под тяжестью какого-то предмета стоящего вне моего поля зрения, сверху со стороны внутренней комнаты на ней. Начав открывать правой рукой створку двери, я молниеносно просунул руку в открывающуюся щель и подхватил тяжелый глиняный горшок бог знает как, стоявший над притолокой, если бы я просто прошел в эту дверь он бы обязательно свалился бы мне на руки или на голову. Поставив глиняную дуру на пол, я закончил открывать дверь и увидел его — на лакированном столике в углу комнаты между двумя маленькими бонсаями, артритно изогнувшимися под тяжестью возраста, стоял на широком лакированном блюде черный как ночь кусок камня примерно сантиметров 50 в диаметре, его поверхность матово, жирно блестела и поглощала полностью весь свет вокруг, кусок камня был черен как ночь и невероятно холоден на вид.

— Это принес твой отец, это слеза истинной тьмы и прикасаясь к ней после молитвы и поста в течение 10 дней мы погружаемся в залив истинной тьмы. Именно этот кусок был передан Уро Наем моему деду с требованием приводить к нему каждого ученика, закончившего свое обучение.

— я думаю мне больше не чему тебя учить.

— что я должен сделать?

— коснись его и тьма обнимет тебя, а я обрету покой и сяду ждать следующего генерала тьмы.

Не испытывая ни малейшего страха, я протянул руку вперед и коснулся ладонью, ледяного камня — мир опрокинулся назад.

После незначительного заплыва в море тьмы, я ощутил сильное тянущее чувство -призыв и икнув всем телом, открыл глаза, сидя в своем кресле в своей комнатушке.

— Ну как тебе япония конца тринадцатого века? Отец сидел, как и раньше у самого окна спиной к закату. Старик Такуми непревзойденен в своем желании наградить люлями каждого вокруг. Но его метод очень эффективен, ничто так не учит тело и ум, как необходимость каждый день уходить от удара. Мне очень нравится этот период истории.

— Сколько меня не было?

— От силы часа два.

— Отец, ты знаешь сколько боли я пережил?

— Боли??? Это была тренировка твоего тела и к боли, к истинной боли она не имеет никакого отношения. Боль — это следующий этап.

— Подожди, какой смысл был тренировать меня там, если здесь я так и остался задохликом?

Не сказав ни слова, отец кинул в меня хрустальной пепельницей, стоявшей на окне около него.

Плавно отойдя на полшага в сторону, я перехватил летящий ко мне кусок стекла так, как буд-то он просто висел в воздухе, проведя кривую в воздухе ладонью с зажатой в ней хрустальной дурой я не потратив ни грана своих усилий, хлестко отправил снаряд назад, целясь прямо в голову отцу.

Он также непринужденно поставил ее назад на подоконник.

— Надо что-то обьяснять?

— Пожалуй, нет.

— Если бы ты не был таким растяпой, то принес бы из того времени и картинки мира еще и твой замечательный клинок, а не только ускоренные рефлексы и плотный контакт тела с духом.

Ладно, пора в следующий прыжок.

— Подожди, отец, хоть намекни, что меня ждет в следующем твоем безумном творении?

— Ты говорил про боль, вот теперь ты узнаешь, что такое настоящая боль, а не эти твои колотушки по жопке от сенсея — синоби.

— Ты хочешь сказать, это была не боль?

— Нееет, это только начало, но должен сказать с тобой интересно… коротать вечность, глядя на твои потуги.

Оглушительный щелчок пальцами, выбрал все звуки и чувства из моего мира, я провалился сам в себя…

Глава 10

Открыв глаза, я понял, что не испытываю ни грамма страха или недовольства, пожалуй жизнь моя начинала мне нравиться — разные места, разные люди, что на этот раз?

Серый потолок в выщерблинках, каменный на вид, и ощущение жесткой подстилки подо мной,

Протянув руки к своим глазам, я с удовлетворением увидел, что это руки жилистые, сильные на вид руки мужчины а не ребенка и не мальчика, легко поднявшись я понял, что нахожусь в замкнутой комнате без окон примерно 6 на 6 метров полностью каменной со странной ромбовидной дверью в углу, без ручек и петель, тоже на вид каменной. На каждой стене висела лампа, медленно чадившая тусклый свет. Стены были выбелены, и покрыты мелкими красными письменами в виде продолговатых бобов. Подойдя ближе, я понял, что каждый значок представляет из себя скрюченное животное или фигурку человека и с ними со всеми происходят скверные на вид вещи. Их либо расчленяли, либо давили и везде этот мутно-красный почти кирпичный цвет, приглядевшись я неприятно догадался, что основой краски, для росписи стен, скорее всего была кровь. Прикинув площадь стен, мне не понравилось отношение местных к этой субстанции из тел людей.

Повнимательнее поглядев на свои руки, я увидел что они покрыты сеткой мелких шрамов, давно заживших и свежих, как буд-то я проходил этапы личной гигиены с помощью терки для овощей, на плечах и животе помещались плотные и мелкие татуировки — какие то закорючки и ромбики вперемешку с такими же гадостными значками как на стенах. Я был практически гол, за исключением набедренной повязки по виду из качественной льняной ткани белого цвета, проведя рукой по волосам я понял что чисто выбрит по обеим теменным сторонам, а на макушке оставлен массивный хвост волос, связанный в пучок и намазанный жиром, а в носу — в носу была продета какая-то хреновина, не дававшая мне дышать носом, дышал я полуоткрытым ртом и действие это не вызывало во мне отторжения, мне стало понятно, что ртом я дышу скорее всего всю сознательную жизнь. Хрень, торчавшая поперек пробитого моего носа, на ощупь, была каменной.

