электронная
Бесплатно
печатная A5
415
16+
Ты слышишь?

Бесплатный фрагмент - Ты слышишь?

Объем:
326 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-9966-4
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 415
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Глава первая

Визит

Когда в дверь постучали, Мария Александровна Фетль проверяла очередное сочинение, посвященное Дню матери. Под конец рабочего дня она устала от криков учеников и заперлась в своем кабинете, чтобы никого не слышать и ни с кем не разговаривать. Иногда это помогало. А если нет, она доставала из-под стола бутылек валерьянки и капала в стакан. Сегодняшний день не стал исключением. Она приняла лекарство сразу, как закончились уроки. Голова закружилась, шум в ушах унялся, и все вокруг заблагоухало в спокойных тонах.

Работы некоторых учеников она читала с удовольствием. Ей нравились сочинения на свободную тему, потому что в них скапливалось больше мыслей самих учеников, нежели содранных готовых текстов из интернета. К почеркам ребят она привыкла. Если стилистически сочинение было сконструировано грамотно, она пропускала орфографические ошибки. Конечно, она их видела! Просто не хотела терять мысль. Она читала дальше, до конца, потом выделяла пару незначительных ошибок и ставила оценку. Фетль считала, что если ученик пишет сам, большая часть его энергии уходит на то, чтобы родить идею, а не следить за орфографией. Поэтому на мелкие огрехи она опускала глаза.

Впрочем, детям она прощала не только непутевую грамотность. Если в школе случались проблемы, из ряда, как кто-то кого-то толкнул или побил, все тут же бежали к ней жаловаться. Мария Александровна разбирала скандал за скандалом, за что ее любили не только дети, но и их родители. Рабочий день казался ей сказкой, когда за окном темнело, а в ее кабинет никто не стучался, чтобы сообщить, как мальчики курили в туалете, а девочки хамили учителям.

Сегодня не случилось ни первого, ни второго, но в кабинет все-таки постучали. Фетль вздохнула, отложила тетрадь и пошла к двери. Сегодня она даже не пыталась предсказать, что случилось, и кто к ней пришел. Она устала до такой степени, что никого не хотела слушать. Открывая замок, завуч думала о последнем часе. Что бы ни случилось, она не задержится в школе ни на минуту. Проблемы все равно никуда не убегут, какой бы скоростью их решения она не обладала.

Но сегодня ее ждал сюрприз. Причем раскусила она его не сразу. Увидев на пороге кабинета мужчину с серым, как скала лицом, она почувствовала испуг. Почему-то это лицо мгновенно напомнило ей о неприятностях, и хотя мужчина еще не произнес ни единого слова, Фетль уже ощущала себя на помосте, где ей все время приходилось отчитываться, нежели что-то предлагать.

— Здравствуйте! — произнес он, не сдвигаясь с места.

Мужчина напомнил ей бродячего проповедника, который наставляет христиан на добрый путь, с той лишь разницей, что ничего доброго в нем она пока не видела. От него веяло холодом и суровостью, а его взгляд, словно сверлил в ней дыры.

Мария Александровна почувствовала себя голой и глупой одновременно. На всякий случай она незаметно поправила на себе блузку и пригласила мужчину в кабинет. Она подозревала, что он папа или дедушка одного из учеников школы. Пока Фетль шла к столу, на котором лежала кипа непроверенных сочинений, мужчина сделал ровно два шага от двери и остановился.

— Вы могли бы присесть, — она указала на ряд выставленных стульев.

— Благодарю, — проговорил мужчина, но не продвинулся вперед. — Я пришел к вам по очень важному делу.

— Да, конечно, — она сделала вид, что озадачена и слушает его так же, как свою директрису.

Фетль не стала упрашивать собеседника занять сидячее положение. По ее мнению, все мужчины делились на две категории: упрямые и бестолковые. К какой из вышеуказанных категорий относился странный джентльмен, она еще не знала. Глаза его не двигались, но их очевидное давление наводило на мысль, будто она была в чем-то виновата.

