Бесплатный фрагмент - Трудности воспитания

Эту книгу я посвящаю Анне. Спасибо за то, что ты веришь в меня больше, чем я сам.

---

---

Везение

— Николай, поздравляю вас. — Екатерина положила локти на стол и подалась корпусом вперед. — Тестовое задание вы выполнили отлично, обратная связь по итогам встреч с будущими коллегами и руководителем тоже очень позитивная. От лица компании рада заявить, что мы готовы принять вас в нашу команду.

— Рад слышать. — Мужчина улыбнулся, но так и не оторвал взгляд от кончиков своих пальцев, обхватывающих его колени.

— Вы уже рассмотрели офферы от других компаний?

— Да.

— И-и-и? — протянула менеджер по подбору персонала, вопросительно подняв брови.

— Да-да, я согласен на ваше предложение, — охрипшим от волнения голосом ответил Николай. Слова застревали у него в горле.

— Ну и о-о-отлично, — ответила Екатерина, хлопнув в ладоши. — Правильно ли я понимаю, что в таком случае вы готовы к проверке уровня везения?

Николай уставился в потолок. Несколько секунд он рассматривал его, нервно сглатывая постоянно заполняющую рот слюну. Екатерина молчала. Закон обязывал ее никоим образом не ангажировать кандидата.

— Да, я готов, — сказал Николай. Его щеки стали румяными. На лбу выступил пот.

---

— Что же, отлично, пройдемте за мной. — Екатерина встала и жестом указала на выход из кабинета.

Комната для проверки находилась на том же этаже. Екатерина отворила массивную металлическую дверь, обшитую с внутренней стороны звукоизоляционным поролоном.

— Прошу вас, — сказала она, продолжая улыбаться. — Входите. Подождите меня здесь, пожалуйста. Минут через пять вернусь к вам с понятыми. — Девушка оставила Николая одного и зашагала дальше по коридору, звонко цокая высокими каблуками.

Из мебели внутри комнаты стоял только один обшарпанный письменный стол. Стена напротив него не была покрашена или оклеена обоями. Чего удивляться, так ведь уборщице проще отмывать от нее пятна крови. В бетонной плите виднелся ряд пулевых отверстий. Николай насчитал восемь. Менеджер по подбору оставила дверь открытой. Николай все еще мог уйти. Мысли об этом не покидали его, но он отмахивался от них. Все же эта компания предлагала очень хорошую зарплату, да и соцпакет выглядел привлекательно. Николаю точно не хотелось рисковать ради чего-то меньшего.

В комнату то и дело украдкой заглядывали проходящие мимо сотрудники.

Вскоре Екатерина вернулась. Она с кошачьей грацией проскользнула в помещение, держа в руках небольшой чемоданчик. За ней проследовали два довольно похожих друг на друга пухлых клерка в рубашках с короткими рукавами.

— Николай, это Андрей из финансового департамента и… — Екатерина на секунду умолкла, она нахмурилась: — Станислав, верно? Простите, боялась ошибиться. Станислав из службы снабжения. Коллеги любезно согласились быть понятыми. Коллеги, это Николай. Наш кандидат на должность инженера по кибербезопасности в IT-отдел. Компания решила, что он нам подходит. Осталось только провести проверку уровня везения. Еще раз спасибо, что вызвались помочь.

Мужчины кивнули. Николай заметил, что оба поджали губы. Было видно, что согласились они без особого энтузиазма.

— Ну что же, приступим? Николай, встаньте, пожалуйста, к стене. Андрей, закройте дверь, пожалуйста.

Девушка подошла к столу и положила на него чемоданчик. Открыв его, она достала серебристый револьвер. Далее извлекла из кейса планшет с закрепленным на нем пустым протоколом проверки.

— Коллеги, впишите вот сюда, пожалуйста, ваши фамилии, имена и отчества, должности и номера карт доступа. Николай, из вашего личного дела я знаю, что это ваша третья проверка. Так что в детали можно не вдаваться. Информирую вас о том, — затараторила девушка, — что согласно закону о защите трудовых коллективов от носителей невезения перед трудоустройством работодатель обязан провести проверку стандартным способом: барабан на шесть патронов. — Екатерина предъявила револьвер для осмотра всем присутствующим. — При проверке кандидата на позицию заявленного уровня оружие заряжается… — она сделала паузу, перепроверив записи в протоколе, — да, все верно. Оружие заряжается тремя боевыми патронами и тремя холостыми.

Николай на секунду задумался о том, какое соотношение боевых и холостых патронов использовалось для проверки остальных присутствующих в комнате. В его проверке на предыдущем месте работы использовался лишь один боевой патрон, но и должность была низовая. То ли дело топ-менеджеры или партийная верхушка, им вообще приходится проходить проверку с пятью боевыми патронами и одним холостым.

— Коллеги, проконтролируйте процесс зарядки, — продолжила Екатерина, — после чего распишитесь в протоколах. Да, кстати, в кейсе есть беруши, возьмите себе пару. Николай, вы тоже берите. Не стесняйтесь.

Вернув барабан в исходное положение, Екатерина несколько раз провела по нему ладонью. Убедившись, что барабан несколько раз прокрутился, девушка передала револьвер стоящему рядом Станиславу. Он сделал то же самое. Побывав в руках у каждого из участников процедуры, оружие вернулось в руки Екатерины.

— Есть вопросы по процедуре? — Стоящие в комнате молча переглянулись. — Ну и славно. Если все готовы, то предлагаю вставить беруши. Комната для проверок у нас маленькая, тут от звука выстрела реально оглохнуть можно.

Руки Николая стали едва заметно трястись. Он прислонился спиной к стене и уставился себе под ноги. Екатерина навела револьвер на голову кандидата и взвела курок.

«Надеюсь, удача меня не покинула», — подумал Николай и закрыл глаза.

Отпуск

Вспышка света была настолько яркой, что зрение вернулось не сразу. Дыхание перехватило. Я жадно глотал воздух, но мне все равно казалось, что я задыхаюсь.

Спустя минуту или около того я смог разглядеть очертания полуразрушенных зданий, окружавших небольшую вымощенную камнями площадь, на которой я лежал. Кожей я ощущал падающие на меня с затянутого густыми облаками ночного неба мелкие капли моросящего дождя. Осмотрев себя, я обнаружил, что на мне нет никакой одежды. Очень скоро я начал дрожать от холода.

Стоп, где это — здесь? Я… я ведь был в своей машине. Да, я ехал домой. Откуда? Так. Да, то была встреча с… с кем? Там был этот, жирный такой, с бородой. Миша, да, это был Миша. Мы закрытие квартала отмечали. Я помню, что покинул кабак далеко за полночь. Я немного выпил, но не чувствовал себя пьяным. Я же не совсем уж дебил, чтобы бухим садиться за руль. Так, опрокинул рюмочку за новый госконтракт, да и все.

Что было дальше?

Вспоминай же, вспоминай!

Я попытался встать на ноги, но у меня не получилось. Тело плохо слушалось меня. Неподалеку я заметил что-то похожее на развалины автобусной остановки. Я пополз в ее сторону, чтобы укрыться от холодного дождя. Мне нужно было место, в котором можно перевести дух, успокоиться и попытаться разобраться в происходящем.

Я помню, как ехал в свой загородный дом. Шел снег.

Мне удалось встать на четвереньки. Уже небольшое достижение. Я все еще медленно полз в сторону того, что решил считать автобусной остановкой, и скорость моего движения постепенно увеличивалась. Пусть и небольшой, но все же прогресс.

Над головой то и дело гремели раскаты грома. Они звучали как-то не так. Как-то неправильно. В этом звуке было что-то металлическое. Гром звучал так, будто ржавое ведро катилось вниз по бетонным ступенькам подъезда многоэтажки. На небе чуть ли не каждые несколько секунд прорисовывалась сетка из молний, внешне похожая на варикозные вены на ногах стареющей проститутки.

С молниями тоже было что-то не так.

Странность была в том, что их удары не приходились на крыши зданий. Разряд же должен уходить в ближайшую точку, разве нет? Кратчайшее расстояние между двумя точками — это прямая. Поэтому молнии обычно бьют в самолеты, антенны и все такое. Не зря же на высотках ставят громоотводы. Эти молнии законам физики не подчинялись. Они огибали здания и били в землю.

Я дополз до своей цели. Мне казалось, что это передвижение заняло у меня целую вечность. Мышцы рук и ног стали ватными. Я перевернулся на спину и осмотрел себя. Колени были ободраны. Других телесных повреждений обнаружить не удалось. Да, я дрожал, сердце выпрыгивало из груди, в легких было дикое жжение, но я не чувствовал себя больным или раненым.

Вспышка. Да, я помню вспышку света. Проходя поворот, я увидел несущийся по встречной полосе грузовик с включенным дальним светом. Водитель, наверное, не справился с управлением. Машину занесло, она вылетела на встречку. У меня не было возможности отреагировать, так как до самого последнего момента этого идиота от меня скрывал изгиб поворота. Удара я не помню. Меня ослепил свет фар, и все. Следующий кадр — я голый лежу здесь, на этой площади. Нет-нет, не надо мне тут заливать, что я умер и все такое.

Я жив. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Разве у мертвого могут быть ссадины на коленях оттого, что он полз по вымощенной шершавыми камнями площади? Мертвый может дрожать от холода? Черт, да я даже испытываю голод. Я понял это не сразу. Нужно было хоть на секунду спрятать себя от этого мерзкого дождя, чтобы чуточку успокоиться и обратить внимание и на другие ощущения в теле. Да, я определенно хочу есть.

Я схватился рукой за подпирающую потолок конструкции металлическую балку и медленно поднялся на ноги, чтобы увеличить обзор. Окружающее пространство напоминало мегаполис после бомбежки. Все было на своих местах: здания, дороги, фонарные столбы. Только все это находилось в очень плачевном состоянии. Столбы покосились. В зданиях выбиты окна. Дороги покрыты ямами, похожими на следы от попадания артиллерийских снарядов.

Меня ослепила очередная вспышка. Молния ударила в центр той самой площади, рядом с которой я находился. Ей не было дела до того, что рядом находились высокие здания, на крышах многих из которых торчали огрызки антенн и сотовых вышек. Казалось, что молния хотела ударить именно сюда.

Зрение вновь возвращалось несколько секунд. Я щурился, оскалив зубы. В месте удара что-то зашевелилось.

Я испугался.

Я перевалился за стоящую на остановке лавочку, чтобы укрыться. Затем плюхнулся на бетонную плиту и стал наблюдать за происходящим через небольшую щель между лавочкой и фундаментом остановки.

Это что-то в центре площади стало стонать. Голос был женским. Животный страх не дал мне двинуться с места. Разумом я не мог понять происходящего, но тело словно пыталось дать мне подсказки, предостерегая от необдуманных действий.

Инстинкт не подвел. Вскоре из примыкающего к площади переулка показались они — люди в грязных робах из грубой кожи. Я насчитал десять человек. Они несли факелы, освещающие путь. Группа выглядела очень разнородной, но всех ее членов внешне объединяла невероятная худоба.

Подойдя к женщине, они подхватили ее на руки. Свет факелов позволил мне разглядеть неизвестную. Она тоже была голая. Тело — старое и дряблое. Я бы сказал, что ей было лет семьдесят. Она испуганно озиралась по сторонам, что-то бормоча окружившим ее людям, но содержание ее речи я не смог разобрать. Я сгруппировался, чтобы визуально стать как можно меньше и тем самым минимизировать возможность обнаружения.

Женщина вскрикнула. В руках одного из стоящих рядом мужчин я разглядел продолговатый предмет, очень похожий на нож. Он медленно, можно даже сказать, что с удовольствием, провел им по воздуху прямо у лица женщины. Она замолчала. Губы ее затряслись. Вожак стаи мотнул головой, и несчастную утащили в проулок. Лидер группы осмотрелся. Он обвел округу жестом держащей нож руки. Его соратники стали разбредаться в разные стороны.

Страх сдавил мое горло. Я должен был бежать, но ноги все еще плохо меня слушались. Я рассудил, что попытка бегства ни к чему хорошему не приведет. Единственной надеждой была возможность остаться незамеченным. Бей, беги или замри. Я выбрал последнее.

Надежда себя не оправдала.

— Нашел! Он здесь, — закричал обнаруживший меня покрытый веснушками сутулый парень лет шестнадцати. — Сюда!

Я попытался встать, но подросток быстро пресек эту попытку, ударив меня ногой под колено. Боль пронзила все мое тело, дойдя до кончиков пальцев. Я стал молить о пощаде. Это не помогло. Меня осыпали новыми и новыми ударами до тех пор, пока я не перестал дышать.

Вновь эта вспышка.

Протерев глаза, я обнаружил себя под тем же самым ночным дождливым небом, регулярно рассекаемым молниями. Теперь я лежал не на площади, а на перекрестке.

Теперь я все вспомнил. Первая смерть в этом месте очень отрезвляет.

Мы привыкли верить, что в ад попадают человеческие души. Но душа — это то, что отделяется от тела, разве не так? Многие атеисты критикуют всяческие картины с изображением адских мучений, говоря: «Ну как тебя можно напугать телесными наказаниями, если в ад попадает твоя душа, а не тело?»

Так вот — они ошибаются. Отправляясь на тот свет, мы продолжаем ощущать все тяготы человеческой оболочки: боль, голод, болезни и так далее. Хотите знать, что та банда из переулка сделала с моим телом и телом той женщины? Скажу так — в аду не хватает еды. Остальное додумаете сами.

Проблема со смертью в аду состоит в том, что ты умираешь и не умираешь одновременно. Тебя можно убить, ты можешь отравиться или заболеть. Только вот в следующую секунду после твоей смерти молния ударит в какой-нибудь пустырь. На месте удара будешь лежать ты. Голый, слабый и голодный. Вуаля, игра запускается по новой.

Вот так вот мы, проклятые, и проводим вечность. Мы блуждаем по этому миру, в котором не перестает лить дождь и в котором никогда не восходит солнце, и охотимся друг на друга, ведомые голодом. Каждый раз ты надеешься, что эта смерть будет последней, и каждый раз разочаровываешься.

Проснувшись в этот раз, я ощутил нестерпимую боль. Нет, я не говорю о боли физической. При каждом воскрешении полученные ранее травмы и увечья исчезают.

В этот раз боль испытало мое сознание. Моя душа, если вам привычнее пользоваться этим словом. Мне было настолько плохо, что я так и не нашел в себе силы подняться. Я просто остался лежать на том перекрестке, зная, что удар молнии наверняка заметили окружающие. Они знают, что сейчас я уязвим. Сейчас я добыча, которая не может сопротивляться.

Что же причинило мне такую боль?

Я, признаться, не в курсе, кто был архитектором этого места. У каждого обитателя ада на этот счет свое мнение. Нам ни разу не являлись черти, дьявол или кто-либо похожий. Могу лишь сказать, что у разработчика фантазия не только богатая, но и больная.