Дверь с адским скрежетом откатилась в сторону и вбежавший жилистый мужик, дочерна загоревший и одетый так же как и я в одну набедренную повязку, правда державший в руке длинный деревянный дрын наподобие плоской биты со вставленными по бокам треугольными черными кусками то ли стекла то ли камня, повалился ничком на землю — практически в позу мордой в землю — проорал

— Тлатоани Текуу (дословно -верховный правитель -отец земли), ты очнулся!!! Подошел к концу твой двухлунный пост, я немедленно сообщу членам Тлатокана (совета), что можно начинать подготовку к малому кругу встречи Пернатого змея.

Подойдя к распростертому на земле мужику, я легонько пнул его и когда он приподнял голову ко мне сказал — встань! В голосе моем были привычные нотки, сказавшие что я привык распоряжаться, приказывать и походу я был здесь не самой мелкой тыквой на грядке.

Мужичок привстал, и я заметил, что у него была наголо обрита вся голова и только над самым лбом была оставлена тоненькая косичка, торчащая вперед на пару пальцев длиной, как ус у рыбы удильщика. Странное, холодное любопытство наполняло меня, и страх — его не было совсем, приняв эту игру с прыжками по мирам от отца. Я решил что буду играть так, как мне нравится.

— Дай! — протянул я руку к его оружию. Он, привстав на коленях протянул мне на вытянутых руках свою чудо -дубину. Взяв ее в руки и, крутанув для привыкания к балансу, я с потягом взмахнул ею и самым краем зацепил кожу на груди своего незванного гостя. Неожиданно ровный разрез заросил кровью, мой страж даже не шелохнулся в ответ на мои действия.

— Чем этот жалкий раб вызвал неудовольствие у верховного владыки толтеков, раздался пепельно-тихий голос у него за спиной.

За спиной первого персонажа появился старик, одетый в белую хламиду до пят, на шее у него лежало широченное ожерелье из зеленых камней, соединенных между собой проволокой, опирался он на массивный посох из дерева с навершием в виде головы то ли змеи, то ли петуха. В носу у нового гостя была изогнутая серьга из зеленого камня.

— Все касики (вожди) покоренных племен собрались в твоей столице в Теночитлане и ждут окончания твоего поста, чтобы начать весенний круг жертвоприношений во славу пернатого змея.

— Я рад что ты вернулся из путешествия по матери тьме Текуальпе, таким же сильным как обычно, тьма не сожрала тебя, значит ты воистину достоин править нами.

Догадываясь, что обычно я живу побогаче чем в этом скромном чертоге — жопой на циновке. Я сказал — проводите меня в мои покои.

Дед увел меня через длинный коридор со скошенными к потолку стенами в довольно обширные покои, богато обставленные мебелью из цельного дерева странного красноватого оттенка и с обилием золотых украшений, выполненных похоже методом холодной ковки и чеканки, что придавало им — этим бесконечным бабочкам и журавлям и каким-то жутковатым маскам довольно дикий вид.

Сев в огромное кресло с прямой спинкой, я обратился к деду с вопросом — расскажи мне в двух словах как тут у нас дела.

Дед замялся и глубоко поклонившись от чего его коленки явственно скрипнули, начал такими словами- владыка, выслушай меня и все встанет на свои места.

В конце шестилетнего цикла правления владыки всех толтеков проводится большой круг жертвоприношений, чтобы засвидетельствовать всем богам помирья наше почтение и укрепить связь нашего царя с небом и землей. Цепь этих празднований не прерывается уже шестьдесят тысяч лет с той поры, как пернатый змей приплыл к нам на черном каноэ и подарил огонь и первый нож из подземного стекла (обсидиана). Начинается цикл празднований с того, что владыка уходит в закрытый чертог с четырьмя лампадами, заправленными маслом ровно на один час горения, испив сока такуту из перебродившего маиса и священной травы паки, вождь всех толтеков ложится на циновку и ждет прихода Текуальпы — матери тьмы. Она приходит и все лампады разом гаснут оставляя вождя в своей утробе. Каждый день через маленькое оконце под потолком чертога тьмы заглядывает специальный раб и в один прекрасный день лампады вспыхивают сами собой и вождь возвращается — длинная пауза,

— ну старик, продолжай, возвращается и что?

— Возвращается иногда истощенный и слабый и мы сбрасываем его в колодец под главной пирамидой, иногда возвращается не совсем человек — если верить надписям в чертогах крови, две, четыре и двенадцать сотен лет назад, Текуальпа исторгла из себя людей с головами льва или чибиса, а иногда… в последний раз 30 лет назад приходит и не чудовище и не совсем человек — поэтому всегда в чертог вернувшегося царя заходит раб с самым простым оружием.

— Зачем?

— Видишь ли, мы верим что в сердце Текуальпы плывет по пути без начала и конца каноэ из черного как уголь тростника, и правит этим каноэ Такара Бакх отец всех богов, по крайней мере Пернатый змей, попирающий своими кольцами все миры, служит ему как нам служат тростниковые собаки, как охранники и сторожа. Дак вот Такара иногда привозит к нам и бросает в чертоги царя своих детей и каждый раз мы не знаем — это великая удача или великое горе?

— Если раб, зашедший в чертог, проснувшегося от обьятий Текуальпы, царя, останется жив, то вернулся сам царь — полный сил и благословленный тьмой. Если раба убьет его же оружием то, что теперь в теле царя, то этого выкидыша тьмы мы просто убьем и выберем нового царя из высшей знати путем жребия. А в тех случаях, когда оружие отобрали, а раба не убили — такие случаи записываются в каменной книге на стене пирамиды пернатого, каждый случай.