— Я никогда не просил людей о таких вещах, — он поправил ворот пальто. Говорил как будто свысока. — И скорее всего моя просьба покажется вам необычной и сложной. Я приму любой ваш ответ, но вы должны понять, никто из живых не стоит за моей спиной, — он сделал паузу, чтобы Фетль окончательно убедилась, о чем идет речь. — Никто не толкнет вас в спину и не сделает вам больно, если вы ответите отрицательно. Но, если это произойдет, вы не оставите себе выбора.

Фетль потянулась за кружкой остывшего чая. Сделав два глотка, она уставилась на мужчину в пальто. Она хотела предложить ему раздеться, но позже, решила, что у такого строгого уверенного человека есть свое право, как располагаться в чужом кабинете. И если бы он хотел снять пальто, он бы уже это сделал.

— Извините, но обычно, когда незнакомые люди приходят ко мне в кабинет, они представляются или хотя бы называют фамилию своего ребенка, — «или начинают орать тебе в лицо, показывая кто здесь папа», — подумала она про себя. Так случалось даже чаще. — Так нам легче общаться. Меня зовут Мария Александровна. Я завуч по учебной части, и, к несчастью, из-за особых правил нашей школы, я вынуждена заниматься всеми воспитательными вопросами, как с детьми, так и с их родителями. Кто вы?

Она обратилась, повысив голос. На поведении мужчины это никак не отразилось.

— Мое имя Освальд, — изрек он и, точно поставил точку.

Фетль слушала. Вкус чая был настолько противным, что она отставила кружку.

— И… что же случилось?

— У меня умер отец, — продолжил мужчина в пальто.

— Примите мои соболезнования, — она пожала плечами, не зная, чем продолжить разговор.

— Благодарю, — ответил Освальд. — Но я пришел получить от вас нечто большее.

Фетль взяла ручку и принялась вращать ее между пальцами. Даже разговоры с неугомонными родителями проходили в более радужных тонах. Сейчас она чувствовала, словно ее испытывали.

— Мой отец отучился в этой школе всего четыре года, — продолжил Освальд. — Потом его позвали на войну. Но он не воевал.

— Почему же?

— Он попал в плен, когда немецкие войска захватывали Польшу.

— Вы… поляк? — спросила Мария Александровна. — Точнее… вы или ваши предки были из Польши?

— Да. Вы верно догадываетесь. Плюс мое имя не подходит к русской культуре. Я считаю себя поляком, потому что мать и много других родственников до сих пор живут в Польше. Но мой отец никогда не был поляком. Он родился в Новороссийске, дал мне русское образование, и… так получилось, что я свободно говорю на двух языках, имею два паспорта и живу на две страны.

— Ваш отец прошел войну? У него, наверное, есть звание?

— Нет. К сожалению, он не прошел войну. Он попал в плен. Потом бежал. Снова попал в плен. И снова сбежал. Он бежал от немцев трижды, и всякий раз, когда он совершал побег, немецкий лагерь горел.

— То есть…

— Сгорал дотла, — пояснил Освальд. — От него ничего не оставалось. Только выжженное место и все.

— Он имел к этому…

— Я уверен. Он был необычным человеком. Что-то было в его руках… Но я не знаю, что.

Он помолчал. Фетль медленно переваривала события. После чтения сочинений о матери, истории про войну и ее персонажей почти не захватывали ее. Они смотрелись, как бред ненормального.

— Своими руками он мог зажечь огонь, — Освальд поднял голову выше. Его глаза впервые за этот длинный промежуток времени сместились на другую точку. — Он мог остановить ветер. Он многое, что мог. Но совсем недавно его не стало.

Фетль выпрямилась на стуле, и только сейчас заметила, что ручка исчезла меж ее пальцев. Она окинула стол в поисках предмета. Ручки нигде не было. И тогда она вновь посмотрела на Освальда.

— Да… я… — в растерянности она замешкалась. — Чем я могу вам помочь? Вы говорили, что хотели что-то попросить. Хотя я даже не догадываюсь, чем могу помочь вам, не имея денег, и занимая пост обычного завуча общеобразовательной школы?

