Бесплатный фрагмент - Тучи гасят звезды

Тучи гасят звезды

«В америки собираться да дождя бояться?»

Русская поговорка XIX века.

1 глава

Микка Кутасов спустился с четвертого этажа на третий в совершенной растерянности. Куратор вскользь упоминал о собеседовании в агентстве, но без подробностей: сказал, что эта процедура нужна только для проформы: место, где он будет проходить исправительные работы, уже определено и ни о чем лишнем ему думать не надо. А что нужно — это присматриваться к местному контингенту и перенимать их коммуникативные приемы, а значит: поначалу поменьше говорить и побольше слушать.

И все же собеседование произвело на Микку почти ошеломляющий эффект.

Он прибыл на Семеновскую, на дребезжащем трамвае добрался до Пятой улицы Соколиной горы и под моросящим непрестанным дождем нашел Институт коллекторного и вентиляционного проектирования. Учреждение располагалось в многоэтажном здании желтого кирпича. Перед Кутасовым предстали бетонные ступени и крыльцо, карминовая вывеска рядом с алюминиевыми ушатанными дверьми — на вывеске, потускневшими золотыми буквами, значилось наименование института; а дальше пошло́ — освещенный люминесцентными лампами стеклянный вестибюль, бледно-розовый ракушечник на стенах и два лифта. Короче говоря, поздний брежневский конструктивизм во всем своем тоскливом великолепии.

Пожилой вахтер, в тяжелых роговых очках и в военной рубашке под черным халатом, не отрываясь от газеты, объяснил Кутасову на каком этаже и в какой комнате находится искомое агентство по трудоустройству. Рядом со столом старика, в кафельной нише, оказалась вешалка. Микка решил, что стоило бы разоблачиться. Вахтер также, не поднимая глаз, принял у него мокрую куртку и выдал номерок. Микка на секунду замер — по старой, крепко вбитой привычке он убедился, что завитушка маминой сережки осталась при нем, в часовом кармашке джинсов.

В агентстве крашеная блондинка, лет за сорок, доброжелательная и энергичная, похвалила Микку за пунктуальность и сразу же взяла в оборот. Она усадила его за стол с пластиковым верхом, на жесткий фанерный стул, тщательно изучила все липовые документы, которыми Микку снабдил куратор, а затем вывалила перед ним целую кипу листочков. Это все были тесты и опросники. Ничего себе проформа!

Почти два часа Кутасов заполнял всяческие таблички, рисовал графики и решал математические задачки. Задачки, впрочем, оказались довольно несложными и упирали на логику. Были здесь и буквенные ребусы и шарады и с ними Микка, по понятным причинам, разделался играючи — привитый ему лингвистический блок работал безупречно; были геометрические головоломки — кажется, тоже справился, — но вот на вопросах, связанных с местной политикой, он забуксовал.

«Выскажите свое отношение к территориальным притязаниям Южно-Уральской республики на Кустанайскую область. Считаете ли вы приемлемым применение военной силы правительством республики, и при каких условиях?»

Какого черта? Даже пропустим то, что вопрос сформулирован неточно — высказывают мнение, а отношение и чувства выражают или выказывают — но зачем это вообще нужно спрашивать при приеме на работу? Что за ерунда! Разве ему предложат административную должность?

Куратор при первом знакомстве вручил Кутасову несколько справочных пособий, содержащих сведения о местной политической ситуации, о социальном и экономическом положении, и он бегло пробежался по ним вчера вечером, после заселения на квартиру в Гороховском, но без особого рвения. Из окна комнаты виднелся край залитого дождем двора, мокрые деревья и кусты, из кухоньки — часть безлюдного переулка. Здания были серые или бледно-канареечные. Не хватало и света и цвета. На сердце стало муторно, и вчитываться в брошюрки Микке больше не хотелось. Как представишь, что нужно провести в этом неуютном городе, на Эрде, несколько лет жизни, делалось не по себе…

И поэтому собеседование это дурацкое добавилось еще одним лыком в ту же тоскливую строку.

Дело пошло быстрее, когда Микка разозлился и начал писать в ответ на такие и подобные вопросы всякую чушь и наобум.

Запомнились ему два вопроса в самом конце экзекуции, они были напечатаны на отдельном листочке: «Выберите предпочтительное для вас число (Микка вывел на бланке цифру „четыре“) и геометрическую фигуру (начертил квадрат)»

Женщина, проводившая собеседование, то есть подсовывавшая ему все эти задания, пришла чуть ли не в восторг.

— О, это то, что нужно! — вскричала она, выхватывая прямо из-под его пера бумажку, как будто только ради этих двух вопросов все и затевалось. — У нас как раз имеется один запрос из солидной организации. Им требуется сотрудник в отдел закупок. Горящая вакансия и вы, несомненно, подходите. У вас именно такой, требуемый на эту должность психотип!

Позже-то Микка узнал, что сие агентство по трудоустройству аффилировано с их же конторой, то есть, попросту говоря, принадлежат этим же хозяевам. Можно сделать соответствующие выводы. Неизвестно, занималось ли оно вербовкой рабочей силы для других организаций или этот фокус они провернули только с ним… и вообще, какова степень вовлеченности их фирмы в дела пенициарные. Они что-нибудь знают? Возможно. Хотя и очень сомнительно. Впрочем — ему было плевать. Эти вопросы тогда Микку еще не занимали.

— Вам, Дмитрий, не придется даже никуда ехать, — убедительно радовалась за него блондинка, строча что-то на розовом бланке. — Я сейчас напишу заключение, и вы с ним спуститесь на третий этаж. Идите-идите. Пока Сергей Маратович еще здесь. Я уже ему позвонила, он вас ждет.

Выпотрошенный, оглушенный Кутасов спустился по лестнице. На площадке третьего этажа оказалась черная металлическая дверь — практически стальная стена. Она отгораживала лифтовый вестибюль от коридора. Микка нажал на торчащую белой бородавкой кнопку звонка и задумался. Сегодня вечером ему нужно снова идти к куратору. Первое знакомство прошло скомкано, чиновник куда-то явно вознамеривался отбыть: он быстро провел короткий инструктаж, выдал документы и выставил подопечного за дверь… Да, еще пожурил за вихры на голове. Сегодня, надо полагать, процедура пойдет по порядку и может затянуться. Хотя Микке все равно спешить некуда. Какая разница… Однако почему никто не открывает, звонок вообще работает? Или это опять тест? Он постучал в глухую дверь костяшками пальцев.

— Чего? — за дверью стоял угрюмый толстяк в белой рубашке и темной жилетке. На круглом плече у него висела рыжая пистолетная кобура. Судя по брутальному виду, у него вполне могло быть где-нибудь припасено помповое ружье, как во вчерашнем кровавом телефильме.

— Здравствуйте. Вот здесь… — Микка протянул документы. — Мне сказали, на третий этаж, к господину… Арлазарову.

Охранник документы не взял, только посмотрел на Микку сквозь приопущенные веки недоброжелательным взглядом и чуть-чуть посторонился. Как позже выяснилось, другого взгляда в арсенале у него и не имелось.

— В зале сразу налево, — глухо сказал бугай.

Микка прошел по сумрачному, остро пахнущему мастикой холлу; кроме двустворчатых полупрозрачных дверей, в направлении которых кивнул охранник, здесь по сторонам еще находились и другие — малоприметные, но озираться было не с руки: охранник, конечно, смотрел в спину. Подойдя к матовым створкам, Кутасов толкнул рукой одну из них. Буквально нигде двери не открывались сами собой и к этому он уже начал привыкать. Куда труднее представлялось привыкнуть к особенностям местного гардероба — одежда и обувь оказались ужасно неудобными.

Сразу за створками Кутасов остановился. Он очутился в обширном, хорошо освещенном помещении, выходящем голыми окнами на обе, противоположные стороны здания. Здесь между бетонных колонн находилось несчетное количество столов и за ними сидели женщины. Все они держали возле уха трубки телефонов и что-то туда говорили. Гомон стоял соответствующий. Странно, что при этом еще по ту сторону дверей, в вестибюле, царила такая сонная тишина.

На столах перед работницами находились блокноты, органайзеры, прочие канцелярские принадлежности. Но не только. Фирма, в которою попал Кутасов, похоже, была зажиточная. Он увидел здесь, в зале, по крайней мере, два пузатых компьютерных монитора, а у противоположной стены на столике расположилась большая копировальная машина и рядом с ней — шредер. Пахло синтетикой, табаком и парфюмерией; множество цветочных запахов сливались в один невообразимый и, как ни странно, приятный рабочий амбре.

— Славный мальчик. Губастенький, — услышал Кутасов женский голосок. — К нам? Как думаешь? Было бы неплохо.

Это они о нем говорят? Микка, конечно, не стал поворачивать голову, а с деревянной спиной шагнул влево, как велел охранник. Постучал в вишневую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет. Перед ним предстал массивный стол темного дерева (пластиковый, конечно), вращающееся кожаное кресло с высокой спинкой и в нем — сам хозяин кабинета. Довольно молодой, лет тридцати, крепыш, круглолицый, щекастый и с геометрически идеальными дужками бровей над чуть выпуклыми темными глазами. Одет он был в долгополый пиджак, черную водолазку и черные блестящие брюки. Настоящий босс — «новый русский». Впрочем, пиджак был не малиновый и не с золочеными пуговицами, а вполне себе стильный, серый.

— Здравствуйте. Сергей Маратович?

Мужчина поднял пухлую руку от клавиатуры и оторвался от созерцания экрана монитора, установленного в одном из углов обширной столешницы. Взглянул на Кутасова.

— От Людмилы Мироновны? — спросил в ответ. — Давайте документы. Присаживайтесь. — Он указал на кресло за столиком, приставленным с торца.

Несколько минут босс просматривал документы. Затем шлепнул их на стол и отодвинул от себя в сторону, показывая, что все это так, ерунда — написать можно, что хочешь, главное — еще впереди.

— Дмитрий Кутасов, неполное высшее, МГУ имени Ломоносова. Геоморфология. Почему не закончили?

Микка пожал плечами. Сделал рукой неопределенное движение.

— Ситуация же… переменилась…

— Понятно, — продолжил за него Арлазаров, проявляя нетерпеливость. — Тратить пять лет жизни, когда сообразительные люди вокруг железо куют. А корочки диплома можно купить в подземном переходе. За гроши… Ну ваши университетские, может, чуть подороже.

— Да, поэтому и ушел. Решил влиться в коммерцию.

— Чем занимались?

— Ну там… видеокассетами, аудиотехникой, медикаментами, туда-сюда. С товарищами по учебе. Они вместе со мной с третьего курса соскочили, — Микка поднял глаза к потолку. Решил добавить: — Цветами еще… Бизнесом, в общем.

— Что-то ты не очень бойкий, — перешел на «ты» Арлазаров. — Расскажи про медикаменты. Где покупали, как реализовывали.

— Купили «буханку». Ездили в регионы: в Калужскую область, в Тульскую, в Белоруссию. Сдавали в Москве и по области, через аптеки. Лицензию… сначала арендовали за проценты с оборота, потом свою сделали.

— Ну и как?

— Не очень. Занялись потом цветами — срезкой. Но, в конце концов, разбежались.

— Лопухи! — Арлазаров довольно откинулся в кресле и забросил ногу на ногу, демонстрируя мягкий бордовый мокасин и белый носок над ним. — Крутой бизнес, если уметь. Сеть аптек «Будь здоров» знаешь? Ну такая: с градусником поперек зеленого креста. Под сотню уже будет точек по Москве и всей области. У меня отец владеет. Ты должен был слышать его имя, если крутился в этой сфере.

Микка кивнул, стараясь сделать это с достаточным уважением.

— Отличный бизнес, — босс сложил пальцы рук домиком. — В розничной фармацевтике же сумасшедшая накрутка и чем дешевле лекарство, тем больше. И товар такой, который все покупают: есть деньги, нет — куда ты денешься, все равно придешь, если болячка прижмет. Это почти как водка… Вам, пентюхам, нельзя было ни с кем делиться, свою аптеку нужно было открывать. Хоть киоск. А то туда, сюда — этому за лицензию, а аптекам на реализацию… Да? А они деньги не спешили отдавать — конечно, не дураки. А инфляция, а оборот? — Арлазаров добродушно, сердечно рассмеялся.

— Да, — покорно сказал Микка. — Все так.

— Я знаю. Сам у отца работал. Теперь вот свой бизнес открыл. Оптовая фирма. Снабжаем всем необходимым московские конторы. От канцелярии до… словом, всем. Все что ни закажут. Ясно? Скоро у меня еще лучше, чем у отца будет.

— Большие, наверное, склады, — вежливо сказал Кутасов.

— Предприниматель… — снова засмеялся Маратович. — Коммерсант. Ничего ты не понимаешь — «склады»… Ну ладно, увидишь, как бизнесом нужно заниматься. Беру тебя в отдел закупок. На испытательный срок, естественно… Испытательный срок — три месяца. Зарплату будешь получать сразу… — он посмотрел, какой это вызовет эффект. — Но пятьдесят процентов.

— Сколько это? — решил спросить Кутасов.

Все же он должен был проявить в этом вопросе заинтересованность — так, наверняка, и для легенды полагалось.

— Тебе что, не сказали? Тридцать вон в неделю. После испытательного — шестьдесят вон. Как? Неплохо?

Фиг поймешь, сколько это. Понятно, что не очень много. Банка растворимого кофе стоит около шести вон, порция замороженного ланча — два-три вона. Но Арлазаров видимо думает, что он, практически, благодетель… Микка решительно кивнул.

— С политикой у тебя как? В партиях, группировках состоишь? Какие у тебя взгляды? Федералист? Коммунист? Родноверец?

— Нет. Не интересуюсь.

— Совсем? Ладно. Но чтобы знал, Дмитрий, мне этой муры здесь ни в каком виде не надо. Понял? От нее вреда и крови больше, чем от любого бандитского беспредела. Мы занимаемся хорошим, чистым делом, мы всех снабжаем и обеспечиваем и мне не встало тут внимание органов…

Кутасов в очередной раз кивнул, а Маратович продолжил разглагольствовать, некоторое время он еще поплевался на политику, на политических активистов, а потом вернулся к делам служебным. Микке стало скучно, он принялся рассматривать корешки книг в мебельном гарнитуре за спиной у босса — таким же темным и массивным, как и стол, и, занимающим всю противоположную стену. За стеклянными дверцами стояли сплошь полные собрания сочинений — в красивых сафьяновых обложках, с золочеными тиснеными буквами: Достоевский, Ким Манчжун, Диккенс…

— Только смотри! — продолжал вещать Арлазаров, поднимая союзные брови. — За все решения, что покупать и в каком количестве, будешь отвечать по полной. Здесь не твой бизнес — ошибаться нельзя. Спрашивать буду строго. Закупишь ты, например, с какого-нибудь перепуга контейнер деревянных линеек или там… восемнадцать импортных холодильников…

…А ведь это все настоящая бумага, думал Кутасов. Отпечатано по старинке, прокатыванием через типографский станок, на барабане, большими листами, потом обрезанные, сшитые, золоченые по обрезу и все такие дела. Фиксированный и очень небольшой тираж. У себя дома он видел такие книги только один раз и, в общем, случайно, а у них здесь… Сколько же такая библиотека может стоить на хорошем аукционе? Особенно учитывая, что она, естественно, нечитанная.