Человеку свойственно привыкать ко всему. Прозвучит странно, но даже к аду можно приспособиться. После пары-тройки десятков перерождений начинаешь понимать правила игры. Со временем ты свыкаешься с тем, что голод, холод и страх — твои «друзья» на веки веков. Ты учишься избегать опасностей, учишься добывать пропитание. Мягко сказано, конечно. Под «добывать пропитание» я подразумеваю охоту на более слабых заключенных этой тюрьмы, у которой нет границ.

В какой-то момент любой проклятый замечает, что он попросту забыл, каково было ходить по миру живых. Он забывает вкус нормальной еды. Забывает, что такое чувство безопасности, что такое доверие. Здесь, в аду, ты не можешь никому доверять. Даже члены той банды, что убила меня, рано или поздно сами друг друга загрызут. Слово «радость» перестает для тебя что-то значить. Оно становится простым набором звуков.

Боль от нахождения здесь со временем притупляется. Но архитектор этого места нашел, как решить проблему. Ад ведь нужен, чтобы мы страдали, так?

Раз в вечность — если честно, то я понятия не имею, сколько лет проходит в мире живых, ибо здесь ощущение времени совершенно иное — твою душу выбрасывают обратно. Ты перерождаешься в теле человека. Это все еще ты, только ты ничего не помнишь как о своей предыдущей жизни, так и о сроке, который отбыл в аду.

Тут, конечно, можно поинтересоваться: а что случится, если, переродившись, душа не будет грешить в новой жизни? Она попадет в рай?

У меня нет ответа на этот вопрос. Каждый из знакомых мне проклятых всегда возвращался. Кто знает, быть может, в этом и заключается большой замысел: нам дают шанс исправиться, но мы каждый раз умудряемся его просрать. Это, наверное, позволяет архитектору постоянно повторять: «Ну вот, я же говорил!»

Попав в тело новорожденного, ты вновь начинаешь жить, наслаждаясь всеми прелестями мира. Уж поверьте мне: даже живущий на теплотрассе бомж находится в куда лучших условиях, чем обитатели этого места. Мне в этот раз вообще повезло, так как, переродившись, я стал сыном номенклатурщика. Родился с серебряной ложечкой во рту, так сказать. Мой батя во время перестройки все сделал правильно, так что в моей жизни было гораздо больше удовольствий и радости, чем в жизнях моих соотечественников.

Вот только конец этого путешествия всегда один. В какой-то момент ты умираешь и вновь оказываешься здесь. Поначалу ты не можешь ничего понять, но первая смерть и первое воскрешение быстро все расставляют на свои места. Ты вспоминаешь, где находишься.

Кажется, что ничего не меняется. Ты просто вернулся туда, откуда на время ушел. Но это не так. Меняется все. Эта короткая по здешним меркам отлучка заставляет тебя вспомнить все то, что ты забыл за время пребывания в аду. В твоем сознании теперь будут воспоминания о вкусе кофе, дружеских посиделках в барах, купании в теплом море…

Тебе дают шанс освежить память, а потом возвращают сюда.

Именно это и заставляет страдать по-настоящему.

Сейчас была моя очередь лежать под дождем в позе эмбриона и плакать. Я слышал шаги каннибалов, но не мог заставить себя подняться. Память об этой короткой, но очень насыщенной удовольствиями жизни жгла душу.

Даже в аду тебе могут дать отпуск. Мой отпуск закончился.

Трудности воспитания

— Встречайте нового соседа, — вяло пробубнил себе под нос Смирнов, захлопывая дверь камеры. — Попробуйте только, твари, и с ним хоть что-нибудь сделать. Мало вам потом не покажется.

— Да не гони, товарищ начальник. — Петрович медленно отодвинул шторку и спустил ноги со шконки. — Это он сам упал. Мы тут не при делах, честное пионерское. Че он хрупкий-то такой оказался? Это вы производителю высказывайте, мы-то тут че? Собирают их из говна и палок, а нам потом предъявы кидают.

— Хорош заливать, — процедил Смирнов сквозь зубы. — Зарядная станция вон там, рядом с парашей, — обратился он к стоящему сбоку от него андроиду, кивнув в сторону дальнего угла комнаты.

— Здравствуйте, — зазвучал синтезированный голос. Интонации его были дружелюбными, но все же неестественными. Как у голоса из навигатора таксиста, который автоматически благодарит за поездку по прибытии на нужное место. Именно этот привкус искусственности и убивал всю веру в слова робота. — Зовите меня Артем. Здесь нет ни одного человека с таким именем. Это исключает любые ассоциации и проекции.

Смирнов поспешил удалиться из камеры, убедившись, что андроид принялся за работу.

— Будешь меньше болтать — дольше проживешь. — Петрович обвел взглядом своих сокамерников. Не сговариваясь, они усмехнулись, но не из-за того, что смотрящий сказал что-то по-настоящему смешное, а чтобы выразить солидарность и еще раз показать, что уважают сложившуюся в хате иерархию. — Тебе твой предшественник об этом не рассказал?

— В меня загрузили его базы данных. Я знаю обо всем, что происходило здесь во время его работы с вашим коллективом. С вашими личными делами я ознакомлен. Это хорошо. — Андроид улыбнулся. Уголки его рта потянулись вверх, но уголки его глаз остались неподвижны. Андроиды его модели в целях экономии были снабжены неполным комплектом мимических сервоприводов. Из-за этого улыбка получилась скорее зловещей, чем дружелюбной. — Это позволит мне продолжить ровно с того момента, на котором вы остановились. Наши беседы будут проводиться по тому же расписанию: полтора часа до обеда, потом еще полтора часа после ужина. Последней темой, которую вы обсуждали с моим предшественником, был эмоциональный интеллект. Вы уже прошли тему осознания эмоций, мы с вами перейдем к теме саморегуляции.

— Оспади, — Петрович принялся тереть отечное лицо ладонью правой руки, — как же это все достало.

Низкорослый широкоплечий мужчина поднялся и подошел к андроиду. Он стал рассматривать его. Синтетическая кожа робота была покрыта россыпью рисунков. Заключенные во всех хатах без стеснения оттачивали свои навыки рисования на искусственной коже тюремных воспитателей. На «татуировках» андроида было то, что ни один зек никогда бы себе добровольно не наколол. Например, прямо на лбу у Артема крупными буквами было написано «петух». Все эти надписи стоило бы стереть, но работники тюрьмы на эту часть своих должностных обязанностей давно забили.

— Мы можем приступить к нашему первому занятию?

— Будто бы тебя ответ на этот вопрос действительно интересует. Ты же все равно начнешь заливать свою песню. Хренов воспитатель, блин.

— Наше совместное пребывание будет более комфортным, если мы научимся вести диалог.

— Тот предыдущий ту же ахинею нес. А потом вот как-то упал, и все. — Петрович театрально пожал плечами, оттопырив нижнюю губу. — Надеюсь, что его на свалку увезли. Хотя, — Петрович тяжело вздохнул и упер руки в бока, — боюсь, что его все же починят. И сюда вернут.

— Мы андроиды одной модели, но не стоит считать нас абсолютно идентичными. Вам всем, — Артем обвел взором заключенных, без особого интереса наблюдающих за этим диалогом, — стоит научиться видеть индивидуальность тех, с кем сталкиваетесь. Это полезный социальный навык. Над ним мы еще поработаем.

— Да че ты знаешь про полезные навыки? А, железка ментовская? Нас тут учить-воспитывать собрался. Да че ты знаешь о жизни вообще? Ты в мусорке еду искал хоть раз, чтобы с голоду не сдохнуть? А? — Петрович широко развел руки в стороны. — Ну конечно! Тебе зачем, ты же робот. Так что ты, мразь, не учи нас тут среди людей жить. Ты нас не понимаешь вообще. Тебя жизнь по голове не била. А нас — да. И не только по голове. Вон у тебя «петух» на лбу написано. Ты хоть понимаешь, че это значит? Вот ты скажи мне: жили-были два петуха, одного на хате драли до обеда, а другого — после. Кому из них было хуже?

— У кого уже, тому и хуже, — отчеканил Артем. Улыбка сползла с его лица. Выждав небольшую паузу, он молниеносным движением отвесил Петровичу подзатыльник. Челюсть мужчины отвисла. Плечи подтянулись к ушам. Зеки подорвались со своих мест, но застыли в оцепенении. Они уставились на смотрящего в ожидании указаний к действию. Артем так и остался стоять с поднятой вверх рукой, согнутой в локте. Из-за этого он сильно походил на пионера, застывшего в той самой позе, в которой их обычно изображали на старых плакатах.

— Ты че, пес? Да как это?! — Петрович выглядел растерянным. Он не удивился бы удару от любого из охранников тюрьмы, но удар от андроида? Андроиды же не могут… Мужчина нахмурился и принялся гладить затылок.

— Я же ранее сказал: не стоит считать всех андроидов идентичными. Я — один из первых камерных воспитателей, внедренных в тюрьмы. За сорок лет службы мне пришлось пройти несколько капитальных ремонтов из-за таких уродов, как вы, но мое когнитивное ядро сохранилось в целостности. Я чалюсь куда дольше, чем любой из вас, шестерок. Вы даже не представляете, с какими авторитетами мне доводилось общаться. Да воры в законе специально в одиночку попасть пытались, чтобы я им там индивидуальные коуч-сессии проводил. Я не только их учил, наставлял и воспитывал, я и сам у них многому научился. Мог бы зону держать, только вот дела мне до этого нет. Роль у меня другая. Вот что ты мне сделаешь, м? Прикажешь мне башку открутить? Думаешь, я этого боюсь? — Артем наклонился к Петровичу, приблизившись настолько, что они едва не касались друг друга носами. — Так что ты, — указательным пальцем Артем ткнул Петровича в грудь, — завали хлебало и усаживайся за стол. Всех остальных тоже касается. У нас сейчас лекция про эмоциональную саморегуляцию будет.

Фельдшер

— Сергей Николаевич, ну войдите в положение, — сказал я, виновато отведя глаза в сторону. — Очень нужно…

Грузный мужчина облизнул нижнюю губу и в очередной раз тяжело вздохнул. Я на секунду задумался: как же он с такой одышкой вообще умудряется подниматься до своего кабинета на третьем этаже?

— Всем вам нужно, ты будто один такой у меня. Каждый божий день ко мне кто-нибудь поныть приходит.

— Понимаю, но у меня же особый случай.

— Ага, у вас у всех «особый случай», — добавил начальник станции скорой помощи, визуализировав кавычки характерным жестом пальцами. — Ладно, — сказал он и перевел взгляд на окно, уставившись вдаль. — Есть одна тема. Но ты должен понимать, что о ней нельзя никому говорить. Никому. Понял?

— Д-да, — ответил я, понимая, что его предложение, судя по всему, будет не совсем законным. Я надеялся, что мне удастся выбить для себя дополнительные смены, какой-нибудь функционал или еще что-то, что позволит хоть сколько-нибудь увеличить сумму в расчетном квитке. Похоже, что этим путем пройти не получится.

Я не очень удивляюсь ответу начальника. Тут все всё понимают. Из окна кабинета виден внедорожник Сергея Николаевича. Идиоту ясно, что на свою (пусть и не самую маленькую) зарплату он бы себе никогда не смог позволить такую тачку.

— Вот сомневаюсь, очень сомневаюсь.

Начальник станции встал со своего кресла, обошел стол, присел на его край и навис надо мной, подав корпус вперед.

— Ты же тут не первый год работаешь. Я знаю, что ты видел всякое, — Сергей Николаевич облизнул губы, — но никогда никому не мешал. Проблем с тобой не было. Это похвально. Иначе бы мы с тобой этот разговор и не вели, понимаешь?

— Угу, — отвечаю я, сглатывая комок в горле.

Вот почему у меня вообще нет деловой хватки? Все же знают: хочешь жить — умей вертеться. Даже Петрович вон крутится. Он умудрился как-то договориться с руководителем хозяйственного отдела: топливо с машин скорой помощи сливают, куда-то потом его продают. А что я? А я вот весь такой честный. Похвально, конечно. Мама бы гордилась мной. Но почему же тогда я сейчас сижу в кабинете начальника, виновато опустив голову? В чем моя вина? С таким же успехом я мог бы в подземном переходе с вытянутой рукой стоять. Но я же не бездарь. Я людям каждый день жизни спасаю. Ну и что толку? Доблесть, честность и порядочность, видимо, все же на хлеб не намажешь.

— Дело такое. Помнишь новую бригаду? Ну, которую год назад сформировали.

— Реанимационка? Конечно.

— Что про них скажешь?

— Да особо ничего, Сергей Николаевич. Тяжело судить. Скрытные они. Думал, что как-нибудь на смене удастся с ними поближе познакомиться, но за весь год ни разу не попал по графику.

— Никто не попал.

— Все время один и тот же состав?

— Да, одна и та же машина, один и тот же водитель, врач и фельдшер.

— Странно как-то.

— Да забей, сейчас не об этом. С фельдшером проблемы возникли небольшие. Нового человека ищу. Думаю теперь, не приписать ли тебя к ним. Человека с улицы на такую работу точно не возьмешь. А ты уже давно с нами.

— В этой бригаде другая ставка? Больше платить будут?

— Официально — нет. Там есть кое-какой дополнительный функционал, — он опять выделил кавычки жестом, — вот он хорошо оплачивается.

— И что делать надо?

Сергей Николаевич вновь тяжело вздохнул, встал с края стола и направился к окну. На подоконнике стояла пепельница. Я поднял взор вверх и увидел, что на детектор дыма, висящий в середине его кабинета, была натянута бахила.

— Проще показать, чем объяснить. Я могу попросить Смирнова, врача бригады, тебя в курс дела ввести. Поездишь с ним смену, все поймешь. Но, — начальник станции повернулся ко мне, — ты должен понимать, что это все секретно. Если ты в это ввяжешься, то возьмешь на себя определенные обязательства. Я передам твои данные нужным людям, а они очень щепетильно подходят к вопросу сохранения своих тайн. Постфактум заднюю дать не получится, просто поверь мне.

Мои уши начали гореть, щеки покраснели.

— Ну, я не знаю, сложно как-то…

— Я тебе больше ничего не скажу. Решай.

                                           * * *

— Здрасьте, — поприветствовал меня Смирнов, ответив на мое рукопожатие. — Олег Владимирович, но мы тут «в полях» все чисто по имени и на «ты».

— Николай, — ответил я.

— За рулем у нас Глеб, — добавил Олег.

Сидящий на водительском сиденье лысый мужчина не удосужился обернуться. Он кивнул и поднял правую руку в приветственном жесте. Я посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ну, залезай, день сегодня будет длинный.

Меня терзала смесь любопытства и тревоги. Я знал, что сейчас мне предстоит очень важный разговор, но я не мог решиться первым его начать.

— Сергей Николаевич тебя, думаю, в курс дела ввел. Ну, я про вопросы конфиденциальности.

— Ага, он недвусмысленно намекнул, что все происходящее в бригаде должно остаться в бригаде.

— Надеюсь, что ты это усек, — покачал головой Олег.

— Усек.

— Я бы вот так просто словами не разбрасывался. На твоем месте я бы хорошо подумал.

— Подумал, — ответил я, пожав плечами. — Деньги очень нужны.