— Вы можете все, — заверил он.

При этих словах Фетль испытала чувство тревоги. Ее пальцы так и сжались в тесных туфлях.

— То есть? — она развела руками. — Я не понимаю.

— Как я уже говорил, мой отец учился в вашей школе четыре года. И ему здесь нравилось. Это место расположено на холмах… — Освальд повернулся к окну, откуда виднелся гребень горы. — Он любил эти холмы. И он наказал мне, во что бы то ни стало, вернуться сюда после его смерти. Мой отец хотел, чтобы здесь прошла поминальная служба по его…

— Что? — глаза Фетль выкатились на лоб. — Постойте, постойте! Вы понимаете, что это школа? О какой поминальной службе может идти речь?! Здесь учатся дети! Здесь проводят занятия и факультативы даже в воскресенье. Если родители узнают, что в школе проходят поминки… Я… Я не знаю, что дальше будет.

— Нет. Вы знаете, — спокойно сказал Освальд. — Вы все знаете. И в ваших силах решить этот вопрос.

Фетль замахала руками. Она была готова услышать многое, но такого… «Поминальная служба в школе. Уму непостижимо!»

— Я понимаю ваши намерения, господин Освальд. Ваш отец хотел, чтобы память почтили в школе, где он учился. Но и вы поймите меня. Это против правил и благоразумия. К тому же наша столовая способна вместить только сорок человек…

— Этого достаточно.

Фетль потянулась к телефону. Она подняла трубку, но тут передумала.

— Как я понимаю, вашего отца похоронят на кладбище Кабахаха?

— Да, — ответил Освальд. — На старом кладбище. На самом верху.

По давности работы Фетль отлично знала местность вокруг школы. Она задумалась, вспоминая ближайшие общепиты.

Школу от кладбища отделяло около километра, и дорога туда шла в подъем. Несмотря на короткий путь, на весенних субботниках ей с детьми приходилось ехать туда на автобусах, и за столько лет по обе стороны дороги она не видела ни одного ресторана, столовой или прочего закутка, где могли бы пройти поминки. Хотя, она помнила, что подобные заведения открывались. Но бизнес не затягивался. Все рушилось вокруг кладбища. Единственным и наиближайшим пристанищем была семьдесят седьмая школа. Ниже, за крутым поворотом, дорога неслась к центру города, и найти общепит там, проблем не составляло.

— Недалеко от школы находится замечательный ресторан, — сказала она после долгой паузы. Фетль посчитала, что если процессия двинется на кладбище на машинах, то им не составит труда спуститься еще на триста метров в сторону центра. Сущий пустяк. — Не дорогой и с прекрасной обстановкой. Вам нужно проследовать до поворота. Там будет вывеска куда идти. Насколько я знаю, там проводят поминальные службы.

— Вы меня не правильно поняли, — пальто на его плечах натянулось. — Мой отец хотел провести поминальную службу здесь. В вашей школе. И нигде бы то еще. Я не могу идти в другое место, будь оно трижды лучше. Желание моего отца для меня превыше всего на свете, тем более, что он исходил из своих причин.

— Из каких таких причин? — осведомилась Фетль.

— Этого я сказать не могу. Но вы должны мне верить.

— Я не понимаю ваше упорство, — учительница встала со стула.

Ей надоело смотреть на своего собеседника снизу вверх.

— Завещание, — произнес он. — Вы когда-нибудь держали в руках завещание, где указана последняя воля покойника?

— Нет.

— Оно у меня в сумке. Но я не в праве его показывать, потому что на то была его воля. Отец написал, что если его завещание не будет исполнено, в школе поселится… хаос.

Фетль согнулась пополам.

— Что? Хаос? Какой еще хаос? Вы… вы мне угрожаете? Вы — террорист? О каком хаосе идет речь?

— Я не преступник и никому не угрожаю. Я пришел с благой целью и прошу вашей помощи. Если вам интересно, о каком событии идет речь, могу сказать лишь одно: хаос, поначалу, будет не заметен для окружающих. Но потом о нем узнают все.