— Если ты, конечно, такой крутой, что сможешь потом все эти… холодильники загнать! Да с выгодой! — Сергей Маратович что-то разгорячился. — Ну, тогда тебе респект и главная улица, но если нет…

Повисла продолжительная пауза. Выкатив для пущей важности момента глаза Арлазаров тяжело смотрел на Микку.

— Я все понял, — вежливо сказал Кутасов. Эмоционально он в происходящем не участвовал и никаким таким взглядом его было не пронять.

— Смотри! — сказал босс; он нажал на большую кнопку, стоящего перед ним телефона, и откинулся на спинку кресла. — Софья!

— Да, Сергей Маратович, — раздался по громкой связи женский голос.

— Зайди ко мне!

Очень быстро в кабинете появилась светленькая худенькая девушка, подвижная, с мальчишеской стрижкой. Она была в белой блузке, короткой плиссированной юбке и черных чулках, что еще больше подчеркивало ее худобу. К груди она прижимала большую тетрадь на пружине. По возрасту и по виду секретарша годилась в студентки… хм, ну а как же иначе… Чуть-чуть что-то в ее лице сквозило неправильное, неприятное, все портило какая-то одна неверная черта, но пялиться, понятно, было не с руки.

— Проводи нашего нового сотрудника к Каратаеву, — распорядился босс.

В холле, где за столами сидели телефонистки, царило усталое оживление. Они уже теперь говорили не столько в трубки, сколько друг с другом. Рабочий день, похоже, заканчивался. Кто-то еще набирал очередной номер, тыча карандашом в кнопки дисплея или вращая диск, перелистывал желтые страницы пухлого справочника, но большинство девушек собирали вещи в сумочки.

— Софочка, у меня что-то с телефоном, — обратилась снизу вверх, от одного из столов, женщина с красными, как медь, локонами к сопровождающей Кутасова. — То работает, то нет. Беда просто. — Она сложила под мягким подбородком пухлые ручки и стрельнула в новенького лукавыми глазками.

— Я же уже тебе на этой неделе меняла аппарат, — холодно сказала секретарша, на секунду останавливаясь. — Ты чем с ними занимаешься, Белла, трахаешься что ли? Вечно провод мотаешь, как психованная. Смотри, доложу, как положено — вычтут стоимость из зарплаты.

Женщина совершенно определенно заробела и, уличая себя с головой, машинально схватилась рукой за крученый телефонный провод; на Микку она уже больше не смотрела.

— Ладно, — смилостивилась Софочка, сморщив носик, — подожди, я к тебе подойду чуть позже.

Кутасов и строгая секретарша прошли между рядами столов к коридору, в противоположном от входа конце зала. Здесь находилось несколько дверей по обеим сторонам прохода. Блондинка, тряхнув челкой, направилась ко второй слева.

Не успела она подойти, как дверь кабинета распахнулась сама и оттуда выскочили две девушки в длинных куртках, за ними вышел пожилой высокий мужчина с очень прямой спиной и с сединами на висках, а за ним — еще один, значительно моложе первого, в кожаной куртке и кепке.

— Вениамин Николаевич, к вам новый сотрудник, — обратилась Софья к молодому мужчине.

Вся компания притормозила и немедленно уставилась на Микку. Микка от такого внимания, конечно, смутился.

— Очень хорошо, — сказал Вениамин Николаевич начальственным голосом. — Давно пора, а то мы тут завалены заявками по самое не балуй. — Он протянул руку. — Каратаев.

— Дмитрий Кутасов, — представился Микка.

Он ожидал, что и второй мужчина поприветствует его рукопожатием (девушки, почему-то, по местному этикету, здесь были не в счет — не полагалось с ними ручкаться), но высокий смотрел в сторону с отстраненным лицом, мыслями он был где-то далеко.

— Очень хорошо, — повторил начальник отдела. — Правда, вы появились под конец рабочего дня и сегодня как раз я очень спешу. Ну что ж… Вот там будет ваше рабочее место, — он прямо через открытую дверь указал в дальний угол кабинета, у окна. — Рядом со мной. Компьютером владеете? Конечно же, владеете. Приходите, Дмитрий, завтра к девяти часам и я все вам расскажу и введу в курс дела. Так вот… Софа, можно тебя отвлечь от секретарских дел на минуточку?

Он взял блондинку под локоток и повел ее к распашным дверям. Остальные сотрудники отдела, кивнув на прощание Кутасову, тоже поспешили к выходу. Микка растерянно посмотрел им вслед, затем по сторонам. Все? Ему тоже можно уходить?

— Ты новенький? — перед Кутасовым оказался светловолосый парень. Лобастый крепыш с ясными голубыми глазами и немного топорщащимися ушами.

— Угу… В отдел закупок.

— А я местный сисадмин, — сказал парень доброжелательно. — Вадик Ермолаев. Вон там сижу, — он указал на последнюю дверь в коридорчике и провел пятерней по спутанным волосам на лбу. — С нами в кафешку? — предложил он. — Познакомимся и все такое. Из твоего будущего отдела там ребята будут. Вот Женя, например.

Из распахнутой двери кабинета как раз вышла еще одна сотрудница. Пухленькая девушка в больших прямоугольных очках и длинной косой, перекинутой на грудь. Она серьезно и внимательно взглянула на Кутасова.

— Да, у меня время… — парень был приятный, компанейский, но Микке не хотелось никуда плестись, и вообще, настроение было неподходящим.

— Кафешка тут же — на втором этаже корпуса, — сисадмин ткнул пальцем вниз. — Захочешь, мимо не пройдешь. Или ты семейный?

— Я семейный, — ухватился Кутасов за предлог. По легенде, как раз так и было. — Предупредить надо. А в следующий раз — обязательно.

— Ты идешь, Вадик? — спросила девушка Женя, оборачиваясь с прохода.

— Эй, дамы! — кинул парень клич в значительно опустевший зал и понизил голос. — Кто видел, Маратович еще здесь?

— Да, здесь, — откликнулась одна из задержавшихся телефонисток.

— Чего это он?.. Мне последнему уходить надо, — объяснил Вадик Кутасову, — Я ко всему прочему еще и безопасник. Ну ничего, Софочка не сдаст — свинья не съест.

Распашные двери в зал разом открылись. Вошла девушка. Узкое бледное лицо, острый носик, палевые локоны спиралек по всей голове. Одета в свитер или, скорее, вязаное платье, состоящее сплошь из дырочек, поверх — мешковатая куртка с невообразимой оранжевой подкладкой. Узкая юбка, едва торчащая из-под свитера, и голые белые ноги.

Девушка остановилась и устало осмотрела помещение. Глаза равнодушно скользнули по замершему Микке. За ней из дверей вышел охранник, ростом девица, вместе с копной своих кудряшек, оказалась ему едва под мышку.

— Вам сюда, барышня, — указал бугай на кабинет Арлазарова.

— А ничего фемина, — сказал сисадмин одобрительно, когда девушка вошла в вишневую дверь. — Ножки, губки… Ладно, Митя, увидимся! — я линяю…

Кутасов медлительно, шаг за шагом, спустился по лестнице, забрал куртку и вышел на институтское крыльцо. Здесь было все то же. Так же, как и несколько часов назад, днем, накрапывал мелкий дождик, кругом, и на дороге и на тротуаре, стояли лужи: машины проезжали, разбрасывая воду с громким шумом, но улица теперь выглядела как-то иначе. Микка разом увидел, что вдоль асфальтовой дорожки росли пышные кусты сирени, под ними — густая трава, да и вообще, улица была очень зеленой и воздух, для такого большого постиндустриального города, оказался необычайно свеж и приятно бодрил. Ему впервые в Москве стало хорошо и даже почти радостно на душе… Кутасову вдруг захотелось, чтобы та девушка с дурацкими спиральками на голове оказалась из таких же, как он… Или нет? Лучше, наверное, не надо. Однако наступил вечер, и нужно было ехать к куратору. Микка улыбнулся и направился в сторону проспекта.

Проспект издалека шумел машинами, гремел и скрежетал трамваями. В этом городе все находилось рядом: влажная тихая улица с одиноким ларьком и редкими прохожими, и никогда не замолкающий железный механизм… Микка не успел дойти до трамвайной остановки метров сто, прямо перед ним остановился большой блестящий лимузин «Хендэ́», из него очень быстро вышел широкоплечий мужчина и встал на пути. Открылась задняя дверь.

— Микка Ва́цлавич, здравствуйте! — из недр салона к Кутасову обращался господин в возрасте. — Садитесь, пожалуйста, в машину. Нам нужно с вами поговорить.

Микка не задумываясь, совершенно естественно, сел в машину. Дело в том, что незнакомец обратился к нему именно по его настоящему имени, а значит, был в каком-то смысле своим. Вполне возможно, даже имел право давать ему распоряжения. Только потом, уже усевшись на мягкое кресло, он подумал, что вообще-то отчества на родине Микки были не в ходу, и поэтому… Впрочем, он все еще не ожидал никакого подвоха.

Машина сразу тронулась. Окна кругом были тонированы, между передними и задними сиденьями располагалась стеклянная перегородка, и оттого салон воспринимался, как уютная небольшая комната с очень интимной атмосферой. Пахло изысканным парфюмом и немного — табаком. Мужчина, пригласивший его, выглядел очень респектабельно: одет в дорогой бежевый костюм и крахмально-белую рубашку, но без галстука. Он был лысоватый, с дородным прямоугольным лицом и сдержанной улыбкой.

— Друзья и близкие зовут меня, дядя Жора, — сказал он глубоким баритоном. — Буду рад, если вы будете называть меня так же… Я все про вас знаю, Микка. Вы у нас новенький и у вас сегодня первый день обязательных работ. Вы, должно быть, очень растеряны, подавлены и видите теперь все в черном цвете. Верно? Видите, как я угадал. А я как раз тот, кто может вам помочь. Я предлагаю вам свою дружбу.

— Вы от куратора?

— Нет. Я представляю только себя, исключительно себя, и поверьте, этого более чем достаточно.

Ага, местный, сообразил Кутасов. Авантюрист или просто бандит — вон, наколка в виде перстня бледнеет на пальце. Этого Микке совершенно было не нужно.

— Остановите машину.

— Вы не поняли, сэр, — улыбка все еще оставалась на прямоугольном лице господина, и в голосе его не исчезли бархатные нотки. Только он стал более настойчивым. — От моей дружбы не отказываются. У вас просто нет выбора. У меня есть планы, и я в любом случае получу от вас то, что мне требуется. По-плохому или по-хорошему. И поверьте, Микка, лучше все-таки по-хорошему. Вы даже не можете себе представить, как мы тут умеем делать человеку плохо.

— Я вам не по зубам. Лучше не трогайте меня! — Кутасов постарался, чтобы его голос звучал ровно.

— Ути-тю… А то что? — дядя Жора поднял палец, словно собираясь им ткнуть в Микку.

— Я под защитой могущественных сил. Если вы не оставите меня в покое, то получите немедленный и сокрушительный отпор.

— Да? И от кого же это? Ты, конечно, подразумеваешь своего куратора. Нет? Неужели ты тайный эмиссар ордена Всадников? Мне стоит ждать возмездия от них?

Микка смешался; конечно, не из-за того, что оппонент перешел на «ты»: бандит осведомлен и про Всадников! Значит, он не блефует и действительно знает все.

— От Странников! — вдруг выпалил Микка.

Дядя Жора с прищуром посмотрел на него. На секунду на его лице проявилась нерешительность.

— От каких еще таких «странников»? Что-то новенькое. Сам придумал?

— Я вас предупреждаю последний раз. Со мной шутки плохи.

Респектабельный бандит разозлился.

— Не делай мне беременную голову, фраер, — стал он ронять слова-кирпичи, — не бери меня на понт. Ну-ка, давай! И что ты сделаешь? Ничего. А потому закрой хлебало и…

В следующий момент сиденье, на котором вальяжно раскинулся злой господин, двинулось вперед. Дверь с его стороны стала странно выгибаться, словно кто-то изнутри раздувал ее на манер воздушного пузыря. Пришло в движение все: лопнула и медлительно разлетелась фрагментами стеклянная перегородка, переднее сидение, вместе с сидевшем в нем громилой, двинулось навстречу заднему. С непонятным опозданием проявился звук удара, после — еще одного, и затем — долгого протяжного скрежета.

Лицо дяди Жоры оказалось зажато между подголовниками, тело его было развернуто и схвачено искореженным металлом со всех сторон. На бледном лице и в редких волосах блестели сахарные осколки стекла, по хорошо выбритым щекам текли капельки крови. В круглых глазах застыл священный ужас. Один из его «быков», сидящих на переднем сиденье, завалился вперед и безвольно уронил голову на грудь; второй, за рулем, ошалело крутил глазами и шкрябал пятерней грудь — он оказался пристегнут ремнем безопасности и тот впился ему в спортивный костюм голодной чёрной змеей.

Кутасов посмотрел на свои руки, опустил глаза и взглянул на ноги. Он был совершенно цел. Вся половина машины, в которой он сидел, почти не изменилась. Даже дверь не перекосило. Микка протянул руку и дверца легко, без щелчка, отпрянула в сторону.

Выйдя, Кутасов огляделся вокруг. Их автомобиль стоял посередине Семеновской площади. Сзади, в багажник, смяв его полностью, в лимузин влетела старая крылатая Волга; спереди над капотом громоздился кузов грузовика; а с правой стороны, где сидел недобрый господин, в дверь уткнулся целый трамвай. Вокруг места аварии быстро нарастало вавилонское столпотворение автомобилей.

Все чувства Кутасова словно заморозились, мыслей в голове не осталось. Микка только помнил, что ему нужно на встречу к куратору и он уже опаздывает.

— Микка Вацлавич…

Кутасов оглянулся. Из внутренностей исковерканного лимузина, зажатый со всех сторон деформированным салоном, к нему обращался недавний оппонент.