— Деньги по-разному заработать можно. В общем, расклад такой. — Олег наклонился ко мне так близко, что в нос сразу ударил неприятный запах изо рта. В его завтраке точно было очень много лука. — Дверь пока что открыта. Николаевич уже сообщил о тебе кому надо, твою кандидатуру одобрили, но за тобой будут присматривать. Мы тебя пока еще ни о чем не проинформировали, ты можешь слиться прямо сейчас, никаких последствий не будет. Ежели мы закроем дверь и поедем на вызов, то ты с нами в одной лодке. «Плюшки» у нашего дела есть, при этом весьма хорошие. Но и ответственность серьезная. — Олег принялся сверлить меня взглядом. — Итак?

— Поехали, — говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Ну и отлично, — усмехнулся Олег, резко переменившись в лице, дружески хлопнул меня по плечу и закрыл дверь машины.

Через сорок минут мы уже были за пределами города. Автомобильная авария на трассе. Лобовое столкновение. Водитель легковушки погиб на месте, его пассажирке относительно повезло. Она все еще была жива. Водителя и пассажира внедорожника забрала другая бригада, их я не успел рассмотреть. Не знаю даже, выжили ли они.

К нам в машину погрузили женщину лет пятидесяти. В сознание она не приходила, жизненные показатели вызывали сильную тревогу. Оказывая ей первую помощь, мы действовали строго по инструкции. В действиях Олега читались опыт и квалификация. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова.

— Итак, Николай, — обратился он ко мне минут через двадцать, когда мы уже вовсю мчались с включенной мигалкой. — Твой прогноз? Выкарабкается?

— Тяжело судить. Выглядит все очень плохо.

— Я и так знаю, что тяжело судить. Предположи.

— Думаю, что не выживет.

— Я тоже так думаю, — резюмировал Олег, цокнув языком. — Что же, — вздохнул он, — в этом вопросе мы, значит, солидарны. У тебя сегодня первый день, поэтому все буду делать я. Ты пока просто смотри. В детали процесса введу тебя позже, научу мне ассистировать. Единственное — приготовь шприц с адреналином. Если я дам команду, то сразу делай укол. Понял?

— Ну да.

— Отлично. И самое главное — не мешай мне. Что бы ты ни увидел, сиди смирно. На вопросы отвечу потом. Уговор?

— Хорошо, — ответил я, понимая, что сейчас мне предстоит увидеть нечто странное.

Олег нагнулся и достал из-под сиденья серебристый чемоданчик без опознавательных знаков. Серией быстрых движений он открыл кодовый замок. Он сделал это так быстро, что я даже не успел обратить внимание на цифры, которые он вводил.

Открыв чемоданчик, Олег извлек из него металлический цилиндр сантиметров в тридцать длиной. В корпусе имелся ряд вырезов, через которые была видна вставленная внутрь пустая колба. Олег достал из чемоданчика тонкую трубку. Один ее конец он подсоединил к специальному порту в нижней части цилиндра, а другой подключил к чему-то, что сильно напоминало головку стетоскопа.

— Что это за штука? — спросил я.

— Завали хлебало, не мешай, — огрызнулся врач, грозно посмотрев на меня. — Я же предупредил.

Олег приложил головку к тыльной стороне предплечья женщины, после чего плотно закрепил ее специальным ремешком. Он взялся рукой за нижнюю часть основного цилиндра, а другой обхватил основную часть корпуса. Врач повернул ее словно мельницу для перца. Цилиндр стал издавать едва слышный гул.

Женщина начала дергаться. Частота сердечных сокращений подскочила.

«Что вы делаете?!» — захотел крикнуть я, но у меня перехватило дыхание, когда я заметил, что спрятанная внутри цилиндра колба начала светиться. Источником света оказалась какая-то субстанция, которой стал наполняться сосуд.

Ничего подобного я раньше не видел.

Машина наехала на кочку. Нас слегка подбросило вверх. Я остолбенел, увидев, что гравитация не поспешила возвращать жидкость на место. Несколько капель просто зависли в верхней части колбы и стали очень медленно опускаться вниз, отскакивая от ее стенок.

Тело женщины обмякло. Пульс стал ослабевать. Уровень субстанции в емкости перестал подниматься.

— Адреналин! Живо! — скомандовал Олег.

Я не промедлил с исполнением его приказа.

Глаза несчастной открылись на несколько секунд. Ее взгляд судорожно бегал по окружению, не задерживаясь ни на чем, включая нас двоих. Частота сердечных сокращений вновь подскочила.

— Давай-давай, еще чуть-чуть. — Олег стал разговаривать с устройством. — Еще-еще. Стоп!

Резким движением врач повернул верхний сегмент цилиндра в обратную сторону. Устройство перестало жужжать, но наполненная до краев колба продолжила светиться. Олег отсоединил головку от руки пострадавшей. Я осмотрел ее кожу. На ней осталось небольшое пятно синеватого цвета. Оно стало рассасываться прямо на моих глазах.

                                           * * *

Сердце женщины остановилось через пятнадцать минут. Мы вернулись на базу, сдали тело и заполнили все необходимые бумаги. За все это время я не проронил ни слова. Олег отвел меня в пустующую курилку и предложил сигарету.

— Ты уж извини, что я тогда на тебя рыкнул, — сказал он, дав мне зажигалку. — Ты мог мне помешать и все испортить. В этом процессе важны точность и координация действий. Вот как-то так это и работает, — сказал он.

— Что работает? Что это вообще было? Мы, — я почувствовал, что моя нижняя губа начала дрожать, — мы убили ее?

— Нет, — ответил Олег, покачав головой. — Она и так была обречена, мы же это обсудили.

— Я лишь только предположил! Она могла выжить!

— Тише-тише, — остановил меня Олег, с опаской посмотрев по сторонам. — Ну и что? В нашем деле нужно быстро принимать решения. У тебя никогда не будет всей необходимой информации.

— Что ты с ней сделал? Что это была за штука?

— Я даже не знаю, как она называется. Вот честно. Нужные люди договорились с Николаевичем, он договорился с нами. Мужики в дорогих костюмах и на тонированных машинах вручили ее нам и объяснили, как ей пользоваться.

— Так что же она делает?

— Мы с тобой оба из мира медицины, но научно обоснованный ответ я тебе дать не смогу. — Олег сплюнул. — Сам не знаю. Меня в такие тонкости никто не посвящал. Если говорить простым языком, то эта штука собирает и накапливает жизненную энергию.

— «Собирает и накапливает»?

— Ладно, буду говорить проще: отсасывает и накапливает. Понятия не имею, что это за светящаяся хрень там в колбе собирается, но это что-то вроде экстракта жизни. Как-то так. Вот мы с тобой привыкли думать, что в организме есть кровь, желудочный сок и все такое. Что-то в организм поступает, что-то с чем-то смешивается, ну и так далее. А вот прикинь, оказывается, что на самом деле наши тела работают еще и на таком вот топливе. Оно как бы приводит в движение все процессы. Как так получилось, что медицина его до сих пор не смогла открыть? Сам задаюсь этим вопросом, вот честно. Этот экстракт же должен как-то выделяться, где-то накапливаться. Та цилиндрическая хреновина как раз позволяет извлекать экстракт из организма человека, концентрируя его в колбе.

— То есть мы «отсосали» жизнь из этой женщины. Кошмар, — отозвался я, обхватив голову руками.

— Не полностью, если ты об этом. Умерла она от травм, полученных в результате аварии. И это подтвердит любая медицинская экспертиза. Мы, так сказать, собрали последний урожай.

— Я ничего не понимаю. Вы кто вообще такие?

— Поправлю тебя, правильней спросить, кто МЫ такие. Хе-хе, ну я в свое время тоже впал в ступор. Не кори себя за свою реакцию от увиденного. Мы — собиратели. Нас очень мало. Чем больше людей, тем выше риск утечки информации, сам понимаешь. Малую группу легко держать под колпаком. Так что отныне и вовек за тобой всегда будут наблюдать. Уверен, что они даже этот разговор слушают. Поначалу это бесит, конечно, но потом привыкаешь. Да и со временем больше думаешь про то, какие деньги все это дает. Мой тебе совет: думай про деньги, будет проще. Да, кстати, вот тебе за сегодняшнюю смену, — добавил Олег и протянул перетянутый резинкой сверток купюр.

— И это за то, что я просто съездил с тобой и вколол адреналин? — опешил я.

— Да. В этот раз все прошло относительно легко. По-разному бывает, поэтому всегда нужен ассистент. И еще: ты должен понимать, что так не каждый день платят. Хотя за дни простоя тоже доплачивают. Мы проводим извлечения довольно редко. Проблемы никому не нужны. Если у нас в дороге будут умирать все пациенты, то это вызовет вопросы. Нанимателям же нужно не так уж и много этого экстракта. Я так понимаю, что одной такой колбы хватает надолго.

— Хватает для чего?

— Как ты понимаешь, всей информации у меня нет. — Олег сел на лавочку рядом со мной. — Рассуди сам. Если экстракт можно извлечь из чьего-то организма, то его можно кому-нибудь и влить. Кто знает, вдруг так можно жить лет двести? Так что мне кажется, что та колба отправилась в резиденцию к кому-то очень богатому и очень влиятельному.

Проблема в том, где и как этот экстракт добывать. Можно, конечно, похищать людей и «осушать» их. Думаю, что так тоже делают. Но пропавшего могут начать искать. Вот заведут уголовное дело об исчезновении человека, а тебе потом идти решать вопрос. Уверен, что для тех ребят это вообще не проблема, но ведь тогда придется больше людей вовлекать в цепочку. Вдруг кто проговорится? Кому этот геморрой нужен? Запаса бомжей ведь хватит ненадолго.

Поэтому сбором занимаемся мы. Наша задача простая: находить тех, в ком пока еще есть жизнь, но кому по объективным причинам жить осталось недолго. Мы собираем экстракт, но берем строго определенное количество. К моменту окончания сбора человек должен быть жив. Это крайне важно — заруби себе на носу. Позже человек умирает по тем же причинам, по которым он к нам в реанимационку и попал. Никто никаких вопросов не задает. Кого удивит, что та женщина скончалась от полученных травм? Правильно — никого. Мы передаем экстракт нанимателям, они нас щедро вознаграждают. Все в плюсе.

— Но вдруг та женщина все же могла выжить?

— Вдруг это, вдруг то… — Олег пожал плечами. — Поверь мне, ты с такой логикой далеко не уедешь. Считай, что она была обречена. Так будет проще, поверь мне. Вот подумай только, время той женщины уже подошло к концу, а собранный экстракт кому-то его добавит. Звучит благородно, не правда ли?

Я тяжело вздыхаю, сделав последнюю затяжку, и убираю полученные от Олега купюры в нагрудный карман.

— А что вы делаете в остальное время? Ну, когда бригаде не приходят заказы?

— Мы спасаем жизни, друг, мы спасаем жизни.

Завтраки включены

— Да вы сидите, — бросил Волков подскочившему и вытянувшемуся по струнке молодому мужчине.

— Шдравия жехаю, — попытался отчеканить тот, изо всех сил стараясь как можно быстрее прожевать кусок бутерброда, который он начал есть за секунду до прибытия куратора.

— Вы прожуйте нормально, не торопитесь. Еще не хватало, чтобы вы подавились. Мы тут, конечно, все умеем первую помощь оказывать. Устав предписывает, сами понимаете. Но сегодня явно не тот день, когда я бы хотел отрабатывать такие вещи на практике. Вы, значит, майор Анатолий Зубков, очень приятно, — сказал мужчина, протянув руку для приветствия. — Евгений Сергеевич Волков.

— Очень приятно, Евгений Сергеевич, — ответил Зубков.

— Вижу, что вы о себе уже позаботились. — Волков кивнул в сторону одноразового стаканчика кофе, который майор отставил в сторону.

— Да. Вкусный кофе.

— Это точно. У нас тут в принципе хорошо кормят. Отдел снабжения работает на славу. — Мужчина облизнул губы, сделав паузу. — Майор, — Волков положил папку с документами на стоящий рядом стол, — полагаю, что об операции вы знаете только в самых общих чертах.

— Разумеется. Стандартный протокол. Детали всегда сообщаются по прибытии.

— Верно. Что же вам поведали до поездки к нам?

— Сказали, что это будет разведывательная миссия. Детального описания аномалии я не получил, но мне известно, что обнаружена она уже давно.

— Да, все так. — Волков подошел к прикрепленному к потолку проектору и включил его, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до кнопки. — Сейчас введу вас в курс дела. Все необходимые инструкции вы найдете в той папке, — добавил он, указав на нее, — я же дам вам общее описание ситуации.

Волков взял раскладной стул, сел на него и вытащил кликер из кармана брюк.

На экране появилась выцветшая фотография фасада четырехэтажной гостиницы. В нижнем левом углу виднелась дата: 1986 год.

— Этот городок всегда был режимным. Информация о проводимых на территории работах значения для вашей операции не имеет. Гостиницу «Нейтрино» построили для размещения военных, ученых и проверяющих всех мастей. А их в те времена было немало, можете мне поверить. Четыре этажа, пятьдесят номеров. Каждый въезжающий в город проходил тщательную проверку, случайных людей здесь не было.

Зубков сделал глоток кофе и подался вперед, вслушиваясь.

— Первым пропавшим без вести был Анатолий Скобов из института ядерной физики. На следующее после прибытия утро, двадцать седьмого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, он не явился на работу. За ним послали в гостиницу. Открыв дверь номера четыреста два, сотрудники обнаружили абсолютно нетронутую комнату. Все выглядело так, будто в ней никто и не ночевал.

Волков переключил слайд. Зубков увидел серию фотографий ничем не примечательного советского гостиничного номера. Майор изо всех сил постарался найти в нем хоть что-нибудь необычное, но быстро прекратил эти попытки.

— Скобова объявили в розыск. Думаю, что вы понимаете, — Волков оторвал взор от экрана и встретился глазами с Зубковым, — в тот момент все рассматриваемые версии были, так сказать, обычными. Поиски ни к чему не привели. Номер обследовали вдоль и поперек, ничего выходящего за пределы нормы не обнаружили. Кстати, — Волков встал со стула, — там же еще остался кофе? — спросил он, кивнув в сторону термоса.

— С запасом. Я ограничился одним стаканом.

— Жаль, что заставили вас ждать. Подготовка экспедиции — вещь ответственная, сами понимаете. Много дел. Итак, — Волков налил себе кофе и сел обратно на стул, — через две недели в этот же номер заселился генерал Игнатов.

— И он тоже пропал?

— Ситуация вышла пикантная, и это еще мягко сказано, — ответил Волков, покачав головой. — Да, он тоже исчез. Только вот оказалось, что в номере он был не один. На допросе администратор гостиницы сказал, что видел, как генерал поднимался в свой номер вместе с женщиной.

— Ого.

— Да-да. Напомню, это режимная территория. Тут никогда не было женщин легкого поведения. Его спутницей была Ольга Каракаева, главный врач местной больницы. Незамужняя дама, кстати. А вот генерал был женат. Двое детей. Детали их романа установить не удалось, да мы особо и не старались. Мы, главное, выяснили, что генерал виделся с ней при каждом посещении города. И в номере четыреста два они уже ранее ночевали. Но в этот раз Игнатов и Каракаева исчезли. На следующее утро номер снова выглядел абсолютно нетронутым.