— Мне кажется, нам не стоит продолжать эту беседу, — Фетль почувствовала, как ее голос начал срываться. — Поминальной службы в школе не будет. Однозначно. Я вам отказываю.

Мужчина в сером пальто сделал шаг назад. Его взгляд прошелся по углам кабинета.

— Мне очень жаль, что я доставил вам неудобство, — словно и не было никакого разговора, произнес он.

Фетль набрала в грудь воздуха. Ее сердце было податливым по отношению к обществу, но иногда люди просят невозможное. Ей не раз приходилось отказывать, но никогда прежде она не ощущала такого желание пойти против правил. Ей было жаль господина с каменным лицом, и пусть она, по-прежнему, испытывала к нему осторожность, после того, как он отступил, в ее груди словно разжалась пружина.

— Мне тоже очень жаль, — сказала учительница. — Я не могу вам ничем помочь. Надо мной тоже есть начальство, и оно не одобрит вашу просьбу.

Освальд сделал еще один шаг назад, после чего развернулся к выходу. Его широкая спина едва поместилась в дверной проем, настолько он был огромным. За дверью он вновь повернулся к учительнице.

— У вас есть дети. Мальчик и девочка.

Фетль испытала некоторое отчуждение. Тень сомнения поползла по ее лицу.

— Большую часть времени вы уделяете девочке, и вот вам мой совет. Когда придет час, выслушайте своего сына. Он скажет вам очень важную вещь. Возможно, вы в нее не поверите. Но вам придется.

Фетль промолчала. Она с трудом понимала, о чем идет речь. Ее голова гудела и раскалывалась. А еще к ней подкрадывалось ощущение, что мужчина в сером пальто наводил на нее порчу.

— Пожалуйста, — повторил Освальд и положил на стол карточку со своим телефоном. Он сделал это почти незаметно. Фетль не опустила глаз, и карточка точно исчезла. — Послушайте его.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Учительница рухнула на стул. Короткий и беспутный разговор закончился, и теперь она чувствовала, будто ее вывернули наизнанку. Желудок сводили спазмы, во рту стоял приступ горечи, и настроение от пережитого дня было подобно сумраку, упавшему на город в момент солнечного затмения. Она смотрела на дверь, дверь смотрела на нее, и в таком положении Фетль просидела до тех пор, пока в кабинете не стало совсем темно. Чтобы не пугать случайных посетителей, Марина Александровна зажгла настольную лампу и в кружке с чаем увидела свою ручку. Она вынула ручку, вытерла носовым платком и поставила в органайзер. После этого ее взгляд опять остановился. Она чувствовала в себе огромную дыру. Из головы не выходил странный собеседник. Она уже забыла его имя, но не его образ и взгляд. Она подумала, что если этот господин придет к ней во сне, то, скорее всего, она не проснется.

И все же Фетль была уверена в правильности своего решения. Поминальная служба в общеобразовательной школе — это полный край. Она представила, что будет после того, как поминки закончатся, и ее охватил озноб. Ее телефон разорвется от звонков родителей в первый же день. Претензии посыплются, как яблоки в плодовый год, и чьей-нибудь маме обязательно придет в голову написать заявление в полицию.

— А как он сказал, — проговорила она в полной тишине. — В школе поселится… хаос.

«Еще неизвестно, какой хаос поселится в школе, если поминальная служба здесь когда-нибудь произойдет», — подумала она.

Сил на сочинения больше не осталось. Она закрыла тетрадь и встала из-за стола.

— Я хочу домой, — протянула Фетль. — Я устала. Если кто-нибудь скажет мне хоть слово, я просто пошлю его… обратно. Пусть приходит завтра.