— Микка Вацлавич, я очень сожалею, что наше знакомство началось так неудачно, — через силу прохрипел он. — Приношу свои искренние извинения. Я надеюсь, что вы сможете позабыть этот маленький инцидент. Я все понял. Все хорошо понял. И все же подумайте о моем предложении. Я умею быть полезным. Не вы — мне, а я — вам…

Кутасов нашел глазами неоновую букву «М» с растопыренными ножками и, лавируя между зажатыми машинами, через площадь пошел в сторону спуска на станцию метро. Исправник в фуражке с блестящим козырьком и черным околышем привычно поднял к губам свисток на белом шнурке, но не засвистел — уронил его на грудь.

2 глава

Куратор жил в Кривоколенном переулке. Вход в подъезд находился за высокой, обсыпающейся штукатуркой аркой, со двора. Микка поднялся по заплеванной лестнице, нажал на круглую кнопку звонка возле высокой двери. Звук раздался где-то очень далеко, в самом сердце древнего дома.

— Ага. Вот и славно. Добрый вечер, — приветствовал его куратор, отступая от двери и поправляя рукой полы домашнего халата на груди. — Проходите, молодой человек. А!.. Только наденьте, пожалуйста-с, тапочки. Не сочтите за труд, полы давеча отциклевали…

Дождавшись, пока Кутасов переобуется, хозяин квартиры пошел вперед по длинному коридору. Фигура у него была высокая, громоздкая и занимала узкий проход полностью, так что Микка двигался за ним в полутьме.

— А вы опоздали-с, — заметил куратор, не оборачиваясь. Голос его звучал без претензии, вполне добродушно. — И объявились снова с непричесанной головой.

— Я попал в автокатастрофу…

Они вошли в большую хорошо освещенную залу, выходящую высокими окнами на две соседние стороны здания. Гардины были не задернуты и окна демонстрировали спустившийся на город пасмурный вечер. Под потолком горела старинная люстра, вся увешанная хрустальными стекляшками, она и давала этот яркий, теплый свет. Вдобавок в ближнем углу стоял торшер с абажуром из рисовой бумаги, он тоже был включен. Куратор обернулся, наклонил свою крупную голову, и осмотрел Кутасова со всех сторон.

— Транспорт здесь весьма ненадежный, — сказал он. — Совершенная архаика. Опасная и малопредсказуемая. Но вы, молодой человек, к счастью, кажется, не пострадали. Или как — уже зажило?

— Не пострадал, — ответил Микка. — Повезло.

Он оглянулся вокруг. В углу залы располагался портал мраморного камина, над ним, на полке, отливали золочеными завитушками стрелочные часы. Возле ряда окон сверкал лаком черный рояль, на нем, в беспорядке, лежали открытые нотные тетради, стояла ваза с полевыми цветами, уже давно засохшими. У дальней стены громоздился старинный кожаный диван с очень высокой спинкой и два, подобных ему кресла. Середину комнаты занимали круглый стол, с цветастой плюшевой скатертью поверху, мягкие стулья. Пахло чем-то горелым, терпким, но при этом запах был довольно приятный. Микка вдруг сообразил, что камином не так давно пользовались по его прямому назначению. Ага, вон еще несколько поленьев осталось — лежат на латунном листе; кочерга стоит, прислоненная к стене. То есть, он вовсе недекоративный. Надо же…

— Очень хорошо. Я рад, что все пресчастливо обошлось, — сказал куратор. — Пройдемте, сударь вы мой, в кабинет, — жестом памятника с Октябрьской площади, характерным и запоминающимся, он указал на очередную высокую дверь. — Извольте. Там нам будет удобнее-с.

В кабинете оказался еще один монструозный диван, и хозяин квартиры усадил Кутасова на него. Пружины мягко приняли вес Микки, спинка вежливо обняла его с двух сторон, а боковой валик удобно лег под локоть. Комфортно, черт возьми… — умели же делать.

Сам куратор уселся в кресло, пододвинутое к столу с зеленой бархатной подложкой. За спиной хозяина располагался высокий, плотно набитый книгами шкаф. Книги вообще были везде: помимо полок, лежали на столе, громоздились высокими стопками на полу. Не считая книг, кругом имелось много разного прочего эстетического хлама: часы с тяжелым маятником на стене, фарфоровые фигурки на тех же полках, странные перетянутые колбы, наполненные песком, и прочее…

— Ну-с, молодой человек. Будем знакомиться по-настоящему, — сказал хозяин, отодвигая в сторону массивный альбом с глянцевой суперобложкой и укладывая руки с толстыми пальцами на суконную столешницу.

Кутасов кивнул. Небольшой кабинет освещался лишь лампой, стоящей на столе куратора, ее зеленый абажур отправлял поток теплого света вниз на палевый ковер. Микке было уютно, пахло старой бумагой, кожей, занавеска на открытом окне, впуская влажный уличный воздух, успокаивающе качалась.

— Мои соседи знают меня, как Порфирия Карловича Пельца, астрофизика: преподавателя и лектора — находящегося нынче на заслуженной пенсии, — куратор говорил неспешно, размеренно, акцентируя сказанное кивками тяжелой головы. — Вы зовите меня так же, меня это очень устраивает, совершенно незачем испытывать ваши голосовые связки. А вы, будем считать, для всех… хм тутошних, мой юный коллега, студент или аспирант… С вашим досье, милостивый государь, я уже самым тщательным образом ознакомился, сделал на ваш счет кое-какие выводцы, но они, конечно, пока очень и очень предварительные. Хе-хе. Что могут сказать о человеке сухие документы? Ну да это ничего-с. День за днем мы познакомимся с вами получше и решим, какие шаги нужно будет нам предпринять, чтобы вернуть вас в лоно, так сказать, цивилизованного мира. Такой план… А пока вам нужно будет следовать правилам, которые я для вас установил и озвучил.

— Какой кстати у меня определен срок на Эрде? — решился спросить Кутасов. — Из приговора я не очень это понял. Извините, Порфирий Карлович. Я был очень расстроен, ошеломлен и как-то… упустил эту существенную деталь.

— В том-то и дело, сударь вы мой, дорогой Микка Вацлавич, — куратор сплел пальцы на зеленом поле столешницы и перенес вес тела на локти. — В том-то и дело-с! У вас установлено наказание с оговоркой, а это означает именно то, что срок вашего пребывания под моей опекой не определен каким-либо временным промежутком и будет зависеть исключительно от собственных ваших успехов в исправлении. Поэтому будьте готовы к продолжительному нравственному труду над собой. Кропотливому, внимательному, взыскательному. Если на это потребуются годы-с, что ж, — значит, мы с вами, батюшка вы мой, используем их с пользой, а я постараюсь, чтобы вы о них в своей дальнейшей судьбе вспоминали без сожаления.

Кутасов взглянул на массивное, дородное лицо куратора: широкий лоб, большой орлиный нос над чувственным ртом, вытянутые уши, — оно полностью соответствовало его круглым плечам, его мощной и при этом рыхлой фигуре. Весь он напоминал слона, или кутавра… или другое крупное и медлительное животное. Стоило только не забывать, что эти создания лишь выглядят неповоротливыми и потому добродушными. Они могут очень легко раздавить зазевавшуюся козявку — случайно или в гневе. Неужели от этого мясистого библиофила и собирателя бесполезных древностей будет зависеть вся его судьба?

Очевидно, что куратор понял, какие чувства обуревают подопечного и на его лице появилось как будто сочувственное выражение: от крыльев носа к уголкам рта побежали две глубокие морщины.

— Это ужасная планета, ужасный город, — сказал Микка сиплым голосом. — Сплошной неуют и несуразность. Вот вы сказали в прошлый раз, что нельзя и дальше поддаваться чужому негативному влиянию, как там… нужно постепенно научиться абстрагироваться от окружающего зла, выделять, видеть его и не сотрудничать с ним физически и эмоционально, выстраивать свой внутренний мир… а при этом меня уже тут пытались завербовать. Местные. Буквально пару часов назад. Причем, это были откровенные бандиты — и что мне делать? Вы действительно считаете, что Эрда — это лучшее место для исправления?

— Да. Это молодая цивилизация, — вздохнул Порфирий Карлович. — Не столько по фактическому летоисчислению, сколько по своему ментальному развитию. У местного населения повышенный уровень агрессии. Он выражается буквально во всем. Политика, экономика, личные отношения — насквозь пропитаны насилием. Даже искусство, которое, нужно сказать, сударь мой, достигает на Земле удивительных высот, просто небывалых, аналогов которому трудно сыскать во всей галактике, и оно тоже изобилует этим недугом. Вы удивляетесь, как же в этих условиях можно исправиться? А я согласен с решением суда. Да-с. В этом отношении, я настоящий троцкист: если вам нужно научиться ездить верхом, то без лошади в этом деле никак не обойтись. Придется на нее влезть. Так вот… Вам будет тяжело-с, дорогой Микка, не скрою этого, но такова цена преступления. За все нужно платить. Вы на своем опыте убедитесь, какое зло несут необузданные инстинкты. И не дай вам Сириус, не удержаться и снова совершить преступление, этим вы окончательно себя погубите. Но я надеюсь, что это не случится, я этого не допущу!

На лице Порфирия Карловича было написана уверенная решительность. Он утвердительно покивал своим тяжелым подбородком, не забывая ободряюще улыбаться.

— И я не смогу связаться со своими родными? — спросил Микка после приличествующей паузы. — В течение всего неизвестного, неопределенного срока? Мой отец… он не знает, что со мной, куда я пропал. Уже довольно длительное время: с тех пор, как я покинул наш дом. Я, конечно, сам в этом виноват, но он будет думать, что со мной случилось несчастье. И я никак не смогу его проинформировать, успокоить?

— Совершенно исключено-с, — помотал слоновьей головой куратор. — Таково положение наказания, молодой человек: полная изоляция от среды, которая позволила сформироваться недопустимым искажениям личности — значит, они для вас каким-то образом оказались пагубными. Теперь только новые условия, без всякой примеси, где вы увидите, что такое мир, погрязший в откровенной агрессии.

— Но, выходит, система заодно наказывает и моего отца — совершенно невинного человека. Разве это справедливо, Порфирий Карлович? Разве индульгееры могут санкционировать такое? Никогда не поверю в это!

— Ну а кто в этом виноват?! Кутасов! — с упреком воскликнул куратор. — Вот как вас только угораздило? Вы же выросли на прекрасной мирной планете, я специально посмотрел. Экология и равновесие на ней возведено в ранг религии, и средний социальный рейтинг граждан вызывает восхищение. Мягкий климат, отсутствие патогенов. Прекрасное место, чтобы жить полной и содержательной жизнью, создать семью, вырастить детей. Как вы вляпались в такую отвратительную историю, Кутасов?

Микка не отвечал, под тяжестью слов он наклонил голову, но потом быстро поднял ее и отвернул лицо в сторону окна — глаза его увлажнились и он боялся, что слезы не удержатся в них и начнут капать ему на колени… и куратор, конечно, увидит это. Не дождется.

— Надеюсь, вы не решили на меня обидеться, сударь мой? Это было бы не вежливо с вашей стороны и, более того, не умно́… Даже если бы я захотел, — с искренним сожалением продолжал куратор, — если бы я нарушил должностные инструкции и пошел вам навстречу, я все равно не смог бы проинформировать вашего отца. Земля заблокирована от внешнего воздействия. Надо понимать: планета под управлением Гуманитарной миссии, фактически — планета-тюрьма. Уникальная в своем роде, суровая и торжественная… А как у вас со здоровьем? — вдруг спросил слонопотам.

— Не жалуюсь.

— Давно обновляли прошивки суппортов? Климат, как видите, здесь враждебный, воздух и почва загрязнены тяжелыми металлами, радиацией, еще черт знает чем. Люди хорошенько постарались в эпоху индустриализации, да и сейчас мало заботятся об экологической обстановке. Микромир Земли такой же агрессивный, как и прочие его обитатели, здесь периодически случаются эпидемии вирусных и бактериальных заболеваний. Буквально каждый астрономический год. Поэтому обновлениями не манкируйте, не хватало нам еще и эти риски учитывать.

Микка кивнул, он не стал говорить, что у него к медицинским наноботам особый вид аллергии. Может они и функционируют, как положено, обеспечивают поддержание жизнеобеспечения, но это неизвестно — попав в его организм, они один за другим прерывают связь и больше не мониторятся. Это у него еще с детства.

— Как вы, кстати, привыкаете обходиться без ка́нтора?

Кутасов выразительно посмотрел на куратора, но промолчал — он еще спрашивает!

— Ладно. Не унывайте, Микка. Я понимаю, что у вас теперь ощущение дыры в организме. Фатальное… Но вы еще удивитесь, как славно можно обходиться без индивидуального помощника, а дыру вы вскорости заполните своей собственной личностью… Все будет хорошо, дружок мой! Вот увидите. Мы с вами, между прочим, еще подружимся. И здесь тоже, не так уж невыносимо. Про искусство я уже говорил, а про контингент — среди этой агрессии встречаются очень интересные индивидуумы, общение с ними может приносить истинное удовольствие.

Микка вспомнил дружелюбного сисадмина Вадика, узкое личико девушки с кудряшками и кивнул головой, на этот раз вполне искренне.

— Старайтесь завести, как можно больше знакомств. Не пресекайте попыток подружиться с вами, сами идите на контакт: откровенничайте с незнакомцами в транспорте, флиртуйте с девицами и так далее. В этом смысле вы можете даже позволить себе поозорничать. А для этого особенно советую, присмотреться к вредным привычкам, — сказал куратор, откинувшись в кресло.

Вокруг его глаз проявилась паутинка морщин, губы сложились в чувственную улыбку.

— Местное население очень общительно и имеет обширные социальные связи. Видимо, это действует, как компенсация агрессии. Завязываются они очень часто при совместном употреблении пищи, а также алкалоидов: курении табака и распития алкогольных напитков. Это не просто освоить сразу, понимаю, и я не буду ни в коем разе настаивать, но вы увидите, что ничего невозможного здесь нет. Тем более что у нас есть фора перед местным контингентом. Я уверен, что мало-помалу вы привыкнете к местным реалиям, втянетесь в коллектив на работе и дело пойдет. Вот. Это все входит в наш с вами план-с. — Порфирий Карлович заворочался в кресле, вставая. — А завтра вечером, молодой человек, жду вас у себя. И все первые дни обязательно вы меня навещаете. Ну а там посмотрим…

Микка сполз с дивана. Они вновь прошли через ярко освещенную залу и по длинному узкому коридору. Открывая Кутасову входную дверь в полутемной прихожей, куратор спросил:

— Как кстати вы избавились от бандитов? Надеюсь, обошлось без насилия? Вы должны быть со мной откровенны, я понимаю, что мы только в начале пути и небольшие эксцессы вполне возможны. Тут главное не это, а настрой…

— Человек, который пытался меня завербовать, довольно много знает, — почему-то вышло, что Микка сказал это с обидой. — Он знает о нас, знает, что я на Эрде в качестве наказания, он даже упомянул Всадников, так что этим его было не пронять.

