Бесплатный фрагмент - Трилогия. Часть третья. «Настоящее завтра»

НАСТОЯЩЕЕ ЗАВТРА
Глава первая. Синоптик эмоционального климата

Элиас Торн принимал «Капли» каждое утро в 6:40, сразу после душа, стоя у окна.

Это не было ритуалом — он бы возразил, если бы кто-нибудь так сказал. Ритуал предполагает смысл, а тут был просто порядок действий: душ, «Капля», кофе, восемь минут на сводку, капсула.

Он подносил к виску плоский матовый диск, ждал два коротких сигнала и получал день.

Прогноз приходил не текстом, хотя многие думали именно так. Он приходил ощущением уверенности с прикреплёнными цифрами, и это было главное изобретение всей программы: человек не читал свой день, он его вспоминал заранее.

Вероятность, что совещание в одиннадцать пройдёт без конфликта, — девяносто один. Вероятность, что Лина вернётся позже двадцати, — семьдесят шесть. Вероятность осадков в жилом секторе — ноль, потому что осадки в жилом секторе назначались.

«Капли» не делали его счастливым. Он это понимал и никогда бы не сказал иначе. Они делали его спокойным.

Знание того, что день пройдёт в рамках предсказанных параметров, было лучшим транквилизатором из всех, что человечество изобрело за свою историю, — и единственным, у которого не было побочных эффектов.

Или, во всяком случае, так считалось.

После ухода Лиры Мендес мир не сломался. Он адаптировался.

Это заняло около двух лет и прошло почти незаметно для тех, кто в нём жил. Порядок не стал жёстче: жёсткость порождает сопротивление, а сопротивление — волатильность. Порядок поступил умнее.

Он усвоил парадокс, который вывела из всей истории Ева Тилль в своей последней аналитической записке: человек нарушает расчёт не тогда, когда ему плохо, а тогда, когда он чувствует, что его будущее решают без него. Значит, чтобы сохранить стабильность, нужно было дать людям ощущение, что будущее принадлежит им.

Не свободу. Ощущение свободы. Это гораздо дешевле и лучше поддаётся дозировке.

Так появились «Капли».

Технически это была услуга: персональный прогноз на сутки, выдаваемый лично, в закрытом виде, только тебе. Не общая сводка, не сектор, не статистика — твой завтрашний день. Вероятность удачного разговора. Вероятность того, что доставка придёт вовремя. Вероятность, что тебе понравится вечер.

Формально ты не был обязан их принимать. Формально ты был обязан только соответствовать индексу.

Доступ открывался при индексе продуктивности и предсказуемости выше девяноста восьми и семи. Ниже — извини, ресурс дорогой, приоритет у тех, кто вносит больший вклад. Это было честно, все понимали, что честно, и именно поэтому «Капли» за восемь лет стали тем, чем стали: валютой, которую нельзя купить, а можно только заслужить.

Отказаться было можно.

Отказавшийся автоматически переводился в категорию «статистов» — людей, чьи траектории не моделируются индивидуально, потому что вклад не оправдывает затрат. Им выделили специальные кварталы, официально называвшиеся Секторами Добровольной Неопределённости.

В народе их называли Гетто Незнающих.

Работал он в Управлении средовой гармонизации, в отделе, который в служебных документах назывался отделом эмоционального климата, а в разговоре — просто синоптиками.

Это была хорошая работа. Спокойная, уважаемая, с высоким индексом.

Синоптики занимались тем, что сглаживали.

Система предсказывала не только аварии и урожаи. Она предсказывала настроения: всплески массовой тревоги, волны раздражения, сезонные провалы, коллективную усталость к концу квартала. Всё это моделировалось так же, как погода, и так же, как погоду, это нельзя было отменить — но можно было смягчить.

Инструменты у Элиаса были простые и невидимые.

Фоновое звучание в общественных пространствах: сдвиг тональности на полтона вверх снимал до четырёх процентов накопленного напряжения. Спектр освещения: тёплый край шкалы в утренние часы, холодный — после четырнадцати. График «спонтанных» уличных выступлений — музыканты числились по культурному ведомству, но расписание им составляли здесь. Плотность зелёных зон на маршрутах с высокой пешеходной нагрузкой. Даже запахи: в узловых точках стояли эмиттеры, и Элиас знал, что 0,3 процента снижения агрессии даёт нота цитруса, а не хвои, хотя все почему-то думают наоборот.

Он не был архитектором. Он был садовником — подрезал сорняки человеческих чувств, чтобы они не портили общий вид.

Ему это нравилось. По-настоящему, а не по регламенту.

В первый год он даже гордился, и было чем: за восемь лет его работы среднее число бытовых конфликтов в закреплённых секторах упало на девятнадцать процентов, а обращений в службу психологической поддержки — на треть. Это были живые люди, которые не поссорились, не накричали друг на друга, не довели до разрыва то, что можно было не доводить.

Познакомились они на служебном мероприятии — квартальном совещании смежных управлений, куда обоих отправили вместо начальства.

Совещание было бессмысленное, и это все понимали. В перерыве Элиас стоял у окна с чашкой и смотрел на площадь, где по его же расписанию в 14:10 начинал играть духовой квинтет.

— Это ваши? — спросила женщина рядом.

— В каком смысле?

— Музыканты. — Она кивнула вниз. — Они играют в это время четвёртую неделю подряд. По вторникам и четвергам. Я хожу тут обедать.

Элиас посмотрел на неё внимательнее.

За восемь лет работы его ни разу никто не поймал. Это была профессиональная гордость: хороший синоптик невидим, как хороший свет.

— Мои, — сказал он.

— Зачем?

— В этом квартале высокая плотность административных функций и низкая — бытовых. Люди приходят, работают и уходят. К четырнадцати накапливается то, что мы называем плоским напряжением: не раздражение, а вялость. Живой звук снимает её лучше, чем фоновый, потому что он неточный.

— Неточный?

— Они немного фальшивят, — сказал Элиас. — В третьем такте всегда. Я просил их не исправлять.

Женщина засмеялась.

— То есть ты делаешь так, чтобы люди не расстраивались? — спросила она.

— Я делаю так, чтобы они расстраивались вовремя, — сказал Элиас. — Горе никуда не девается. Просто оно приходит в тот день, когда человек может его вынести, а не в тот, когда у него ещё и стиральная машина сломалась.

Ей это понравилось. Ему тоже понравилось, что ей понравилось.

Её звали Лина, она работала в управлении ресурсного планирования и была на голову практичнее его во всём, кроме одного: она никогда не задумывалась, почему ей хорошо.

Через два месяца Система оценила их синергию в девяносто три процента.

Это не было предопределением. Рекомендация приходила справочно, вроде подбора жилья по хронотипу: вы можете, у вас сойдётся. Многие не шли дальше. Они пошли.

Элиас потом часто вспоминал тот разговор у окна и всякий раз ловил себя на одном и том же: он ведь тогда почти сказал ей правду. Что музыкантов он ставит не для того, чтобы снять плоское напряжение.

Что он сам обедает на этой площади по вторникам и четвергам, потому что ему нравится, как они фальшивят в третьем такте.

Один раз, в феврале, прогноз не сошёлся.

Совещание, которому дали девяносто один, кончилось скандалом: коллега из смежного управления накричал на представителя ресурсного отдела и вышел, хлопнув дверью, чего в Порядке не делают.

Элиас в тот день пришёл домой, сел и полчаса разбирался, что произошло.

Он поднял вводные, проверил веса, посмотрел профили участников. Всё сходилось: вероятность девяносто один означала, что в девяти случаях из ста конфликт будет. Это был один из девяти. Никакой ошибки.

Он объяснил это себе тщательно и подробно и лёг спать спокойным.

А потом, уже засыпая, поймал странное: за те двадцать секунд, пока в переговорной стояла тишина после хлопнувшей двери, он чувствовал что-то, чего не чувствовал давно.

Он тогда не назвал это. Слова не было.

Слово появилось у него только через год, в заброшенном куполе, от девушки, которая двадцать пять лет прожила без единого прогноза.

В отделе, кроме Элиаса, работали ещё шестеро. Ближе всех он сходился с Мареком — синоптиком старой школы, лет пятидесяти, работавшим ещё до «Капель».

Марек был циничнее и, пожалуй, честнее.

— Мы не гармонизаторы, Элиас, — сказал он однажды в столовой. — Мы глушители. Нам платят за то, чтобы люди не орали.

— Мы делаем так, чтобы им не хотелось орать.

— А это лучше? — спросил Марек, дожёвывая. — Ты подумай на досуге, что лучше: заткнуть человеку рот или сделать так, чтобы он сам не захотел открыть.

Элиас тогда посмеялся.

Через полтора года, стоя у детской площадки в секторе «Кайма» и глядя на женщину на скамейке, он вспомнил этот разговор дословно.

За четыре года они не поссорились ни разу.

Позже, вспоминая, Элиас понимал, что это и должно было его насторожить. Но тогда он думал иначе: если два человека совместимы на девяносто три процента, а бытовые точки напряжения снимаются заранее — распределением обязанностей, графиком, планировкой квартиры, где кухонный блок стоял так, что они не сталкивались утром, — то что тут странного?

Они жили хорошо. Он не врал себе, когда так думал.

Иногда — редко, обычно поздно вечером, когда Лина уже спала, — он ловил себя на ожидании.

Он ждал сбоя.

Не катастрофы, не измены, не ссоры. Чего-то маленького. Чтобы она сказала что-нибудь, чего он не мог предположить. Чтобы захотелось поехать куда-то без причины. Чтобы во вторник вдруг оказалось не то, что бывает по вторникам.

Этого не было.

Он списывал это на профессиональное: человек, который восемь лет разглаживает чужие эмоциональные складки, начинает замечать, что у него самого их нет.

В апреле того года у него была одна рабочая задача, к которой он потом мысленно возвращался чаще, чем ко всем остальным.

В секторе «Кайма» произошло компенсаторное событие класса три: обрушение перекрытия на складе, четверо погибших. Событие было плановым и, по всем показателям, безупречным.

Но модель дала неприятный побочный эффект: погибшие работали в одной бригаде, бригада была маленькая, и в жилом квартале рядом жили все четыре семьи. Прогнозировался локальный всплеск горя с последующим переходом в устойчивое раздражение — так бывает, когда люди не могут понять, кому предъявить претензию.

Задача Элиаса формулировалась так: «сгладить переход».

Он работал над ней четыре дня и сделал хорошо. Он сдвинул фоновое звучание в квартале на два полутона вниз — низкие частоты дают ощущение весомости, при горе это работает лучше, чем мажор. Он перенёс на эту неделю плановый ремонт детской площадки, потому что рабочий шум во дворе даёт ощущение продолжающейся жизни. Он согласовал с культурным ведомством выступление струнного квартета в пятницу, не траурное — обычное, в графике.

Через три недели показатели по кварталу вернулись к норме. Всплеск раздражения не состоялся.

Элиас получил благодарность в личное дело.

А через месяц он проходил через этот квартал по другому делу и увидел женщину, сидевшую на скамейке у отремонтированной детской площадки. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на качели.

И он вдруг подумал — совершенно неуместно, без всякого повода, — что если бы её горе не сгладили, она бы, может быть, сейчас с кем-нибудь ругалась. Кричала бы. Требовала бы объяснений. Ходила бы по инстанциям и всем мешала.

А так она сидит.

Мысль была неудобная, и он от неё отмахнулся — но она осталась, как остаётся мелкий сор в кармане, который потом находишь.

Вечером он рассказал Лине.

— Ты сделал свою работу, — сказала она.

— Да.

— И ей стало легче.

— Ей стало ровнее, — сказал Элиас.

Лина посмотрела на него.

— Это одно и то же, — сказала она.

— Наверное, — сказал он.

Он потом много раз вспоминал этот разговор — и всякий раз с удивлением обнаруживал, что не спорил тогда не из вежливости и не из усталости.

Он просто не знал, чем возразить.

У него не было слов для того, что он почувствовал у детской площадки. В его языке — а он был профессионалом, у него был очень точный язык — существовали «эмоциональный фон», «переход», «сглаживание», «остаточное напряжение». И не существовало ни одного слова для женщины, которая имела право кричать и не закричала, потому что ей вовремя поставили струнный квартет.

Той весной Элиасу Торну исполнилось тридцать четыре года.

У него был индекс девяносто девять и один, одна «Капля» в сутки — по норме, благодарность в личном деле и четыре года отношений без единой ссоры.

Ему оставалось семь месяцев до дня, когда всё это перестанет работать.

Глава вторая. Девяносто четыре и три

Перелом наступил тихо, как поломка датчика в глухом тоннеле.

Лина получила повышение.

Это было в конце октября, во вторник, и первое, что почувствовал Элиас, была не радость и не зависть, а короткая профессиональная оторопь: он знал её карьерную траекторию. Он видел её год назад, случайно, когда сводил профили для совместного жилищного запроса. Траектория была ровная, с выходом на следующий уровень через три года и семь месяцев.

Скачка в ней не было.

— Ты рад? — спросила Лина.

— Конечно, — сказал Элиас. — Это отлично.

Он действительно был рад. И одновременно у него внутри тикало то, что тикает у профессионала, когда данные не сходятся: не тревога, а зуд.

Ошибка? Невозможно. Прогнозы такого уровня не ошибаются — они уточняются, и уточнение всегда имеет причину, и причина всегда доступна.

Он запросил «Каплю» на их совместные перспективы в тот же вечер.

Это было в порядке вещей. Люди с индексом выше девяноста восьми запрашивали такие прогнозы регулярно — перед покупкой жилья, перед решением о ребёнке, просто раз в полгода, чтобы понимать. Это считалось признаком зрелости: смотреть, а не гадать.

Данные обновились за одиннадцать секунд.

«Вероятность распада союза в течение 90 дней — 94,3%. Основание: карьерный дисбаланс создаёт эмоциональную дистанцию».

Элиас прочитал это дважды, потом ещё раз, потом позвал Лину.

Она пришла из кухонного блока с полотенцем в руках, посмотрела на голографические цифры, потом на него.

В её глазах не было ни боли, ни удивления, ни возмущения. Была лишь усталая покорность — такая, будто ей сообщили о переносе рейса.

— Ну что ж, — сказала она. — Девяносто четыре и три. Это почти приговор. Бессмысленно сопротивляться логике.

И вот здесь, в эту секунду, Элиас Торн должен был сказать одну простую фразу.

Он мог сказать: «Мне всё равно, что там девяносто четыре. Я никуда не уйду». Мог сказать: «Давай попробуем в те шесть процентов». Мог просто швырнуть панель об стену.

Он потом миллион раз проигрывал эту секунду и всякий раз обнаруживал, что не знал, что можно так.

Такого варианта не было в его языке. В его языке были вероятности, основания и параметры. Спорить с прогнозом было не смело и не глупо — это было бессмысленно, как спорить с расписанием капсул.

— Да, — сказал Элиас. — Основание понятное.

Они не расстались в тот вечер. Они не расстались и на следующий.

Они стали ждать.

Девяносто дней — это долго. Это три месяца, в которые надо вставать, работать, ужинать вместе, разговаривать, ложиться в одну постель и знать, чем всё кончится.

Позже Элиас сформулировал это так: знание не украло у него будущее. Оно украло настоящее.

Каждый их разговор с того вечера был не разговором, а сверкой. Она говорила, а он слушал не её, а совпадение: вот это — «эмоциональная дистанция», вот это ещё нет, а вот сейчас, кажется, началось. Он ловил себя на том, что отмечает интонации, как отмечал бы отклонения в секторе.

Он перестал чувствовать. Он сверялся.

На побережье они поехали в декабре, на сорок седьмой день.

Путёвка была от управления, три дня, домик на сваях в тридцати метрах от воды. Море там было настоящее — единственная вещь в радиусе четырёхсот километров, которую не удалось привести к регламенту, и потому его сделали зоной отдыха для служащих с высоким индексом.

Вечером второго дня они сидели на террасе. Было тепло, пахло солью и водорослями, и вода шумела неровно, без периода.

— Слушай, — сказала Лина.

— Что?

— Просто слушай.

Они сидели молча минут десять. Волны шли то чаще, то реже, и один раз пришла большая, гулкая, и после неё стало тихо дольше обычного.

— Ты считаешь, — сказала Лина.

— Что?

— Губами. Ты их считаешь.

Элиас хотел возразить и обнаружил, что она права: он держал в голове интервалы — шесть, девять, снова шесть — и ждал, когда рисунок сойдётся.

— Извини, — сказал он.

— Да не извиняйся. — Она подтянула колени к груди. — Я тебя не ловлю. Я тебе показать хотела.

— Вот это невозможно предсказать, — сказала Лина. — Мне один океанолог объяснял: можно дать среднюю высоту, период, спектр. А какая придёт следующая — нет. Слишком много входных данных.

— Значит, недостаточно вычислительных ресурсов, — сказал Элиас.

Лина повернулась к нему.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да, — сказал он. — Это не мистика. Это вопрос бюджета. Если бы кому-то было нужно предсказывать волны, это бы делали.

— Господи, — сказала Лина.

Она сказала это без злости, почти нежно.

Потом отвернулась к воде и долго молчала. Элиас видел только силуэт на фоне светлой полосы и по тому, как она держала голову, понимал, что она чего-то ждёт. Он перебрал всё, что можно было тут сказать, и не нашёл ничего: то, что он сказал, было правдой и было правдой проверяемой.

— Я что-то не то сказал? — спросил он.

Лина не ответила сразу.

— Нет, — сказала она наконец. — Ты сказал правильно.

— Я не понимаю.

— Я знаю, — сказала она. — Ничего.

Пришла ещё одна большая волна. Лина её не прокомментировала.

Она допила вино, и они пошли спать.

Элиас лежал в темноте, слушал воду и думал: сорок седьмой день.

В декабре Лина заболела.

Это была обычная сезонная инфекция, три дня температуры, ничего опасного; медицинский контур дал прогноз выздоровления с вероятностью девяносто девять и четыре.

Элиас две ночи не спал.

Он менял компрессы, следил за показателями, вставал каждые два часа, и в какой-то момент, под утро, глядя на её лицо на подушке, поймал себя на настоящем, чистом, ни к чему не примешанном страхе.

И обрадовался.

Обрадовался, потому что это чувство было своё — оно не следовало ни из какой строки, его никто не выдавал.

А потом, ближе к рассвету, сообразил, что уход за больным партнёром в модели совместимости имеет положительный вес, и что три бессонные ночи должны сдвинуть вероятность распада вниз.

Он лежал и полчаса боролся с собой.

Потом встал, вышел на кухню и проверил.

Девяносто три и одна.

Сдвинулось на 1,2.

Элиас стоял на кухне в четыре утра, с панелью в руке, и впервые за много лет ему было по-настоящему стыдно — не перед Линой, а перед самим собой, и он даже не мог толком объяснить, за что.