Она собрала свою сумку и выключила настольную лампу. Перед выходом она вспомнила про свой внешний вид. Справа от двери висело овальное зеркало, где больше чем Мария Александровна, крутилась только ее дочь. Диана училась на первом курсе в институте юриспруденции, и заходила к ней почти каждый день, чтобы взять денег, поесть или распечатать какой-нибудь документ. И она всегда крутилась перед зеркалом. Задом, передом, боком, позируя, словно перед фотоаппаратом. Иногда Мария Александровна думала, что если бы не это зеркало, дочь бы вообще не заходила к ней на работу.

Она включила большой свет и посмотрела на свое отражение. Утром она выглядела гораздо лучше. Сейчас ее лоб вспотел, лицо было чудовищно красным, блузка сидела, как на боксерской груше, а тесная юбка перекрутилась и топорщилась. Оправив свой внешний вид, Фетль покинула кабинет. Сегодня день закончился раньше пяти тридцати часов вечера, и она торопилась домой. Ей страшно хотелось увидеть детей. Тяга была такой, словно она не видела их годы.

Глава вторая

Рома Фетль и Антон Дикий

В холодное время года Новороссийск становится серым и безропотным. С гор спускался ветер, небо затягивали тучи, улицы поливал дождь. С высоты птичьего полета почти нигде не просматривались цвета, отличного от оттенков цементной пыли. Но вопреки безличию города, холмы, где располагалась школа номер семьдесят семь, ежегодно имели один ярко-красочный период. Он наступал ранней осенью, и заканчивался с приходом первых морозов. То время, когда лес в низовьях начинал желтеть и терять листву, а пустоши, ныне занятые виноградниками, превращаться в огненные долины, знал каждый, кто бывал в школе или двигался по улице Осоавиахима в сторону кладбища Кабахаха.

Впрочем, осень была желтой только для низовий и виноградников. На склонах и вершинах холмов росли вечнозеленые леса. А в лесах, по бокам извилистой дороги, жили люди. Крохотные домики виднелись с верхних этажей школы. Многие из них были брошены, а те, что еще оставались заселенными, были ветхими и разбитыми. Город с ними не считался, и жилье на холмах ничего не стоило.

В семьдесят седьмой школе учились около десятка ребят из домов, расположенных высоко на холмах. Их родители были обычными рабочими. Они вставали рано утром, чтобы пешком спуститься вниз, к улице Осоавиахима, где находилась ближайшая остановка маршруток, и добраться до своего рабочего места. Каждый день они преодолевали путь в гору и с горы, по затратам сил равный пути через весь Верхнебаканский перевал. И так десятки лет подряд, дети ехали в школу, взрослые в город, а их дома старели и осыпались, словно сама земля толкала их к обрыву, освобождая подножье горы Колдун.

Детей с холмов в школе недолюбливали. Учителя относились к ним плохо из-за слабой успеваемости в совокупности с пропусками занятий. Одноклассники считали их странными из-за нежелания открываться коллективу. Они были замкнуты и молчаливы. Общались в основном друг с другом, и избегали всех школьных мероприятий. Над ними регулярно издевались дети из более состоятельных семей. Они называли их инопланетянами и потешались над их внешним видом и умственными способностями. Иногда дело доходило до драки, и никто из учителей не пытался уравнять права одних и других. Дети с холмов были своего рода изгоями, переносящими это клеймо из поколения в поколение.

У Ромы Фетль, сына завуча школы, был друг Антон Дикий. Они учились вместе с первого класса, и, не смотря на то, что Дикий жил на холмах, лучше друга в своей жизни Рома не встречал. Антон был родом из малоимущей семьи. Мать скончалась от диабета, когда ему исполнилось два года. С тех пор его воспитанием занимался отец, появляясь дома только пару раз в неделю из-за тяжелой работы в порту. Долгое время Дикий рос сам по себе в отстранении от общества, вследствие чего приобрел много воображаемых друзей и пошел в школу только после одобрения психолога. Первые три года, как и ожидалось, он прочно демонстрировал уровень умственно отсталого ребенка. Отцу и преподавателям стоило огромных усилий сохранить его успеваемость на минимальном уровне, чтобы пропустить в следующий класс. Все это время его регулярно задирали старшеклассники. Его портфелем играли в футбол, шапкой вытирали подоконники, а девочки давились со смеху с его несуразных брюк и туфель, которые Дикий носил несколько лет подряд. На прелести жизни в школе он никогда никому не жаловался. Но иногда ему доставалось так крепко, что он был вынужден пропускать уроки. Рома хотел ему помочь. Но просто рассказать обо всем маме он не мог. Дикий ему запрещал. Дикий ненавидел, когда его жалели.