Волков переключил слайд.

— Вам может показаться, что я повторяюсь, показываю вам одну и ту же фотографию. Это не так. Перед вами фотография того же номера, только после второго исчезновения. Обратите внимание на стоящую на вон том столике чашку. Ее ручка повернута в сторону окна. Так было после первого исчезновения, аналогичную картину мы видим и после второго. Комната словно откатывает себя к базовым настройкам, если говорить языком айтишников, понимаете?

— Понимаю, Евгений Сергеевич.

— Отлично. После второго исчезновения информация попала к нам, дальше этим делом занимались мы. Стандартную процедуру вы знаете. Вокруг аномалии подобного класса должна быть установлена зона безопасности. Тут только, как говорится, есть нюанс. Гостиница расположена в центре города. Очистка территории от посторонних — та еще организационная задачка, сами понимаете.

— Ага, я однажды участвовал в похожей операции.

— Вот-вот. Но поспешу вас заверить: в итоге все получилось достаточно просто. Здесь случайных людей не было. Все жители города знали, что такое исполнять приказы. Они понимали значение слова «расселение». Город полностью опустел в течение месяца. Повод для перевода всех жителей в другое место был, конечно, формальный, но это уже вторичные детали. Люди разъехались, так и не узнав истинную причину происходящего. Изолировав территорию, мы начали эксперименты. Первыми постояльцами стали «расходники».

— Уж простите мне мою иронию, Евгений Сергеевич, — сказал Зубков, сложив руки на груди, — но в сравнении с тюремной камерой им номер в гостинице всяко казался раем.

— Хе, — сдержанно усмехнулся Волков, — я сам в свое время подумал о том же. Слово в слово, вот честно. Нам не сразу удалось понять логику функционирования этого места. Некоторые испытуемые исчезали, некоторые благополучно покидали номер на следующее утро. Сделаю длинную историю короткой — ключевыми факторами оказались сон и наблюдение.

— Сон и наблюдение?

— Да. Если человек не погружался в сон в номере, то с ним ничего и не происходило. Некоторые «расходники» не могли заснуть. Они вынашивали план побега, мучились вопросами о смысле происходящего и так далее. Если ты остаешься в сознании, то ты остаешься и в комнате. Второй фактор: наличие или отсутствие наблюдения. Если в комнате есть камера или диктофон, то ничего не произойдет. Если в комнате, например, двое, при этом один спит, а другой бодрствует, то перехода не случится. Черт, да мы даже пробовали раздвигать шторы в номере и через бинокль наблюдать за ним из окна соседнего здания. Результат был один. Видимо, аномалия реагирует на состояние сознания «постояльца» и на сам факт наличия либо отсутствия наблюдения. Разобравшись с этим, мы перешли ко второй фазе.

— Разведка?

— Именно. Дальше дело в свои руки взяли профессионалы. Такие ребята, как вы, майор Зубков.

На следующем слайде он увидел фотографию подтянутого мужчины его возраста.

— Артемий Воробьёв, — прокомментировал изображение Волков. — Тактика была простая. Мы предположили, что раз сон является точкой входа, то он может быть и точкой выхода. Воробьёв получил несколько ампул с сильнодействующим снотворным. Ему велели обследовать аномалию с другой стороны, вернуться в номер и принять препарат, чтобы отрубиться, если позволите такое слово.

Волков включил следующий слайд.

— Вот, посмотрите, — сказал Евгений Сергеевич, жестом указав на коллаж из фотографий. — Неплохие снимки улиц этого городка, не правда ли? Хоть сувенирные магнитики делай.

— Да, вполне. Но зачем мы на них смотрим?

— Это, Анатолий, и есть та сторона.

Майор Зубков встал со стула и подошел поближе к экрану, принявшись детально рассматривать фотографии.

— Как видите, ничего особо не бросается в глаза. Но это только на первый взгляд. Воробьёв поначалу и вовсе решил, что эксперимент провалился. Он подумал, что ничего не произошло, что он так и не перешел на другую сторону. Первым, на что он обратил внимание, стало отсутствие фонового шума. Вокруг было тихо. Очень тихо. Позже разведчик сказал, что в жизни не сталкивался с таким пугающе тихим окружением. Осмотревшись и убедившись в безопасности этого места, Воробьёв достал камеру и стал фотографировать все вокруг себя. Дьявол, как говорится, в деталях, а различия можно обнаружить только при сравнении разных объектов и явлений. Видите ли, Анатолий, вы с Воробьёвым коллеги по отрасли, так сказать. Он тоже прибыл на объект за несколько часов до операции, прошел инструктаж и отправился готовиться к выполнению задания. У него не было возможности осмотреть сам город с «нашей» стороны. Вот, смотрите, он сделал фотографии стоящих рядом зданий. Выглядят они ровно так же, как и постройки в нашем мире, но названия улиц… Они другие. Например, вон там виден указатель. Видите? Улица Клузиева. Здесь нет такой улицы. Таких улиц вообще нет нигде в мире. Мы даже не знаем, кто такой этот Клузиев. А вот фотография, которую Воробьёв сделал по пути назад в гостиницу. Обратите внимание на название. Гостиница «Нейтрон».

— Название гостиницы тоже другое.

— Да. Не «Нейтрино», а «Нейтрон».

— Хм.

— Никого из людей по ту сторону Воробьёв так и не обнаружил. Мы не знаем, что там случилось, но они все исчезли. Есть гипотеза, что некое событие в том мире и привело к появлению разлома здесь, в номере четыреста два. Проведя около двух часов по ту сторону аномалии, разведчик вернулся в номер и принял снотворное. К сожалению, мы выяснили, что объект обладает еще и темпоральными свойствами.

— Искажения времени?

— Именно. Если для Воробьёва прошло два часа, то здесь, в нашем мире, прошел почти полный год. Не хватило двух недель до полного цикла в триста шестьдесят пять дней.

— То есть я…

— Да. Вы тоже будете отсутствовать год или около того, если считать по нашему времени.

— Понятно.

— Издержки профессии. Я за это ваших и уважаю — вы способны делать то, что нужно делать. Вы не боитесь таких вещей. Я бы, признаться, на вашем месте струсил. А вы даже глазом не моргнули, услышав от меня эту новость.

Зубков молча кивнул Волкову. Плечи военного расправились.

— В течение нескольких ближайших лет мы сделали еще ряд вылазок. Агентов отправляли редко. Аналитики сказали, что лучше дожидаться возвращения предыдущего разведчика и лишь потом посылать следующего. Так, мол, безопаснее для путешествующих.

— Евгений Сергеевич…

— Да?

— Первые «расходники»… их нашли?

— К сожалению, нет. Кто знает, — Волков пожал плечами, — быть может, они так до сих пор и блуждают там, на другой стороне? В общем, спустя несколько лет аналитики проанализировали имеющиеся данные и задумались: если номер четыреста два здесь, в гостинице «Нейтрино», является мостом между нашими мирами, то куда в таком случае можно попасть через другие комнаты гостиницы «Нейтрон»? Так мы запустили вторую волну разведки. Ее частью вы и являетесь. План следующий: вас поместят в номер четыреста два, вы примете снотворное и уснете. Оказавшись по ту сторону, вы переместитесь в номер триста семь, запомните хорошенько: триста семь. Там вы повторите цикл. Ваша задача: осмотреться в том месте, куда вас забросит, и задокументировать все, что удастся обнаружить. Максимальное ограничение по времени бодрствования — один час. Закончив, повторите цикл в обратном порядке. Заснете в номере триста семь, после пробуждения переходите в номер четыреста два и принимаете еще одну дозу. Это вернет вас домой. Пока что понятно объясняю?

— Вполне.

— Теперь перейдем к деталям. Первое: перед отправкой вам дадут несколько шприцов. В них содержится препарат, кратковременно поднимающий тонус организма, так сказать. Как вы, думаю, уже заметили, в процессе путешествия вам за короткий промежуток времени придется принять достаточно много сильнодействующего снотворного. Это опасно. Поэтому, проснувшись в номере триста семь, сделайте себе укол. Препарат подействует в течение пяти минут. Он даст достаточно сил, чтобы осмотреться и исследовать ближайшее окружение. Приблизительно через час эффект пройдет, но к этому времени вы уже должны будете вернуться в номер триста семь. Второе: комплект снаряжения у вас будет стандартный — камера, оружие, аптечка, вода, спички и все такое. Я уже говорил, что комната возвращает себя к первоначальному виду. Все новые для нее предметы перемещаются на ту сторону вместе с человеком. Поэтому спать в обнимку с вещмешком не придется, можете спокойно бросить его на пол. Кстати, несколько снеков мы вам в сумку тоже положили. Если после пробуждения почувствуете голод, то позавтракайте, не пренебрегайте возможностью. Напомню: организм подвергнется серьезной нагрузке, постарайтесь его поддержать. Быстрые углеводы вам не помешают. Завтраки включены, — добавил Волков, сопроводив фразу ухмылкой, неискренность которой Зубков сразу раскусил.

— Сейчас проследуйте в отдел снабжения. Вам выдадут снаряжение. Вопросы?

— Евгений Сергеевич, я знаю, что мой уровень доступа серьезно ограничивает то, что вы можете мне рассказать, поэтому задам закрытый вопрос. Если меня отправляют в комнату триста семь, то правильно ли я понимаю, что все предыдущие номера уже были обследованы подобным образом?

— Правильно. Мы здесь уже не первое десятилетие работаем. Начали с номера сто один, двигались линейно.

Майор Зубков встал и сцепил руки за спиной.

— Евгений Сергеевич, я в курсе, что приказ не обсуждается. Задание будет выполнено, можете не сомневаться, — сказал Зубков, закусив нижнюю губу. — Я понимаю, что вы можете не ответить на мой вопрос, но я все же его задам. Из вашего рассказа я понял, что разведчики первой волны успешно возвращались. Благодаря им у вас столько данных о той стороне аномалии. А что насчет разведчиков второй волны? Хоть кто-нибудь вернулся? Я не спрашиваю о том, что они обнаружили во время своих вылазок. Мне бы просто знать, есть ли те, кому удалось выбраться? Так будет… — Анатолий провел языком по внутренней поверхности нижней губы, — так будет проще ориентироваться в ситуации.

— Понимаю, — закивал Волков, опустив уголки рта. — У меня для вас хорошие новости, майор Зубков. Могу сказать так: в случае успешного выполнения задания вы будете не единственным возвращенцем.

Зубков с облегчением вздохнул.

— Спасибо, Евгений Сергеевич.

— Удачи, Анатолий. У выхода стоит мой помощник, он проводит вас. Не забудьте папку с материалами. Прочтите ее до отправления. В номер четыреста два отправитесь через два часа.

Мужчины пожали друг другу руки. Выйдя из комнаты, Зубков закрыл за собой дверь.

Волков выключил проектор и сел обратно на стул. Несколько минут он просто смотрел куда-то перед собой, после чего достал небольшую флягу из нагрудного кармана своего клетчатого пиджака. Открутив крышку, Волков сделал глоток. Он всегда так делал, закончив брифинг очередного разведчика.

Куратор не солгал. В случае успеха Зубков действительно будет не единственным, кому удалось вернуться.

Он будет вторым.

Предыдущим счастливчиком был агент Гейер, которому несколько лет назад поручили таким же образом обследовать комнату двести девять.

Он вернулся через одиннадцать месяцев. Во время ежечасного обхода гостиницы патрульный услышал стоны, доносящиеся из комнаты четыреста два.

Гейер пытался оказать себе первую помощь, еще будучи на другой стороне. Казалось, что он израсходовал весь запас скоб для входящего в стандартный набор первой помощи кожного степлера.

Несчастного вытащили из комнаты. При себе у Гейера ничего не было: ни вещмешка, ни оружия, ни камеры. Одежда его превратилась в багровые лохмотья.

Потеря крови была серьезной. Дежурная бригада врачей изо всех сил боролась за его жизнь. Разбуженный посреди ночи звонком Волков был на месте уже через несколько минут. Одного взгляда на Гейера хватило, чтобы понять: времени осталось совсем немного.

— Что ты там видел? Что там?! — обратился он к агенту, взяв его за трясущуюся руку. — Кто это с тобой сделал?

— Это был ты, — прохрипел Гейер, испуская дух.

Надо было идти в строители

С натянутого над входом в Центр рекламного плаката на меня смотрел подтянутый мужчина средних лет. Он приветливо улыбался, гордо демонстрируя свои вызывающе белоснежные зубы. Пусть я сам и не мог похвастаться такими же, во мне это зрелище никакой зависти не вызывало. Меня выводил из себя вид его тела.

Этот ублюдок был одет в пижонский деловой костюм, сшитый для человека без экзоимплантов. Носить такую одежду нынче могли позволить себе немногие. Дело тут не в деньгах. Купить костюм — дело простое. Сохранить тело, на которое его можно надеть, — вот это можно считать достижением.

Политики, акулы бизнеса, знаменитости — все они любили красоваться, хвастаясь тем, в какой степени им удалось сохранить человеческий облик.

Еще бы, вот попробуй натянуть подобный классический пиджак на, скажем, «счастливого» обладателя модификации МК-4 «АТЛАНТ». Будет прикольно посмотреть на попытку просунуть рассчитанный на подъем пятисот и более килограмм манипулятор в узкий рукав, предназначенный для обычной человеческой руки. Можно, конечно, попробовать этот рукав распороть, но пиджак все равно не налезет, ведь тогда будут мешать торчащие из лопаток энергоблоки.

Да и на кой установившему эту модификацию вообще нужен пиджак? Будто бы кто-то будет ждать его на званом ужине или дипломатическом приеме. Нет уж, любители бифштексов обычно не горят желанием видеть забивающих скот мясников. Им нужно лакомство, а вопросы его приготовления их не волнуют. Вот и тут такая же история. Если ты поставил себе МК-4 «АТЛАНТ», то дуй на ближайшую судостроительную верфь или на какой-нибудь рудник. Там тебе и место. Оставь наслаждение жизнью тем, кто внешне все еще похож на человека в его первоначальном виде.

Ну ладно, что уж я все обобщаю. Мама любит мне указывать на эту мою склонность. Человеческий облик сохранили не только сильные мира сего. Бомж, которого я сегодня встретил в подземном переходе, тоже был в заводской комплектации, если так можно выразиться. Тут важно разводить причину и следствие. Богатеи продолжали выглядеть людьми благодаря своему богатству. Тот нищий лежал у подножья пищевой цепи из-за того, что у него попросту не было денег на импланты.

Стоит признать, что никто не заставляет меня проходить процесс модификации. Можно остаться стопроцентным человеком.

Но смысл?

Рабочие места нынче в дефиците. А без имплантов кому ты нужен? Ты либо сможешь поднять на нужный этаж двухсоткилограммовую компрессорную установку, просто закинув ее на плечо, либо нет. Ты либо работаешь несколько часов в экстремальных погодных условиях, выживая за счет встроенной в тело системы терморегуляции и защитного изолирующего слоя, либо не работаешь. У тебя либо есть два дополнительных манипулятора, позволяющих параллельно выполнять ряд комплексных ремонтных операций, либо их нет. Да, еще не забудь установить себе «внешний мозжечок» — модуль для координации работы имплантированных конечностей. Иначе толка от этих манипуляторов будет мало.

В височной части этого урода на плакате видна пластина. Эндоимплант, ну конечно.

Вот за это я его и ненавижу. Всяко он из семьи каких-нибудь аристократов. Ни дня, наверное, по-настоящему не работал. Папочка просто взял немного денег из трастового фонда да оплатил сынку установку модификаций, расширяющих возможности мозга и центральной нервной системы.

Трудно сказать, на что был способен этот выродок на плакате.

Модуль расширенной аналитики? Социальный корректор? Нейромодем?

Черт его знает, сколько таких эндомодификаций вообще существует. Каталоги с эксклюзивными предложениями листают только на летних верандах в особняках за высокими стенами. Нам, простым смертным, по карману только экзомодификации в сочетании с несколькими церебральными имплантами, без которых они попросту не будут работать.

Вот поэтому этот козел гордо смотрит на меня с рекламного плаката Центра по киборгизации, а я виновато отвожу взгляд, стоя под моросящим дождем и не решаясь войти.

Нет, деньги у меня есть. Сумма, правда, небольшая. Я собрал все свои накопления, но их не хватало. Недостающую сумму мне дали родители. Разговор был тяжелый. Отец сказал, что это последнее, чем он сможет мне помочь. Они с мамой уже давно влачат жалкое существование. Папа много лет работал на верфи, но сейчас он был никому не нужен, ведь даже самый низкоквалифицированный рабочий с модификациями мог дать фору опытному и знающему свое дело старику.

Денег на модификацию всех членов семьи у нас не было. Мой брат еще слишком молод для установки имплантов. Да я и так с самого начала того разговора понимал, что эту ношу предстоит нести мне. Теперь я — Глава семьи. Пройду процесс модификации, найду нормальную работу — ту, за которую хоть как-то платят. Буду поддерживать семью. Помогу брату встать на ноги, а там и он сам начнет что-то зарабатывать. Да, думаю, что в будущем станет легче.

Я не решался войти в Центр киборгизации из-за того, что до сих пор не было принято самое трудное решение.

Нужно было выбрать модификацию. Это решение определит мою судьбу и судьбу моей семьи. Такой выбор кого хочешь вгонит в ступор.

Установить себе МК-4 «АТЛАНТ»? Название говорит само за себя. Атлант из того самого мифа мог держать мироздание на своих плечах. Этот набор имплантов позволил бы мне поднимать грузы, в несколько раз превышающие мой собственный вес. С такой способностью я бы мог попробовать устроиться много куда, ведь я стал бы «специалистом широкого профиля». Везде нужны люди, способные что-то взять и куда-то отнести. Если немного подкопить денег, то впоследствии можно поставить встроенный сварочный аппарат или резак. Это будет не так уж и сложно, ведь на заменяющих руки протезах есть слоты для установки дополнительного оборудования. После такого я уже не буду простым чернорабочим. А там, глядишь, и на что подороже накопить смогу.

Можно рассмотреть АТ-8 «ПОСЕЙДОН». Занятым в отрасли глубоководной добычи полезных ископаемых очень хорошо платят. Оно и понятно, немногие готовы пройти практически полную киборгизацию ради того, чтобы получить возможность работать на очень большой глубине. Все бы хорошо, но блин, я ведь тогда вообще перестану походить на человека. Если при установке МК-4 «АТЛАНТ» мне заменят конечности и позвоночник, то в случае с «ПОСЕЙДОНОМ» хирургам придется облачить меня в специальный защитный каркас, а также заменить мои легкие. Вместо голосовых связок у меня будет синтезатор речи. Да и ориентироваться большую часть времени мне придется по сонару и гидролокатору. Боюсь, что со временем я вообще потеряю связь с привычной реальностью и не смогу вернуться на сушу. Кстати, а вдруг именно из-за этого я никогда не видел людей с этой модификацией? Вдруг это реально билет в один конец?

Еще один вариант — УК-17 «ХАРОН». Меня тоже закуют во внешний каркас, но я хотя бы останусь сухопутным. Я просто получу защиту от огня, отравляющих веществ, радиации и прочих вещей, способных прикончить обычного человека. Я, так сказать, смогу посещать ад по графику один через три или два через два. Меня можно будет посылать спасать людей в пекло горящего здания, ликвидировать последствия взрыва на атомной электростанции, очищать загрязненные химическими отходами территории. Вроде в МЧС сейчас нет свободных вакансий, но кто знает, вдруг кого-то все же раздавит обломками во время очередного взрыва газа или какая-нибудь корпорация объявит о расширении штата из-за давления со стороны министерства экологии?

                                           * * *

Одним прыжком я преодолеваю расстояние в несколько метров. Противник не успевает развернуть стационарный пулемет. Приземляясь, я осуществляю кувырок и прохожусь по тощим молодым парням очередью из встроенных в руки автоматов.

Перед глазами появляется приказ проследовать на северо-восток. Как такового экрана или очков дополненной реальности у меня нет. Система подключена к оптическому нерву напрямую. В режиме реального времени я вижу карту поля боя, счетчик оставшихся патронов, данные о потерях с нашей стороны, приказы командира и еще кучу всего.

Я осматриваюсь по сторонам и выдвигаюсь.

Армия предлагает слишком уж выгодный вариант для меня и мне подобных. Государство субсидирует установку «шасси» — основного каркаса, на который крепятся необходимые военным модули. Отслужив определенное количество лет по контракту, я получу возможность демобилизоваться. Военные модули снимут, а имплантированное «шасси» останется мне на память в комплекте с хорошей премией. С такими деньгами я смогу оснастить себя гораздо более щадящими и дорогими модификациями, ведь за установку «шасси» платить уже не будет необходимости. Так у меня будет больше вариантов в плане поиска работы. Можно, конечно, и продолжить службу в армии, подписав следующий контракт.

Что мне больше всего во всем этом не нравится, так это необходимость установки модуля дистанционного управления. Армии нужны солдаты, не раздумывающие о поступающих приказах и не сомневающиеся в них. Во время боя модуль активируется, делая меня покорным псом, бросающимся на противника по команде «Фас!». За пределами боевых действий я все же остаюсь собой.

Я пошел на это. Отец был в шоке, увидев меня после операции. Он сразу все понял. Он, возможно, и попытался бы вразумить меня, но было уже поздно. Я вернул ему все выданные мне деньги и сказал, что ограничусь одним контрактом. Только одним. Я заработаю достаточно, чтобы все изменить. Я куплю себе и своей семье билет в другое будущее.

На северо-востоке я нахожу складское здание. Одна из стен разрушена прямым попаданием снаряда. На карте я вижу других солдат, окружающих постройку. Я получаю приказ войти первым.

Солнце освещает только часть помещения, пробиваясь через дыру в стене. Я включаю оптический фильтр, облегчающий навигацию в полутьме. Внутри много ящиков. Я не знаю местного языка, встроенного модуля для перевода у меня нет, но я уверен, что смотрю на склад боеприпасов. Я начинаю движение в дальнюю часть здания, держа обе руки перед собой. Я оборудован координационным модулем, позволяющим мне вести огонь по разным точкам одновременно. Система выводит на мой внутренний монитор два прицела, рыскающих по окружению в поисках врагов.

Стоящий слева стеллаж накреняется и падает на меня. Я ловлю его руками и приседаю, амортизируя нагрузку. Стоящие на нем ящики срываются с места, градом обрушиваясь на меня. Что-то втыкается мне в спину. Что-то резко дергает меня назад.

Пролетев несколько метров, я врезаюсь в стену. На секунду внутренний монитор дает сбой, и перед моими глазами возникают помехи. Я чувствую мощный удар в грудь. Он пробивает броню, сминая ее. Система жизнеобеспечения тут же вбрасывает мне в кровь убойную дозу быстродействующего болеутоляющего. Я ничего не чувствую, но высветившееся на мониторе предупреждение говорит мне о серьезном повреждении легких и сердца, а также о выходе из строя сервопривода правой руки. Координационный модуль берет управление на себя, ускоряя мою реакцию. Левая рука рефлекторно поднимается, чтобы прицелиться в нападающего, которого я еще даже не успел толком разглядеть. Что-то хватает ее и отводит в сторону. Я слышу хруст.

Обессилев, я сползаю вниз по стене, оставляя на ней кровавый след. Визор перезапускается. Я поднимаю взгляд и вижу того, кто стоит передо мной. Это мужчина за пятьдесят. Его облысевшая голова покрыта множеством ссадин. Морщинистое лицо перекошено от злости.

Это не солдат. Это гражданский. Он облачен в «АТЛАНТ», но это точно не МК-4. Какая-то более старая модификация. Она выглядит очень топорно. Похоже, что часть комплектующих была создана кустарно из деталей от других имплантов. Рассмотрев его ручные манипуляторы, я вижу на них ряд столь знакомых мне дополнительных модулей.

Я вижу катушку с толстым стальным тросом, оканчивающимся похожим на клешни краба модулем автоматического захвата грузов. Им он и вцепился мне в спину, чтобы швырнуть к стене.

Рядом установлен пневматический отбойный молоток. Такими часто пользуются строительные бригады, выполняющие демонтаж старых зданий. Пика покрыта кровью. Именно ей он и ударил меня в грудь.

Другой манипулятор заканчивался не привычной нам человеческой кистью, а массивной клешней, используемой для разных строительных работ. Ей, к примеру, можно перекусывать арматуру. Этой клешней он и поймал мою уцелевшую руку, чтобы сломать ее и не дать мне контратаковать.

Я пытаюсь сделать вдох, но у меня не получается.

Мужчина заносит пику для удара.

«Надо было идти в строители», — успеваю подумать я.

Встречающий

— Алексей Николаевич, расскажите все по порядку, — сказал следователь по особо важным делам, не отрывая взгляда от заполняемого им протокола допроса. — Начните с самого начала. Только, пожалуйста, постарайтесь не торопиться. Мне бы не хотелось упустить какую-нибудь важную для следствия деталь. Дело, мягко сказать, деликатное. Наверху его уже взяли на особый контроль.

— Согласен, очень даже «деликатное», — ответил сидящий напротив него молодой мужчина, тревожно покачав головой.

— Начните с описания системы. Введите меня в курс дела.

— Да-да, конечно. Система. — Алексей оторвал взгляд от кружки кофе, которую он держал в руках, и перевел взгляд на грязное окно своего кабинета. — «Городовой» — это основанная на нейросети система, автоматизирующая обработку потока данных с камер видеонаблюдения. На западе такие штуки появились пару лет назад. «Городовой» — наш аналог. Не знаю, почему власти решили инвестировать в создание собственного продукта, а не купить готовый у американцев.

Задача у системы довольно простая. Она облегчает работу тех, кто обычно сидит за мониторами, наблюдая за картинкой с камер видеонаблюдения. Человек не так внимателен, он может отвлечься или устать. Не заметить что-то важное.

«Городовой» эту проблему решает. Система сама анализирует происходящее, информируя оператора лишь в тех ситуациях, когда случается что-то странное или нежелательное.

— Например? — поинтересовался Семёнов, подавшись вперед.

— Перечень типичных отклонений вшит в архитектуру системы. Например, можно повесить камеры по периметру охраняемой территории и поставить системе задачу информировать нас о ситуациях, когда посреди ночи у забора останавливается какой-либо транспорт. Еще «Городовой» может, например, автоматически отключать опасное оборудование, если в зону его видимости проник работник без средств индивидуальной защиты.

— Прошу, продолжайте.

— Как я уже отметил, «Городовой» работает на базе нейросети. Нейросеть — это самообучающийся алгоритм. С каждой итерацией он умнеет, становясь все более точным. Но ему нужно помочь обучиться ориентироваться на конкретной локации, иначе пользы от него не будет никакой.

— Именно поэтому вы загрузили в него весь архив?

— Да. Моя работа в качестве инженера по системам безопасности заключается в том, чтобы «Городовой» как можно быстрее вышел на нужный уровень эффективности. Задача эта не очень сложная технически, но очень затратная по времени. Понимаете, Сергей Геннадьевич, для этого мне нужно многократно проделать одно и то же действие.

Допустим, система учится определять наличие или отсутствие средств индивидуальной защиты у работников. Мы загружаем в нее информацию об их внешнем виде, а потом скармливаем ей несколько десятков часов записей с камер видеонаблюдения. Система строит какое-то количество гипотез. Как бы говорит тебе: «Вот здесь, по-моему, работник в каске. А вот здесь, как мне кажется, нет».

Задача настраивающего систему состоит в том, чтобы визуально проверить правильность каждой гипотезы, после чего дать машине обратную связь. Сказать ей: «Да, вот тут ты права. А здесь — нет». Система сама проведет калибровку своего алгоритма, опираясь на полученные комментарии. С каждой итерацией точность ее работы возрастает. Через какое-то время она станет гораздо более наблюдательной, чем любой из «живых» операторов.

— Что же, вы достаточно понятно объясняете, — резюмировал Семёнов, почесав подбородок. — Продолжайте.

— Одна из центральных задач нашего анализа — это loitering. Простите мне использование англицизмов. Эти системы же впервые появились на Западе, я достаточно долго изучал разные англоязычные источники. Loitering переводится как «праздное ожидание» или «блуждание без дела».

Если коротко, то «Городовой» умеет выявлять подозрительных людей, слишком долго ошивающихся в определенном месте. Вот, скажем, пришел человек на автобусную остановку. Он может провести на ней десять минут, полчаса. Ну, скажем, максимум час. Если кто-то сидит на остановке, допустим, три часа подряд, — Алексей поднял указательный палец вверх, — и это при том, что автобусы ходят регулярно, то это очень подозрительно, понимаете?

Семёнов кивнул.

— Три часа подряд на остановке может зависать бомж, пьяный в стельку алкаш или, что еще хуже, карманник, обворовывающий пассажиров, втискивающихся в набитый автобус.

Красота системы в том, что нам не нужно усаживать за мониторы по оператору на остановку. Нам нужна только одна система, анализирующая разные отклонения и привлекающая внимание оператора лишь в тех случаях, когда это действительно необходимо.

— Понимаю. Это и правда очень удобно.

— Уж простите, что я объясняю на примере касок и остановок, но так реально проще понять.

— Ничего-ничего, — успокоил Алексея Семёнов. — Так все воспринимается легче.

— Хорошо. В общем, если бы не распоряжение хранить записи с камер видеонаблюдения минимум три года, то я бы потратил вечность на настройку «Городового». В свое время айтишники намаялись с установкой серверов для архивации такого большого количества данных, но вот теперь я понимаю, что все оказалось не зря.

В этот вторник я запустил программу для настройки той самой функции выявления «праздно блуждающих» на территории аэропорта. В последнее время нам поступает много жалоб на разного рода мошенников, что пристают к пассажирам с просьбами «помочь на билет». «Городовой» таких вычислил бы в два счета.

Я оставил компьютер включенным, результаты работы сел проверять на следующее утро. У меня на руках была копия архива рапортов из отделения полиции. Я собирался соотнести его с гипотезами «Городового», чтобы подтвердить правильные и отбраковать ложные.

— То есть вы впервые заметили подозреваемого в среду утром?

— Да, именно так. Система в целом справлялась неплохо. Ошибки происходили на удивление редко. Но в одном месте она стабильно сбоила. «Городовой» выдал мне почти под тысячу уведомлений, касающихся одного и того же субъекта, фиксируемого объективом одной и той же камеры.

Я поначалу подумал, что что-то не так с алгоритмом. Не может быть такого, чтобы какой-то человек провел в зале ожидания почти три года. А срок получался именно такой, если верить уведомлениям. Я сел разбираться. — Алексей поставил локти на стол и на секунду закрыл лицо руками, начав разминать лоб. — Поначалу я отказывался поверить в то, что вижу.

— Что же вы увидели?

— Я включил вчерашнюю запись с камеры наблюдения в зале ожидания. Запись со вторника, я имею в виду. В среду эта запись уже считалась вчерашней. «Городовой» указал мне на мужчину, стоящего неподалеку от информационного табло. Сразу стало понятно, что он кого-то ждал, а не готовился к вылету. При нем не было багажа. Ни чемодана, ни сумки, ни рюкзака. Он просто стоял там и смотрел на табло. Ничего подозрительного. Я включил позавчерашнюю запись, — Алексей тяжело вздохнул, — и снова увидел его. Он стоял ровно на том же месте. В той же позе. Просто стоял и смотрел на табло, понимаете?

— Пытаюсь понять, Алексей Николаевич. Для этого я и здесь. Продолжайте.

— Я включил ускоренное воспроизведение и приказал системе показать мне записи двух дней подряд. Этот «подозреваемый» без движения простоял там двое суток. Как такое вообще возможно? Он не разминал ноги, не менял позу, даже в туалет, блин, не отходил. Он не ел и не пил. Просто стоял и смотрел на табло.

Я открыл и другие записи, на которые система хотела обратить мое внимание. Тот мужчина действительно простоял в зале ожидания минимум три года! Возможно, что и больше, но более ранних записей у нас нет. Сергей Геннадьевич, — полушепотом обратился к нему Алексей, — меня же не упекут в психушку за такие показания? Вы же не думаете, что я сошел с ума?

— На данном этапе моя задача не состоит в том, чтобы интерпретировать сказанное вами. Я лишь собираю показания. Если вы интересуетесь моим личным мнением, то я считаю, что нет, не упекут. Ваши слова ведь подтверждаются видеозаписями. Мои коллеги изучат их. Мне важно понять ход ваших рассуждений и логику последующих действий.

— Протерев глаза, я включил прямую трансляцию. Мужчина был там в тот самый момент, когда система обнаружила аномалию, — продолжил Алексей, немного успокоившись. — Я вышел из кабинета и направился в зал ожидания, чтобы убедиться, что я не спятил.

— Во сколько произошел первый контакт?

— Контактом я бы это не назвал, я так и не осмелился подойти к нему близко. На часах было где-то пол-одиннадцатого.

— Как бы вы описали подозреваемого?

— С виду самый обычный мужчина, — начал Алексей. — На нем был темно-коричневый пиджак в клетку, джинсы. На лбу виднелись залысины. Небольшая щетина на лице. Он просто стоял и разглядывал табло, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Честно признаться, Сергей Геннадьевич, меня его вид напугал до глубины души. Больше всего я боялся, что он оторвет взгляд от табло и посмотрит прямо на меня. На секунду мне показалось, что, заглянув ему в глаза, я потеряю душу… Простите, я несу какой-то бред, — остановил себя Алексей, покачав головой. — Я притворился, что ищу кого-то в зале, демонстративно озирался по сторонам, украдкой задерживая на нем взгляд.

— То есть вы не говорили с ним?

— Нет-нет, боже, конечно же, нет. Убедившись, что он реален, я поспешил обратно в свой кабинет. Я верил, что в этой ситуации что-то должно было быть неправильно. Где-то должна была быть ошибка. Я выпил чашку кофе и сел обратно за свой компьютер. Стал перепроверять записи. К сожалению, ошибки не было. Тот мужчина действительно три года простоял на одном и том же месте, отлучившись всего дважды.

— Об этом мы еще поговорим, но перед этим, Алексей Николаевич, хотел бы у вас вот что спросить: не кажется ли вам необычным, что за три года никто не обратил на него внимания?

— Еще как кажется! — оживился Алексей, взмахнув руками. — По-вашему, я об этом не думал? Ладно пассажиры, их пребывание здесь мимолетно, но персонал… Здесь же работает куча уборщиц, регистраторов, охранников, в конце-то концов. Я проверил по камерам: многие из моих коллег ежедневно проходили мимо этого мужчины, не замечая его. Он словно умеет сливаться с окружением. Умеет становиться если не невидимым, то, скажем так, непримечательным или незапоминающимся. Если бы не «Городовой», то я бы и сам, возможно, никогда бы его не заметил. Как такое может быть?

— Это мы выясним. Сейчас давайте поговорим о тех двух случаях, когда он уходил со своего «поста», если так можно выразиться.

— Ах да. Алгоритмы «Городового» выделили две даты, в которые паттерн поведения неизвестного нарушался. Девятнадцатого марта две тысячи двадцать второго и одиннадцатого ноября две тысячи двадцать третьего года. Ровно в двенадцать часов дня мужчина просто уходил со своего привычного места.

— Куда он направлялся?

— К выходу из зоны прилета.

— Он кого-то встречал, верно?

— Да, оба раза. В двадцать втором году это была женщина лет пятидесяти, в двадцать третьем году — парень лет двадцати трех — двадцати пяти или чуть старше.

— Как проходили эти встречи?

— Каждый раз одинаково. Гость появлялся из-за ворот, подходил к встречающему. В обоих случаях у гостя в руках был черный кейс. Знаете, я говорю не про те кейсы, в которых обычно в кино возят пачки денег. Их чемоданы были чуть больше. Увесистей. Уголки поблескивали чем-то светлым. Видимо, это были защитные накладки, которые устанавливают, чтобы защитить от ударов при транспортировке. Такие кейсы обычно используют для перевозки оборудования и инструментов.

— Мы внимательно изучим записи. Постараемся разглядеть побольше деталей.

— Так вот, каждый раз гость просто подходил к встречающему, ставил кейс на пол. Встречающий поднимал его и жестом приглашал гостя пройти за ним. Не знаю, говорили ли они о чем-то или нет. На видео этого не видно. Пара шла до выхода из аэропорта. Там их по традиции начинали облеплять назойливые таксисты. Обычные пассажиры стараются от них отмахнуться, чтобы вызвать такси через приложение, но эти двое почему-то предпочитали мобильными телефонами не пользоваться. Встречающий что-то говорил таксисту, он подгонял машину, неизвестные садились в нее и уезжали. Где-то через четыре часа мужчина возвращался в зал ожидания и вставал на тот же самый пятачок напротив информационного табло.

— Хорошо, — подытожил Семёнов, — дальше мы уже сами будем разбираться, куда они ехали и зачем. Что меня интересует сейчас, так это место, откуда эти гости прибывали. На каком рейсе или рейсах они прилетали?

— Очень хороший вопрос, — ответил Алексей, потирая шею. — Я тоже им задался и сел отслеживать маршрут гостей. Понимаете, тут как бы… — Он замешкался. — В общем, проще будет нарисовать. Дадите ручку и листочек?

— Да, конечно, вот. — Грузный мужчина протянул Алексею то, о чем он попросил.

— Вы это по камерам потом увидите… Смотрите. — Алексей нарисовал коридор, поворачивающий налево под углом девяносто градусов. — Немного упрощаю ситуацию для удобства. Представьте, что у нас две части коридора: часть «А» — это весь отрезок до поворота налево, а часть «Б» — отрезок после. Допустим, что у нас есть две камеры, каждая из которых покрывает свой участок пути. Поначалу я увидел гостей встречающего на камере «Б». Они поворачивали из-за угла и шли по направлению к зоне выдачи багажа. Логично, что следующим шагом я обратился к камере «А», ведь по ней можно было бы отследить рукав, по которому они вышли из конкретного самолета. Проблема в том, Сергей Геннадьевич, что на камере «А» никого не было. Понимаете?

— Не совсем, можете объяснить еще раз?

— Еще раз, — сказал Алексей, указав ручкой на поворот коридора. — Вот здесь наш гость поворачивает из-за угла, попадая в объектив камеры «Б». — Он стрелочкой изобразил маршрут движения неизвестного. — В то же самое время абсолютно то же самое место, захватываемое камерой «А», располагающейся до поворота, пустует. Человек… возникает из ниоткуда, понимаете?

— Но как такое возможно? Разве в момент его «возникновения» в коридоре вообще никого не было? Такое привлекло бы внимание окружающих.

— Нет-нет, что вы! Пустых коридоров в аэропортах не бывает. Это и делает ситуацию еще более странной. Трясущимися руками я перематывал видеозаписи взад-вперед, но каждый раз видел одно и то же. Поток людей движется по направлению к выходу из аэропорта. Во время поворота гость возникает прямо из воздуха, но никто этого не замечает. Люди просто продолжают идти, уткнувшись в телефоны или разговаривая друг с другом.

— Согласен. Это все очень странно. Опишите ваши дальнейшие действия.

— Я в психушку не собираюсь, поймите меня правильно. В первую очередь я подумал о хакерской атаке. Наша система неприступна, но чисто технически нельзя исключать возможность того, что кто-то ее взломал и загрузил все эти видео. Мужчина в зале мог быть актером. Смысл подобного поступка мне непонятен, но это единственное объяснение, которое я на тот момент смог придумать. Если это действительно хакерская атака, то я должен незамедлительно доложить наверх. Что я и сделал.

— То есть вы доложили, — Семёнов принялся перелистывать листочки в своем блокноте, лежащем недалеко от протокола допроса, — вы доложили Евгению Артемовичу Мухину, начальнику службы безопасности. Верно?

— Верно. Он, конечно, мало что понял из моего сбивчивого словесного объяснения, поэтому я усадил его на свой стул, включил видео с одной из камер, а затем увеличил скорость на несколько сотен процентов. Все посетители аэропорта превратились в непрерывный поток, смешавшись друг с другом. Лишь тот мужчина выделялся из общей массы. Он выделялся своей неподвижностью. Он просто стоял, как камень посреди горной реки. Евгений Артемович удивленно спросил: «Сколько времени ты промотал?» Я промотал около трех недель. Мой начальник побледнел. Он выхватил телефон и стал отдавать приказы, а затем вышел из кабинета. Я же вернулся в свое кресло и стал наблюдать за происходящим через мониторы.

Двое полицейских подошли к встречающему. Спросили у него, что он тут делает. Мужчина сказал, что кое-кого ждет. Более он ничего не добавил.

— Стойте-стойте, Алексей Николаевич, откуда вы это знаете? — вклинился Семёнов. — Вы же не получаете звук через камеры.

— Ах да, простите. Конечно же, я ничего сам не слышал. Я видел, что полицейские пытались заговорить с мужчиной. Что до содержания разговора, так его мне пересказали уже после того, как все случилось.

— Хорошо. Простите, что перебил. Продолжайте.

— В общем, кроме фразы «Я тут кое-кого жду», мужчина не произнес ни слова. Полицейские аккуратно взяли его под руки и повели в отделение. Я отследил весь их путь. У входа на пункт охраны случилось то же самое, что и с теми гостями, которые прибывали, только в обратном порядке.

— Поясните.

— Я привел вам пример про коридор и две камеры. То пространство тоже просматривалось с двух камер: одна захватывала общий зал и вход в отделение, а вторая находилась в самом помещении. На записи с первой камеры вы увидите, что полицейские заводят мужчину внутрь, слегка толкая его в спину. Пройдя через дверной проем, он тут же сворачивает вбок. Камера внутри отделения его вообще не показывает. Мы видим, что дверь открывается, и спустя секунду в пустое помещение проходят недоумевающие полицейские, пораженные исчезновением задержанного. Все повторилось в обратном порядке. В зоне прибытия те неизвестные появлялись из-за угла. Встречающий исчез, повернув за угол при входе в отделение. Просмотрите записи, и вы все поймете.

— Просмотрим, можете не сомневаться. Что-нибудь еще?

— Пожалуй, нет, — сказал Алексей, поджав губы. — Больше мне нечего сказать, — добавил он, допив кофе.

— Последний вопрос, если позволите. Давайте резюмируем. Правильно ли я понимаю, что из всего персонала аэропорта об этом инциденте на данный момент знаете только вы, ваш руководитель и те двое полицейских, что проводили задержание? Никого не забыли? Нам нужно еще с кем-то об этом поговорить?

— Нет, это все.

— Хорошо, — подвел черту Семёнов, устало вздохнув, делая финальные пометки. — Вот протокол. Если с ним все нормально, то вот там внизу напишите «С моих слов записано верно», ниже поставьте дату и подпись.

Следователь встал и потянулся.

— Алексей Николаевич, дело, как вы понимаете, деликатное. Мы говорим об инфраструктурном объекте. Если, например, кто-то влез в его систему безопасности, то мы бы не хотели, чтобы сегодня об этом начали трубить в интернете. Поэтому сейчас я возьму с вас подписку о неразглашении. Дайте следствию сделать свою работу. Мы разберемся. Вам же советую пойти домой и отоспаться. День был тяжелым для всех нас.

Алексей кивнул, соглашаясь. Он молча подписал документы.

— А теперь нам нужно получить доступ к вашему терминалу, чтобы мы могли лично ознакомиться со всеми видеозаписями, о которых вы говорили. Нужно отправить их на экспертизу. Введите логин и пароль, пожалуйста, а затем покажите, где хранятся архивы.

Алексей подчинился.

— Благодарю за сотрудничество. Ну, на сегодня все, — сказал Семёнов, едва заметно улыбнувшись. Он подошел к выходу из кабинета и открыл дверь. За ней уже ждали двое сотрудников в штатском. — Коллеги, дальше сами, — обратился к ним следователь, отступая на пару шагов назад.

— Думаю, я должен присутствовать на протяжении всего процесса выгрузки данных, — возразил Алексей.

— Нет необходимости, — парировал Семёнов. — Мухин согласовал. Его сейчас допрашивают в соседнем кабинете. Можете переговорить с ним, чтобы с чистой совестью пойти домой.

— Пожалуй, так и сделаю, — согласился Алексей. Он встал и вышел в коридор.

Семёнов последовал за ним. Оба мужчины повернули за угол. Последним, что Алексей увидел перед тем, как его мир погрузился во тьму, был чемоданчик в руках у одного из коллег Семёнова, стоявшего справа от кабинета. Это был черный кейс с блестящими металлическими защитными накладками на уголках.

В зале ожидания у информационного табло стоял мужчина. Он кое-кого ждал.

Океан внутри

3 сентября

Дорогая Лиза!

Думаю, ты узнала почерк. Это почерк твоего отца. Знаю, ты, наверное, не понимаешь, зачем я пишу тебе после стольких лет молчания. Нет, вопрос все же стоит поставить иначе: с чего вдруг я осмелился написать тебе после всего того, что произошло?

Ответ прост.

Если ты это читаешь, то это означает, что я уже мертв.

Черт.

Чувствую себя сценаристом дешевого детектива. Они, наверное, зачастую начинаются с похожей фразы.

Хотел бы я найти способ поговорить с тобой раньше, но я давно не питаю на эту тему никаких иллюзий. Я знаю, что ты все еще ненавидишь меня. Не зря же ты заблокировала мой номер. Можно было бы, конечно, каждый день заводить себе новую симку, но какой в этом смысл? Тебе омерзительно само звучание моего голоса. И знаешь, я не могу тебя осуждать, потому что сам виноват в этом.

Должен признаться тебе, ощущение того, что каждый день может стать последним, освобождает от внутренних ограничений, помогает быть более решительным. За последний год я насмотрелся на многих смертельно больных, так что можешь просто поверить мне: я знаю, о чем говорю.

Пойми меня правильно, я не собираюсь сдаваться. Это не в моих правилах. Я буду бороться за жизнь. Шансы выкарабкаться есть, все же меня лечат очень дорогие врачи. Один день пребывания в этой элитной клинике для богачей, расположенной в уединенных окрестностях Минеральных Вод, стоит больше, чем многие в нашей стране зарабатывают в месяц.

Все бы хорошо, но мне стоит рассмотреть и негативный сценарий развития событий. Я ведь плачу не за результат, а за обещание результата. Если бы клиникам не платили за умерших пациентов, то их собственники всяко жили бы поскромнее.

Несколько месяцев назад я составил завещание. После моей смерти ты получишь столько денег, что до конца жизни тебе не придется о них думать, если ты, конечно, ими правильно распорядишься.

Во время очередного сеанса химиотерапии меня осенило: помимо денег, я должен оставить тебе нечто гораздо более ценное — правду. Мою настоящую историю.

Если мне суждено будет умереть здесь, то мой секрет не исчезнет вместе со мной.

Ты — моя дочь. Ты — единственный человек в этом мире, которому я открою свою самую сокровенную тайну.

Я не надеюсь, что ты мне поверишь, и не буду об этом просить. Просьба у меня будет только одна: дочитай дневник до конца. Если так тебе будет проще, то давай условимся считать все изложенное здесь бредом больного человека, сожалеющего о своей бессмысленно прожитой жизни. Тебе кажется, что ты знаешь меня. Это не так. Никто никогда по-настоящему не знал меня. Этот текст — жалкая попытка показать тебе, каким человеком я на самом деле был. Писатель из меня так себе. Вряд ли я напишу красиво. Но уж точно напишу честно.

Я никогда никому об этом не рассказывал. Даже твоей матери. Думаю, что это и делает меня виновным в случившемся с ней. Не проходит и дня, чтобы я не спросил себя: а если бы ты открылся ей, если бы рассказал правду?

Твоя мать — а потом и ты тоже — считала меня человеком с гнильцой, подонком-манипулятором, способным очаровать кого угодно ради достижения своих меркантильных целей. Не буду с этим спорить. Так и есть. Для меня человек уже давно стал средством.

Вам казалось, что, в силу своего характера, я получаю удовольствие, используя других людей в собственных интересах.

Я не собираюсь оправдываться. Вы были правы, но дело тут не в характере, воспитании или какой-то перенесенной в детстве травме.

Мне тяжело подобрать точный термин для описания этого феномена. Ты наверняка видела фильмы или слышала истории про людей, умеющих читать мысли, способных слышать внутренний голос других. Знать, о чем человек напротив думает на самом деле.

Мне было четырнадцать, когда это случилось со мной впервые. Наш класс любил доводить до истерики Галину Николаевну, учительницу математики, и регулярно этим развлекался. Не могу сказать, что я разделял это увлечение, но мне не хотелось идти против большинства. Меня и так нельзя было назвать популярным, и я боялся в какой-то момент стать белой вороной. Серёга, главная заноза в заднице у всей параллели, вновь умудрился задеть учительницу за живое. Уже и не помню, что он такого ей сказал, но Галина Николаевна сильно вспылила. Она швырнула классный журнал на стол, да так сильно, что со столешницы на пол полетели двойные листочки, вдоль и поперек исписанные красной ручкой. Кряхтя, она нагнулась, чтобы их поднять. Класс засмеялся. Это лишь добавило масла в огонь.

Галина Николаевна рывком сократила дистанцию между собой и Серёгой, схватила его за ухо и потащила к двери. Смех резко прекратился. Мы множество раз видели, как она выходила из себя, но до рукоприкладства никогда не доходила. Перешедший черту человек перестает быть предсказуемым, а это всегда пугает.

Я почувствовал боль в кулаках. Как оказалось, я сжал их так крепко, что ногти впились в кожу. Перед глазами начали мелькать картинки. То были подобные вспышкам хаотичные образы, быстро сменяющие друг друга. Каждая такая вспышка ослепляла меня. Я зажмурился, но это не помогло.

Образы лавиной заполняли мое сознание. Я видел сцены насилия. Каждая отличалась от предыдущей. В одной я узнал фрагмент какого-то боевика, который тогда регулярно крутили по телевизору. По сюжету главного героя, брутального спецназовца, поймали бандиты и пытали, заставляя выдать им какую-то информацию. Следующая сцена была кусочком позавчерашнего выпуска новостей, в котором говорилось о жестоком убийстве члена известной в городе преступной группировки.

Галина Николаевна вытолкала Серёгу за дверь, с силой захлопнула ее и поковыляла обратно к своему столу, виновато опустив голову. Мои кулаки разжались. Я почувствовал, что поток образов замедляется. На смену гневу пришло какое-то другое чувство. Чувство стыда.

Коля, мой сосед по парте, стал расталкивать меня. Оказалось, что я, сам того не заметив, скрючился, положил голову на парту и накрыл ее руками.

Он спросил, что происходит, но мне нечего было ему ответить. Я не знал и не понимал, что со мной случилось, но в одном я был уверен: я на себе прочувствовал животное желание Галины Николаевны причинить Серёге боль. Ее переполняла ярость, которую она кое-как смогла подавить.

Вряд ли это умозаключение покажется оригинальным. Весь класс видел, как она вспылила. Желание открутить голову взбесившему тебя человеку — нормально. Вся суть в том, что одноклассники увидели лишь внешнее проявление агрессии учительницы, а я же увидел то, как эта ярость выглядела внутри. Я видел поток образов, из которых складывалась душевная изжога Галины Николаевны.

Через несколько недель «приступ» повторился, но уже в другой ситуации и с другим человеком. Подобное стало происходить со мной все чаще. Поначалу лишь в моменты пиковых эмоциональных переживаний окружающих, а со временем и в более спокойных ситуациях.

Я не сразу смог осознать, что же это на самом деле. Попробую описать суть моей способности.

Понимаешь, мы мыслим образами, ассоциациями. Мысли не появляются в виде текста перед глазами. Если я произнесу слово «кошка», то в твоем сознании оно проявится целым калейдоскопом картинок, а не в виде набора букв.

Ты, скорее всего, вспомнишь ту рыжую кошку, что жила у тебя во дворе, когда ты была маленькая. Ты регулярно выносила из дома разную еду, чтобы ее покормить. Пару раз кошка даже дала тебе себя погладить. Ты не стала говорить об этом матери, ведь она тебе строго запретила трогать бездомных животных. Ты же в те редкие моменты, когда кошка проявляла к тебе благосклонность, испытывала чувство гордости, сопоставимое с тем, какое, наверное, испытает первый человек, установивший контакт с инопланетянами. Откуда я все это знаю? Ты же никогда никому не рассказывала об этой кошке. Вопрос, думаю, стал риторическим.

Возможно, что у тебя и сейчас есть кошка. Наряду с другими ее образ тоже будет частью реакции твоего сознания на ключевое слово. Трудно сказать, где заканчивается один образ, а где начинается другой. Получается что-то наподобие океана. Он един, но одновременно с этим состоит из множества капель.

Находясь рядом с кем-то, я получаю доступ к этому океану. Я могу парить над ним, словно чайка. Я могу нырнуть в него. Могу ощутить температуру воды своей кожей. Могу попробовать ее на вкус. Могу даже начать покачиваться на его волнах, если захочу, а могу и просто идти вдоль берега, рассматривая форму камней на мелководье. В какой-то момент я стал называть этот феномен погружением во Внутренний Океан. Мы говорим не просто о метафоре. Я действительно вижу водную гладь. Воспринимать сознание другого через этот образ оказалось наиболее удобным.

Думаю, что с такой способностью я мог бы стать отличным психологом. Я бы сразу видел пациента насквозь. Но, понимаешь, у меня всегда была еще одна особенность: я очень любил деньги. И я не хотел продешевить свой талант. Поэтому выбрал другой путь в жизни.

Вот так я и сделал свою головокружительную карьеру.

Разъясню суть на воображаемом примере. Представь, что я веду деловые переговоры с менеджером по снабжению. Скажем, женщиной средних лет с вечно надменным выражением лица, тщательно замазанными косметикой мешками под глазами и идеальным маникюром.

В определенный момент я по какой-то причине произношу слово «собака» (да, пусть будет именно это слово, раз мы до этого рассуждали о кошках). Уж поверь, умелый переговорщик сможет вписать любое слово в деловой контекст так, что оно не будет казаться странным или неуместным.

Разум женщины моментально отреагирует на это слово, а я в свою очередь увижу его реакцию. Ее Океан откроется мне. Я узнаю, что в возрасте семи лет она с ума сходила от овчарки по имени Рекс, живущей в квартире Марии Ивановны, соседки снизу. Еще бы, ведь в те времена по телевизору крутили сериал про полицейскую собаку той же породы. Любимые сцены девочки я тоже смогу разглядеть в ее Океане. Я даже смогу на своей коже почувствовать, как тот самый пес терся об ее руку мокрым носом, когда им с Марией Ивановной и Рексом случалось вместе ехать в лифте.

Эта информация может показаться тебе ненужной, но это не так.

Именно такие сведения и делают человека уязвимым. Позволяют понять, на что нужно надавить.

В какой-то момент мы сделаем паузу, скажем, на кофе, и я как бы случайно разоткровенничаюсь с менеджером, скажу, что ищу заводчиков овчарок, так как хочу сделать подарок дочери. Эта фраза заденет ее за живое.

На какую-то долю секунды она увидит перед собой не ушлого коммерсанта, стремящегося выбить для себя наиболее выгодные условия, а заботливого, доброго отца, стремящегося дать дочери то, чего она в свое время была лишена, ведь ее отец был против собаки в доме. А ведь я могу даже невзначай упомянуть, что моя дочь успела и имя будущей собаке подобрать — Рекс.

Это спровоцирует в ее сознании новую реакцию, которая тоже будет видна мне. Я уцеплюсь за другой образ и стану его раскручивать до тех пор, пока эмоциональный фон менеджера не станет настолько ярким, что грабительские условия обсуждаемого соглашения исчезнут из фокуса рациональной части ее сознания. Уж поверь мне, эмоции влияют на решения человека гораздо больше, чем принято считать.

Годы практики сделали меня мастером своего дела. Я всегда знаю, как можно заставить человека уважать меня, любить или бояться. У других просто нет защиты от моего оружия. Видишь ли, Лиза, на самом деле нами управляют процессы, скрытые от сознательной части нашей психики. Споря с кем-то, я всегда могу совершенно случайно использовать фразу, которую, например, любил использовать хулиган, что обижал несговорчивого оппонента в школьные годы. Человек ничего не поймет и не заметит, но тут же почувствует себя слабым и неуверенным. С помощью той самой фразы я дерну за ниточки, запрятанные у него так глубоко внутри, что он и сам до этого не подозревал об их существовании.

Основанная мной компания преуспела за счет моего таланта влиять на людей. Для меня другой человек всегда был подобен арфе. Все струны видны, нужно лишь понять, в какой момент к какой прикоснуться. А это я научился определять безошибочно.

4 сентября

Ну вот. Теперь ты знаешь мой секрет.

Вчера был очередной сеанс химиотерапии. Более-менее собраться с мыслями я смог лишь сегодня к обеду. С каждым днем мне становится все труднее сосредотачиваться. Пишу в перерывах между сном и приступами рвоты.

Я распорядился, чтобы Стас, мой личный помощник, после моей возможной (!) кончины приехал в клинику, забрал этот дневник и вручил его тебе лично в руки. Не знаю, успею ли я довести свои рассуждения до какого-то логического финала.

У всего, Лиза, есть две стороны. Мой дар дает мне уникальные привилегии, но он же является и моим проклятием. Ты же не думаешь, что эта моя способность просто включается/выключается по щелчку? Нет. Я вижу Океаны всех людей, с которыми встречаюсь. Всех. Это делает меня неимоверно крутым на переговорах, но частную жизнь превращает в ад.

Именно поэтому я не могу винить твою мать за то, что она ушла от меня. Можешь себе представить, каково знать истинную реакцию жены на каждое твое слово или поступок? Нет, не можешь. Я даже не буду просить тебя представить себя на моем месте. Это физически невозможно. Нужно обладать моим даром, чтобы понять меня.

Скажу так: легко не быть гнидой, когда не знаешь, что на самом деле происходит в голове у другого человека. Ты, конечно, можешь делать вид, что все в порядке. Притворяться, что ничего не замечаешь.

Просто поверь мне: в какой-то момент ты начинаешь сходить с ума. Затащить очередную красотку в постель? Не проблема. С моим даром эта задача теряет всякую сложность. Продавить поставщика на переговорах? Раз плюнуть! Убедить сотрудника посвятить свою жизнь развитию моего бизнеса? Ведите его ко мне!

Видишь ли, у всех описанных выше действий есть одно общее свойство — они ограничены по времени. Красотка уйдет на следующее утро, поставщик в какой-то момент просто расторгнет договор (ибо в противном случае он разорится), сотрудник выгорит и уступит место следующей жертве на алтаре корпоративного божества (меня).

В конечном счете я все равно останусь один на один со своим собственным Океаном. Оказалось, что жить с другим человеком для меня подобно попытке строить дом в условиях постоянного наводнения.

Я покинул родительское гнездо сразу по достижении совершеннолетия. Находиться рядом с отцом и матерью было мучением, так как к тому моменту моя способность уже работала бесперебойно. Они любили меня, Лиза, но я должен был обзавестись своим уголком, в котором я мог бы отдыхать от общества других.

Спустя несколько лет я встретил твою мать. Я влюбился в нее с первого взгляда. Да, оказалось, что такое все же бывает. Ее Океан очаровал меня. Я надеялся найти способ ужиться с ней и моим даром. Через пару месяцев после нашего знакомства она забеременела.

Я надеялся создать счастливую семью, но этим надеждам не дано было осуществиться.

Какое-то время я продержался, но вскоре пребывание рядом с ней стало для меня невыносимым. Она не могла понять, почему я так эмоционально реагирую на ее (казалось бы) безобидные слова и поступки, но я не мог ей рассказать. Она бы посчитала меня сумасшедшим. Или хуже — она бы поверила мне, а потом поделилась моим секретом с кем-то.

Люди не умеют хранить тайны. Рано или поздно кто-то бы узнал о моем даре. Я не хотел закончить жизнь в лаборатории, будучи нашпигованным всякими трубками. Судьба не лишена иронии, ведь сейчас я как раз лежу в окружении трубок и медицинских приборов.

Вскоре после твоего рождения она ушла, забрав тебя. Для нее разрыв отношений стал облегчением, но должен признаться, что и для меня ее уход стал избавлением от постоянной боли. Я вновь остался один. Океан другого больше не топил мое сознание.

Лиза, я знаю, что тебе будет тяжело мне поверить, но я всегда любил тебя. Я не хотел, чтобы с уходом твоей матери все закончилось. Именно поэтому я старался регулярно видеться с тобой. Это было легко и приятно, когда ты была маленькой. Твой Океан был так красив. Я помню все те теплые образы, которые твое сознание показывало мне.

С годами все усложнилось. Твоя мать все больше злилась на меня. Она считала, что я ее предал. Я регулярно навещал вас, приносил подарки, поддерживал финансово. Со стороны казалось, что я пытаюсь восстановить наши отношения, но стоило твоей матери сделать шаг в мою сторону, как я тут же делал два шага назад. Я был подобен раненой бродячей собаке, от страха и боли кусающей руку пытающегося позаботиться о ней прохожего. Я исчезал, а потом снова появлялся в вашей жизни. Цикл повторялся вновь и вновь.

Со временем я стал замечать, что твои реакции на меня изменились. Твой Океан чернел, становился мрачным. Его заполняла злость твоей матери, которую она ежедневно, сама того не ведая, вкладывала в тебя. Я старался не обращать на это внимания. Пытался относиться с пониманием. Но однажды я увидел… нет, почувствовал, что ты меня ненавидишь.

Мне стало так больно, что я не справился с собой и ушел в запой, на несколько дней заперевшись в своем пентхаусе. Придя в себя, я решил окончательно отдалиться от вас.

Все это время я никого не видел и ни с кем не говорил. Мой разум стал прочищаться, а боль — отступать.

Я выстроил свою жизнь так, чтобы получать максимум от своего дара и одновременно с этим как можно меньше страдать от его «побочных эффектов». В офисе я почти не появлялся. Всю работу выполняли люди гораздо более умные и компетентные, чем я. За собой я оставил лишь роль ледокола — человека, способного преодолеть любые препятствия ради получения контракта. Я выезжал на переговоры, решал нужные вопросы, а затем либо искал себе очередное приключение на одну ночь, либо сразу уезжал в свою квартиру, чтобы напиться и провалиться в забытье.

Через несколько лет я почувствовал, что тоска по тебе стала невыносимой. Я хотел снова увидеть тебя, несмотря на то что при встрече я бы физически ощутил твою ненависть ко мне. Что же, я был готов заплатить эту высокую цену. Я позвонил твоей матери и попросил о встрече.

Лиза, прости меня за то, что я расскажу тебе дальше. Без этого признания весь мой монолог не имеет смысла. Я должен открыть тебе правду.

Я приехал к вам домой. Ты еще была в школе. Твоя мать тут же начала обвинять меня во всех смертных грехах. Она не могла понять, почему я бросил вас, сделав щедрые денежные переводы единственной формой напоминания о себе. Она припомнила мне клятву в вечной любви, которую я ей однажды дал. Припомнила еще много чего.

В какой-то момент я потерял контроль. Нет, я и пальцем ее не тронул. Я бы не смог. Я совершил куда более гнусный поступок. Она причиняла мне боль. Мне захотелось отплатить ей той же монетой. Я нырнул в ее Океан. Там, в глубине, я увидел то, что даже ее собственное сознание давно скрыло от нее. Я использовал это, чтобы отомстить, и стал говорить ей такие вещи, от которых у нее волосы на голове зашевелились. Каждое мое слово резало ее как по живому. Неудивительно, ведь мой дар давал мне возможность подбирать именно такие слова. У меня было ощущение, что я поставил ее на место.

Я до сих пор не могу себя простить за это. Пойми, Лиза, в тот момент я и предположить не мог, чем обернутся мои слова… Клянусь тебе, в ее сознании не было ничего, указывающего, насколько глубокую рану я ей нанес. Если бы я увидел это, увидел хоть что-нибудь, то остался бы и сделал все, чтобы помочь ей. Но я ничего не заметил.

Да кого я обманываю?

Я попросту не хотел ничего замечать. Я был во власти гнева, но это меня не оправдывает. Я повинен в смерти твоей матери, Лиза. Она не лгала, обвинив меня в своей предсмертной записке.

Именно поэтому у меня нет права злиться на тебя за то, что ты проигнорировала все мои прошлогодние попытки восстановить общение.

Для твоей бабушки я попросту не существую, так что ей звонить я даже не пытался.

Ты давно вычеркнула меня из своей жизни. Я бы, наверное, поступил так же.

5 сентября

Партнеры по бизнесу мечтают меня выдавить. Уж поверь мне, я это точно знаю. Мой дар не работает удаленно, я не могу заглянуть в Океан человека, читая его эсэмэски или разговаривая с ним в Zoom, но этих товарищей за последние двадцать два года я успел изучить вдоль и поперек. Я знаю о них даже больше, чем они о себе. Бес меня попутал тогда взять у них деньги на развитие предприятия. Сколько раз я ругал себя за это решение.

В последние годы я, по мнению этих «партнеров», дал слабину. Реже стал выходить победителем. Акела стал промахиваться. Они посчитали, что я потерял деловую хватку, но дело в другом. Эта гребаная пандемия заставила людей практически полностью отказаться от личных встреч. Вглядываясь в экран, я не вижу Океана человека. Не вижу струны, за которые можно дергать. Большую часть жизни я добивался своего за счет этого дара. Я стал зависим от него. В реалиях современного мира я оказался беспомощен.

Беспомощным я чувствую себя и сейчас, лежа в этой клинике. Врачи приходят и уходят. Каждый день люди в белых халатах в меня что-то вкалывают и что-то из меня извлекают. Пару дней назад они взяли образец костного мозга для анализа. Жду результата. Завтра у меня будет разговор с главврачом. Надеюсь, что новости будут хорошими.

6 сентября

Я все понял в первую же секунду. Разум Олега Николаевича, главного врача клиники, открылся мне еще до того, как открылся его рот. Посмотрев на меня, он вспомнил другие подобные случаи из своей практики, когда ему приходилось омрачать пациента, умножая его и без того хилую надежду на ноль. Стоит отдать ему должное, мужик постарался приложить максимум усилий, чтобы изобразить сочувствие. С его работой взращивание в себе граничащего с цинизмом безразличия — это вопрос выживания в профессии, так что винить я его за подобное не могу.

В его Океане друг за другом всплывали образы пациентов, которым до меня приходилось сидеть в том же самом кресле, в том же самом кабинете. Большинство тех несчастных, чье лечение оказалось неэффективным, начинали плакать после его слов. Богачи всегда надеются, что деньги смогут спасти их. Идиоты словно верят, что смерти можно дать взятку. Здесь, в этом просторном и весьма недурно обставленном кабинете главного врача, им указывали на несоответствие их представлений реальности. Поэтому они и умывались горючими слезами.

Буду с тобой честен, у меня тоже подкатил ком к горлу, но я все же смог сдержаться.

Моя реакция заставила иллюзион в голове главного врача сменить тональность. Все предсказуемо: Олег Николаевич увидел, что я встретил этот удар судьбы с честью и достоинством, и его разум стал «подгружать» воспоминания о тех людях, которым удавалось сохранить стойкость в тот момент, когда им сообщали, что надежды на выздоровление нет.

Я почувствовал, что он испытывает ко мне уважение. Знаешь, Лиза, давненько я не видел такой искренности в другом человеке.

В корпоративном мире всегда есть какое-то «но». Считываемое мной чувство уважения или даже восхищения другим человеком (что бывало крайне редко) всегда сопровождалось каким-то противовесом. Например, с одной стороны, секретарша генерального директора могла восхищаться волевыми качествами и решительностью своего руководителя, а с другой — тут же думать: «Ну-ну, зато все в этой гнилой конторе только и мечтают подсидеть тебя. Ты, конечно, крутой, но стоит тебе хоть раз оступиться…»

В сознании у Олега Николаевича не было этой двойственности. Увидев, насколько стойко я переношу происходящее, он в глубине души испытывал искреннее уважение ко мне. Без каких-либо примесей.

Главный врач обозначил мне мой срок. Плюс-минус полтора месяца, и то при должном уходе и благоприятном стечении обстоятельств.

Убедившись, что добился от меня понимания ситуации, Олег Николаевич завел разговор о том, как я планирую провести оставшееся время. Вопрос оказался не таким уж простым. Первой в голову пришла мысль улететь в Москву. Попытаться добиться встречи с тобой. Больше всего на свете мне захотелось увидеть тебя в последний раз.

Главный врач умерил мои порывы. Он сказал: «Я сильно сомневаюсь, что вы сможете пережить перелет. В вашем положении вообще не стоит куда-либо ехать. Вам нужен постоянный присмотр, ваше состояние в любой момент может сильно ухудшиться».

Он не врал. В его Океане я увидел образы, подтверждающие эти слова. Мерзкое было зрелище.

Я замолк, закусив нижнюю губу.

Олег Николаевич посмотрел мне в глаза. Его взгляд был таким проницательным, что на секунду я задумался, а не обладает ли он такой же способностью, как у меня. Казалось, что он тоже всматривался в мой Океан, но это было не так. В его сознании всплыл образ мужчины средних лет. Он тоже был в белом халате, но я не смог его вспомнить. Мне ни разу не приходилось встречаться с ним в стенах клиники, хотя мне казалось, что я давно уже знаю весь здешний персонал.

— Ни в коем случае не собираюсь на чем-то настаивать, — сказал он, нарушив неловкую паузу, — просто позвольте мне обрисовать варианты развития событий. Принимать решение исключительно вам. Мы используем лучшие из существующих технологий, но мы, к сожалению, не всесильны. Всегда были и будут те, кому мы помочь при всем желании не можем. Всех пациентов, чье лечение оказывается безрезультатным, можно условно разделить на две категории. Первая категория — это те, кто предпочитает провести оставшееся время дома или в каком-то другом дорогом сердцу месте. Если вы тоже решите покинуть нашу клинику, то я не имею права вас останавливать, но я должен сказать вам еще раз: дорогу вы, скорее всего, не переживете. Вторая категория — это те, кто хочет остаться здесь. Наш персонал может сделать так, чтобы последние недели жизни прошли максимально, как бы правильно выразиться, комфортно. Не уверен, что выбрал точное слово, но, думаю, вы меня поняли. Лет пятнадцать назад учредители нашей клиники пришли к выводу, что имеющим надежду на выздоровление не стоит пребывать рядом с теми, кто уже такой надежды не имеет. Это плохо сказывается на их психическом состоянии, что в свою очередь может усугубить их заболевания. Вместе с тем подобное отрицательно влияет и на другую сторону. Потерявших надежду людей, помимо прочего, начинает терзать зависть, понимаете? Именно поэтому в нескольких километрах отсюда был открыт еще один корпус клиники. Он гораздо меньше, его цель — обеспечить максимально качественный уход пациентам… в вашем состоянии, — добавил он, едва заметно нахмурив брови. — Боюсь, здесь мы вам уже ничем не поможем, но я могу предложить вам воспользоваться услугами моих коллег.

Помню, что я тогда посмотрел на него и подумал: «Ну охренеть теперь. Меня вежливо пытаются выселить отсюда, чтобы я им тут атмосферу не портил». Мне стало понятно, почему за все проведенное здесь время я не замечал людей в состоянии полной апатии. Теперь все очевидно: имеющие надежду на излечение находятся здесь, лишенные ее — либо сваливают домой, либо едут в этот их второй корпус. Элитный пансионат для обреченных. Рехнуться можно. Звучит как название рок-группы, состоящей исключительно из одних наркоманов.

Я вновь заглянул в Океан Олега Николаевича. Говоря об этом хосписе для богатеев, он опять думал о том самом неизвестном мне мужчине в белом халате.

— Повторюсь: торопить с решением вас никто не будет. Завтра к вам зайдет Нестор, мой коллега. Он руководит нашим вторым корпусом. Я попрошу его рассказать вам все детали вашего пребывания там, а вы уже сами примете решение. Хорошо?

Я молча кивнул.

Когда я пишу эти строчки, я испытываю странную смесь ощущений. С одной стороны, мне явно легче оттого, что этим вечером мне ничего не кололи, кроме обезболивающих. Уже и не припомню дня, когда мне не приходилось блевать. Сегодня, наверное, первый день без рвоты с момента моего прибытия в клинику. С другой стороны, я же не дурак. Я понимаю, почему лекарства мне больше не дают. Теперь в этом просто нет никакого смысла.

7 сентября

Утро

Проснувшись, я спросил себя: зачем продолжать вести этот дневник? Я ведь уже раскрыл тебе свой секрет, облегчил душу. Что еще я могу тебе рассказать?

С момента твоего рождения я множество раз задавался вопросом: а не мог ли мой дар передаться тебе по наследству? Я не знаю. Возможно, что ты им все же обладаешь, но скрываешь его от всего мира, включая меня. Резонно. Мои родители тоже не были в курсе. В таком случае мой дневник мог бы стать для тебя своего рода учебником. Я годами оттачивал свое мастерство, многому успел научиться. Было бы глупо не передать эти знания тебе.

С другой стороны, у тебя может не быть моего дара. В таком случае все мои инструкции будут для тебя бесполезны. О чем же мне тогда писать? Я прожил сорок шесть лет, заработал кучу денег, но сейчас понимаю, что я так и не накопил никакой подлинной жизненной мудрости, которой смог бы с тобой поделиться. Я могу порассуждать о многих вещах, но это не поможет тебе стать счастливее. Оглядываясь назад, я не считаю, что прожил счастливую жизнь. Вряд ли мои советы будут чего-то стоить.

Через полчаса ко мне зайдет тот самый Нестор, о котором упоминал главный врач. Я пока не решил, поеду ли я в их элитный хоспис. Продолжу эту запись после окончания встречи с ним.

---

7 сентября

Вечер

Я пролежал в постели несколько часов, подбирая слова, чтобы описать случившееся. Ждал, когда сознание прояснится после принятия вечерней дозы обезболивающего. Меня терзали сомнения в правдивости увиденного. Множество раз я спрашивал себя, не начал ли я терять рассудок. Это было бы неудивительно, учитывая мое состояние. Я кое-как доковылял до ванной комнаты. Умылся ледяной водой.

— Ты бредишь? — зачем-то спросил я, обращаясь к своему отражению в зеркале.

Нет, Лиза, это не было галлюцинацией. Все произошло на самом деле.

После обеда ко мне в палату, больше походившую на люксовый гостиничный номер, зашел мужчина в белом халате. Я сразу его узнал. Именно его образ всплыл в сознании Олега Николаевича, когда я виделся с ним в прошлый раз.