— Безобразие какое… Ну-с, и что же вы сделали?

— Мне пришлось блефовать.

Порфирий Карлович взглядом требовал продолжения.

— И я назвался эмиссаром Странников.

— Хм… оригинально, молодой человек. Хе-хе. Оригинально, — он нахмурил широкий лоб. — Только не заиграйтесь в эти легенды, вы уже не ребенок. А по поводу сего информированного бандита я подам запрос к местным властям, это недопустимая утечка — они должны будут разобраться… А вы, наконец, разберитесь со своей прической! и со шнурками!.. — последнюю фразу Карлович уже бросил Микке в спину, когда тот спускался по лестнице.

Кутасов перевязал шнурок на ботинке, вышел на улицу и поднял глаза к ночному небу. Низкие облака нависали потолком, неровно и рвано подсвечивались городом. Они расползались над ним фиолетовым сливовым повидлом и сыпали на крыши домов, на асфальт, на листву и на разгоряченное лицо Микки едва ощутимые капельки мороси. Он прикрыл глаза. Квартира куратора была набита вещами, как антикварная лавка. И полна разнообразных запахов. Совершенно понятно — один дровяной камин чего стоил… — но один запах, острый запах озона, не мог пройти мимо внимания Микки: он говорил о том, что у дорогого, искреннего нашего-с Порфирия Карловича где-то функционирует нуль-передатчик. И если добраться до него, то Микка сможет связаться с отцом… или даже, может быть, с дядей Румором. При возможности, при случае, стоило первым делом пошарить в кабинете куратора: где-нибудь за книжными шкафами, за ажурной ширмой — раз уж он теперь для всех такой страшный преступник…

— Пацан, закурить есть?

Кутасов вздохнул и медленно повернул голову. Видимо, он посмотрел на вопрошающего подходящим случаю взглядом: тот махнул рукой, спрятал лицо в поднятый воротник кожанки и побежал по мокрому асфальту дальше и мимо.

3 глава

Утром трамвай оказался набит как бочка сельдями.

Микка висел на поручне, зацепившись за него одной рукой, зажатый со всех сторон другими пассажирами, и страдал от острого локтя, воткнутого ему аккурат под нижнее ребро. Что делать, ехать здесь от метро всего пять остановок, а пешком не побежишь: кругом лужи, осенняя слякоть — и штаны и обувь будут совершенно загублены, стирай их потом… Микка скосил глаза вниз. Кажется, у него начинает получаться — шнурки, родимые, наконец, с честью выдержали испытание и не развязались; никто не мочалит их долгие концы своими каблучками и каблучищами о металлический пол. Так что не зря он вчера вечером у телевизора упражнялся.

Хотя… борьба с архаичным бытом, или адаптация к нему — это, конечно, самая простая проблема, очевидная. Ведь должны быть несоответствия принципиальные, тектонические, совершенно все покрывающие, и технологический разрыв и социальный. Стоящие в одном ряду с заблокированным личным ассистентом. Даже круче чем ка́нтор: что-нибудь этакое, к чему он должен подготовиться и тем не менее никогда не быть готовым… И разве он не должен был сразу с ним столкнуться?

Трамвай заверещал механической трелью, еще не успев до конца остановиться, с лязгом распахнул двери. Люди начали протискиваться к выходу. Микка, спохватившись, отцепился от поручня и позволил потоку вынести его на остановку.

Институтское крыльцо в этот раз не было пустынным, по нему быстро поднимался человечий разномастный ручеек. Взбегали по двое, по трое, целыми компаниями, по одному — как Микка. Алюминиевая дверь распахивалась, тонко взвизгивала пружиной в размахе, грозясь громыхнуть обратно со всей тугой силы, но тут ее подхватывала и придерживала новая рука. Народу в институте умещалось немало, помимо своих, «законных», здание было наполнено арендаторами: разными конторами и конторками — все они, конечно, именовались фирмами, а некоторые, даже, — концернами или ассоциациями. Шанхайчик был будь здоров, в целых семь этажей, да еще и непонятный корпус, прилепленный с боку, смахивающий на гимнастический зал. Что там — не ясно. Высокие витринные окна, во всю стену, закрашены белой краской. Видны только очертания фикусов и неаккуратные ряды светильников под потолком. Вроде, какой-то коллекторный машинный зал.

Фирма «Вудсток-Люкс интернешнл» просыпалась. Ничего себе названьице, да? — кучерявое. Понятно что, по мнению учредителей, весьма оригинальное… но «люкс» означало лишь то, что вудстоков в Москве оказалось куда больше чем с маленькую тележку, так что, очевидно, пришлось при регистрации добавлять приставку.

Отдел закупок располагался в двух смежных комнатах. Стол сразу у входа, справа от двери, занимал Борис Ефимович Кваша́, тот отстраненный высокий мужчина в возрасте — он и сегодня держался холодновато, но, по крайней мере, поздоровался за руку, — а всего в их кабинете было пять рабочих мест (как позже выяснилось, одно пустовало), и еще сколько-то, очевидно, имелось в соседней комнате — туда при Микке, поздоровавшись, зашли две девушки. Начальник отдела Каратаев тоже уже был здесь. Он показал, куда можно повесить куртку и сразу же приступил к делу. Принялся объяснять Кутасову, в чем собственно будет состоять его работа.

— Все устроено проще пареной репы, — говорил Каратаев, шевеля ноздреватым носом и время от времени ладонью поправляя прическу у себя на голове, — К нам из отдела продаж, то есть вот от тех дамочек в зале, приходят заявки, и мы их обрабатываем: ищем, где можно и почём купить такой товар; ну, торгуемся, если это возможно, просим оптовую цену и вот здесь, в этой графе проставляем уже нашу цену — продажную. Ищем мы позиции с помощью справочников, — он положил руку на пухлый фолиант «Желтых страниц», — и с помощью интернета. — Слово «интернет» он произнес через две мягких буквы «е». — Понятно, Дмитрий?

— Понятно, Вениамин Николаевич. А как устанавливать нашу цену?

— Ага, — сказал Каратаев. — Вот. Для этого у нас имеется такое понятие: коэффициент. Это значит, на какой процент можно накрутить продажную цену. Ферштеен?

— Например?

— Например, Дмитрий, пришла к тебе заявка на лампочки накаливания, допустим шестьдесятватные. Ты смотришь, почем ты можешь их купить оптом — наверное, по тридцать пять чонов, или около того. То есть товар у нас в этом случае дешевый, а это значит, что можно хорошо цену накрутить — умножаешь на коэффициент один и восемь, или даже два… Только вот, блин, я наверное не очень хороший пример взял: лампочки хотя товар и дешевый, но очень уж ходовой и какая на них адекватная цена должна быть, каждый сморчок знает — в два раза не накрутишь, в глаза будет бросаться. Значит, в данном, конкретном случае применяем коэффициент один и три. Выходит, у тебя продажная цена сорок пять-сорок семь чон, проставляешь ее в заявке. Все. Но это с лампочками. Если же товар в заявке не такой распространенный, можно поиграть с коэффициентом: два, два с половиной, три, в редких случаях, и четыре. Потолка нет, всегда вопрос целесообразности и адекватности. Но вот вниз ограничение есть: самый минимум — это один и два. То есть двадцать процентов.

— Не пойму. И клиенты у девушек по этой цене, что мы проставляем, купят?

— Клиенты, Митя, у проституток, у нас — исключительно, уважаемые партнеры. Но ответ на твой вопрос положительный. Купят. Если уж запросили у них заявку, то наверняка.

— А почему?

— Купят, купят…

Начальник встал, сделал два шага и прикрыл дверь, ведущую в смежную комнату, затем вернулся в свое кресло.

— Купят, потому что откат словят. Свои проценты. Ну, а кто у нас заказывает, кто в конторах сидит? — сказал он, пододвинувшись к Микке поближе. — Офис-менеджеры, или в госучреждениях они называются по старинке снабженцы. Зарплата у них какая?.. А тут ему с каждой закупки, что он у нас сделал, процентик вернется… Ему индивидуально. Сечешь?

Видимо что-то отразилось на лице Кутасова: Вениамин Николаевич дотронулся до его плеча.

— Да все так работают, Митя. Не парься! А вообще, если разобраться: не нашего ума это дело. Мы с тобой чем занимаемся? Правильно — обеспечиваем запрос. Ну и все на этом.

Кутасов опустил глаза на пачку бланков, которые ему вручил Каратаев. На верхнем листе, в правом углу значился заказчик — «Центральный клуб армии». Отогнул пальцем уголок бланка и взглянул на нижний — «Межрегиональное движение Зеленое Яблоко», следующим шел пентклуб «Верность», затем — Донцовский мужской монастырь, затем — Звездный городок — это где местные изображают попытки покорения космоса. И так далее и тому подобное.

Хм. Удивительно, но ладно. Ему-то какое дело? Если здесь все так устроено…

— И каждый раз вот так произвольно коэффициент изобретать? — спросил Микка, поднимая глаза.

— Вот! Правильный вопрос задаешь, — отреагировал Каратаев. — На кого это мы будем похожи с такой свистопляской по ценам? Все, что мы когда-либо уже отработали, мы систематизируем и заносим в компьютерную картотеку. Вот наша Женя, — начальник указал на соседний с Кутасовым стол, он стоял к окну. Его, чуть опоздав, заняла та девушка, с большими очками и косой, — сейчас тебе покажет, как картотекой пользоваться. Покажет, как смотреть складские остатки. Кое-какой товар, который все время запрашивают, мы закупаем даже на склад. Я тебе только общий принцип нарисовал. Ферштеен?

Вениамин Николаевич еще раз дотронулся до плеча Микки и озабоченно повернулся к своему столу. Пока он объяснял суть дела, лоток с входящими заявками, который стоял у него по левую руку, уже успели пополнить несколько раз.

— Еще раз здравствуйте. Вас как по отчеству? — спросила Женя.

— Дмитрий Викторович… а зачем по отчеству, — спохватился Микка. — Просто Дмитрий, Митя. И, может, мы лучше будем на «ты», мы все-таки теперь коллеги?

— На «ты» я так быстро не могу. Извините, Дмитрий, — щеки у девушки порозовели, она поправила очки. — Давайте, я вам все покажу. На своем компьютере.

Девушку Женю Остроумову трудно было назвать красивой, даже симпатичной, но внешность ее сразу вызывала приязнь; она обладала мягким, грудным голосом, очень доброжелательным. Несмотря на смущение, которое, очевидно, было вызвано общением с новым человеком, на производственный, в общем по сути, разговор, в интонациях ее то и дело прорывалось искрометные нотки. За ними чувствовалась сильная и глубокая натура. Еще толком не познакомившись с ней, Микка уже совершенно уверился, что Женя — человек жизнелюбивый и оптимистичный; и наверняка — юморной. А с такими везде хорошо.

— Нет необходимости, Дмитрий, каждый раз искать и устанавливать цену, — объясняла Женя. — Вот здесь, через поиск, в программке мы находим товар, здесь — по какой цене закупали, здесь — у кого. Видите?

Микка кивал; пухлые пальчики девушки порхали над клавиатурой.

— Можно редактировать и вносить новые данные. Нужно, — поправила Остроумова себя. — Балда я сегодня. Не точно выразилась. Картотеку, конечно, необходимо все время пополнять. Если здесь горят зеленые циферки — значит, этот товар у нас в наличии. Некоторые позиции у нас есть на складе.

Только некоторый товар?.. А остальной? Стал понятен сарказм Арлазарова по поводу больших складов. Весь склад фирмы «Пуп Земли интернешнл» размещался в институтском подвальном этаже. Это двести-триста квадратных метров. Так что закупленный товар обычно отвозился напрямую к покупателю, минуя склад. Он там зачастую просто бы не поместился.

Действительно, бизнес по-русски. Когда один клиент… пардон, партнер после заключенной сделки бежит искать деньги, а второй… — вагон яблочного повидла, который он и предложил купить.

Микка приступил к работе. Все заявки сначала попадали к Каратаеву, он их просматривал и сортировал. Какие-то, исходя из собственного разумения, оставлял себе, остальные — спускал подчиненным. Конечно, у каждого из работников отдела была своя специализация, но когда в заявке было много товара, разного направления, то ее не передавали, не пускали по кругу, а просто поворачивались и спрашивали цену у коллеги. Лампочками и бытовой химией, например, занималась Женя. Интеллигентный Борис Ефимович Кваша ведал инструментом и всем, что к этому можно пришить. Девушки в соседней комнате, Лена и Рита, управлялись с офисной канцелярией.

— А тебя я, Митя, нагружу электрикой и сантехникой, всякими фитингами, — сказал ему начальник. — Но это как основной профиль. Буду подбрасывать и офисную технику и задачки посложнее. Рук не хватает.

В общем, работа была понятная и удобоваримая, но только очень уж интенсивная. Заявки приносили все время, и стопка на столе Кутасова не уменьшалась, а увеличивалась. Хотя бы потому, что в этом деле на ровном месте можно забуксовать, когда не помогал и зачаточный аналог кантора — интернет. Например, Микку сильно затормозил запрос на типографский станок плоттерного типа.

А по основному профилю было куда проще. Когда Микка понял, что фитинги, в частности, на него идут непрерывным потоком, он нашел несколько крупных контор, именно на них специализирующихся. Составил список стандартных запросов, набил письмо, распечатал (один игольчатый принтер обслуживал две их комнаты) и пошел искать факсимильный аппарат.

Шел в раздумьях. Официальное письмо он составлял первый раз, и полученный результат ему казалось каким-то несуразным — недостаточно деловым. Правда, шапка с логотипом и вензелями их фирмы выглядела неплохо, а вот остальное… Факс стоял на выходе из коридора, в полутемной нише.

— Девушка… — сказал Микка, хмуря брови на страницы, которые держал в руках.

— Да?

Кутасов поднял глаза и позабыл о недостатках своего делового письма. Оператором за факсом сидела та самая девушка — в кудряшках. Значит, вчера ее все-таки взяли на работу.

— Девушка, м-мм… как вас зовут?

— Алена.

Она ответила, даже вежливо улыбнулась, но в уголках ее губ читался усталый сарказм: будто это все выглядело, как повод познакомиться, а подкат был до пошлости банальным.

— Я в смысле… отправите запрос?

Красивая все-таки барышня. А что в ней такого? Носик остренький, с маленькой горбинкой. Очень белая кожа, совершенно без следов загара, хотя лето только недавно подошло к концу. До сих пор одета в то странное вязаное платье серо-буро-малинового цвета с дырочками, через которые светится голая кожа. Спиральки на голове как недоваренные макарошки песочного, кое-где рыжеватого цвета…

— Отправите?

— Не сомневайтесь.

— Ладно… — он еще потоптался. — И когда они пришлют прайс на запрошенные позиции, примете? Я в отделе закупок тружусь.

— Конечно, приму. Совершенно естественным образом. Не волнуйтесь.

Девушка с усилием пробила пачку документов, ударив по степлеру маленькой узкой ладошкой, и быстро глянула на Кутасова из под кудряшек: «что-то еще?»

— Спасибо.

Пришлось идти на свое рабочее место, повода еще задержаться, совершенно не находилось. Уже входя в кабинет, Микка глянул в сторону колонны: были видны только голые, ослепительно белые ноги, обутые в какие-то несуразные ботики со стоптанными, скошенными вперед каблучками. Когда она разговаривала с ним, то подобрала эти свои белые ноги под себя, пряча заношенную обувку.

То, что одета она довольно бедно, придало Микке уверенности. Он, конечно, тоже не принц, только если в изгнании, но и она — точно, не принцесса: чего нос задирать? В смысле, с чего ему-то робеть. Нужно взять и пригласить куда-нибудь. Куда у них тут приглашают? Над зелеными предгорьями на ховерах прокатиться, на мелководье с дельфинами поплавать… — об этих вариантах можно надолго позабыть. Может, в живой театр? Или они тут сразу зовут симпатичную девушку к себе на квартиру?

Настроение у него ухнуло вниз. Возле колонны уже терся Вадик Ермолаев. О чем-то разглагольствовал, жестикулируя одной рукой. И Алена ему улыбалась и слушала его треп. Кутасов остро позавидовал его уверенности. Конечно, Ермолаев парень видный, симпатичный. Приглашает ее, наверное, в кафе…

Микка вернулся на свое место, отложил в сторону заявку с компьютерным монитором диаметром в девятнадцать дюймов — не нашел он при всем старании круглого монитора — и уткнулся в следующую.

— Подожди пока, Дмитрий, — сказал ему начальник. — Вот это срочно: проволока нужна медная. Потом займешься остальными. Совершенно не хватает людей в отделе. И то и се, теперь еще и прокат. В отдел продаж на обзвон людей набрали — велика трудность, а к нам абы кого не возьмешь?

С проволокой Кутасов разобрался лихо, еще с парой заявок, но настроение не улучшилось. То и дело поглядывал на часы над дверьми, а время еле ползло. Собственные его часы, наручные, перестали работать уже через несколько дней — отвалилась золотая шестерка на циферблате и застопорила стрелки. Предмет гордости, красивая вещица. Но, наверное, четыре вона — подозрительно дешево для Сейко… В переходе метро купил.

— Перфоратор — это что за зверь? — спросила его тихонько за спиной Женя Остроумова.

— Дрель такая ударная. Инструмент. Это к Борису Ефимовичу, — отвечал Кутасов так же негромко, возвращаясь к заявке с круглым монитором и снова откладывая ее.

Каратаев все замечал. Потянул бланк со стола Микки.

— Что тут у тебя? С чем бьешься? А ясно… Девушка перепутала, не понимает разницы между диаметром и диагональю. Нужно объяснить. Нет, лучше не по телефону, — остановил он, пораженного внезапным открытием, Кутасова. — Сходи и вежливо растолкуй, сколько эта корова твоего времени угробила. Так аккуратнее будет.

Кутасов пошел искать восемнадцатый столик. За ним сидела дама лет сорока. Кажется, ничего такого он диспетчерке не сказал, но женщина тяжело задышала, покрылась вся красными пятнами: и шея и голые руки, а на глазах ее выступили слезы. Страшно представить, что было бы, если Микка принялся по телефону ее промах объяснять, не видя реакции.

Пришлось сглаживать углы, шутить. На силу Микка убрался оттуда, но, кажется, Валерия успокоилась — так ее звали.

— Ну как ты? Адаптируешься? — в коридоре Кутасова остановил Ермолаев.

— Ничего, нормально, — коротко ответил Микка.

— Нагрузка у вас в отделе дай боже. Я знаю, — в пальцах Вадик привычно разминал сигарету. — Ты смотри, если что, я всегда помогу. Веник у вас там заскучать и расслабиться не даст. — Это он про начальника, Вениамина Николаевича. У него значит, подходящее прозвище имеется. — Ты, Митя, откуда сам? Не местный же? Видно, что понаехал… Вот. У нас за спиной московская родня не стоит — тети с квартирами, бабушки с пирожками — таким как мы нужно держаться вместе.

Ну вот как на него сердиться, и за что? За то, что он девушкам больше нравится? Ну это же свинство, не по-мужски.

Постояли минутку; Вадик объяснил, где лучше затариваться продуктами. На каком рынке можно недорого заморозку купить, какие напитки нельзя приобретать — палево. Информация была очень кстати. А то Микка сунулся было в магазин возле дома: раз, два — подъемные деньги почти все и улетели. Все-таки центр города. Куратор, почему-то, в такие мелочи в разговорах с подопечным не входил.

Возвращаясь в свой отдел, Микка старательно не смотрел в сторону ниши и все же не удержался, бросил взгляд и убедился, что белые ноги на месте.

— Я перекурить, — сказал интеллигентный Борис Ефимович, откатываясь от своего рабочего места спиной вперед и лихо разворачиваясь на колесиках кресла. В руках у него была пачка сигарет, зажигалка и глянцевый еженедельник.

— Я тоже. Можно? — спросил Микка

Начальник рассеянно кивнул. Удивительный факт: какое бы срочное и неотложное дело не висело над душой, какая бы запарка не случилась, но перекурить всегда являлось уважительной причиной, объясняющей и перекрывающей почти все — аргументом. А если хорошенько подумать, ведь практически наркотическая зависимость.

Местные нещадно вредили своему здоровью, поглощая дым табака — местного вида растительных алкалоидов. Начало любого дела знаменовалось перекуром, уже начатый процесс неоднократно прерывался также перекуром и завершение обязательно им же увенчивалось. Событием достойным такого порядка считалось даже выход из метро, переход улицы и так далее. Про чашечку кофе и говорить не приходиться. В приличном заведении для этого выделялись специальные места, назывались они курилками. Понять это было трудно. Они бы еще опиумом закусывали… Впрочем, таких вещей — несуразных и нелогичных на Эрде хватало. Памятуя пожелание куратора, всячески налаживать социальные связи, по пути с работы, на Семеновской Микка купил пачку сигарет, вечером и попробовал. Дым на вкус был мерзкий, хватило пол сигареты, чтобы голова закружилась, перед глазами поползи зеленые круги и к глотке подкатил рвотный позыв. Ничего себе удовольствие… Но Микка свою норму узнал.

В курилке народу оказалась целая уйма. Дымили здесь и Ермолаев — он разговаривал с Софочкой — и барышни из отдела продаж. Микка еще их не до конца запомнил, но уже своих как-то различал: чудилось что-то такое, не чужое… Тусовались здесь люди и из других контор, а еще и институтские; этих легко было различить — они по какой-то причине ходили в белых халатах. Может, они в этом видели некую кастовость, могли смотреть на коммерсантов свысока. Хоть в этом — говорят, в институте зарплата начислялась не ахти какая, да и ту частенько задерживали.

Кутасов пристроился рядом с Борисом Ефимовичем, развернувшим уже свой журнальчик, прикурил и осторожненько затянулся.

— Дичайшая вещь, — рассказывал худой чернявый мужчина с острым подвижным кадыком. — За окном — даже не Бологое, уже какой-то полустанок приграничный, не работающий еще со времен Ельцина, глухая ночь, а этот чудак, на большую букву «М», требует, чтобы девушка сошла, потому что у нее, видите ли, паспорт невалидатный.

— А она что, невинна? — прищурилась Софочка, выпуская дым в сторону инженера.

— Че-го?!

— Ну, невиновна?

— Ну да, у нее действительно паспорт еще блядской (пардон, барышни, за мой французский) этой Московской концессии и в чемоданчике у нее типа контрабанда — несколько пачек обезбола, но совесть у тебя есть? Или раз ты кокарду на лоб нацепил, то ты теперь уполномочен быть форменной скотиной? Ему и так и этак: «Ну чего ты к девчонке прицепился? Как она будет отсюда выбираться? Ночью! А что с ней в этом захолустье могут сделать, не думал? Отвяжись от нее». А пограничник уперся, и патронташ у него на ремне этак расстегнут: это значит, хочет, чтобы ему подмазали. Ну, мой товарищ ему и вломил. И в сердцах вломил лишнего, кровь течет по харе… Потом выяснилось: глаз ему здорово повредил.

— Быстрая карма в действии, — отозвался кто-то ближе к лестнице.

— А? Конечно. Любое зло должно быть наказано.

— Да, — негромко отозвался Борис Ефимович, не поднимая глаз от журнальной страницы. — А всякое добро должно быть учтено.

Но инженер услышал. На секунду он замолчал и сквозь клубы сизого дыма вгляделся в сторону Кваши.

— А что? Что-то не так, уважаемый? Подлецов, допустим, нужно учить, — сказал инженер. — Разве не так, господа-товарищи?

Если не брать в расчет Квашу, нарочито погрузившегося в свое чтение, курилка была, в общем, согласна: кто-то гукнул, кто-то просто кивнул, но рассказчик точно заслуживал большей поддержки. Микка проглотил дым, сморщился и выставил большой палец.

— Вашему приятелю не позавидуешь, — сказал другой инженер. Халат его, не очень уже новый, был тщательно выстиран и выглажен; под халатом виднелся приличный серый костюм. — Теперь начнут таскать по дознавателям. Замучают процессуальными действиями…

— Так уже таскают! — подтвердил чернявый. — Он же, глядишь, еще и виноватый выйдет. Насилие же!

— …А в Северо-Западной республике такой хлыщ на ответственную работу вовсе не попал бы, дудки! Это у нас всем заправляют демагоги, чтобы воровать было сподручнее, и законы у них родятся такие же нудные, а в Ленинграде люди четкие и конкретные — профессионалы. Не зря наши думцы отбиваются от Федерации.

Лицо у инженера было под стать его опрятной одежде: гладко выбритое, с правильными чертами, очень аккуратная прическа… ямочки на щеках, но губы сжаты в твердую линию. Взгляд серых глаз — прямой и холодноватый.

— Но законные процедуры все-таки идут, — опять, не отрываясь от чтения, заметил Борис Ефимович.

— Ха! — сказал Ермолаев. — Ха-ха!

Аккуратный инженер с ласковым прищуром смотрел на Квашу. Микка почувствовал себя неловко, будто он с несуразным Борисом Ефимовичем заодно. Раз он тут стоит рядом.

— А вы, значит, считаете, что эта средневековая раздробленность дело хорошее? Проверки эти на границах… Может, вас этот халдей, что в глаз получил, вообще как-то особенно вдохновляет?

— Нет, — сказал Кваша, отрывая от подоконника свой худой зад и выпрямляясь. Смотрел он в сторону, а журнальчик свой на нужной странице заложил длинным пальцем.

— Ладно, мальчики! — твердым голоском сказала секретарша Софочка и бросила сигаретку в плевательницу. — И девочки тоже! Хватит трепаться, работать надо. По рабочим местам!

Инженер с ямочками сложил руки на груди и ухмыльнулся.

Кутасов притушил сигарету. В этот раз он докурил ее почти до конца, а тошнота была вполне терпимой — так, где-то на дальних подступах. Возвращался он в контору, стараясь держаться поближе к Вадику. Все-таки, в отличие от чопорного Бориса Ефимовича, Вадик был свой парень, с ним легко общаться, на любую тему. Сейчас он накоротко объяснял, как работники института воспринимают «коммерсов» — то есть их всех, конторских, — что они в их глазах, как сыр в масле катаются, продались с потрохами золотому тельцу.

— Там, конечно, есть неплохие ребята, но ты лучше пока не лезь к ним близко. Даже отгрести можно — они бывают на взводе.

Впереди, как бык перед стадом, шла Софочка, она же и нажала кнопку звонка на двери в контору; ручкой секретарша отодвинула высунувшегося хмурого охранника и звонко поцокала каблучками по надраенному мастикой полу.

— А в нашей конторе… — наклонился к Микке Вадик, — тоже все не просто. Тут неудобно, я тебе при случае растолкую, как и с кем в твоем отделе нужно держаться. Там есть нюансы…

— Ты про Ефима Борисовича?

— Кваша? — хмыкнул Ермолаев. — Да с ним все понятно: интеллигент вшивый, что с него взять… я после тебе покажу.

Кутасов кивнул и, забывшись, посмотрел на часы; в раздражении, потряс рукой возле уха.

— Что там у тебя? — спросил Вадик.

— Да… ничего, — Микке стыдно было признаться, что как лошара купил паленые часы.

— Ну-ка снимай, снимай — посмотрю. Я это дело умею. Что тут у нас? Ага…

После работы Микка зашел в институтское кафе, благо располагалось оно все равно по пути — в фойе между первым этажом и их третьим. Выглядело оно без претензий: возле левой от входа стены находился буфет, со стойкой и витриной холодильника, а справа и у окон на улицу имелось полтора десятка квадратных столиков. Некоторые сдвинуты вместе и за ними сидели компаниями.

Микка взял две вареных сосиски и винегрет, подумав, добавил к заказу бутылочку «Балтики». Усталая буфетчица, не спрашивая, открыла пробку и одела сверху на горлышко перевернутый граненый стакан. Микка украдкой посматривал на столики, на открытую входную дверь. В зале были еще девушки из их отдела, но той новой девушки со спиральками между ними он не видел. Кутасов взял поднос и пошел в сторону окон. Внизу, по другой стороне улицы, прочь от института шли Ермолаев и Алена. Фигурки были маленькие, искаженные углом зрения, а окно здесь было просто окно — лист прозрачного силиката; не увеличить, не зафиксировать, чтобы потом пересмотреть, но это — точно они. Ну и хорошо. Ну и пожалуйста.

— Садитесь к нам, Дмитрий…

Оказывается, нагруженный подносом, он стоял возле столика Жени Остроумовой. Она делила его с Борисом Ефимовичем.

Микка сел спиной к окну, сгорбился и уткнулся в салат и сосиски. Следовало что-нибудь сказать, какую-нибудь пустую коммуникативную фразу, но совершенно не хотелось. Он и не стал. Тем более что коллеги через минуту продолжили прерванный его появлением разговор.

— А вы с этим не согласны, Борис Ефимович? — Женя отложила вилку на край своей тарелки.

Кваша вежливо подлил пива в ее стакан, затем — в свой.

— Это сложный вопрос, Женечка. Один из вечных, проклятых вопросов. Видишь ли, обращаясь к своему жизненному опыту, я не могу утверждать, что человек не должен сопротивляться злу, используя иногда для этого даже прямое насилие. Также для меня несомненно, что если у человека есть физическая возможность, нужно вступаться за слабых, гонимых, противодействовать преступлению, происходящему на его глазах, и прочее, и прочее — понятно. Правда, у меня имеется стойкое убеждение, что добро, которое не задумываясь бьет в рожу, сразу превращается в нечто другое.

— И во что же? — встрял с вопросом Кутасов.

Он понял, что Кваша пересказывал Остроумовой историю того чернявого инженера и вдруг отчего-то раздражился.

— Не знаю, Митя. Ничего, что я к тебе так обращаюсь? Но добро, у которого всегда наготове пудовые кулаки, это уже и не добро вовсе… Но только разговор же в курилке шел не об этом.

— А о чем же тогда?

— О власти. Тот инженер довольно недвусмысленно подразумевал, что устанавливать правила игры должны особые люди, избранные. Не избранные на каких-либо выборах или вытянувшие жребий, как у нас, а обладающие некоторой элитарностью — умственная аристократия. Куда он, полагаю, и себя заносит. Остальным же — людям обыкновенным, недалеким, нужно беспрекословно подчиниться начальству и этим законам и смирно жить в безопасности своими обыденными жизнями.

— А вы не согласны?

— Нет.

— Ну вы бы и высказали тогда ему свою точку зрения.

— Точка зрения, Митя, она как задница — она есть, но всем ее показывать не нужно. Ни к чему это… Извини, Женя.

От куратора домой Микка пришел ближе к одиннадцать. Шел пешком, и вместо двадцати минут шлепал по лужам почти час. Сил не осталось. Дело в том, что запах озона в квартире Порфирия Карловича в этот раз отсутствовал — то есть его не чувствовалось вовсе. Может, его никогда и не было!

Сразу от порога включил телевизор. На кухне включил проводное радио. Даже зачем-то чайник. Больше включать было нечего. За целый день Микка не успел и минуту подумать над своим делом. В транспорте: в метрополитене и трамвае — отвлекала толчея, разнообразие лиц и образов. На работе — вообще все новое, запарка, не до этого. А сегодня у куратора Кутасова оглушило страхом, что он ошибся, и нуль-передатчика у того нет. Прогулка пешком тоже не помогла. Наоборот, появилось беспокойство, что так и пойдет: с утра до вечера все будет пролетать, лица мелькать, он погрузится в жизнь Эрды и со временем станет совсем местным… Как же отсюда вырваться?

Сириус всемогущий!.. Кто его знает, слышит ли он вообще тебя на этой планете. В этой дыре на краю галактики. Сети здесь только в зародыше, а бытовые приборы отвратительно примитивные.

Микка встал на колени возле кровати, взглянул в черный проем окна. «За что мне это, Сириус? Я не виноват, Сириус, — мне просто не повезло».

4 глава

Сны были суматошные и дерганные, мучительные именно этой своей мельтешащей пестротой, а снилось теперь Кутасову одно и то же, и целые ночи напролет. Заявки на его столе накапливались, к нему без остановки приносили все новые, новые, и ни одну заявку он обработать нормально не мог — все они были шизофренические и искать требовалось не товары, а этические и нравственные определения, устанавливать цену не фитингам и картриджам — базовым принципам межличностного общения и коммуникативным условностям.

А по утрам за оком снова висело низкое московское небо, того же свинцового оттенка, что и дорожное покрытие на улице, так что можно даже не отдергивать портьеры, светлее не становилось… Микка спускал ноги на коврик, клал тяжелую голову на руки; его подсознание продолжало переваривать ночное задание.

К счастью, прошло некоторое время, и мозг приноровился, справился с потогонным темпом и перестал насылать кошмары. Работа в «Вудстоке» все еще требовала напряжения, высокой концентрации, но постепенно превращалась в рутину. С куратором Кутасов тоже, кажется, нашел верный тон. Не такой уж он был и нудный старик.

— Странный у вас метод исправления, Порфирий Карлович. Признайте это. Сунуть человека в криминальную схему и смотреть, какую позицию он в ней займет.

Микка тонул в телесах монструозного дивана, весь обнятый кожаными подушками; рука, с титановым браслетом на запястье, вальяжно, почти по-хозяйски покоилась на валике дивана: Вадик Ермолаев — красавчик, отлично починил его шикарные Сейко.

— Вот как, батенька? Криминальную? Вы так полагаете? — с удовольствием спрашивал его куратор.

— Ну а что это такое, если не откровенная коррупция? Весь бизнес Арлазаровых держится на мзде. Каждый бланк, который мне попадает в руки, выглядит, как признательный документ. Вы бы посмотрели, какие милые люди встречаются! какие красивые организации! И все берут взятки и отлично себя чувствуют. Никто их не тревожит, никакие прокуроры — годами.

— Так, полагаю, взятки дают. Выходит, это я вас удачно устроил, сударь вы мой. На хлебное место. Может быть, вы мне в виде благодарности будете приносить откатные, так будет справедливо-с.

Кутасов сегодня постоянно шутил и Слонопотам шутил в ответ. Склонный к полифонии русский язык этому очень способствовал (надо ждать — надо ж дать…) Микка не преминул сообщить, что Карлович очень похож на актера прошлого века Ростислава Плятта, до смешения, — как говорят некоторые юристы — и куратор принял это с удовольствием, в качестве комплимента. Милый старик.

А причиной приподнятого настроения Кутасова являлся тонкий запах озона. Как только Микка вошел сегодня в квартиру, он уже его почувствовал, но боялся, как раньше, в этом разувериться и потому ему нужно было время. Он задержался в гостиной, хотя куратор сразу позвал его в кабинет, прошелся туда-сюда, остановился у гардин французского окна и, как будто в растерянности, принялся смотреть вниз, под ноги, рассматривая что-то в переулке. Запах совершенно определенно наличествовал!

— Где вы там, голубчик?! — позвал его хозяин.

— Камин уже топите? — благодушно поинтересовался Кутасов, устраиваясь на привычном месте. — Хороший запах, — решился добавить он невинную реплику. — Духовитый.

Кутасов уже понял этот трюк. Чтобы замаскировать признаки работы нуль-передатчика Порфирий Карлович растапливал домашнюю кочегарку. Жулик. Прирожденный. Ну ладно, пускай. Трудно было сдерживаться и не улыбаться беспрестанно.

— Я вижу вы в сегодня в отличном расположении, Микка Вацлович. Ну и отлично! Что ходить, голову повесив. В ваши-то годы… А запах — это все поленья: специально доставал, батюшка. Не зря ольховые дрова считаются царскими — такое ароматное амбре только они источают. Не один ка́нтор вам этого не подскажет. Мотайте себе на ус.

Целый вечер говорили обо всем и, в общем, ни о чем, а уже в коридорчике куратор, в том же благодушном настроении, сообщил подопечному, что он доволен прогрессом и в целом направлением процесса, и считает, что нет нужды в ежедневных встречах — в скором времени можно их устраивать пару раз в неделю: скажем, по понедельникам и четвергам — а следующие несколько визитов точно придется перенести.

— Что такое? — заинтересовался Микка. Он, конечно, совершенно не против, что куратор готов ослабить поводок, но…

— Голубчик мой, неужели вы думаете, что вы у меня единственный подопечный, — Карлович сложил ладошки перед грудью, пальчик к пальчику, и, расставив ноги, закачался на пятках, зарокотал, — ну вылитый Плятт. — Помилуйте-с, наше Содружество не настолько расточительная институция. И еще покамест у меня имеются и другие, особенные, поручения. Так что, с вашего позволения, я буду непродолжительное время отсутствовать.

Сердце в груди Кутасова забилось быстрее. Все одно к одному: вот и со сроками определилось, нужно будет действовать незамедлительно; страшновато, но он, конечно, пойдет на это шаг.

На следующий день, на работе Ермолаев, встретив его в коридорчике, оглянулся и потащил к себе. Микка решил, что тот припомнил свое обещание и теперь сообщит ему некие секреты их конторы, приоткроет движения, так сказать, тайных сил… Кабинет сисадмина оказался маленьким темным помещением, совершенным чуланчиком, у которого даже не имелось окна. Верхний свет не горел, а только маленькая настольная лампа. Правда, кроме совершенно «законной» компьютерной станции и монитора, над его столом мерцал целый ряд черно-белых экранов. Зачем ему столько?

Ермолаев усадил Микку в кресло, а сам влез на столик у него за спиной и сложил руки на груди. У него была такая физиономия — он явно ждал реакции: удивления, недоумения, может, восхищения. Кутасов крутанулся в кресле; с внутренней стороны двери висел постер: улица американского городка, повстанцы с бластерами отстреливаются от зеленых рептилоидов, надпись на английском «Освободи Землю» и реклама Кока-Колы. Стильная вещь…

— Видишь, что у меня тут? Не видел в своей… Вятке.

— Что?

— Да ты посмотри! — Вадик указывал на мониторы.

Микка вгляделся. На экране, висящем прямо перед его глазами, был отображен главный холл конторы, тот ряд столов, что выходил на улицу — их диспетчерши-обзвонщицы в процессе работы. Хм… Следующий монитор показывал другую сторону помещения, следующий — его центральную часть… Так. А вот на этом камера смотрела от входных дверей в коридорчик, на нишу с факсимильным аппаратом. Алена сидела за своим столом, что-то писала в большую тетрадь и через тонкий свитер, двумя пальчиками поправляла бретельку лифчика. Микка отвел глаза… На следующем экране был уже их отдел закупок; камера смотрела прямо на стол Кутасова.

— Видишь? Смотри, что можно сделать, — Вадик соскочил со стола и взялся за компьютерную мышку. — Вот та́к вот…

Камера приблизилась и предстала записная тетрадка Микки со всеми его заметками. Все было читаемо. И на странице среди каракулей красовался профиль Алены. Ну это, допустим, фиг угадаешь — художник из него, слава Сириусу, никакой… но блин! Если Вадик хотел поразить его, показав чудеса техники… то Микка был поражен. Но только в другом смысле: это вообще разрешено?

— А еще можно переключить… — Ермолаев щелкнул мышкой.

Теперь их комната предстала с другого угла. С этого ракурса был виден Борис Ефимович и сидящая за ним Женя Остроумова. (И еще переключить…) На мониторе проявился их буфет, который организовали буквально на днях — в комнатушке возле туалетов, напротив отдела. А то дамы в зале взяли моду обедать на своих рабочих столах и это, конечно, не понравилось Маратовичу. Буфет получился крошечный, и ходили туда по графику… (И еще переключить) Теперь камера показывала курилку на лестнице. Вот это уже точно незаконно — вне офиса, на территории института.

— Понял? — спросил Вадик.

— М-да… Спасибо, старик.

— Делай выводы.

Выводы здесь получались только одни: руководство «Вудстока» пыталось жестко контролировать своих сотрудников, как если бы каждую секунду они ожидали диверсии или предательства. Мир вокруг для них был полон опасностей и для этого, возможно, имелись основания.

— А звук? — спросил Кутасов.

— И звук. Только у меня его нет. Вдруг я услышу что-нибудь не то.

— У Маратовича?

— У Аллы Геннадьевны, жены Арлазарова. И у нее в кабинете оборудован такой же иконостас, как здесь. И еще от нее, с пульта, открываются и блокируются все двери в конторе. Ты обратил внимание, что все замки у нас электромагнитные? Я лично подбирал — корейские, лучшие. Я в этом деле разбираюсь. Ясно? Она сейчас в отъезде. Ты ее не видел. Она и есть настоящий хозяин конторы. И пока Алла Геннадьевна с тобой не побеседовала, ты будешь находиться на испытательном сроке. Но и теперь будь аккуратнее, по дружбе тебе говорю. И что не увидит камера, то… Вот ты обратил внимание, что ваш Веник все время прикрывает дверь в смежную комнату?

— Да, Вениамин Николаевич говорит, что не любит, когда у него за спиной открытый проем. Или жалуется, что дует ему.

— Ага. А Лена Михайлова, дамочка эта многодетная, настойчиво ее оставляет открытой. Потому что все, что она услышит, будет знать Алла Геннадьевна. За Веником тоже присматривают, хотя его теща у нас главный бухгалтер. Думаю, и за ней присматривают.

— А я думал, Софочка…

— Софочка — сучка еще та и проблядушка, но ей стучать по должности положено, так что это нестрашно. Даже наоборот. Она поставлена, за порядком смотреть, и если его не будет, значит, она-то и проглядела. Соответственно, как раз Софочка может и не донести. Даже, иногда прикрыть.

Микка Кутасов задумался, а уходя из мерцающего мониторами мирка Ермолаева, решился спросить:

— Вадик, такое дело. Раз ты в этом разбираешься… А мог бы ты мне при случае, помочь открыть одну дверь?..

— Тебе? Вообще не вопрос. Какую, когда? Мы оба из мухосранска. Нужно держаться вместе: ты мне — я тебе.

— Да нет… Это я так, теоретически, — сдал назад Кутасов. — У меня в квартире замок барахлит иногда.

— Подскочу, посмотрю? Ты где живешь?

— Ну, при случае. Барахлил, а теперь наладилось… Хорошо, что ты рукастый. Удобно. А ты же сам из Екатеринослава?

— Да. Оттуда. Но я не еврей.

— Да мне, собственно…

— Я к тому, что у нас полгорода из циммерманов. Я по жизни не антисемит, наоборот, я интернационалист, и мне главное, чтобы человек был свой и толковый — балбесов не люблю, а у них знаешь, образование как фетиш, — но чтобы ты понимал. Мы с тобой корешки и оба — люди русские. Это задает направление…

— Ну я, вообще-то, ассириец.

— Что ты гонишь? Какой ты, на хрен, ассириец, — заржал Вадик. — Ты еще скажи: вавилонянин, этруск. Ты знаешь, что твоя фамилия означает? Кутас — это шнур с кистями: такой, знаешь, на солдатский кивер вешали. При Кутузове… Самый ты настоящий русак.

Нет, все было хорошо. Хороший день. Микка не решился привлечь к своему щекотливому делу товарища: потом пришлось бы как-то объяснять, врать… да и втягивать, не хотелось — ведь еще и незаконно это. С любой стороны незаконно: что с нашей, что с их. Сам справится… И все равно настроение было хорошее, приподнятое. Движуха!

И вечер тоже прошел классно. Микка спустился в кафешку, а там одна из телефонисток празднует день рождения. Он только успел уничтожить свои две сосиски с горошком, как его позвали. Компания собралась не очень большая. Отмечала дородная девушка Дарья, с пышной прической и удивительно голубыми глазами, яркими как… как из мультфильма. Она еще, оказывается, и поет здорово, он аж заслушался. Была и Софочка — наверное, следила, чтобы не случилось бардака (или намеривалась возглавить его). Была вторая девушка из смежной комнаты — Рита Гришина, со своим молодым человеком. Смуглый такой, подвижный. Оказалось, он работает кладовщиком внизу. Женя Остроумова пришла. Еще из телефонисток — несколько человек… Было весело, шумно. Микка взял в буфете еще одну бутылочку пива для себя и пару поставил на стол.

Появился Ермолаев, какой-то сытый, уверенный в себе, как поволжский купец, и с ним — Алена. Микка изо всех сил пытался на нее не пялиться. Но пока Вадик заказывал в буфете, она уселась на незанятое место как раз напротив Кутасова, и это стало практически невозможным. Он тут же, несколько раз, встретился с ней взглядом. Ему даже показалось, что Алена вопросительно приподняла брови. Тут очень кстати Вишенка стал о чем-то с ней шептаться, и Микка смог прийти в себя.

Вишенка — это Саша Вишневский. Парень с лысой, как коленка, круглой головой, огромными карими глазами, телячьими ресницами и девичьими манерами. Он и работал вместе с женщинами, в отделе продаж. Ермолаев вернулся с бутылкой игристого, стал у него за спиной, взялся за спинку его стула; Вишенка поднял глаза и поспешно уступил свое место, пересел к Остроумовой — он Вадика побаивался.

Компания уже достаточно разогрелась; все что-то говорили, причем, каждый общался не со своим соседом, а находил собеседника где-нибудь по диагонали. Дама рядом с Ермолаевым громко рассказывала, что завтра она едет смотреть служебную квартиру на Моховой и с утра ей подадут автомобиль с личным водителем. Оказывается (ого!), она вытянула жребий и теперь будет входить в высшую судейскую коллегию республики. Кутасов заинтересовался: он читал в брошюрке, что у московитов таким образом предотвращают коррупцию в органах власти; но одно дело читать…

— Да. Придется на два года взвалить на себя груз ответственности, — неискренне дула губки женщина. — Но что поделаешь — долг перед обществом. Демократия — власть многих. Так что ты там, Софья, завтра уж сообщи руководству, что «Вудстоку» придется пока обходиться без меня. А за жалованьем я буду присылать фельдъегеря: мне же придется теперь еще на курсы ходить…

— Ты чем, Светка, слушаешь, жопой? — Нет, их Софочку невозможно было смутить никаким высоким статусом. Она была бронепоездом. Худеньким, белобрысым бронепоездом… — Я же тебе сказала: меня несколько дней не будет. Лечу с папиком на Гоа. Знаешь где это? Не знаешь, дура! Это португальская колония. Я же целый день всем свой новый купальник показывала.

— А что-то у нас новенький молчит! — зацепилась за Микку голубым взглядом именинница. — Ничего о себе не рассказывает. А я хочу познакоми-и-ться-я…

— Дмитрий у нас вот такой парень. Родом из Вятки, — показал большой палец Ермолаев, рука у него лежала как бы на спинке стула, а как бы — полуобнимала плечи Алены.

Все теперь, конечно, смотрели на Микку. Алена тоже.

— Туда-сюда, учился здесь в Москве, на географа, — жестикулировал ладонью возле плеча девушки Вадик. — Не сложилось. Теперь, значит, вот у нас работает, ждет гражданства. Не в Северо-Западную же ему возвращаться — там у них строго. Могут и в армию забрить.

По легенде все было верно, но почему-то в интерпретации Вадика она выглядела блеклой и плоской. И он, соответственно, тоже. Как-то стало обидно…

— Но на самом деле, Дарья, — подался к имениннице Микка, — я особо опасный преступник. Сознаюсь перед вами как на духу и надеюсь, вы меня не выдадите.

— Да? И что же такой милый мальчик мог сделать? — заулыбалась девушка.

— Не закончив школы, я сбежал из отчего дома и записался в пираты… Вы, Дашенька, конечно, думаете: какие пираты, что он несет. Знаем мы, как выглядят настоящие пираты: чернокожие оборванцы на юрких катерках, нападающие с калашниками на траулеры в Адаманском море. Но дело в том, что я-то записался в космические пираты. Была у меня такая возможность и уж я ее не упустил. Романтика… Вот представь себе: пассажирский лайнер вываливается из подпространства, замирает и начинает по регламенту чистить перышки — проверяет работу всех систем; и тут мы блокируем прыжковую область, высаживаемся на крыло и проникаем через шлюзы.

— Ну-ну? — глаза у Дарьи загорелись, у приоткрытых полных губок появился кончик языка. — И начинается беспредел, насилие…

— Ха! Вот вы о чем… Ну это уже по обоюдному согласию, хотя иногда с демонстрируемым принуждением. Но на самом деле, наша цель — эквитоки. Можно сказать, что это — аналог денежных кредитов, или денег, но суть их заключается в сэкономленном или заработанном свободном времени (у кого как), а у путешествующих на неслужебных судах их обычно навалом. Они и нападение порою воспринимают, как приключение, а сексуальные фантазии — первое, что приходит им на ум. Был однажды такой случай: наш товарищ Рон Кава со своей абордажной командой через аварийный отсек ворвался в служебную часть рейсового лайнера, а его команда, нужно сказать, состоит из его же семейства: там все его жены, их совместные половозрелые дети, ну и вспомогательные боты…

Слушали Кутасова с интересом, охотно ржали. Он понимал, что куратор, если бы узнал о его шалости, очень бы не одобрил этого, может быть, даже придумал ему соответствующее наказание, но, во-первых: Микка выпил, во-вторых: кто воспримет этот треп всерьез — и, между прочим, про настоящее свое преступление он не рассказывал (дурак что ли: чем хвастаться?) — а главное: ему очень уж захотелось, чтобы в этих глазах напротив, под кудряшками, появился настоящий интерес — если не к его персоне, то хотя бы к его истории. И ведь Алена слушала; тянула из стаканчика свое игристое, слушала и мило улыбалась… Вадик Ермолаев, кстати, тоже слушал. Не ожидал от нового приятеля такой прыти? А вот, поди ж ты…

Кутасов уходил, когда еще вечеринка продолжалась. Интересно, до скольких у них там кафешка работает… Но Ермолаев и Алена тоже ушли. Острая на язык Софочка ускакала, затем Женя Остроумова… Стало как-то скучно.

Алена стояла на институтском крыльце.

— Привет, — сказала она, как будто они не виделись только что, там наверху.

— Привет… — он медленно прошел мимо, спустился на пару ступенек и обернулся. — А ты такси ждешь?

— Ну да, — усмехнулась Алена. — С каких это доходов? Мы в пиратские рейды не ходим, левых заработков не имеем.

Она смотрела сверху вниз — ну потому, что стояла выше. Но на самом деле, Микка сейчас понял, что она каким-то образом всегда смотрела сверху вниз, хотя и была, должно быть, ростом ему едва по ухо… Ермолаева ждет, понял Микка. Как это они разминулись? Одета Алена была теперь значительно лучше: пальто горчичного цвета, перетянутое поясом, высокие ботиночки, тонкий джемпер под горло. Ну да, недавно зарплата же случилась; видимо, всю ее на обновку и бу́хнула.

— А тебе в какую сторону? — спросила Алена.

— Мне к Семеновской… Но вообще: все равно, можно и через Энтузиастов — немного крюк, но ничего.

— Да? Ну, тогда пойдем, что ли?

5 глава

Ничего не изменилось. Этот город по-прежнему тонул в свинцовой мгле; даже трудно было представить, что здесь вообще когда-нибудь случается лето и голубое небо. Все же иногда солнце пыталось пробиться к городу — облака рыжели вокруг бледного диска, небо теплело, и тогда угрюмость московских улиц на время сменялась светлой меланхолией. Но звезды никак не могли прорвать двойную оборону мегаполиса, им просто не выпадало ни шанса: по ночам тучи понизу были подсвечены синими фонарями, огнями неона и светофоров, автомобильными фарами.

И все же… и все же все изменилось; Микка чувствовал себя совсем другим. Этим утром он вскочил за несколько секунд до звонка будильника, ударил его по кнопке на первом звуке, включил радио и стал прыгать, приседать и махать руками, подчиняясь голосу инструктора и бодрому аккомпанементу пианино. Потом побежал в душ. Потом наскоро позавтракал.

Вчера он проводил Алену до вокзала. В свое Новогиреево она уехала на электричке. И все дорогу они разговаривали, даже вернее будет сказать, он заливался соловьем, хотя поначалу отчаянно тушевался и не знал какую найти тему, чтобы не выглядеть в ее глазах скучным. Особенно по сравнению с Ермолаевым.

— И долго ты пиратствовал? — помогла ему Алена.

Трамвай пришел полупустой, свободных мест было полно, а они тряслись возле заднего полукруглого стекла и Микка с удовольствием придерживал ее за пояс пальто.

— Ну, расскажи еще о пиратах, у тебя здорово получается. Ты знаешь, ведь я все детство тоже мечтала стать пиратом. Пересмотрела все фильмы.

— Ты? — улыбался он. Вагон шел быстро, отчаянно гремел, и можно было в разговоре наклоняться к Алене совсем близко. Она хорошо пахла яблоками.

— Да. А что? Трудно представить? Я была наказанием для родителей. Лазила по деревьям, кидалась снежками, я даже бегала в мальчишеской шапке: с опущенными ушами, чтобы можно было драться. С девчонками — они не хотели.

Алена смешно морщила носик; у нее чуть поднималась верхняя губа и показывались передние зубки; они были немного повернуты друг к другу и вполне верилось, что в детстве она росла настоящим сорванцом.

— На самом деле, мы, конечно, себя не называли пиратами, — сказал Микка, чувствуя, что у него отчаянно горят уши. — Мы имели коллекторский договор от Республиканского металлургического пояса и формально действовали в соответствии с его положениями. То есть они наняли нас, чтобы таким образом взыскать с конкурентов спорную неустойку. В суде они ее, кажется, проиграли. Хотя ты, конечно, понимаешь, что с точки зрения Альянса и вообще, кого ни возьми, мы, естественно, были самыми настоящими преступниками… Ты вот смеешься, а ведь я тебе полностью доверился и, практически, изливаю тебе душу…

Кутасову, в самом деле, захотелось не просто побалагурить, а рассказать то о чем у него по-настоящему свербило — последний случай, после которого он, наконец, решился порвать и с дядей Румором и со всей его лихой компанией. То есть стал искать способ извернуться и каким-нибудь образом выйти из игры.

Он никому никогда не рассказывал об этой истории, даже не намекал и теперь хотел увидеть, как отреагирует Алена. Ему было важно.

— Ну ладно, не буду смеяться, рассказывай, — попросила она.

Вот он и рассказал.

…В этой акции Микка впервые был ключевым участником. В предыдущих рейдах он тоже сумел проявить себя, и не просто в качестве штурмовика: однажды случилось так, что им пришлось срочно отступать, а Кутасов смог быстро разблокировать шлюз, ведущий на стартовую площадку — помогло его умение взаимодействовать с разнообразными охранительными системами. Его товарищи, конечно, в итоге что-нибудь бы придумали, на худой конец взорвали к чертям панель и перешли на ручное управление, и все же… в общем, свободное братство оценило его способности. А теперь Микка оказался и вовсе на первых ролях, и игра пошла по-крупному.

Он летел вторым классом на роскошном лайнере. Всего один перелет, но вторым классом. Билет обеспечил Кутасова крошечной каютой и в ней он находился один. Кормили синтезированной пищей, душ в санитарной кабинке был ионный, но нейротерминал, неожиданно, оказался по высшему разряду. Подключившись, он сразу ощутил разницу: и со своим домашним и уж тем более с безнадежно устаревшим терминалом на их каперской лоханке. Отличный контакт всех органов чувств, неограниченный бесплатный доступ к библиотеке, а ее каталог оказался необыкновенно объемным.

Коротая время до начала операции, Микка не стал смотреть последние постановки, сейчас он не стремился к новым впечатлениям; искал он в библиотеке совсем не это — он хотел увидеть отца. Конечно, получить живую трансляцию в автономном полете Кутасов и не рассчитывал, но в таком большом массиве данных, почти наверняка, должны были иметься достаточно свежие записи с Круже́ны. Их, например, могли залить в последнем порту. Микка действительно нашел их и нашел записи именно из своего поселка.

Отец Кутасова работал агрономом и много времени проводил под открытым небом. Это было в его характере. Вставал он рано. А значит, Микка мог рассчитывать перехватить его перемещения до того, как начнется всплеск информационного трафика. Конечно, опять возникла проблема с допуском к камерам: данные эти относились к личным и обойти программу безопасности не представлялось возможным. Микка стал горячо просить Сириуса дать ему допуск. Удивительное повторилось — Сириус отозвался. Его ответ невозможно было понять, хотя, как всегда, Микка силился, даже сохранил фразу на архаичном носителе, — записной книжице с целлюлозными страницами — чтобы соотнести с предыдущими ответами и когда-нибудь суметь уловить смысл… но главное! — Сириус снова предоставил ему полный доступ.

Дата записи оказалась всего лишь двухнедельной давности. Отец возился в домашнем саду: ухаживал за виноградной лозой. Он по-прежнему не допускал до своих личных растений ботов. Из извести и золы отец готовил удобрение и обыкновенным совком добавлял в почву. Потом отправился на задний двор, и Микка смотрел, как Кутасов-старший, разбежавшись, прыгает с деревянной кладки в речку, — вода в ней всегда была необыкновенно прохладной, но зато водились красноперые толстолобики — недолго плавает, фыркает на берегу и докрасна растирается во дворе поданным ботом полотенцем. Был виден краешек дома и окно Миккиной комнаты — она выходила на речку.

Впереди у агронома предстоял целый рабочий день, он ждал, когда его позовут на веранду завтракать, а пока готовил к вылету служебный ховер: грузил в него заправленные зонды, что-то у машины саркастически переспрашивал и даже смеялся, подняв острый подбородок вверх… Микка следил за умелыми руками отца и вглядывался в его лицо. Он видел складку, залегшую между бровей агронома, и пытался вспомнить: чудится ему это, или раньше ее не было. Микка бы смотрел и дальше, но ассистент мягко напомнил ему, что пришла пора действовать.

— Работаем, Огонек. Работаем!

Кутасов с сожалением отключился от терминала. Надел форменные брюки и куртку, отделанные по канту малиновыми галуна́ми; осмотрел на визоре себя со всех сторон (в этом темном мундире он себе даже понравился); поправил на плечах фальш-погоны и аккуратно повесил на пояс кортик в металлических ножнах. Кортик считался церемониальным, но, фактически, являлся настоящим холодным оружием, острым и увесистым.

Микке нужно было пройти через всю палубу, миновать обеденную залу, предназначенную для первого и второго класса пассажиров, и проникнуть в техническую зону. Там он смог бы подключиться к главному терминалу. Возможно, он сумеет выйти на систему безопасности и по пути, еще в пассажирской зоне, например, где-нибудь поближе к личным ложам. Это стало бы настоящей удачей. Конечно, кантор подыскал и активировал программу, позволяющую это сделать, а также транслировал в общий эфир ключи, верифицирующие право Кутасова носить мундир и все сопутствующие ему знаки.

В зале Микка взял с подноса у бота узкий бокал с каким-то напитком, поднялся по покрытой красной тканью лестнице, и, изображая рассеянность, оглянулся вокруг. Бокал пришелся очень кстати: руки вдруг стали предательски дрожать и следовало их чем-нибудь занять. Народу вокруг было, как на празднике урожая — похоже, что начало операции совпало с большим обедом. Отовсюду слышались разговоры, звуки столовых приборов и отодвигаемой мебели. Все это покрывала льющаяся из стен инструментальная музыка. Кутасов двинулся в сторону индивидуальных лож. Наверху он почти сразу увидел то, что искал. Возле барной стойки, в метре от пола бледно мерцал символ экстренного входа в бортовую сеть.

— Это он, — подтвердил кантор. — Нам потребуется физический контакт.

Кутасов сделал большой глоток из бокала и направился к терминалу… От терминала навстречу ему, ступая по ковровой дорожке жемчужными туфельками, шла девочка с темными оленьими глазами. Волосы ее были гладко зачесаны и схвачены над виска́ми в хвостики, а на них висли два круглых белых банта. Каждый из них — величиной с ее голову. У девочки были длинные, загнутые вверх ресницы, алые губы и она была очень красивой.

(Микка краем глаза уловил улыбку Алены, но продолжил рассказывать.)

Слева и справа от этого прекрасного видения, облаченного в платье нежного кораллового оттенка, двигались женщины в одинаковых компенсирующих комбинезонах. Обе — черноволосые, скуластые, с жесткими холодными глазами. По их движениям можно было догадаться, что физиология валькирий-телохранительниц дополнена кибернетическими опциями. А девочка смотрела на Микку во все глаза. Она и шла прямо на него, и не представлялось никакой возможности разминуться или сделать вид, что он ее не заметил.

— Здравствуйте, сударь! — сказала девочка звонким голосом, останавливаясь прямо перед Кутасовым.

— Здравствуйте, сударыня…

Одна из телохранительниц гибко шагнула вперед, за спину Микки.

— К графине Эль-Эррдорка следует обращаться: Ваша Светлость, — проговорила она.

— Не слушайте ее, сударь, — досадливо взмахнула рукой девочка. — Меня зовут Аурориа. По вашему одеянию я поняла, что вы экстерн академии искусств и в частности изучаете архитектуру.

— В некотором смысле…

Оказывается костюм, надетый на Микку, когда-то принадлежал вольноприходящему студенту. Кантор, шляпа такая, ему об этом не сообщил.

— И, конечно же, прошли курс оправдания Сириуса. Учились его слушать. Я сама мечтала бы слушать Сириуса. Мой дом владеет Эрдой… Звезда Гелиос в рукаве Ориона. Вы не знаете такую систему? Никто не знает наше захолустье. Это планета-тюрьма. Но главное: на ней невозможно учиться слушать Сириуса, найми хоть тысячу лучших учителей — Эрда заблокирована…

Девочка говорила рассудительно и только движение пальчиков, трогающих юбку пышного платья, выдавали ее волнение.

— Простите, сударь, что я так бесцеремонно занимаю ваше время. Я вот что хотела у вас спросить: но если кто-то пытается научиться разговаривать с Сириусом, хотя бы опосредовано, то ведь это означает, что это все правда и он на самом деле существует. Почему же он никогда не отвечает?

Нужно было соответствовать своему мундиру. Иногда на сложные вопросы помогают ответить азбучные истины, усвоенные еще в школе. Микка положил руку на кортик и наклонил голову.

— Некоторые считают, что тем самым Сириус может нарушить свободу человеческой воли. В известной степени, даже самим своим существованием он уже подвергает ее испытанию, поэтому рационалисты полагают, он сам и сеет в нас зерна сомнения. Не поддавайтесь им, Ваша Светлость. Формальная логика подсказывает нам: все механизмы, приспособления и отдельные системы, что верно служат нам, обеспечивают само наше существование, должны быть кем-то координированы, управляемы единой волей — вездесущим Сириусом.

Глаза Аурории просияли. Это подвигло Кутасова продолжить

— Я скажу вам по большому секрету, сударыня, и пусть это не будет записано в анналы (вслед за Миккой, девочка подняла вверх указательный и большой пальцы), но иногда Сириус отвечает на запросы. Не только опосредовано, как учит теория, а самым настоящим образом — вербально. Но только некоторым людям. Верьте мне, Ваша Светлость. Я такой человек.

— Вы?! И что же он вам говорит? — выдохнула маленькая графиня.

— Не буду вам лгать, Аурориа. Я пока не понимаю.

Графиня сложила на груди руки и замерла. Замерли в напряжении вокруг Микки и Аурории телохранительницы девочки. Тела их напружинились. И валькирий можно было понять: чужак находился слишком близко к их хозяйке, нес вздор, и на поясе у него находилось настоящее оружие… Микка сделал маленький шаг назад.

— Благодарю вас, сударь! Вы мне очень помогли! — зазвенел колокольчиком голос девочки. — Вы не оставите, сударь, своих контактов? Чтобы я могла возместить вам потраченное время. Мне еще не разрешают сообщать свой айди.

Кутасов приблизил запястье к протянутой ладони телохранительницы. Бояться было нечего: даже если бы няньки графини и не послали тут же в утиль его данные, ассистент все равно отправит ложную информацию.

Потом все завертелось. Кутасов добрался до терминала и включил экстренный режим, открывающий общий доступ ко всем дверям и переходам. Замигали аварийные огни. Сигнализация взревела, как в древних постановках и от ее звуков никто не сумел бы остаться хладнокровным. Спасательные системы настойчиво призывали людей вернуться в свои каюты, но они метались по палубам, дезорганизованные и перепуганные. Потянуло дымом, как будто где-то действительно начался пожар. Не удивительно — в такой неразберихе… Кантор передал Микке сообщение: «Огонек, вернись на верхнюю палубу». Значит, штурм начался и его товарищи в зоне действия бортовой сети. «Мы входим. Обязательно разыщи девочку, с которой разговаривал». Легко сказать, она должна быть где-то в самом центре хаоса. Наклонившись через перила с пузатыми чушками балясин, Кутасов увидел розовый промельк.

— Она! Она! — зачастил ассистент. (Он-то чего на взводе?)

Юная графиня жалась к стене возле театрального подиума, в растерянности или испуге прижав руки к груди, мимо нее, и в одну сторону и в другую, бежали люди, а ее сопровождающих не было видно. Расталкивая людей, Кутасов рванул к ближайшей лестнице; проход вниз блокировала живая куча — плотная толпа, и как он перебрался через нее, Микка просто не помнит — видимо, просто механически следовал указаниям ассистента. Внизу Кутасов увернулся от чьего-то локтя, поднырнул под рукой огромного толстяка, облаченного в перламутровую тогу, и в какой-то момент оказался возле подиума. Лицо девочки было бледнее ее бантов. Одна из телохранительниц лежала на ковровой дорожке у ног графини; глаза на скуластом лице с ненавистью смотрели на Кутасова. К счастью она теперь не представляла угрозы; спина у женщины выгнулась, руки раскинулись под странными углами и мелко подрагивали. Что-то явно произошло с ее кибернетической частью.

«Отличный улов, Микка» — голос дяди Румора почему-то прозвучал не в ушах, а из стены, так что девочка вздрогнула: видимо в чужой автономии его ассистент сбоил. — «Это графиня Эррдорка. Опекуны выложат за нее тысячи эквиоков, сотни тысяч! Веди ее в грузовой сектор, к кораблю».

Кутасов сжал зубы и протянул руку, маленькая графиня безропотно позволила взять ее ладонь. Через два прохода людей в коридорах стало значительно меньше, можно было идти, не прижимаясь к стенам. Лифты не работали и Микка с Аурорией спускались по череде лестниц, но они следовали не подряд, а находились в разных секциях.

— Здесь налево, — подсказывал кантор. Наконец ему удалось вытащить из системы планы корабля. — Налево. Через пятьдесят шагов снова налево и вниз.

Некоторые двери были закрыты и со странной судорогой открывались перед ними, другие — обесточены и распахнуты. Микка шел быстро и все время держал пленницу за руку; напряженно слушал кантора. Что говорил девочке ее личный ассистент — неизвестно. Наверное, советовал не сопротивляться. Она не сопротивлялась. Ладонь ее была горячая и влажная. И дрожала.

— Что со мной будет, сударь? — спросила девочка.

Микка взглянул на нее и отвел глаза. Больше он не позволял себе встретиться с ее оленьим взглядом. Корабль их был местом тесным, даже для самой команды, а с пленниками подавно никто не церемонился. Для такой важной добычи, конечно, могли сделать какое-то исключение, но кто знает… кроме того, переговоры о выкупе могли вестись очень длительное время, а сначала корабль заметал бы следы. Что станется на их рейдере с такой хрупкой стрекозой, ведь она привыкла совершенно к другим условиям. И еще… Микка уже многое узнал, и розовые очки романтики давно потускнели, пираты зарабатывали на всем, чем только могли: девочка была очень красивой, с Аурории наверняка бы сняли полную согментальную копию, чтобы тиражировать и продавать.

С рациональной точки зрения, это не могло нанести ей абсолютно никакого вреда, все так, но в некоторых культурах подобное происшествие воспринималось личным позором и у́частью хуже, чем претерпеть от физического насилия. Это навсегда изменит ее жизнь.

Микка с графиней находились недалеко от энергетического блока. Проход был совсем узкий и над ним бесшумно мигали аварийные огни. Ассистент подсказывал Кутасову следовать прямо и спуститься на швартовую площадку. Там его ждал их корабль класса Веретено, но Микка вдруг остановился. Слева в технологической нише находились две пары сдвоенных дверей. По контуру они были обведены мерцающей оранжевой полосой. Эти двери вели к одиночным спасательным капсулам.

Кутасов колебался. Это не являлось панацеей. Маршевый двигатель лайнера взрывался с такой мощью, что убежать от него почти не представлялось возможным, поэтому капсулы оснащались индивидуальным прыжковым двигателем. Иногда они выбрасывали пассажира в очень отдаленные области, где они могли болтаться, посылая во все стороны сигнал бедствия, пока не закончится ресурс жизнеобеспечения. В общем, это оборачивалось той еще лотереей.

Девочка все поняла, она была очень смышленая; лицо ее побледнело.

— Благодарю вас, сударь… Микка. Я буду молиться за вас, — сказала она.

Дверь за ней закрылась; спустя короткое время Кутасов ощутил едва уловимый толчок: капсула выстрелила…

— Что же девочка? Она выжила? — тихо спросила Алена.

Они как раз зашли на железнодорожный вокзал и мимо торговых ларьков прошли к перронам. Электричка уже стояла, все двери были распахнуты и теплый свет трапециями падал на влажный бетон платформы.

— Я не знаю. Мне очень хотелось об этом узнать, но не вышло: я не успел. Именно в этом рейде корабль корсаров оказался блокирован военным эсминцем. История нашей веселой компании бесславно закончилась. Но капсулы эти очень надежные. Главное, чтобы она выскочила где-нибудь в районе основных путей.

— Я, конечно, понимаю, Митя, — торопливо сказала Алена. Электричка сейчас должна была уйти. Они стояли на тамбурной площадке, и Кутасов держал руку на открытой створке, — что это очень важная для тебя история, и поэтому ты облек ее в такую форму… Сириус и прочее — не знаю, что это означает, не трудись объяснять. Главное я поняла: произошедшее заставило тебя пересмотреть свое отношение… ко всему, и еще… тебе обязательно нужно было с кем-нибудь этим поделиться.

Электричка дрогнула всем телом. Кутасов, спиной вперед, шагнул на платформу.

— Ты не кто-нибудь, — успел сказать Микка, прежде чем створки дверей захлопнулись.

Это было вчера.

А сегодня Микка думал, что последние слова он сказал поспешно. Этим он мог отпугнуть Алену. Может быть, даже и всю историю не следовало рассказывать. По крайней мере, не в первую же встречу. Она могла решить, что он заигрался… И все же Кутасов надеялся, что у него будет возможность исправить положение и реабилитировать себя в глазах Алены. Почему бы ему не проводить ее и сегодня?

Софочка на работе отсутствовала, все об этом знали, и в офисе царил легкий хаос. Маленький такой бордельеро… Не кому было гавкать, дамы-телефонистки через одну занимались не работой, а обсуждением сплетен и цен. Арлазаров, привлеченный необычным шумом, вылез из своего кабинета, постоял возле вишневой двери в мрачной созерцательности и ретировался: наверное, решил, что не царское это дело — овчарку из себя изображать… Тем более не очень-то на его появление дамы отреагировали.

Даже Каратаев сегодня вел дела в другом стиле — словно нынче не вторник, а вечер пятницы; протянул Микке всего две свежие заявки, и то, не с порога, а спустя какое-то время. Дверь в смежную комнату была распахнута; возле рабочего места Риты Гришиной, облокотившись на ее стол, терся тот парень со склада — они шушукались и он ее чем-то смешил; Лена Васильева занималась макияжем.