Частые стычки с неприятными компаниями, побудили его пойти на секцию по боксу, куда он, впоследствии, перетащил и Рому.

В шестом классе у Ромы и Антона был единый стимул заниматься боксом. Они хотели постоять за себя, и быть похожими на Александра Поветкина. Бои Русского витязя они смотрели по телевизору в прямом эфире. После трансляций они обсуждали каждый опасный момент, даже если бой заканчивался, едва успев начаться. Поветкин был для них символом, звездой и образцом мужества. Благодаря тому, что единственный бой, который Поветкин проиграл, ребята так и не увидели, русский боксер стал для них таким же примером стойкости и благородства, каким когда-то был Брюс Ли.

Папа Ромы говорил, что если бы он родился лет на десять раньше, то таким же примером для него стал бы Владимир Кличко. Кстати, отец не раз говорил Роме, что Кличко и был тем самым, кто исключил Поветкина из ранга непобедимых. Но Рому это не интересовало. Настоящим был две тысячи семнадцатый год. Поветкина обвинили в допинге. Над спортсменом повисла угроза дисквалификации, и теперь новости спорта Рома смотрел с трепетом и вниманием. Он переживал.

На очередном уроке биологии, где время словно замирало от скуки и безделья, он просматривал страницу «Вконтакте», где нашел хорошую весть. Поветкина оправдали. Суд не лишил спортсмена лицензии, и он готовился к следующему бою, намеченному на декабрь. Соперником Поветкина значился Кристиан Хамер.

От радости Рома вскочил, и его парта зашаталась. Он сжал кулаки, выдохнул и сел на место. Урок биологии продолжался. Все зевали и слушали, как учительница рассказывала про рибосомы и хромосомы. Кто-то, за спинами других, уже спал, уткнувшись головой в скрещенные руки, кто-то играл в телефоне, а кто-то был вынужден слушать учительницу, потому что сел напротив ее стола.

Итак, Поветкина оправдали и настроение у Ромы улучшилось. Душевное рвение запросилось наружу, как кишечные газы. Рома вытянул руку, учительница прекратила заунывную речь и подняла очки. Она никогда ничего не спрашивала, но дети знали, если кивок в твою сторону был осуществлен, значит, она тебя заметила.

— Разрешите выйти! — попросился Рома.

Разумеется, он не имел срочной причины покидать класс, но урок был настолько нудным, а новость настолько горячей, что он не мог стерпеть. Он хотел поделиться своими мыслями с кем-нибудь. Выплеснуть из себя жар, пока не сгорел изнутри. Антон спал на другом ряду, прикрывшись спиной впереди сидящей девочки. Его подружка по парте не отрывалась от телефона, поэтому, когда Рома вышел из-за стола, сигнализировать ему было некому.

— Возвращайся скорее, — вздохнула учительница.

Рома не рассчитывал возвращаться вообще. Напоследок, он еще раз посмотрел в сторону друга. Антон даже не поднял головы. Только короткий взгляд его подружки сопроводил его удаление. Так Рома покинул класс, и оказался в тихом коридоре. И именно так начался самый жуткий этап его жизни.

Точнее, началом тому послужили не его шаги по коридору, и не новость, что Поветкина оправдали. Просто сам Рома считал, что откуда-то нужно начинать отсчет. И отсчет пошел сразу, как только он закрыл кабинет класса биологии и неторопливым шагом пошел в сторону лестницы. Он еще не решил, куда и зачем ему нужно идти. Сначала он планировал повернуть к спортзалу. Чуть позже ему захотелось спуститься вниз и выйти на крыльцо к прохладному осеннему солнышку. Он знал, что сейчас на школьном дворе было пусто. Но пустота придавала двору спокойствие. А в те моменты, когда рядом не было лучшего друга, Рома был не прочь провести время, рассматривая виноградники и длинные черно-желтые долины меж холмов.

Он повернул к лестнице и спустился на первый этаж. В коридорах было тихо и прохладно. Осень в этом году слишком быстро оставила детей без тепла. Даже уроки физкультуры с начала октября проводились в спортзале, хотя по программе, как говорила мама, они должны бегать на улице до конца месяца. Рома проскочил мимо актового зала и вышел к прихожей, откуда широкий коридор раздваивался на три части. Одна уводила в школьную столовую, другая в гардероб, третья вела к парадной двери.

Здесь он ненадолго остановился и задрал голову к потолку. Он считал трещины. На первом этаже южного крыла их было множество. Одна больше другой. Каждый год, летом, в школу приходили мастера и налепливали очередной слой штукатурки, чтобы скрыть разломы в стенах, но спустя пару месяцев все возвращалось на круги своя. Штукатурка сохла, трескалась и обсыпалась, и все посетители, курсирующие мимо гардероба, или идущие по направлению к столовой, видели эти ужасные щели. В некоторые из них, запросто пролезал мизинец. Школа, словно предупреждала об опасности.

Трещины на стенах и потолках покрывали все южное крыло здания. Дети к ним давно привыкли, но у родителей, посещающих школу один раз в год, иногда случались приступы презрения и несправедливости. Они считали, что во всем виновно школьное руководство. Миф, о том, что деньги, собранные на ремонт, уходили кому-то в карман, имел такие длинные корни, что обрубить их не мог никто. Рома же был другого мнения.

Даже глупый поймет, что трещины в стенах образовывались из-за оседания фундамента. А фундамент одними деньгами не укрепишь. Каждый год, все надеялись, что новый ремонт будет успешнее и продолжительнее предыдущего. Но школа рушила надежды окружающих, а трещин становилось все больше и больше.

Рома опустил голову и поплелся к гардеробу. Он не испытывал жалости по отношению к зданию. Школу он не любил, и желал ей развалиться в ближайшее будущее, пока он не успел ее закончить.

В тот момент, когда Рома услышал странный звук, он думал о том, как перетерпеть шестой урок. Он хотел гулять. Душа требовала свободы. В своей школе Рома натерпелся всякого, но как только его пробирала тоска, ему становилось так плохо, что он начинал мечтать. Улетая из реальности, он находился в более удобном для себя мире. Здесь и девчонки были рядом, и бои с соперниками оканчивались в его пользу, и верных друзей хватало. В своих мечтах Рома не чувствовал себя одиноким. Он был победителем, укротителем и просто человеком, чье присутствие необходимо обществу. Иногда он даже улыбался, размышляя о том, какой красочной казалась бы жизнь, если бы все было так, как в его мечтах.

Он свернул за угол, намереваясь взять куртку, и вдруг услышал шум. В начале, ему показалось, что у него просто заложило уши. Во всяком случае, виски действительно что-то сдавило, и в глазах появились неопознанные летающие круги. Рома остановился.

Шум не изменил своим кондициям. Только поменял тон. Теперь он стал более низким и прямолинейным, как будто поймал необходимую частоту. Под его натиском стены принялись раздвигаться, и Рома поверил, что если все пойдет по плану, через пару минут выходить из школы ему не потребуется. Школьный двор сам заберется внутрь.

Он сделал несколько шагов в сторону гардероба. Неприятное давление в ушах уменьшилось, но не намного. Он по-прежнему слышал тонкую волну звука, причиняющую такой дискомфорт, словно его держали головой вниз и раскачивали, как кегельный шар перед броском. От острых ощущений Рома сморщился. Он зашел в гардероб и быстрым шагом двинулся за своей курткой. Каждый год он вешал куртку в разных местах, выбирая те крючки, куда максимально доставал его рост. На выходе из гардероба он заметил вахтершу, в чьи обязанности, помимо гардероба, входили звонки с урока на урок.

— Извините, — обратился к ней Рома. — Вы слышите что-нибудь?

Бабушка оторвалась от книжки и посмотрела сначала на часы, потом на него.

— Что?

— Звук, — Рома поднял палец к верху. — Такой… необычный звук.

— Какой звук, дружок?

— Такой… — Рома замямлил, потому что и сам не знал, из каких компонентов состоит то, что он слышал. — Противный. Нудный. Раздражительный.

Вахтерша усмехнулась.

— Я уже лет десять, как мало что слышу, — сказала она, указывая на блестящую колбу школьного звонка. — Когда у тебя над головой по двадцать раз в день ревет эта штука, все звуки кажутся одинаковыми.

— Звонок здесь не причем, — Рома накинул куртку на плечи. — Я слышу… как будто…

И тут звук стал тоньше, и он наконец-то нашел ему определение.

— Как будто поют много голосов.

— Нет, дружок, — ответила бабушка. — Такого звука я не слышу.

— Но… — Рома нахмурился.

По мере того, как звук усиливался, словно зазывая его за собой, он чувствовал, что желание покинуть школу теряется. Он уже не хотел выходить на крыльцо, смотреть на пустые низовья и любоваться лысыми виноградниками. Его внимание сосредоточилось на необычном ощущении, которое подходило под описание — «Я слышу то, что не слышат другие». Или же бабка просто была глухой. Этого Рома тоже не исключал.

— А ты куда собрался? — вдруг осведомилась вахтерша.

Она прищурилась, словно в чем-то подозревая, а Рома покрылся мурашками при мысли, что бабка сболтает маме лишнего. Не смотря на далеко не лучшие успехи в учебе, большая часть учащихся уроки не пропускала. И редко кто болтался по коридорам без дела. Поэтому любой приход в гардероб за курткой воспринимался как нечто особенное.

— В туалет.

— Зачем тебе в туалете куртка? В школе не холодно.

— Это вам кажется, — Рома не хотел ждать, пока бабка его раскусит.

Он догадывался, что ей уже давно надоело читать роман. Но поговорить было не с кем, а рабочий день еще не заканчивался. Вахтерша отодвинула книгу от себя и повернулась в пол оборота, чтобы не утруждать больную шею лишним напряжением. И все же дискомфорт остался. Смотреть на мальчишку ей приходилось, высоко задрав голову.

— Ты куда, Малый? У тебя сейчас какой урок?

Рома оставил ее вопрос без ответа и выскользнул из гардероба. Оказавшись в пустом коридоре, он пошел на звук. Теперь он ясно различал голоса. Они пели. Рома не мог разобрать ни одного слова, но пение настолько привлекло его, что он и не подумал остановиться. Он шел вперед, вслушиваясь в тихую глубокую мелодию, пока не понял, что идет вовсе не в сторону актового зала, а в школьную столовую.

«Может быть, эхо?» — подумал он, ступив на кафельный пол.

В столовой никого не было, и Рома не сомневался, что никто не заглянет сюда. Час пик закончился на третьей перемене. А сейчас шел пятый урок. Традиционный для столовой грохот исчез. Все окошки камбуза были закрыты. Рома, словно очутился в склепе.

Но пение не замирало. Рома слышал причудливые тона живых голосов, и только тут, в присутствии эха, поверил, что они принадлежат детям. Рома с трудом доверял своим ушам. Никогда прежде хоровое пение не привлекало его, как сейчас. Он даже боялся вздохнуть, чтобы не потерять нить, по которой шел навстречу чудесным звукам.

Тем временем голоса зазывали его в единственную открытую дверь камбуза, куда школьников никогда не пускали. Рома шел ей навстречу, как загипнотизированный. Он чувствовал, будто перед ним расходится море. Он даже не заметил, как дверь, приоткрытая ровно на сантиметр, распростерлась перед ним, точно кто-то толкнул ее ногой.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 415
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: