Бесплатный фрагмент - Три истории

ТРИ ИСТОРИИ

Содержание

«СЪЕЗДИТЬ В МОСКВУ ПРОВЕТРИТЬСЯ»

«НЕМЦЫ РАЗНЫЕ БЫВАЮТ»

«ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕ ГАРАНТИРОВАНО»

СЪЕЗДИТЬ В МОСКВУ ПРОВЕТРИТЬСЯ

БОГОМ ОБИЖЕННЫЙ

Вершителя судеб нам не понять.

Заложена в инстинкты лишь готовность

Приоритет Небес во всем признать….

Прибрать тебя к рукам

Однажды Смерть захочет.

Нет ничего здесь личного,

Творца обычный бизнес.

Согласие твоё?

С какой, скажите, стати,

Коль не давал его ты на зачатье?…

ОН отметил свой семидесятипятилетие в одиночестве двумя бокалами сухого Шардоне. И совершенно не переживал, что не с кем было чокнуться. Последние лет двадцать одиночество постепенно становилось его образом жизни. Впрочем, и раньше оно его не тяготило, если случалась такая удача и ОН оставался надолго один. Однако семья, дети, друзья и прочие «вечные традиционные ценности» крепко держали его в своих объятиях. Но дав образование сыну, оставив квартиру бывшей жене, отутюжив свой пенсионный стаж от и до, и отказавшись от мысли повышать размер пенсии ежегодными подработками, ОН переехал в другой город и погрузился в уют пенсионного одиночества на долгие годы.

Это был его последний кульбит в жизни. А до этого их уже было три. И все случились исключительно по его собственной инициативе, неадекватные проявления которой кое-кто называл просто «дурью». Первым кульбитом стала подача заявления об отчислении из института по собственному желанию и уход в армию. Вторым — отказ от синекуры и завидной кормушки в виде работы в Комитете по связям с зарубежными молодёжными организациями, куда был распределён по окончании уже другого вуза. Кто-то сильно сомневался, что после этого шага его можно было считать умным человеком. А ОН — безродный иногородний без всяких связей, так никогда и не понял, почему удостоился такого завидного распределения.

Придя в Комитет на собеседование, ОН ещё больше удивился, поняв, что там хотели бы его оставить. Ни проверки знания языка, ни никого-либо выяснения политической лояльности, о чем его предупреждали направляя в эту организацию, не было. То ли в Комитете возникла неожиданная нехватка кадров, то ли по каким-то другим причинам, но в начальственном кабинете ему откровенно выставили «приманку», намекая, что основной «трудностью» в его работе будут частые загранкомандировки. В структурных подразделениях, по которым его провели для знакомства с коллективом, молодые мужчины и женщины, одетые сплошь во все заграничное, первым делом бесцеремонно оглядывали его с ног до головы. В своём дешёвом советском ширпотребе ОН выглядел на их фоне простовато. Наверно, имея в виду этот больной для советской молодёжи вопрос «шмоток и тряпок», они, кто приветливо, кто покровительственно, едва ли не похлопывали его по плечу, давая ему понять: «Оставайся, вот пару раз съездишь ТУДА и все нормализуется». Но «шмотки» его никогда особенно не интересовали. ОН отказался от этого заманчивого места, интуитивно опасаясь связывать свою жизнь с учреждением, обслуживающим идеологию, которая к тому времени местами уже отдавала мертвечиной. И о сделанном им тогда шаге ОН никогда не пожалел. Спустя несколько лет случился неожиданный крах той, казалось бы, несокрушимой системы..

Третий кульбит случился несколько лет спустя и произошёл после защиты кандидатской диссертации, когда он отказался от предложения остаться на кафедре и на двадцать пять лет «забурился» простым доцентом на Дальний Восток. И это при наличии целых 22 квадратных метров жилплощади с трёхметровым потолком в трёхкомнатной (всего-то!) коммуналке сталинской постройки почти в центре Москвы. Кто только не крутил тогда пальцем у виска.

Выход на пенсию день в день в 55 лет по льготе работника зоны, приравненной к условиям Крайнего Севера, и возвращение на «материк» в Подмосковье, был четвертым поворотным моментом его биографии.

И вот теперь, спустя почти два десятка вполне благополучных спокойных лет, ОН вдруг занервничал, что обычно с ним бывало в преддверии каждого крутого поворота в жизни. ОН так никогда и не узнает, что это душевное беспокойство было предвестием очередного и последнего зигзага его судьбы.

ОН не был сибаритом по жизни и не стал им на пенсии. Бесцельное времяпровождение его тяготило. ОН вообще не умел отдыхать и редко, когда отпускные недели не становились для него испытанием. Но ещё в предпенсионные годы, выкарабкавшись из инфаркта и маясь бездельем на бюллетене, ОН как-то неожиданно для себя пристрастился к живописи маслом. И это стало смыслом жизни и ежедневной потребностью для него на многие годы, причём, потребностью намного более притягательной, чем прежняя работа. ОН имел дело со студентами первых курсов, а с 90-х годов «студент пошёл уже не тот», как говорили в преподавательской среде, с другим целеполаганием. И та, прежняя, его работа стала ему просто скучна. Тем более, если врачи после операции на сердце не давали ему гарантии на жизнь более, чем на два-три года.

Увлёкшись живописью, ОН отказался от освоения теории живописного мастерства, не придерживался какого-либо направления или живописной техники. Однако ОН был все-таки научно-педагогическим работником и понимал значение теории в любом серьёзном деле и попробовал что-то почитать. Но его поджимало время. Поэтому ОН ограничился практическими руководствами по живописи, которые ему натащили коллеги, узнав о его новом увлечении.

В годы учебы в Ленинграде и Москве, он любил побродить по музейным и выставочным залам. Естественно, не мог не побывать на выставках местных художников в том подмосковном городке, где теперь поселился. Эти бородатые рядовые профессиональные мастера разных возрастов почти единодушно быстро разрешили все его вопросы о стилях и направлениях в современной живописи, его сомнения в своих способностях.

«Забей! — сказали они ему. — Не бери в голову эту муру искусствоведческую. Работай, как умеешь, если душа просит. Главное, чтобы она просила. Не думай, что о тебе скажут, не жди похвал. Сейчас в искусстве искусства мало. В поисках новых форм содержание вычеркнули. Сплошь и рядом эпатаж господствует. Дурацкий вопрос о способностях! Написал, тебе самому понравилось, дуй дальше. Какие там особенности техники? Окунул кисть в краску и вперёд. Что получится, то получится. А вот с рисунком лучше не связывайся. Рисунку нужно учиться долго и упорно. Здесь, конечно, маломальские способности нужны».

ОН никогда с рисунком и не связывался, писал, как бог на душу положит, и на том, что было под рукой, перемежая холст с оргалитом, картоном. С тематикой ОН определился сразу: иллюстрация событий далёкого исторического прошлого, значимость и достоверность которых лично сам не подвергал сомнению. Окунаясь с головой в выбранный им сюжет, ОН порой так погружался в тему, что отрывался от действительности не только за мольбертом, но и в реальной жизни. «Тебя опять где-то носит! — восклицала в таких случаях его верная подруга — Вернись, ради бога, на землю, я здесь».

И эта его способность уходить в сюжет картины с головой однажды «выйдет ему боком». И случится это даже не с его собственной картиной.

Так год за годом жил ОН полнокровной творческой жизнью, не ощущая недостатка людей в своём окружении. ОН долго считал и уверял в том всех интересующихся его занятием, что пишет исключительно для себя. Просто с удовольствием убивает дарованное ему врачами время жизни. Но нет художника, которому не хотелось бы показать свои картины другим людям. Показал как-то и ОН несколько своих картин на исторические темы далёкому северному краеведческому музею, берегущему память о своих земляках первопроходцах. Воспользовался Интернетом. И был приятно удивлён проявленным к его полотнам интересом. Откликнулся далекий северный музей. Это вдохновило его на создание целой серии тематически однородных картин, иллюстрирующих целый пласт Российской тихоокеанской истории, длиною более 130 лет. Приобретение всей коллекции тем музеем стало апогеем «живописного» периода его жизни. И ОН не мог не испытать удовлетворения, услышав от знакомого мастера кисти, что такая удача — попасть в фонды хотя бы провинциального музея — выпадает далеко не каждому даже профессиональному художнику.

Хотя к этому знаменательному моменту ОН уже чувствовал некоторую чисто физическую усталость от почти ежедневных живописных трудов на протяжении многих лет, признание общественной полезности его картин поддержало в нем затухающий рабочий энтузиазм.

ОН увлёкся краеведческой тематикой городского округа, в котором проживал. Колоритное старообрядческое купечество, заложившее основу экономики территории, так и просилось под кисть. ОН выбрал фигуры, ранее обойдённые вниманием художников, и создал ещё одну небольшую серию картин. Его целью было — проиллюстрировать события двухсотлетней давности, чтобы оживить, визуализировать, сделать более предметным восприятие посетителями краеведческих музеев, прежде всего детьми, исторического прошлого их родного края. ОН показал картины общественности в нескольких местах. Но местные краеведы их не заметили. Это его удивило и не могло не огорчить. При полном отсутствии в местных музеях живописных работ по истории раннего купечества они отвергли и эти. «Что ж, «не все коту масленица», — сказал он себе.

По некоторым недомолвкам, ОН догадался, что причиной игнорирования местными музейщиками его картин стало отсутствие у него профессиональный подготовки в области живописи. Доморощенной живописи, которую они иначе, как «примитивной», не называли, оказалось не место в фондах местных музеев. Ему дали понять — «знай сверчок свой шесток». Гонору некоторых подмосковных музейщиков могут позавидовать и столичные их собратья.

Своё вторжение в область живописи с претензией на публичную демонстрацию картин, ОН сам считал нахальством и отдавал себе в этом недвусмысленный отчёт. Но никогда не претендовал на что-то большее, чем быть просто иллюстратором страниц прошлого в тех его нишах, которые остались за пределами интересов профессиональных художников.

Постепенно угасавший у него интерес к живописи теперь исчерпал себя окончательно. И совпало это по времени с его семидесятипятилетием, когда ОН с удовлетворением отметил, что обманул прогнозы врачей и прожил дополнительно целых 15 лет. Объяснение этому феномену ОН однозначно находил в своём самозабвенном увлечении живописью, поддерживавшем в нем интерес к жизни и ментальный тонус.

Теперь он как бы вынырнул на поверхность жизни. Блаженное спокойствие и уравновешенность, которыми ОН наслаждался долгие годы, сменились бессонницей, беспредметным внутренним беспокойством, неопределёнными желаниями. Затворничество стало его тяготить. Он не мог придумать достаточно интересного для себя занятия. К «пивному ларьку», как это нередко случается с некоторыми, не знающими куда себя деть пенсионерами, его не тянуло.

Женщины уже давно его не интересовали. Те, что были в его жизни, иногда всплывали в его памяти по разным поводам и это, как правило, были приятные воспоминания. Хотя кратковременные и со временем все более смутные. Последняя его женщина была одновременно и одной из первых в его жизни. Так случилось, что они надолго расставались. По его вине. Ему не нравилась Москва и среди вакансий на работу после защиты кандидатской он выбрал Дальний Восток. Приглашать ее с собой он не стал, чтобы не пустить под откос ее налаженную жизнь. У нее была хорошая работа с перспективой роста, собственная новенькая квартира. Став недавно москвичкой, она, провинциалка, наслаждалась удобствами столичной жизни. Тащить ее в Тьму-Таракань, в общежитие, в не обустроенный быт? Кроме того, он не исключал возвращения через несколько лет. Может быть, так бы и случилось. Но место, которое ему обещали на выпустившей его кафедре, все не освобождалось. Началась горбачевская перестройка и старики откладывали свой уход. А там пришли девяностые. Пришлось жениться. Так что вернулся ОН лишь спустя два десятка лет. Нагло явился к ней с повинной. Она с трудом, после долгих раздумий, приняла его назад.

У него была своя жилплощадь в Подмосковье, но они долгое время жили вместе в её более просторной квартире. Характер у неё был «крепкий», выковался за два десятилетия работы начальником цеха и секретарём парткома. Но что-то было в обоих, что удерживало их рядом друг с другом. И как-то так у них получилось, что эта последняя женщина в его жизни, общительная от рождения, свыклась с его ежедневным погружением в себя за мольбертом. Она не очень благоволила к его творчеству, держала его на скудном пайке похвал. Тематика картин её не удовлетворяла. Она бы хотела, чтобы ОН занимался интерьерной живописью, пейзажами, в частности. Но здесь ОН был непреклонен.

«Мой мозг спит, — говорил ОН ей в ответ, — когда я малюю эти веточки-листочки-цветочки. Они дарят мне лишь кратковременную эмоцию в случае удачного мазка. А мои персонажи на полотнах требуют от меня понимания их сущности, то есть постоянного интеллектуального труда, который поддерживает во мне жизненный заряд».

И она смирилась. Со временем эта женщина, насквозь пропитанная старозаветными женскими предрассудками о семейной жизни, поняла преимущества гражданского брака, с которым никак не могла согласиться в начале их совместной жизни, настаивая на официальном оформлении законных отношений. Потом как-то само собой все утряслось. И ОН всегда и везде представлял ее свой женой.

Мудрая женщина притерпелась к сложившемуся укладу их жизни. Когда жизненные обстоятельства развели их по разным квартирам, их отношения приобрели характер «гостевого брака». Сначала ОН к ней периодически ездил. Потом, когда стал менее мобилен, она стала частой его гостьей.

А потом с ней случилось то, чего каждая женщина ждёт до гробовой доски. Она нашла своего вечно искомого принца. ОН остался совсем один. Переживал, конечно, но, как говорится, время лечит.

И вот теперь, «отпраздновав» свой юбилей, ОН почувствовал потребность выйти из своей раковины. Редкие телефонные разговоры его уже не удовлетворяли. ОН стал сильно тяготиться своим бездельем, одиночеством. Словом — познал изначальный смысл понятия «скука». Выходил на улицу, часами сиживал на скамейках то в парке, то в сквере, то на спортивной площадке, а то и на детской, когда она пустовала в будни днём.

Сквер был проходным насквозь и по нему в разных направлениях непрерывно перемещались люди. Не ставя перед собой такой цели, ОН, тем не менее, втягивался в наблюдение за ними. По внешнему виду, по поведению, по обрывкам их разговоров между собой и по мобильнику, по их обращению с детьми, находящимися с ними рядом, старался угадать род их занятий, их экономическое благополучие, особенность семейной атмосферы дома и тому подобное. С усмешкой про себя отмечая за собой сохранение интереса к женской природе, любовался стремящимися к совершенству фигурами отдельных женщин и испытывал сложные чувства к тем из них, кто, по его мнению, забывал о своей природной ипостаси.

Почти постоянными соседями его по скверу были мучающиеся похмельем мужики, кучкующиеся там с утра. Им ОН никогда не отказывал в помощи и ссыпал иногда в их ладони карманную мелочь. А если видел, что мужики приличные, семейные, просто загулявшие, то и мелкую купюру давал. От проявлений с их стороны «уважухи» к нему старался побыстрее избавляться.

Среди отдыхающих в сквере и в курсирующей по нему публике всегда было много людей примерно его возраста. В подмосковных городках днем едва ли не большинство населения составляют неработающие пенсионеры. Его устраивало то, что редко кто из них пытался вступить с ним в общение. Ибо из опытов бесед со случайными собеседниками его возрастной группы в других общественных местах знал, что их интересы лежат обычно исключительно в сфере собственного здоровья, цен в магазинах и воспоминаний о счастливом советском прошлом. Это был «отстой». Что-то завязаться здесь не могло. А болячек у него и своих хватало и говорить о них он не любил и прошлое, подчас, видел совсем в ином свете.

Ни телевидение, ни интернет не задерживали его внимание больше, чем на час-другой. Его мозг, ежедневно забивавшийся информацией в течение, по меньшей мере, полувека, часто просто отказывался воспринимать содержание сюжетов современных фильмов, программ, передач, сайтов. Ему казалось, что все это ОН уже когда-то читал, слышал, видел. Душа требовала какого-то действия, какой-то новизны, какого-то разнообразия в жизненном укладе. Но к чему может прилепиться душа человека в таком возрасте?

Кто-то начинает захаживать в церковь. Кто — с мыслью скрасить скучное бытовое однообразие старческой жизни, а кого-то влекут туда давние грехи и грешочки, бередящие душу, и он наивно надеется, что сердобольный Господь примет их на себя. Но ОН слишком хорошо знал историю христианской церкви, чтобы доверять ей свою душу. Она представлялась ему учреждением, некогда ловко узурпировавшим роль посредника между Богом и людьми, и на этом построившее и своё благополучие, и власть над умами и душами своих адептов.

ОН сотни раз проходил мимо церквей. Но вошёл под их своды лишь несколько раз за всю жизнь и, отнюдь, не для общения с Богом. Первый раз это случилось в студенческие годы, зашёл просто из любопытства. И это первое посещение церкви стало для него, в некотором роде, символическим. ОН рос в совершенно атеистической семье и единственное, что знал о церковных правилах — это то, что на входе нужно обязательно снять головной убор и перекреститься. Снял, перекрестился, хотя никогда крещён не был. Под высокими тяжёлыми соборными сводами сразу же почувствовал себя мелким, чужим, не свободным. Тут же вспомнил некогда прочтённое, что таким и должен быть эффект громоздкой церковной архитектуры — сразу подавлять волю человека. Маскировка этой её основной функции красивыми архитектурными линиями, «узорочьем» фасадов, роскошными иконостасами и великолепной отделкой внутренних помещений также не была для него секретом. И это знание не позволяло ему надеяться, что в таком месте к нему придёт ощущение душевного тепла и уюта. Хотя искусство, поставленное церковью себе на службу, изо всех сил старалось именно этого и добиться.

ОН только собрался пройтись, ознакомиться с церковными чертогами, но неожиданно был встречен замечанием молодого розовощёкого священника с жиденькой бородкой, который, оказывается, наблюдал его вход в церковь, и то, как ОН крестился. Мол, неправильно креститесь, молодой человек, не от того плеча руку несёте, не католик ли вы случайно? ОН тут же повернулся и ушёл.

Такая мелочная регламентация различий между православной и католической церквами в конце двадцатого века в едином, казалось бы, Христианском Божьем Доме ему показалась дикой. Этот эпизод, хотя и был для него неожиданным, но не удивил его. Он вполне вписывался в уже сложившееся у него мнение о церкви. «Вот так они и отталкивают от себя тех, кто с сомнением впервые заносит ногу на их порог», — подумал тогда ОН. И с тех пор бывал в церквах только по необходимости, в качестве сопровождающего жены, уступая ее особенно настойчивым просьбам. Головной убор снимал, но, чтобы креститься — ни-ни, никогда.

ОН не был атеистом в полном смысле слова. Наличие в Природе, вообще в Мироздании, Творца всего сущего — не отрицал. Но Бог представлялся ему не в виде предлагаемого церковью образа всесильного и непогрешимого старца, а как некое Вневременное Вселенское Извечное Начало. Производным его существования и процессов, объективно в нем текущих, было появление во Вселенной жизни вообще и человечества, в частности. В генах каждого человека, вне и независимо от его сознания, сохраняется память об этом Вселенском событии в виде представления о Праотце — его Творце, независимо от того, отдаёт он себе в этом отчёт или нет, считает ли он себя атеистом или является верным прихожанином церкви.

К Богу, в общепринятом понимании, как Творцу человека, у него были серьёзные претензии. Всю жизнь со школьной поры ОН мучился своей «тупизной» в математике и отвратительной памятью. Это отравляло ему жизнь. Стесняясь своей тупоголовости, ОН не смог подружиться по-настоящему, душевно, ни с одноклассниками, которые были ему симпатичны, ни с кем-либо на жизненной стезе впоследствии. Осознание своей ментальной ограниченности объективно толкало его на путь замкнутости, мало общительности уже в молодые годы.

Неспособность к математике и плохая память оказалось тесно связанными друг с другом. В результате, обожавший механику с детства, ОН плохо справлялся с программой мехфака, насыщенной курсами на основе точных наук, и бросил институт. Вот тогда ОН и возложил вину на Творца за ограниченность своего мозгового потенциала. За что такая кара?

ОН, естественно, всячески скрывал то, что про себя беспощадно клеймил, как «ментальную убогость». Под ней ОН понимал не только свою неспособность усваивать абстракции точных наук и плохую память, но также и слабое зрение, вкупе с разноглазием. Левый глаз у него был более слабым и практически нерабочим, следовательно, тормозила и какая-то часть мозга. Вся нагрузка приходилась на правый. Отсюда — медленное чтение, невозможность освоить скорочтение, что в гуманитарной сфере, завязанной на бесчисленные тексты, иначе, как неполноценностью, назвать нельзя. А ему было некуда деваться, как идти в гуманитарный вуз, после неудачи с технологическим.

Упорным трудом, доходящим порой до самоистязания, ОН все-таки добился хорошего профессионального образования. И был сначала вознаграждён красным дипломом, а затем и кандидатской степенью. Годы спустя после защиты диссертации ОН навестил родной факультет и с большим удовлетворением воспринял ходившую там легенду о некоем аспиранте, совершившем немыслимое: сделавшем две диссертации на разные темы всего за один трёхлетний аспирантский срок. И этим аспирантом был ОН. Когда уже почти готовая диссертация по идеологическим причинам не была рекомендована к защите, ОН отказался от предложения научного руководителя «подкорректировать немного название и содержание» и взял с нуля другую тему. И удивил всех, защитившись без единого чёрного шара за день до истечения аспирантского срока. Но дался ему этот «подвиг» серьезным сбоем в здоровье. После банкета по случаю успешной защиты, на котором ОН с трудом заставил себя проглотить всего одну рюмку коньяка, почти две недели провёл на больничной койке с гипотонией и нервным истощением. Это было ему предупреждением, которому он не внял.

ОН на максимум использовал ограниченный ресурс своего мозга и с чувством осторожного удовлетворения шёл по жизни. ОН не маскировал свои недостатки, просто «не высовывался» и молчал там, где можно было промолчать. Подспудное осознание им своей ущербности сдерживало его карьерный рост. ОН был хорошим, ответственным работником и ему неоднократно предлагали служебное продвижение, но ОН упорно держался за место рядового сотрудника и отказывался от заманчивых предложений. Место заведующего небольшой кафедрой — это был потолок, который ОН разрешил себе занимать некоторое время.

Время его заведования кафедрой совпало с бурными временами горбачёвской перестройки. ОН был первым из преподавателей института, кто подал в партком заявление на добровольный выход из партии. Что тут началось! Шельмовали, как могли. Попытались подключить студентов. Но тут неожиданно и для Парткома вместе с Ректоратом, и для него самого у гонителей случился облом. ОН даже не догадывался, что в студенческой среде у него есть определенный авторитет, и был этим приятно удивлён. Потому что считал себя строгим преподавателем и не миндальничал ни с бездельниками, ни с их крутыми родителями. Студсовет выдвинул его кандидатуру на вакантную должность декана. Это предполагало его соперничество с очень им уважаемым профессором и ОН, конечно, отказался. Имела место и другая причина отказа от карьерного роста. Из чувства собственного достоинства ОН не мог допустить удара по самолюбию, если бы на серьёзных начальственных постах обнаружилась его недалёкость.

Эти перестроечные события не прошли для него даром, они вновь выявили у него слабую нервную конституцию. Случился инфаркт. Поэтому в отставку ОН вышел с должности рядового профессора кафедры. Оставил работу сразу, как только достиг пенсионного возраста. В конечном счёте он показал кукиш той высшей силе, которая наложила на него незаслуженную кару в виде ограниченных способностей, заставила его «пахать» в трёхкратном размере, чтобы быть на равных и на плаву вместе с другими, лишив его тем самым множества радостей жизни, которыми наслаждались люди вокруг и рядом с ним.

Теперь ОН жил в маленьком подмосковном городке в нескольких десятках километров от центра Столицы. Чистенький, уютный населённый пункт, сложившийся вокруг ткацкой фабрики ещё в дореволюционное время. Идеальное место для «дожития» пенсионера: торговый центр в соседнем доме, банк — через дорогу, поликлиника в шаговой доступности, ухоженные парк и сквер. Но ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль о каком-либо постоянном занятии, новом увлечении, которое приносило бы ему удовлетворение от жизни.

ВЫСТАВКА КАРАВАДЖО

Всегда открытой калиткой в другой мир была железнодорожная станция. С тех пор, как жена оставила его, ОН практически перестал там бывать. Теперь же, убедив себя, что «под лежачий камень вода не течёт», и в надежде, что Большой город подскажет ему какую-нибудь идею, решил съездить туда «проветриться». Может быть, и головные боли тогда отпустят, слишком часто они стали его навещать. Но ОН уже стал таким домоседом за годы своего затворничества, что под разными предлогами долго откладывал поездку.

Из дома его буквально вытолкнул теле-анонс об открытии в столице выставки картин Микеланджело Караваджо. Его знакомство с биографией и творчеством этого средневекового итальянского живописца было случайным. Что-то в жизни художника и в ее трактовке биографами было интригующим. Они писали о «беспощадном натурализме, эмоциональной аффектации чувств, мощных колоритах, насыщенности контрастов, творческой трактовке библейских событий». ОН посетил с помощью Интернета несколько европейских музеев, демонстрирующих его полотна. И убедился в справедливости таких характеристик творчества Караваджо. Некоторые картины, действительно. произвели на него сильное впечатление. Особенно одна — «Положение во гроб».

На Московской выставке ОН ожидал увидеть воочию эти шедевры. Но был сначала немного разочарован. Публике были представлены всего 11 картин и не все они его захватили при более раннем знакомстве с ними. В тот день освещение в зале было приглушенным. Видимо, устроители выставки хотели ещё резче выделить яркие фигуры на полотнах. Но ОН не почувствовал того эффекта, который ими ожидался, так как фоны картин Караваджо итак часто были темными и очень темными, резко контрастировали с изображением.

ОН давно заметил эту характерную особенность работ Живописца. И пришёл к выводу, что сплошной тёмный фон был призван не только оттенять яркость изображения. Художник прятал за ним окружающий интерьер. Караваджо, в отличие от большинства средневековых художников, видимо, всегда помнил, что изображает события полутора тысячелетней давности. О ландшафтах и интерьерах той эпохи он мог только догадываться. Сам он никогда не бывал на Ближнем Востоке, если вообще где-нибудь бывал за пределами родной Италии, и природы Палестины не видел. Но он отличался скрупулёзной точностью в деталях своих произведений и, не желая давать лишний повод своим многочисленным оппонентам для критики, использовал тёмные фоны в своих работах, скрывая детали интерьеров прошлого. А помещать своих героев в современную ему средневековую обстановку, чем злоупотребляли его соратники по ремеслу, Художник, по возможности, избегал.

ОН не стал задерживаться у «эротического» типа полотен, таких как: «Юноша с корзиной фруктов», «Спящий амур», юный «Иоанн Креститель». Они писались Художником в основном по заказам для украшения будуаров и спален во дворцах римской знати. Нередко он сам себе и позировал, используя зеркало. Он был очень недурён собой. А натурщики стоили дорого.

Вдоль этого ряда картин перемещалась живописная группа молодых людей, юношей и девушек, слышны были приглушенные смешки и итальянская речь: «Ступэндо, мэравильозо, мистэриозо, фаволзо, магнифико, пэрфэтто» и тому подобные восклицания. На них шикали смотрительницы зала, но они делали вид, что не понимают, отвечали: «си, коса, нон каписто, ва бэнэ, чэртэ». По некоторым русским фразам, которые проскальзывали в их разговорах, можно было догадаться, что это студенты института иностранных языков, практикующих по случаю свои умения и навыки в устной итальянской речи.

Но ОН пришёл на выставку ради других картин. Его интересовала живописная интерпретация библейских сюжетов, образы Христа. Особенно ТА картина! И состояние возбуждения, с которым он вошёл в выставочный зал, всё больше и больше давало о себе знать.

В своё время, начиная заниматься живописью, ОН задумал серию, иллюстрирующую более или менее исторически достоверные события, описанные в Библии. И частично осуществил идею. ОН вспомнил об этом, разглядывая «Поклонение пастухов», «Обращение Савла», «Бичевание Христа» — сюжеты, некоторые из которых и сам когда-то разрабатывал. И с удовлетворением отметил оригинальность своих композиций и смысловых трактовок. Но ОН подавил в себе этот проблеск самолюбования, вспомнив насколько примитивны были те первые его картины с точки зрения технического исполнения.

Однако тут же в памяти всплыло давнее и уже подзабытое приятное событие, когда ОН впервые представил свою библейскую серию на суд профессионального искусствоведа. К тому времени ОН уже оставил библейскую тематику и, сделав смартфоном с десяток фотографий картин, убрал их в дальний угол. В канун очередной Пасхи, проходя мимо Выставочного зала в Подольске, ОН увидел анонс о демонстрации постеров русских икон и зашел в зал. ОН присоединился к экскурсии, а по окончании подошел к миловидной женщине, ее проводившей, с вопросом, касающимся одного из сюжетов демонстрируемых копий икон. Женщина, обладавшая голосом с удивительным приятными для его слуха тембром и интонационными модуляциями, оказалась штатным искусствоведом Выставочного зала, и в ходе разговора с ней у него возникла мысль показать ей снимки своих картин. ОН демонстрировал свои картины лишь для того, чтобы узнать мнение профессионала о своих любительских самоделках, а получил предложение устроить его первую персональную выставку, показать все, что успел сделать к тому времени. Сам ОН был невысокого мнения о своих работах и никак не ожидал, что искусствовед «положит глаз» на его «Правду дочерей Лота» и попросит продать картину. Конечно, ОН просто подарил ей это полотно. И совсем уж не ожидал, что ей захочется впоследствии приобрести еще и картину «Недоумение плотника Иосифа», которую сам считал одной из самых неудачных….

Эти воспоминания тут же улетучились, как только ОН увидел издалека громадное полотно Караваджо «Положение во гроб». Подходя к нему, ОН разминулся с двумя девушками, отходившими от картины.

— Такое впечатление, — говорила одна из них, — что «качки» хоронят «кореша».

— И я ни в жизнь не поверю, — отвечала другая, — что Христос занимался бодибилдингом.

— А этот, справа, что за ноги держит. Это ж ноги коня тяжеловеса, борца или штангиста….

— Или грузчика, — хохотнула, догнавшая подруг третья девушка.

Но ОН был так сосредоточен на предстоящей встрече воочию с ТОЙ картиной, что эта грубая её оценка недалёкими детьми новой эпохи прошла мимо его сознания.

Это полотно гипнотизировало его ещё с экрана монитора. По натуре ОН был очень впечатлительным человеком, с легко откликающейся на эмоциональную неординарность нервной системой. А за годы затворничества эта его слабость приобрела едва ли не гипертрофированный характер. Даже случайный безобидный разговор с незнакомыми людьми мог привести к резкому повышению у него давления и к тахикардии.

В тот вечер, когда ОН впервые рассматривал картину «Положение во гроб», ему пришлось глотать анаприлин. Пульс, казалось бы ни с чего, просто сошёл ума, строчил как пулемёт, настолько ОН вдруг разволновался. И сам не понимал — почему? Но он был сердечником и отнес этот приступ к несоблюдению графика приема лекарств.

ОН переходил к просмотру других картин Караваджо на сайте, но раз за разом возвращался к этой, вызывающей у него беспокойство. Нашёл в Интернете других «Мёртвых Христосов», созданных немцем Гансом Гольбейном Младшим и французом Филиппом де Шампень. Но особых, неординарных, эмоций и чувств не испытал. Хотя, конечно, не мог не задержать взгляда на тяжелой для восприятия работе Гольбейна «Мёртвый Христос во гробе». Её сюжет являлся как бы логическим продолжением сюжета Караваджо «Положение во гроб». Хотя Гольбейн создал своё полотно значительно раньше, почти за век до появления работы Караваджо.

ОН сразу же вспомнил дневники Анны Достоевской — жены Фёдора Достоевского. Она описала состояние эмоционального возбуждения, продолжительного ступора, который испытал писатель, стоя рядом с картиной Гольбейна. О том, что впечатление, действительно, было очень глубоким, свидетельствует включение Достоевским этой картины в одну из важных сцен его «Идиота».

В отличие от Шампеня, изобразившего Христа до погребения в виде только что скончавшегося, хорошо сохранившегося, атлетически сложённого человека, Гольбейн не щадит чувств людей, рассматривающих его картину. Тело Христа у него несёт явные признаки начинающегося тления: заострившийся нос, усыхание мышечной ткани, изменение цвета кожных покровов, гниение ран от гвоздей на кистях рук и на стопах. Все выглядит чрезвычайно натуралистично и производит сильное впечатление на зрителя. Особенно — глаза. Они приоткрыты и совершенно живые. Зрачок, скошенный в сторону зрителя, вызывает ощущение то ли укора, то ли призыва к чему-то, то ли отрицания самой смерти.

ОН не мог не отдать должного мастерству Ганса Гольбейна, основным содержанием деятельности которого, вообще говоря, была портретная живопись. И смелость художника тоже заслуживала всяческого уважения. Ведь в те времена на тему естественного истлевания тела Христа после смерти Церковью было наложено табу, и изображать надлежало только его Воскресение и Преображение в радующем глаз верующих виде.

Но аффектации, взрыва чувств и эмоций, подобных тем, которые возникали у него в отношении полотна Караваджо, при рассмотрении картины Гольбейна ОН не испытывал. Что-то мистическое именно для него было в композиции сюжете, придуманном Караваджо. У него возникал эффект как бы реального присутствия на похоронах. Собственно, ОН и пришёл-то на эту выставку именно для того, чтобы проверить, какое впечатление произведёт на него оригинал полотна: последует ли то же потрясение, как и при просмотре изображения на экране компьютера. Заинтригованный своим состоянием, ОН ещё тогда изучил все искусствоведческие толкования картины. Но так и не свыкся с мыслью о том, что Караваджо изобразил погребение Сына Божия. Ему казалось, что перед ним просто похороны умершего человека: у могилы его друзья, оказывающие ему последнюю дружескую услугу, мать, оплакивающая безвременную кончину сына, подруги, дарившие ему радости жизни. На небольшом экране компьютера событие просто приковывало внимание мастерским его изображением, порождая в мозгу печальные ассоциации. Теперь же, находясь перед картиной высотой в три метра с почти полно размерными человеческими фигурами, ОН вдруг почувствовал себя как бы действительно стоящим на краю могилы в темной пещере. ОН полностью отрешился от шарканья ног посетителей выставки, перешёптываний стоящих рядом с ним людей. Ему слышалось тяжёлое дыхание мужчин, опускающих мёртвое тело в каменный гроб, тихое всхлипывание матери и экзальтированные вскрики молодых женщин у гроба.

Микеланджело де Меризи Караваджо: «Положение во гроб». https://gallerix.ru/album/Caravaggio/pic/glrx-6860

Вовлечённость в происходящее на картине была почти реальной. ОН уже настолько был готов прийти на помощь мужчинам, о чём его как бы просил старец Никодим, повернув к нему с полотна тяжёлое от натуги лицо, что его руки непроизвольно потянулись вперёд.

Смертная обречённость тела покойного была столь выразительна, что в какой-то момент ОН почувствовал себя на его месте. Здесь, в свежем воздухе выставочного зала, не могло быть специфического запаха земли свежевырытой могилы, но ОН ему почудился. И это было не случайно. Мысли о собственной смерти посещали его давно, со времен тяжелых операций и сложного выздоровления после них. ОН уже не раз рисовал в своем воображении весь ритуал собственного погребения. И этот запах всегда присутствовал, как непременный атрибут таких размышлений. Причем, это происходило уже во сне, который в конце концов приходил к нему после этих дум. ОН просыпался с ощущением этого запаха в ноздрях и долго промывал нос, думая, что у него опять воспалилась гайморова полость в носу.

Голова его налилась тяжестью, в висках стучало, в ушах нарастал звон. Ему хорошо было знакомо это полуобморочное состояние. ОН автоматически полез в карман за лекарством. Какая-то часть мозга настойчиво требовала: «Уходи!», другая безмолвствовала, удерживая на месте.

Невежливый толчок в бок со стороны мелкого ростом толстячка, пробирающегося поближе к картине, вывел его из ступора. Если бы не трость, ОН мог бы и упасть, ноги не гнулись, колени у него просто одеревенели. Не глядя на другие полотна, гонимый клубком неясных и тревожных мыслей, пошатываясь, ОН направился к выходу, держа в руке блистер с таблеткой. И только на улице стал, наконец, избавляться от кладбищенского наваждения.

Полу бредовый вид пожилого человека с тростью, тяжело опустившегося прямо на каменные ступени и неуклюже выковыривающего таблетку из блистера, привлёк к нему внимание двух не очень молодых женщин, куривших у крыльца, неподалёку.

— Извините, мы можем чем-нибудь помочь вам? — обратилась к нему одна из них. — Вы очень бледны!

ОН не сразу понял, что обращаются к нему.

— Нет, нет, — спасибо, все в порядке, благодарю, — отреагировал ОН с запозданием, когда женщины уже двинулись было к нему.

— Ну ты, парень, даёшь, людей уже пугаешь, — вяло ругнул ОН себя, отправляя таблетку в рот.

Ему вдруг страшно захотелось закурить, хотя бросил это занятие ещё лет 30 назад. Но табачного киоска рядом не увидел, «стрелять» же у первого встречного ОН никогда не любил. А просить сигарету у женщин — это было для него вообще «не комильфо».

Вопрос женщины окончательно вернул его в реальность. Возвращаться домой было рано, да и не хотелось. Его квартира была ему и домом, и мастерской, и холостяцкой берлогой. ОН любил её, скучал по ней, отлучаясь, с удовольствием возвращался. Купив когда-то голые стены новостройки, собственноручно её отделал и обустроил по своему хотению. А сейчас она почему-то не манила его. Она всегда казалась ему светлой, солнечной. Но теперь впервые с неудовольствие подумал о том, что солнце бывает там только в первой половине дня. Да и то только в безоблачную пору. Вернувшись сейчас, солнца ОН уже не застанет.

«Вынырнувшему из могилы, не хочется возвращаться в замкнутое пространство», — нашёл ОН в себе силы пошутить над собой.

Сумеречное настроение, вынесенное им из выставочного зала, не покидало его. Нужно было двигаться, чтобы избавиться от него. Встав со ступенек и выполнив несколько дыхательных упражнений под внимательными взглядами тех же двух женщин, искоса наблюдавших за ним, ОН отправился искать, где бы присесть, чтобы передохнуть, перекусить, прийти в себя и решить, что делать ему дальше в столице. Зачем-то же ОН сюда приехал!

возвращение домой

ОН провёл в Москве весь день, просто гуляя по знакомым со студенческой поры местам, с удовольствием разглядывая быстро хорошеющий город. Но картина Караваджо шла за ним по пятам, время от времени всплывая в памяти и мешая ему наслаждаться прогулкой. Какая-то безотчётная тревога продолжала подтачивать его настроение, и ОН решил возвращаться домой. Головная боль вроде бы отпустила.

Сел в предпоследнюю в этот день электричку. Народу было немного. Домой возвращался подмосковный трудящийся люд, неизменно с бутылкой пива почти у каждого мужчины, а то и у женщины, и большая компания погулявшей в Москве молодёжи. В ярко освещенном вагоне было шумновато. Молодёжь на сиденьях впереди и сзади него оказалась отвязная. болтала и смеялась в полный голос никак не реагируя на просьбы окружающих вести себя потише. И ОН подумал, что в таком шуме-гаме и захочешь — не заснёшь, чего опасался, так как назад в это время суток электрички уже не ходили. Прежде ОН старался никогда не спать в электричках.

Ехать ему сейчас предстояло почти полтора часа. Какое-то время активная жизнь подвыпившей молодой компании развлекала его. Но время было позднее, эмоциональная и физическая нагрузка прошедшего дня дали себя знать, его веки сами собой смежились и он задремал.

И сразу оказался в просторном помещении, хорошо освещённом солнцем через большой почти круглый проем в потолке. Судя по строительным лесам вдоль стен, здание находилось в процессе либо ремонта, либо перестройки. Посередине стояло на козлах подобие стола, столешницей которого служила снятая с петель дверь. Она была заляпана разноцветными пятнами и заставлена глиняными и стеклянными кувшинами, ступами, банками и баночками. В большую щель между досок рассохшейся двери были вставлены на сушку кисти разных размеров. На одном уголке стола на тряпице, когда-то имевшей белый цвет, лежали: полголовки сыра, несколько луковиц, что-то напоминающее остатки лепёшек. Рядом стоял кувшин, с красной лужицей вина под ним.

Два курчавых паренька почти херувимской наружности, стоя по разные стороны стола напротив друг друга, энергично толкли и размешивали краски в небольших посудинах. На них, кроме грязных фартуков и куска ткани вокруг бёдер, ничего не было. Один работал голыми руками, у другого на кистях было что-то вроде тканевых перчаток. Время от времени они поднимали свои песты к лучам солнечного света, льющегося через отверстие в потолке, и разглядывая цвет краски на них. При этом они непрерывно болтали, смеялись, подначивая друг друга.

В какой-то момент растиратели красок заспорили, к кому пойти сегодня вечером: к вдове синьоре Кастеллони или к братьям Маттератти. И там, и там намечались маскарады и кому-то из гостей под маской наверняка захочется получить удовольствие. Может быть, удастся прихватить оттуда домой что-нибудь из еды. Решили, что разделятся, чтобы не соперничать друг с другом, как прошлый раз, если спрос будет небольшим. Теперь заспорили — кто к кому пойдёт. Никто не хотел идти к братьям. Скуповаты, мол, они и грубияны несносные, могут и прогнать, и побить.

Их спор был прерван резким голосом, потребовавшим помыть кисти и принести краски телесного цвета. Оба юноши бросились к станку, на котором вертикально стояло огромное полотно высотой не менее трёх метров. На нем уже был нанесён тёмный фон по краям, тщательно выписана голова пожилой женщины с выражением глубокой печали на лице. Контуры двух стоящих мужских фигур, а также фигура лежащего человека, были только обозначены..В стадии завершения находились две головы молодых красивых девушек.

Композиция на полотне напоминала ему картину Караваджо «Положение во гроб», но в процессе её создания. Пожилая женщина на холсте должна была олицетворять мать Иисуса. Её лицо показалось ему знакомым. Он узнал в нем лицо своей давно умершей родной матери. Подсознание вытолкнуло её образ из своих недр без всякой, казалось бы, связи с тем, что ОН сейчас видел во сне.

В молодости ОН доставил матери немало огорчений, и в памяти его навсегда осело печальное выражение её лица в окне, когда ОН в очередной раз надолго покидал дом. ОН оглянулся, чтобы помахать рукой на прощание. И именно это выражение ОН видел сейчас на лице матери Иисуса. Этот образ изредка посещал его, пока его мать была жива. Чаще всего тогда, когда его совесть вдруг напоминала, что у него где-то есть бесконечно любящая мать, обременённая серьёзными болячками и заботами о младших двух детях, тоже не ставших для неё подарками судьбы. ОН бросался к столу написать письмо. Но письма эти были почти всегда короткими и не сильно отличались по содержанию. Обычно спрашивал о здоровье, как и что у них там в семье, а о себе отделывался привычными фразами, которые сводились по смыслу к словам: «у меня все нормально, жив, здоров, работаю».

После смерти матери это тревожное выражение её лица стало постоянным укором для его совести. Потому что и «доглядеть» её толком ОН не сумел. После смерти отца забрал к себе на другой конец страны. Но нашла коса на камень: мать и его жена. Жена проявила качества характера, о которых он раньше даже не догадывался, и которые никогда не хотел бы в ней увидеть. Впоследствии, когда сын встанет на ноги, ОН с ней расстанется. А тогда, не в силах видеть такой разлад и не желая принимать чью-либо сторону, ОН поселил мать в отдельной квартире.

И обрёк её на одиночество. Стараясь, чтобы она ни в чём не нуждалась, забегал часто, но не задерживался, так как постоянно был чем-то занят. Это были 90-е, копейку на содержание семьи приходилось собирать на подработках сразу в трёх местах. По выходным мотался по продовольственным базам. Где-то удавалось достать ящик китайской тушёнки или флягу пальмового масла, в другом месте коробку мороженных американских окорочков, ещё где-то пакет сухого молока.

А тут ещё инфаркт случился, совсем не кстати. Мать жаждала общения, воспоминаний о былом, рассказов о его планах, о том, как и что у него на работе, а ОН крутился как белка в колесе, на ногах перенося свой инфаркт.

Устав от жизни, от болячек, а ОН знал теперь, что и от его недостаточно внимательного отношения к ней, она решила уйти из жизни и отказалась от лекарств и пищи. Ни ОН, ни наблюдавшие её врачи не смогли её переубедить. Она умерла тихо ночью. ОН проснулся от её последнего вздоха-стона. С этого часа чувство вины перед ней никогда уже его не покидало. Оно становилось ещё более острым, когда вспоминал, КАК ОН её хоронил.

Она ушла в сезон почти непрерывных июльских ливней, тайфунов, характерных для Дальнего Востока. Откладывать похороны было нельзя. И хоронить пришлось в дождь. Могильщики с трудом поддерживали могилу в относительной сухости. Поэтому гроб почти без промедления опустили в яму и тут же засыпали раскисающей глиной. Приехав на следующий день, ОН обнаружил, что земля опустилась, могильный холмик ушёл в яму, залитую водой доверху. Пришлось ее вычерпывать и формировать новой холмик. Тяжёлый осадок от всего этого остался с ним навсегда и усугублял его чувство вины пред матерью.

И вот теперь во сне ОН видел свою мать у края могильной ямы, предназначенной для её сына. ОН был уверен, что это его должны опустить в гроб, но себя на полотне не видел. Все его внимания сосредоточилось на художнике небольшого роста, который стоял перед холстом на станке сразу на двух разновеликих табуретках. ОН сразу узнал в нем Караваджо. Глаза чуть навыкате, усталое, несколько помятое, испитое лицо мужчины явно за тридцать лет. Волнистые, густые, немного спутанные волосы, но одновременно аккуратная бородка клинышком и подкрученные усы. Отложив кисть, он что-то прихлёбывал мелкими глотками из кувшина в ожидании спешащих к нему ребят…

И в этот момент электричка резче, чем обычно, притормозила. Сосед по вагонному сидению, собираясь на выход, задел его колено и придавил стопу. ОН открыл глаза и не сразу сориентировался. Шум, голоса, которые ОН только что слышал во сне, продолжали звучать почти в той же тональности и здесь, в вагоне. На сиденьях сзади него и впереди весело болтали парни и девчонки. Он глянул на часы. Оказывается, дремал не больше десяти минут.

ОН слышал вокруг себя русскую речь, а в голове его ещё свежи были отзвуки иного языка, похожего на итальянский. Неужели во сне ОН слышал итальянскую речь и понимал её? И эта речь должна была быть старо итальянской, ведь Караваджо жил на рубеже 16 и 17 веков. В это было трудно поверить. Невозможно поверить.

ОН задумался. В своё время его ограниченная память не позволила ему освоить ни одного языка, кроме азов английского. ОН не знал итальянского, но мог отличить его звучание от других. С этим языком у него было кратковременное давнее знакомство, когда внучка выбрала в продвинутой школе итальянский в качестве дополнительного предмета. По настоянию жены, ОН собрался ей помогать. Накупил пособий и примерно с месяц возился с ними, слушал записи итальянских уроков, пытался проговаривать отдельные фразы. Занятие это было скучное, и ОН иногда крепко засыпал с наушниками на голове под монотонное менторское бормотание с диска. Но внучка, как всегда — вдруг, передумала и перешла на изучение испанского. Какое-то время ОН ещё продолжал заниматься итальянским из личного интереса, так как слышал, что изучение иностранных языков сохраняет и укрепляет память. И ОН продолжал отходить ко сну под кассеты. Но хватило его ненадолго, эффекта ОН не почувствовал, словарный запас не полнился и по итальянски ОН не заговорил.

С такими скудными познаниями в языке мог ли ОН сейчас понимать смысл сказанного на итальянском? Может быть, даже на старом итальянском, то есть, тосканском? А ОН прекрасно понимал этих молодых людей, которых видел во сне, понимал их скороговорку, римский жаргон, все эти словечки, граничащие с неприличными выражениями.

Это было просто невероятно! И ОН отдавал себе в этом отчёт. ОН никогда не замечал за собой каких-либо экстрасенсорных или каких-то там ещё необычных возможностей или способностей. ОН не верил в мистику, эзотерику ни в каких их проявлениях. Больше того, ОН прежде не запоминал своих снов. Напрочь, никогда, как бы ни старался пробудившись утром, что-то выковырнуть из памяти. Правда, никогда и не переживал из-за этого. Но сейчас сон жил в нем, ОН его отчётливо помнил и это было поразительно. Сам сон был удивительным, как продолжение его видений и чувств на выставке, только в другой интерпретации. Как сценка из какого-то фильма про средневекового художника. Или галлюцинация. ОН не верил сам себе и впервые в жизни забеспокоился, что сон может пропасть, исчезнуть, как это было всегда с его снами. И, самое главное, ОН не сможет проверить, так ли все было там, в мастерской Художника, с этим итальянским языком.

ОН попытался немедленно вернуться назад в сон, пока тот ещё стоял перед его глазами, цеплялся за память. Стараясь обособить себя от окружающей обстановки в вагоне, забыв всякую предосторожность, ОН вновь закрыл глаза. Натужная попытка заснуть не сразу дала результат. Лишь мысленно вернувшись в выставочный зал к полотну «Положение во гроб», ОН вновь погрузился в сновидение. Но это была уже другая картинка, другая комната.

Раньше ОН не присутствовал в мастерской Художника, наблюдал происходящее в ней как бы на экране. Сейчас же ОН ощущал, что сам находится в комнате. Перед ним на небольшом отдалении задняя сторона станка-мольберта. На нем огромное полотно, обращённое к нему обратной стороной. ОН видит, как слегка прогибается ткань в том месте, где с лицевой стороны по ней проводят кистью. Художника сначала не видно. Потом его лицо стало появляться то с одного края подрамника, то с другого. И это было лицо Караваджо, несомненно. С помощью рукояти кисти Художник, прищурившись одним глазом, снимает размеры изображаемого объекта. И ОН понимает, что этим объектом ОН и является. В какой-то момент ему кажется, что его взгляд и взгляд Художника встречаются. И в глазах Художника он видит себя, лежащем на спине на каком-то тряпье почти в позе Христа на картине Караваджо «Положение во гроб». Совершенно нагой, прикрытый лишь на чреслах отрезом белой ткани. Над ним склонилась его мать. Больше никого рядом нет.

безымянный пациент

На конечной станции машинист электрички при обходе вагонов обнаружил как будто спящего пожилого седого мужчину. Прилично одетый, с небольшой аккуратной бородкой человек интеллигентного вида подозрений не вызывал. Разбудить его не удалось ни голосом, ни встряхиванием. Не учуяв запаха спиртного и нащупав слабый пульс, машинист вызвал полицию и скорую.

Ни телефона, ни документов у пассажира не оказалось.

— Скорее всего, обчистили наши «гаврики», — сказал старший полицейского наряда, имея в виду местную поездную шпану, вагонных воришек.

Не обнаружив никаких повреждений на теле, фельдшеры «Скорой» доставили не приходящего в сознание человека в местную больницу. Анализы не выявили в его организме ни отравления, ни алкоголя, ни психотропных веществ. Зато на грудной клетке был найден большой шрам от операции на открытом сердце, а также следы от двух полостных операций на обеих почках. Кардиограмма требовала очень осторожного обращения с таким пациентом при проведении процедур для возвращения его к жизни. Их все-таки провели, но они не дали результата.

На коматозное состояние всё это тоже не было похоже. Организм жил, хотя процессы, в нем протекавшие, выглядели замедленными: давление приемлемое, хотя и пониженное, дыхание поверхностное, малозаметное, реакция на внешние раздражители оказалась крайне слабой. Однако все это не требовало поддержания пациента искусственными аппаратами жизнедеятельности, как это бывает при коме. Да и скрытых черепно-мозговых травм, следствием которых часто бывает коматозное состояние, рентген не зафиксировал. Через сутки не стали исключать чего-то вроде летаргического сна.

Как-то само собой получилось, что этого пациента стали называть «Стариком». Заявлений о пропаже человека в полицию не поступало, отпечатки его пальцев в Картотеке дактилоскопии не числилось, а Старик и не думал открывать глаза. Испытание холодом в реанимации не дало результатов. Через трое суток его перевели из реанимации в общую палату под наблюдение больных: а вдруг очнётся или подаст более заметные признаки жизни. Но прошли ещё сутки и врачи уже определённо констатировали у Старика летаргический сон. Им было известно, что летаргия возможна от критического недостатка некоторых элементов в организме или даже от вирусного заражения. Долгий сон может наступить и после сильных волнений, стресса, резкого упадка физических и духовных сил. А что предшествовало моменту, когда Старик «вырубился»? Об этом можно было лишь гадать.

За эти несколько дней Старик сильно зарос щетиной и заметно похудел. Зная, что люди в состоянии летаргического сна могут принимать мягкую пищу и жидкости, его покормили. Он принял и треть стакана апельсинового сока, и жиденькую манную кашу. Значит обмен веществ идёт. Это подтверждало диагноз — летаргический сон.

Но государственные медицинские учреждения лишь в исключительных случаях держат в своих палатах «летаргиков». Обычно их правдами и неправдами отправляют к родственникам. Здесь родственники никак не проявляли себя.

Пока в медицинских кабинетах на районном и областном уровнях ломали головы, как быть, Старик устроил переполох в палате. Когда поздним вечером после отбоя в палате выключили свет и установилась тишина, из угла, где стояла койка Старика, громко прозвучало несколько непонятных слов. Сначала все промолчали, решив, что бормочет кто-то из своих. Но тут молодой пациент, лежавший напротив Старика, через проход, воскликнул:

— Ничего себе, кто это у нас шарит на чистейшем итальянском?

И с соседней со Стариком койки раздался голос:

— Мужики, я в ступоре, не сразу сообразил. Это ж наш бедолага старикан заговорил, как будто какого-то Михаила звал или Микела.

Кто-то вскочил, включил свет, подошёл к Старику. Вся палата внимательно, молча, наблюдала. Старик по-прежнему лежал безмолвно и также безмятежно.

— Толкните его, — посоветовал кто-то.

Потолкали так, что кровать заскрипела. Никакой реакции. Вызвали дежурного врача. Снова тормошили, но безрезультатно. Врач решил, что это дурацкий розыгрыш. Палата была шебутная, много молодёжи.

После ухода врача больные долго не успокаивались. Выяснилось, что парень, который заявил, что слышал итальянскую речь, сам языка не знает, но является большим любителем итальянской музыки и запросто узнает этот язык. Он проговорил несколько строк из известной ему итальянской песни, и все признали, что есть сходство с услышанной ночью фразой.

Главврач больницы, которому доложили о ночном происшествии на утренней планёрке, отправился в палату лично и подробнейшим образом расспросил пациентов. Он попросил парня — любителя итальянской музыки, прокрутить на смартфоне какую-нибудь не очень быструю итальянскую песенку в мужском исполнении. Все семь пациентов палаты, никогда на слух не жаловались. Из них только четверо слышали что-то ночью. Остальные больные уже спали к моменту происшествия. И все четверо сейчас согласились, что ночью звучало что-то похожее на услышанные ими сейчас слова итальянской песни.

— Ну, может, кто-нибудь разобрал хоть одно слово, кроме «Михаил»? — спросил врач уже перед уходом.

— Мне показалось, там было ещё что-то вроде «аманте», — откликнулся ближний к койке старика сосед, — или «атанте».

— Может, «атеншен»? — включился в гадание ещё один больной. — По-английски «атеншен» значит — «внимание».

Попросив обитателей палаты «держать ушки на макушке», главврач вернулся в свой кабинет. Довольно улыбаясь, он заварил себе крепкого кофе и ещё раз обдумал предстоящие ему действия.

Он не исключал шутки или розыгрыша. Могло иметь место и недоразумение. В палате были больные с серьёзными заболеваниями, получавшие во время вечерних процедур сильнодействующие препараты. Такие больные нередко засыпают ещё до отбоя. И вполне могло случиться, что кто-то из них в полудрёме что-то пробормотал. А такие бормотания почти всегда очень неразборчивы.

В ночном происшествии главврач увидел возможность избавиться от проблемного пациента. Набрав номер областного начальства, он сообщил, что человек с предварительным диагнозом «летаргический сон» бредит по ночам на итальянском языке и, вероятно, является иностранцем, а такому не место во второразрядной районной больнице.

Область поставила в известность Минздрав. Там решили, что поскольку «итальянец» был обнаружен в электричке, вышедшей из Москвы, то, во избежание возможных международных осложнений, его лучше туда и вернуть для расследования или лечения.

В столичной клинике диагноз летаргии подтвердили. А на запрос в итальянское посольство на предмет пропажи в России их гражданина, в МВД был получен отрицательный ответ.

Таким образом, не исключалось, что Старик мог быть и своим, российским, гражданином. В полицейской фототеке бесследно исчезнувших за последние годы мужчин, совпадений с его лицом компьютер не выявил. Но времени прошло немного и надеялись, что со временем в криминальной среде всплывут пропавшие документы. Кто-то где-то обязательно попробует что-нибудь незаконно получить по паспорту Старика. Или попадётся при попытке бесплатно прокатиться на электричке по его социальной карте. У мошенников на применение чужих документов отлажено множество схем. Должен засветиться и телефон. Да и без родственников людей редко встретишь, рано или поздно кто-нибудь обратится с заявлением в органы.

Микеланджело де меризи

«Кодла» великовозрастных пацанов, не брезговавших грабежом подвыпивших пассажиров, приметила спящего седого человека. Они подсели к нему, дождались, когда вагон опустеет, и обчистили старика.

А ОН продолжал оставаться во сне в мастерской Художника, занимая место Христа в той композиции, которую готовил Караваджо для будущей картины. Обирание его поездными воришками совпало с действиями Караваджо и натурщиков, приглашённых живописцем в качестве моделей для образов Христа, апостола Иоанна, поддерживающего тело покойника под мышки, и старца Никодима, подхватывающего тело под колени. Художник искал оптимальное решение для расположения фигуры Христа на полотне. Лазание шпаны по его карманам, ОН ощущал во сне, как манипуляции художника и натурщиков с его телом.

Какое-то время, пока им занимались полиция и врачи, его сновидение иногда прерывалось, застилалось серо-чёрной пеленой, из-за которой доносились какие-то глухие звуки, неразборчивые голоса, шумы, гудение. ОН слышал их как бы из-за стены или из-под земли. Но они шли для него фоном и беспокойства ОН не испытывал. Потом и шум, и видения исчезали вовсе. По времени это совпало с помещением Старика в реанимацию и попытками врачей вернуть его к жизни, в том числе разного рода инъекциями. Для него они закончились погружением в полный мрак. У него возникло физическое ощущение мягкой бархатистости Тьмы, порождающей что-то вроде благостности, постепенно заполняющей душу. Тревожность, которую он вынес из выставочного зала, и которая не оставляла его подсознание до сих пор, теперь рассасывалась поглощаемая Тьмой. Он почувствовал неожиданную ясность мысли.

В последние годы он не раз размышлял о природе жизни и сущности смерти, интересовался освещением этих тем в литературе. Буддистская традиция его не особенно увлекла, но она была простой и ее концепцию Нирваны он трактовал по-своему.

«Не Нирвана ли спустилась на меня — эта мягкая, расслабляющая, убаюкивающая Тьма? — подумалось вдруг ему. — Нирвана — недостижимая грёза живого человека. Ни забот, ни страданий, ни добра, ни зла».

Но свойственное ему при жизни критическое или, по меньшей мере, скептическое отношение к разного рода мистике, неотеологическим построениям и эзотерическим учениям, и способность подшучивать над собой, не оставило его и во сне.

«Разбежался, брат, с Нирваной, — осадил ОН себя. — Темнота всегда рождает тревогу. Нирване, как абсолютной безмятежности, не по пути с тревогой. Кроме того, достигший Нирваны не может отдавать себе отчёта в том, что он в Нирване. Нирвана — это полное отрешение от мыслей. А это возможно, только если мозг мёртв. В живом теле мозг не может не мыслить. Отдающий отчёт — мыслит. Пока человек мыслит, он не может быть избавлен от тревог, забот, страданий, как ни старайся. Нирвана и жизнь несовместимы. Нирвана нисходит только к мёртвому. И рассыпается вместе с ним на частицы праха земного, уносится во вселенский круговорот. А ты мыслишь, значит — жив».

Такие псевдологические мимолётные рассуждения по разным поводам были характерны для него в его реальной жизни. Оправдывая перед самим собой своё одиночество, затворничество, тем, что его внутренний мир вполне самодостаточен, чтобы не нуждаться в соприкосновении с мирами других людей, ОН упражнялся в такого рода софизмах, сидя перед мольбертом.

Мрак как пришёл, так и рассеялся — внезапно. Тревожность его оставила. Вновь вернулась лента сновидений с его присутствием незримой тенью рядом с Живописцем. Некогда прочитанные им, подчас противоречивые, истории жизни и творчества Караваджо разных авторов осели в закоулках памяти и теперь просачивались в сон сменяющими друг друга картинами и сценками.

Вот высветилась одна из мастерских Художника в самый интенсивный и плодотворный период его творчества в первое пятилетие 17 века. Три разновеликих мольберта, на которых стояли полотна большого формата в разной степени готовности, свидетельствовали о том, что Художник работал сразу над несколькими картинами. Одни были только начаты, другие находились в стадии завершения, третьи подлежали, видимо, переделке или переписыванию.

Тематика была преимущественно религиозная. Художник явно не испытывал недостатка в заказах от римских церквей на иллюстрацию событий библейской истории.

Спящий знал об огромном спросе в Риме на художественные произведения — живопись и скульптуру — в начале 17 века, знал, с чем это было связано. Память листала во сне страницы истории Рима того периода. Как раз тогда не самые святые римские папы Секст Четвёртый и Климент Восьмой развернули активную строительную деятельность. Рим, по словам исследователей, «вырвался из архитектурного безвременья» предшествующего периода, обновился множеством новых церквей и дворцов. Все они требовали украшения. Заказы художникам и скульпторам сыпались со всех сторон и от церквей, и от знати. Караваджо тоже получал хорошие заказы, в том числе благодаря покровительству, которое ему оказывал кардинал Франческо дель Монте.

Наблюдаемые Спящим во сне сцены однозначно свидетельствовали о колоссальном трудолюбии Художника. Не щадил он и своих помощников, и учеников: Бартоломео Манфреди, Марио де Фьори, Спада, с которыми работал с 1601 года. Им поручалось исполнение в основном чисто технических, но трудоёмких и затратных по времени операций. Результатом становилось невероятно быстрое выполнение Художником заказов, причём одновременно нескольких сразу.

В сменяющих друг друга сновидениях всплывали сцены приёмки заказчиками завершённых картин. Эти сюжеты появлялись не раз, что являлось следствием его сопереживания Художнику ещё в то время, когда ОН читал о трудностях, с которыми сталкивался Караваджо при сдаче картин заказчикам от церквей. И подсознание где-то в своих недрах закрепило этот нюанс мыслительной процедуры — сочувствие Художнику и наяву, и во сне.

Вот завершена картина «Положение во гроб». Ученики бегут известить об этом заказчиков — священников церкви. Не сразу, а лишь через несколько дней, они являются без предупреждения.

— Мир дому твоему, сын мой, Микеле! Примешь ли рабов божьих взглянуть на творения рук твоих во славу Господа нашего о событиях священных и божественных? — снисходительно обращается к художнику старший из церковнослужителей.

Караваджо и его ученики стаскивают со своих курчавых шевелюр головные уборы, вытирают об одежду руки, подходят к священникам.

— Ваше преосвященство, благословите! — восклицает Художник и, преклонив левое колено перед святым отцом, целует священное кольцо на протянутой руке епископа. Ученики выполняют тот же ритуал, стоя на двух коленях.

Караваджо сдёргивает покрывало с одного из мольбертов, поворачивает его в поисках лучшей освещённости.

— Вот, ваша милость, взгляните, — произносит он с волнением и отступает в сторону.

Священники долго и внимательно молча лицезрят фигуры на полотне. Осмотрев их, стоя строго по центру, смещаются сначала на левый край, затем на правый, рассматривая картину под самыми разными углами. Ведь в просторном помещении церкви не все смогут видеть картину прямо перед собой, большинству придётся наблюдать изображение сбоку. Поэтому естественные искажения наблюдаемого изображения под любым углом не должны быть двусмысленными, и, не дай бог, не должны вызывать смешки, а это в живописи случается. Художники — народ озорной.

Наконец, епископ, дородный полный мужчина, положил руку на плечо Караваджо.

— Сын мой, я не сомневаюсь, что ты проникся всей глубиной сердечного трепета, изучая эту священную страницу Бытия Христа. Но я не вижу здесь Преображения Господня. У тебя это просто картина натурального траура, скорби живых людей по вчера ещё живому человеку, как это можно увидеть каждый день на любом римском кладбище. Безусловно, это талантливо, трогательно и проникновенно. Но это не священнодействие. Твоя картина не способствует постижению человеком, творением божьим, истинной сущности божественной ипостаси.

— Может быть, ваше преосвященство, подскажете, что я должен исправить, чтобы придать картине святости, — скрывая насмешку, спрашивает Караваджо. — Я ни в чём не отступил от канонического описания сцены положения Христа во гроб. А к символам святости, изображений которых церковь раньше требовала от нас, художников, теперь другое отношение. Ваши новые правила требуют правдивости, жизненной достоверности изображаемого, не полагаться на путь к сердцу верующего только через божественную символику. А ведь только символы и придавали святость обычным живописным работам.

— Не святотатствуй, сын мой, — строго реагировал монсеньор. — Не клевещи на церковь. Ты художником стал не как иначе, как произволением Божьим. Он вложил тебе в руки кисть для того, чтобы ты нёс миру его божественные промыслы, приобщал к ним заблудших, язычников и еретиков. Вот и ищи в себе то, к чему ты предназначен Всевышним. Не сваливай с больной головы на здоровую.

Караваджо, уставившись в пол, молча прослушал эту отповедь. Спящий догадывался, о чём думал в этот момент Художник. Караваджо сам считал, что талант живописца дан ему Богом. А как иначе? Откуда он взялся, талант этот? Что касается всего остального, что было ему сказано, он сомневался, что достоин миссионерской роли, к которой его склонял священник. И в этом отношении, зная образ жизни и поведения Художника, Спящий с ним был совершенно согласен.

— Что скажете, братья? — обратился епископ к сопровождающим его церковнослужителям. — Можем мы согласиться с пониманием мастером Микеланджело де Меризи Священного писания? Дон Фиделио, вы, кажется, не первый раз имеете дело с живописцами.

— Осмелюсь обратить ваше внимание, Монсеньор, на образ Девы Марии, — начал тот, тыкая пальцем в лицо простой, пожилой, скорбящей женщины, изображённой на картине. В последнем порыве любви к сыну она простёрла над ним руки. — Да, это же старуха какая-то! Кто же в церкви осенит себя крестным знамением при виде такой Матери Божьей. Никакой святости здесь нет. Паства вопросы будет задавать, кто здесь изображён?

— В самом деле, сын мой, — прервал епископ кипящего возмущением священника. — Не привычен этот образ для прихожан. Они всегда поклонялись молодой, прекрасной женщине — Матери Сына Божьего.

— Но Ваше преосвященство, — возражал Микеланджело Караваджо. — Иисус взошёл на Голгофу в 33 года. Следовательно, Святой Марии должно было быть не меньше 50-ти лет, к тому времени немолодая уже была женщина…

— Божественная святость неподвластна времени, — грубо прервал Художника третий священник.

— Так, брат, верно сказано, — сказал епископ, — именно: не подвластна и всегда молода, и красива. Такой её привык видеть народ и такой её любит.

— Хочу обратить ваше внимание, братья, — продолжил третий священник, — на грубый натурализм некоторых деталей на картине. Они носят вызывающий характер. Например, зачем вы, Микеле, заставили Святого Иоанна погрузить палец в рану Христа. Неужели нельзя было без этого обойтись?

На полотне апостол Иоанн, поддерживающий тело Христа со спины под мышки, сам того не ведая, непроизвольно вложил палец правой руки в рану, оставленную копьём легионера на теле Распятого Христа.

У Спящего, стороннего наблюдателя этой страницы сновидения, сложилось впечатление, что молодые священники соревновались друг с другом, изощряясь в претензиях к картине. Видимо, такого же мнения был и художник, который отказался от оправданий и, заложив руки за спину, носком башмака молча катал по полу небольшой камешек. Он уже не рассчитывал на то, что заказчики картину примут.

— Мне кажется, фигура Старца Никодима нарушает гармонию остальной части картины, — опять начал один из экспертов. — Она слишком громоздкая, принимает на себя больше внимания, чем сам Христос.

— Что-то в лице Старца мне кажется знакомым. — добавлял другой священник. — Кто был натурщиком, Микеле? Уж не сам ли Микеланджело Буанаротти тебе позировал, сын мой?

— Нет, конечно, случайно получилось, — ответил Караваджо. — Никто пока не замечал.

Но Спящий знал, что Художник на самом деле намеренно, просто из озорства, придал образу Никодима некоторые черты, характерные для лица великого живописца и скульптора.

Епископ не решился потребовать от Караваджо переписать образы двух библейских женщин не самого святого поведения — Марии Магдалины и Марии Клеоповой, так как их присутствие в акте похорон Христа было удостоверено самим Священным Писанием. Но серьёзно пожурил Художника за привлечение в качестве натурщиц хорошо известных в Риме девиц такого же лёгкого поведения. Он высказал пожелание, чтобы на картине лица их были менее узнаваемы, дабы избежать насмешек прихожан.

Спящий видел, что священники были готовы говорить, о чём угодно, но только не о ключевом элементе Картины. Они избегали дать оценку фигуре самого Христа. Епископ понял, что его спутники не собираются брать на себя ответственность, и решил взять дело в свои руки.

— Много было попыток воспроизвести Преображение Господне, сын мой, — вернулся он к теме, начатой им ранее в общем плане. — Мне трудно сказать, кто справился с делом хорошо. Судя по твоей картине, ты находишься под сильным влиянием античных мастеров, язычников. Твой Христос похож на древнегреческого атлета. Мы видим в твоём изображении, прежде всего, его физическую мощь, а не духовное совершенство. Думаю, братья, — обратился он к своим спутникам, — мастеру Микеланджело де Меризи нужно ещё поработать над картиной. Благословим его на великое свершение.

Братья, согласно кивая головами, подняли руки для осенения Художника крестом, но завершили этот обряд лишь тогда, когда первым сделал его Епископ.

— Потрудись во славу Божию, сын мой, поправь картину, придай ей больше святости, благообразия, не забывая современных канонов религиозной живописи, — лицемерно попрощался Епископ, протягивая руку для поцелуя.

Караваджо вновь преклонил колено и поцеловал священное кольцо. Спящий прекрасно осознавал, что художник при этом чувствовал. Художник работал, руководствуясь своим пониманием истории христианства, места и роли в ней действующих лиц, упоминаемых Библией, их побуждений и смысла их поступков. Первый вариант картины Караваджо «Положение во гроб», представленный церковникам в 1603 году, не был ими принят.

Склонность к реализму, натурализм, подчас чуть ли не беспощадный, пугали церковников. Так случилось с первоначальными вариантами «Распятия святого Петра», с «Обращением Савла», с «Успеньем Богоматери» и с некоторыми другими почти одновременно исполняемыми работами Караваджо.

Каждый священник-заказчик напоминал Караваджо о новых правилах в отношении религиозных образов, установленных церковью в связи с протестантскими потрясениями в Европе и Контрреформацией в Италии. Но эти правила были довольно противоречивы. С одной стороны, от художников требовали отказаться от излишней идеализации библейских сюжетов, изображения святых на фоне роскоши и богатства. С другой — им запрещалось отображать то, что церковники называли «грязными» сторонами жизни и быта людей древности — современников Христа и библейских праотцов. Художники должны были избегать фиксирования на своих полотнах всего, что могло быть истолковано как суеверие, извращение, пьянство, развращённость.

В калейдоскопе сновидений Спящего раз за разом всплывал спор Художника со священниками при демонстрации им своего первого варианта «Святого Матфея и ангела». В своё время, в реальной жизни, ОН много читал о судьбе этой картины.

— Отдаёшь ли ты себе отчёт, Микеле, что Матфей не просто писатель, а Творец Первого Евангелия и потому Святой, — взывал один падре к Художнику. — А кого ты изобразил? Да он у тебя похож на простого крестьянина, случайно попавшего в городское жилище.

Караваджо изобразил Матфея таким, каким он был, по представлению Художника, до того, как стал Святым: обыкновенным человеком, босым, в простой обстановке. И в этом отношении он буквально исполнил новые церковные каноны живописи. Вплоть до того, что натруженные странствиями ступни будущего Святого, оказавшиеся на переднем плане, выписал немытыми, с грязными ногтями. Что было вполне естественно для человека, всю жизнь ходившего босиком или в открытых сандалиях.

— Ваша святость, — возражал Художник, — церковь требует от нас правдивости в описании жизни святых. А кем был Матфей до того, как Ангел вложил ему перо в руку?

— Но грязные ноги-то к чему, зачем, да ещё на первом плане?

— Святые обувь никогда не носят, босиком ходят, — богохульствовал Микеланджело.

— Ты неисправимый грешник, Микеле, это же просто святотатство, — возмущался падре. — А твой Ангел! Как можно брать в качестве натуры для его образа известную всему Риму куртизанку Элен? Паства будет зубоскалить перед картиной.

— Ангел должен быть прекрасен ликом, не так ли, падре? Прекрасные лики — творение божье. Если Господь дал такой лик грешнице, значит он не станет укорять меня за то, что я использую её лицо в качестве натуры. Не из собственной же головы мне выдумывать прекрасное. Это будет грех с моей стороны. Это дело божественной ипостаси, — не лез за словом в карман Караваджо.

— Богохульник, — возмущался священник, — А как ты изобразил Ангела! В какой позе? Да он же просто излучает сладострастие. Вы только посмотрите, как ваша натурщица прильнула к Святому Матфею!

— Ну, а как же Ангелу не стоять вплотную к Матфею, если он водит его рукой, обучая письму? — отбивался Художник.

Картина была отвергнута заказчиком. Церковники распустили слухи о богохульстве художника, которые были подхвачены его собратьями по ремеслу, отвергающими натуралистичность в религиозной живописи. Картина простояла в церкви недолго, осыпаемая нападкам всей церковной братии и недругов Караваджо. Он вывез её оттуда через несколько дней. И вскоре она была приобретена коллекционером живописи банкиром Джустиньяни.

Память Спящего воспроизводила то, что ОН уже знал ранее о технологии творческого процесса Караваджо. Художник не тратил много времени на тщательно проработанные эскизы.. Предварительные рисунки будущих изображений часто носили весьма схематичный характер.

Лаконизм и простота композиций картин были особенностью творчества Караваджо, способствовали скорости их написания. Из восьми Иоаннов Крестителей, вышедших из-под кисти Караваджо за последние 10 лет его жизни, большая часть была написана именно в этот период. Тогда же были начаты или закончены: «Неверие апостола Фомы», «Взятие Христа под стражу», «Коронование терновым венцом», «Христос на Масличной горе», «Се человек» и другие.

Караваджо считался чуть ли не личным живописцем кардинала Франческо дель Монте, который благоволил к его творчеству и не раз защищал от необоснованной критики как священников, так и его конкурентов в живописи. Одного посещения кардиналом мастерской Караваджо порой было достаточно для пресечения очередной порции домыслов, обвинений или интриг против художника. Приобретая картины Караваджо, кардинал вольно или невольно вызывал ажиотаж среди состоятельных коллекционеров живописи. Они скупали отвергнутые заказчиками полотна. Причём, некоторые создавали в своих дворцах целые галереи картин Караваджо. Например, банкир и меценат Винченцо Джустиньяни оставил своим наследникам 15 его картин. И он был не единственным коллекционером работ Караваджо.

Среди художников Рима Караваджо считался состоятельным человеком. Но, имея значительные средства выручаемые от продажи картин, тратил их безоглядно и большую часть жизни оставался должником тех или иных лиц. И чаще всего долги отдавал не наличными средствами, а своими картинами. Да и брал он ссуду нередко под заказ у него картины. Сам же оставался непритязательным в быту, вёл большей частью очень скромный образ жизни. Не имея своей собственной мастерской, порой не был в состоянии даже снимать помещение для работы и пользовался подвалами и пристройками, которые предоставляли ему меценаты или заказчики картин. Часто там же он и жил.

Спящий, бывший в реальной жизни человеком плоть от плоти образа жизни двадцатого века, сам привыкший к комфорту и удобствам, и знающий, что в 17 веке он не может ожидать ничего подобного, тем не менее с огорчением воспринимал быт некоторых мастерских великого Художника. ОН видел там, как правило, голые или обшарпанные стены, колченогий стол, нередко просто сбитый из досок, такой же лежак с тюфяком, набитым соломой, большое зеркало (нередко художник сам себе был натурщиком), чаны и тазы для естественных надобностей, умывания и омовения, пару табуреток разной высоты (невысокий ростом художник предпочитал работать с полотнами больших размеров), лютню (Караваджо обладал неплохим слухом и в часы отдыха играл на ней), подсвечники и свечи.

Во всяком случае, только эти вещи присутствуют в судебной описи его имущества, при разбирательстве дела о неуплате арендной платы за одну из его мастерских.

Спящий подсознательно с неудовольствием наблюдал во сне безалаберный образ жизни Художника. Лишь небольшая часть вырученных им средств от продажи очередной картины тратилась на рабочие материалы и улучшение его быта. Остальные уходили на азартные игры, развлечения и кутежи с друзьями, на оплату долгов, на куртизанок. Периоды интенсивной работы сменялись у него временами буйной разгульной жизни, нередко заканчивавшейся приводами в полицию и даже судебными разбирательствами.

Спящий в реальной жизни был человеком пожилым и в силу этого, естественно, с неодобрением относился к экзальтированному поведению и невоздержанности в питье. И это обстоятельство давало о себе знать и во сне. Удивительно, но ему хотелось исправить поведение Караваджо, его стиль жизни. ОН сознавал, что сделать ничего не может, но от этого его желание помочь Художнику встать на праведный путь у него ничуть не убывало.

Спящий иногда видел себя во сне, идущим за Караваджо по пятам. Вот Художник швырнул кисть ученикам, крепко выругался, спрыгнул с табурета, сбросил с себя рабочее рубище и склонился над чаном. Один из учеников подхватил кувшин и стал поливать ему на руки, потом на голову и спину. Вытершись какой-то тряпкой не первой свежести, Художник растёр тело и лицо приятно пахнущей смесью и, напевая римскую уличную песенку, направился к стене, где висела его одежда.

Ученики помогли ему натянуть «кальцони» — узкие штаны-трико со шнурками по верху, на бёдрах. Штаны были пошиты точно по фигуре, в обтяжку. Потом надели «камичи» — белую просторную рубаху с пышными рукавами и стоячим воротом, а поверх неё «соттовесте» — узкую куртку без рукавов с плечиками, под которыми болтались шнурки для привязывания к куртке рукавов в случае необходимости. К куртке снизу привязали шнурками «кальцони». Теперь настала очередь чулок и «брэ» — брюк до колен. Поверх них привязали гульфик. Наряд завершил кафтан с буфами на плечах и объёмными рукавами, а также пояс, к которому пристегнули шпагу. Кошелёк Караваджо благоразумно спрятал под кафтан. Осмотрев себя в зеркале и надев на свою курчавую шевелюру нечто среднее между плоским тюрбаном и пышным беретом, Караваджо сделал пару хороших глотков из кувшина с вином и отправился искать приключений.

Спящий, хорошо начитанный по исторической тематике, знал кое-что о жизни в Италии на исходе средневековья. Сопровождая Караваджо во сне в его передвижениях по Риму, по его злачным местам и местам развлечений, ОН теперь как бы воочию наблюдал знакомую ему по литературе римскую действительность того времени.

Раздробленная на множество мелких княжеств-государств, отдельных независимых городов, Италия на рубеже 16 и 17 веков все ещё оставалась в состоянии, как формулируют некоторые исследователи, «запущенного морально-нравственного кризиса». В поисках лучшей доли в Рим стекались как талантливые умы и мастера, так и обездоленные со всей страны. Город был переполнен ворами, грабителями, нищими попрошайками, куртизанками и проститутками. Находиться на улице не только ночью, но иногда и днём, было небезопасно. Поэтому Караваджо, несмотря на формальный запрет на ношение оружия, никогда не выходил на променад без шпаги.

Господствующими чертами поведения римлян той эпохи были «эгоизм и себялюбие». Нормой жизни стала жестокая месть чуть ли не за любую обиду. Кровная месть, привнесённая на Апеннинский полуостров варварами-германцами, разгромившими Западную Римскую империю более тысячи лет назад, укоренилась в Риме настолько, что стала не только обязательной нормой жизни. Судебными решениями она была возведена, по сути, в ранг обязанности римлянина. Отказ от кровного мщения за обиду считался позором и суд в этом случае нередко становился на сторону ответчика-обидчика, а не истца, презревшего своё право на кровную месть.

Гипертрофированный характер приобрело в Риме понятие чести. И в верхах общества, и у простолюдинов. Слово «честь» было у всех на устах по любому поводу, но каждый трактовал его исключительно в эгоистическом ключе, часто маскируя им свои пороки.

Сам по себе Художник был человеком своего времени. И понятие чести в римском понимании было для него далеко не пустым звуком. Но оно было у него в какой-то мере сродни чувству собственного достоинства. Он презирал обман, шулерство, мошенничество, воровство. Впрочем, он был порядочным в той мере, в каком порядочность понималась в тогдашнем Риме и в той среде, в которой он вращался.. И все же, находясь среди людей исповедующих эти пороки, он нередко оказывался в роли борца за справедливость и попадал в конфликтные ситуации. Сам он без достаточной причины редко начинал большую бузу. Но если кто-то из его друзей или спутников затевал драку, Караваджо самоотверженно поддерживал приятеля, невзирая на то: прав тот или нет. Нередко случалось, что в полицию попадал он, а не зачинщик ссоры. Так его несколько раз подставлял Лонге — его частый спутник по прогулкам по ночному Риму, всегда и везде искавший острых ощущений бузотёр.

Для Караваджо поводом для драки был также любой намёк на его внешность и невысокий рост. Будучи человеком от природы очень эмоциональным, он в конфликтах нередко обнажал шпагу, а иногда и использовал её. Спящему привиделась сценка, знакомая ему из литературы, когда Караваджо в ответ на оскорбление ударил противника шпагой по лицу. Правда, плашмя, но кровь появилась и Караваджо был препровождён в полицейский участок. Следствием этого происшествия станет вскоре его бегство из Рима.

Стремление простолюдинов Рима любыми способами вырваться из нищеты, привело к невероятному расцвету в городе азартных игр и тотализаторов. Правительство пыталось с этим бороться. Ремесло игрока было объявлено позорным занятием. Но удачливые игроки становились кумирами бедноты и ряды искателей счастья только умножались.

Сама природа эмоционального до экспансивности Караваджо делала его азартным игроком и далеко не всегда удачливым. Свои проигрыши в карты он воспринимал болезненно, впрочем, как и любые другие неудачи. Кроме карт, он любил играть в «мяч» — некое подобие примитивного тенниса. Подтасовки противника в игре пресекал без промедления и это приводило к выяснению отношений между игроками, к оскорбительным пререканиям с болельщиками соперника, в конечном счёте — к потасовкам. Редко, когда прогулки Караваджо по городу заканчивались без приключений.

Спящему порой казалось, что ОН не только наблюдает за Художником, но и принимает участие в его буйных пирушках. ОН знал о преждевременной и таинственной смерти Караваджо и очень о ней сожалел. Во сне ОН не раз примерял на себя роль чуть ли не ангела-хранителя, предупреждающего Художника об опасности. Желание не допустить трагедии было столь велико, что сценки, где ОН буквально спасает Художника от смерти, вновь и вновь посещали его. Чаще это происходило на улицах города. Своими криками ОН старался привлечь внимание Караваджо к опасности. И это ему удавалось до поры, до времени. Но однажды ОН ничего не смог сделать.

Ему привиделась грязная, полутёмная траттория, где веселился Караваджо в компании своих приятелей. Он весел, с ним его лютня и он, откликаясь на просьбы сотрапезников, играет и поёт. Сидящие за столом дружно ему подпевают. Но не всем в кабаке это нравится. Из зала сыплются оскорбления и угрозы, требования прекратить «козлиное блеяние». Им отвечают не менее вызывающими криками и издевательскими куплетами хором о «глухих баранах». Внезапно Спящий замечает за спиной поющих тень с клинком в руке. В предчувствии опасности у него в бешеном ритме заходится сердце, и ОН кричит Художнику: «Микеле, оглянись, берегись нападения сзади!». Но Караваджо его не слышит, он весь поглощён противостоянием с критиками его певческого таланта. А он его за собой признавал. Снова и снова Спящий выкрикивает своё предупреждение, но тщетно. Его крики заглушаются пением.

ОН чувствует, что задыхается от волнения, от страха за Караваджо, от натуги, с какой кричит… Но вот картинка расплывается и затягивается уже привычной ему серо-чёрной пеленой.

Итальянский монолог в ПАЛАТе №21

Дежурная медсестра на посту, услышав зуммер тревоги из палаты №21, бегом бросилась к ординаторской.

— Семён Иванович, двадцать первая, коматозный, — резко распахнув дверь в кабинет, крикнула она на бегу дежурному врачу.

На экранах мониторов они увидели, что пульс больного подскочил до 110 ударов в минуту, давление до 170, другие приборы, подключённые к голове, фиксировали оживление процессов в мозгу. Врач не успел ещё разобраться в показаниях, как с койки прозвучал хриплый крик скороговоркой: «Michele! Boda! Lama! Attento all’attacco da dietro!». И сразу же: «Attento da dietro, Michele! Guardaге in dietro!».

Врач и сестра переглянулись и какое-то время напряжённо ждали продолжения, внимательно наблюдая за больным. Обычно всегда смертельно бледное лицо его немного потемнело от прилива к нему крови, но оставалось совершенно неподвижным, а на шее и на висках чётко проступили интенсивно пульсирующие кровеносные сосуды, дыхание ускорилось. Показания приборов держались на высоких значениях ещё около минуты и затем медленно вернулись к изначальным.

— Ты запомнила, что он сказал? — обратился врач к сестре.

— Не уверена, что-то вроде: «Микеле, атэнтцьоне», — припоминала она, — какая-то «атака» что ли, «дьетра», ещё кажется. Похоже на итальянский.

— Да, да, кажется, именно так, а ещё: «бада, лама, атэньцьоне дьетро». Запиши, чтобы не забыть, а также все показания приборов в тот момент, — приказал врач и, повторяя в задумчивости слова больного, приступил к его осмотру.

Оставив сестру в палате продолжить наблюдение за больным, врач отправился в ординаторскую, где имелась довольно приличная полка с медицинскими справочниками и словарями. В своё время, в годы учёбы в мединституте, ему легко давался курс латыни, который вёл хорошо владеющий современным итальянским языком преподаватель. И сейчас врач уловил во фразе больного знакомое звучание. Он почти не сомневался, что это был итальянский язык. А слова как будто несли какое-то предупреждение.

Он быстро нашёл то, что искал. Фразу больного можно было перевести так: «Микеле, осторожно, кинжал сзади, оглянись, берегись нападения».

Назавтра врачи отделения обменялись своими догадками и предположениями, что означала эта фраза. Не исключалось, что больной во сне вновь пережил потрясение, случившееся с ним перед тем, как он потерял сознание в электричке и приведшее его в состояние летаргического сна. То, что фраза была произнесена на итальянском, подтверждало предположение, возникшее ещё в районной больнице, о том, что проблемный пациент является иностранцем, скорее всего, итальянцем.

И для всех стало очевидно: летаргический больной видел сны. По мнению одних, это можно было рассматривать, как признак грядущего пробуждения. Другие полагали, что дело близится к критической фазе заболевания, исход которой непредсказуем.

Внимательное наблюдение за больным палаты №21 продолжалось. После его тревожного крика ждали каких-то новых проявлений жизни. И через несколько дней они были замечены. Но были они совсем не такими, какие ожидали увидеть те, кто ждал улучшения его состояния. Вместо проявлений положительной динамики тело вдруг стал сотрясать озноб, лоб покрыл холодный пот. Полагали, что начался переход из состояния летаргического сна в коматозное. Самостоятельное дыхание стало совсем малозаметным, пульс трудно уловим. На внешние раздражители организм не откликался. Подключили ИВЛ — аппарат искусственной вентиляции лёгких. Угасание жизни сопровождалось быстрым охлаждением тела. Оно покрылось настолько ледяной на ощупь испариной, что сестра, притронувшаяся рукой в медицинской перчатке к его лбу, отдернула ее, в испуге вскрикнув. Прошло несколько дней и состояние летаргического больного палаты №21 снова стабилизировалось

Врачи постепенно утрачивали интерес к этому пациенту и все реже заглядывали к нему в палату. И если ранее в ординаторской лечащему врачу пациента палаты №21 приходилось ежедневно отвечать кому-нибудь на вопрос: «Как он там?», то теперь это происходило лишь от случая к случаю.

Эксперименты «ботаника»

Лето — время практики для студентов медвузов. Алёша Ветров принадлежал к числу студентов, которых нередко называют «ботаниками». То есть был он немножко не от мира сего, увлекающийся идеалист. Он собирался стать нейрофизиологом и на практике в клинике очень заинтересовался случаем с больным палаты №21. С разрешения заведующего отделением он буквально дневал и ночевал рядом со «Стариком».

Алеша перепроверил все показания, повторно провёл анализы, в том числе те, которые ранее не проводились, изучил химические формулы всех лекарств, которыми потчевали больного. В главной российской библиотеке перечитал все исследования по теме «летаргический сон». По содержащимся в этой литературе ссылкам нашел в спецфонде библиотеки несколько старинных медицинских манускриптов, где описывались случаи возвращения к жизни летаргических больных. Он очень сожалел, что не уделял раньше должного внимания изучению иностранных языков, но кое-какие рецепты из немецких и французских средневековых трактатов он извлёк, благодаря добросовестной зубрёжке в институте латинской медицинской терминологии. Зачёт по латыни он сдал лучше всех в группе.

В лаборатории клиники Алексей так увлёк своим энтузиазмом заведующего, что ему разрешили иногда проводить химические эксперименты и даже позволяли иногда пользоваться центрифугой. Практикант поставил перед собой задачу вывести находящего в летаргическом сне из этого состояния и вернуть его к активной жизни. Принёс из дома триммер и, проявив незаурядные навыки брадобрея, привёл Старика во вполне приемлемый вид. Помогал нянечке переворачивать и обтирать больного во избежание образования пролежней. Заметив, что медсестра, отвечающая за кормление пациента, делает это наспех и без должного тщания, он взял эту процедуру на себя, стал кое-что из еды приносить из дома.

Но обязанности санитара никак не могли удовлетворить будущего врача. Он разрабатывал тактику вывода летаргического больного из состояния сна и обратился к заведующему отделением со своими предложениями. Тот отнёсся одобрительно к поискам практиканта, но проводить какие-либо серьёзные эксперименты посчитал преждевременной затеей.

Алексей был готов тайно проводить свои опыты, но кроме Спящего в палате были ещё два пациента, и он не решился приступить к делу. Но «ботаники» везучие люди. В том крыле здания, где находилась палата №21, начинался ремонт и больных «распихивали» по другим палатам. Но и их не хватало. Использовали даже подсобные, более-менее пригодные, помещения. И Алёша сообразил, что можно воспользоваться случаем, для отдельного размещения Спящего. Он нашёл на первом этаже небольшую узкую комнатку под номером 7, которая образовалась в результате деления перегородкой технического помещения. Там сейчас хранилась кое-какая устаревшая медицинская аппаратура, но при компактном её размещении в углах у окна освобождалось достаточно места для одной кровати, тумбочки и стула. Для летаргического больного особой стерильности не требовалось и практиканту разрешили временно перевезти туда Спящего

В тайне от всех Алёша приступил к своим экспериментам. Он вводил больному перорально и ректально препараты, как известные, но ранее не применявшиеся в подобных случаях, так и смеси собственного изобретения. С применением грелки и сухого льда резко менял температуру тела, пропускал через него слабый ток. Результат был нулевым, что чётко фиксировали многочисленные датчики, подключённые практикантом к телу и голове больного. Алексей воспользовался оборудованием, обнаруженным им в комнатке. Хотя приборы были старыми, но многие работали вполне сносно.

Под влиянием средневековых алхимиков и эскулапов Алёша пришёл к выводу, что путь к «оживлению» летаргического больного проходит через его сосуды. Нужно было обогатить кровь дополнительными химическими элементами. А для этого требовалось ставить больному капельницу, чтобы ввести в вену соответствующий раствор. Алексей разработал состав такого раствора, который, по его мнению, мог вскрыть резервы мозга и одновременно запустить физическую активность тела.

Но сосуды больного были столь вялыми, практически незаметными, что он не рискнул бы даже попробовать ввести в них иглу. Нужна была помощь искусной процедурной сестры, чтобы поставила катетер, к которому он смог бы уже сам подключить систему.

Ботаники-мальчики, как правило, нравятся таким же ботаникам-девочкам. Среди медсестёр клиники была почти такая — романтичная, не всегда понятная окружающим, но неизменно доброжелательная особа лет тридцати. Лена увлекалась эзотерикой. В сестринской про неё говорили: «с закидонами, но своя, не продаст». Больные её обожали за неизменно весёлый нрав и ловкость, с какой она выполняла самые болезненные процедуры. С первого дня появления Алёши Ветрова в больнице они с Леной общались так, как будто были знакомы ранее не меньше ста лет. Именно она первая стала называть его просто Алёшей вместо прежнего официального имени — Алексей Леонидович, каковым его представил коллективу завотделением.

Медсестру Лену покорило отношение юноши к тяжело больному пациенту, его желание вернуть больного к жизни. Она была единственной, кому он шёпотом рассказывал о том, какие манипуляции выполняет и получал от неё горячее одобрение. Сердобольность вообще была свойством её натуры. Она возмущалась врачами, фактически признавших обречённость спящего пациента. Как-то в разговоре у них зашла речь о том, что у этого человека, возможно, нет родственников. И они единодушно решили, что выполнят их роль в час его кончины, если родственники к тому времени так и не обнаружатся. Им не нравилось имя «Старик», которое ходило по отделению. Они договорились именовать его «Спящим»

Алёше Ветрову не стоило больших трудов уговорить Лену как-нибудь незаметно поставить Спящему катетер. Ради спасения страждущего она была готова пойти ещё и не на такое. По его же просьбе она незаметно внесла в палату стойку для капельницы и закачала в банки с физраствором препараты, изготовленные юношей. Их легко можно было спрятать среди старой техники в комнате у окна.

Под разными предлогами практикант время от времени задерживался в отделении, а слишком припозднившись, оставался там на ночь, напрашиваясь в помощники дежурному врачу. Первую капельницу он подключил к катетеру после отбоя в больнице. Для начала он установил самый минимальный режим дозирования. По его расчётам полный цикл капельницы должен был завершиться не ранее, чем через два часа. Он и просидел все эти два часа рядом с больным, не спуская с него глаз.

Первый опыт не дал результата, впрочем, на немедленный эффект юноша и не надеялся. Боясь разоблачения своих своевольных действий, Алексей тем не менее повторил капельницу ещё несколько раз, постепенно увеличивая дозу своего снадобья. Ему везло — в процессе этих процедур ни дежурная сестра, ни дежурный врач не заглядывали в палату, целиком полагаясь на самого практиканта. А следы своего «преступления» он старался быстро и аккуратно ликвидировать: снимал и выносил на мойку банки из-под своей «алхимии», как называла Лена его микстуры.

погребение КАРТИНЫ

Возбуждение, которое ОН пережил во сне в связи с желанием предотвратить смертельную опасность, угрожавшую Художнику, вернуло тематику его сна к картине «Положение во гроб». В его сознании трагические судьбы Художника и этой его картины были явлениями одного порядка неразрывно связанными друг с другом. Обе они завершились смертью: буквальной смертью Караваджо и фактической смертью картины — ее забвением, последовавшим вслед за отправкой её в церковные подвалы на двухвековое заточение. И произошли эти события почти одновременно.

После драки с известным и влиятельным римским нотариусом, в ходе которой Караваджо нанёс ему удар шпагой по голове, он был вынужден покинуть Рим. (По мнению некоторых авторов конфликт возник между претендентами в связи с их притязаниями на одну и ту же известную в Риме куртизанку). О том, где и как провел время изгнания Караваджо известно мало, но спустя недолгое время в столицу пришли вести о его таинственной гибели.

Церковь воспользовалась отъездом Художника, чтобы избавиться от его картины «Положение во гроб». Переписанное после критики церковников полотно, было выставлено в одной из римских церквей и пользовалась популярностью у прихожан. Высоко оценивали его даже враги Караваджо. Но отцов церкви смущал реализм картины, её потрясающая жизненная достоверность, не оставлявшая места святости. Под предлогом необходимости демонстрации картин на библейские темы других художников её просто извлекли из ниши в церкви и снесли в подвал, где она будет оставаться в течение последующих двух веков. А чтобы пресечь возмущение верующих, недовольных удалением полотна, на освободившееся место в 1608 году поместили выдающийся триптих молодого Рубенса, к тому времени уже также успевшего завоевать любовь римских граждан.

ОН знал эту трагическую историю картины «Положение во гроб» и неоднократно перечитывал её литературные версии. Ее изгнание из мира живых людей всегда воспринималась им, как действительное погребение. Ещё в реальной жизни в его никогда не спавшем воображении возникала картина, как монахи, повернув огромное полотно набок (этого требовали низкие своды церковных подвалов: в высоту картина достигала трёх метров, в ширину — двух), тащат его без должного почтения по каменным сырым темным переходам в скудном свете смоляного вонючего факела. При этом фигура Христа оказывалась перевёрнутой головой вниз и это обстоятельство воспринималось им особенно болезненно.

А сейчас во сне, травмированное смертью Художника подсознание, демонстрировало ему перенос не картины, а его самого в сырое подземелье. ОН был готов к чему-то подобному ещё тогда, когда стоял рядом с полотном на выставке, ощущая могильные запахи, когда обнаруживал себя во сне в мастерской Художника на месте Христа на подиуме в качестве натурщика. Сейчас произошло совмещение этих проекций и процесс его погружения в могилу преобразился в мучительное волочение его обнажённого полумёртвого тела по церковным подвалам.

Четыре монаха тащили его за руки и за ноги по подземным переходам. Впереди кто-то шёл с факелом, его отблески скользили по стенам, сочащимися мокрой зеленоватой слизью. Его сотрясала дрожь, глаза заливал холодный пот. ОН был крупным человеком, и временами носильщики не удерживали тело на должной высоте от пола, и спина его шаркала по влажному, грязному камню. ОН содрогался от этих холодных, мокрых соприкосновений, но боли не чувствовал. Наконец, его бросили на голый холодный пол, ногами небрежно подтолкнули вплотную к столь же холодной и мокрой стене. И сразу же ушли. Он ещё какое-то время слышал гулкий стук и шарканье грубой обуви его могильщиков по каменным плитам пола, видел все удаляющиеся и уменьшающиеся пляшущие отблески факела на стенах. А затем наступили полная темнота и тишина. ОН с облегчением глубоко вздохнул и задохнулся промозглым воздухом каменной могилы. Раскашлялся так, что в его мозгу как будто что-то лопнуло, и подсознание выбросило перед ним картину Курта Гольбейна «Мёртвый Христос во гробе». Глаза Спасителя, которые ранее ОН видел на репродукциях картины чуть прикрытыми веками, теперь были распахнуты и смотрели ему прямо в душу, как бы спрашивая: «Готов ли ты принять смерть и последовать за мной? Ибо только так ты спасешься от грядущих страданий и обретешь истинную свободу».

ОН ждал этого последнего своего пристанища последние несколько лет. Свыкся с мыслями о смерти, время от времени философствовал на ее счет. В голове его всплыли строки, рожденные в одну из давних бессонных ночей перед ждавшей его операцией на открытом сердце:

Жизнь! — лишь эпизод

в существованьи Вечной Смерти…

Свет! — Тьмы лишь отблеск

в непроглядном мраке.

И в бесконечном Времени

всего лишь парадокс

так чтимый нами Человечий Разум…

Покинуть праздник жизни

мы все обречены.

Кто с радостью уходит,

а кто с тоской в груди.

Бессмертие кому-то

могло бы стать наградой,

иной же в смерти видит

желанную отраду…

Мы редко проживаем жизнь до тла.

Судьба сквозь время тащит нашу особь.

Не знает Хронос ни добра, ни зла,

существованья безразличен ему способ…

В Большой Природе сообразно все,

подчинено неведомой нам цели некой.

Сомнений нет — есть смысл и в том,

что с Разумом она прощается легко.

Напрасно воображаем мы, наверно,

себя Венцом и квинтэссенцией Творенья,

коль быстро превращаемся в утиль…

Миллионы нас из года в год,

походкой согбенной бредущих,

за Света Край, в неосязаемую Тьму,

существованья цикл земной

почти что исчерпавших,

и в жизнь закончивших азартную игру….

Для большинства прожитые года,

как холм осыпавшихся листьев дуба.

Сметёт их дворник в два ведра,

не потянуть им даже пуда…

— Последовать-то за тобой я последую, никуда смертному от этого не деться. — мысленно отвечал ОН Христу Гольбейна. — Сомневаюсь только насчет спасения души и свободы..Зачем они праху, пыли космической, — сказал свое последнее слова живущий в нем закоренелый атеист.

ОН застыл в ожидании всей ленты своей жизни, которая по представлениям многих людей, проносится перед внутренним взором умирающего. ОН верил в этот стереотип, хотя не очень-то и хотел пережить этот момент. Считал, что ничего особо значимого ни для себя, ни для кого бы то ни было, ради чего можно было бы мечтать о повторения пройденного жизненного пути, он не оставил. Только любопытством объяснял он желание увидеть теперь ленту своей жизни, причем только ее начальные кадры, свое детство до девяти лет. ОН всегда сожалел, что его память почти ничего — ни хорошего, ни плохого — не удержала из ранних лет его жизни. При всякой попытке копнуть этот период ОН испытывал какое-то беспокойство на грани с тревогой и интуитивно избегал напрягать память.

НОЧНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ в Клинике

Во всех больницах при всех запретах туалеты служат местом перекуров для больных. Так было и в этой клинике, где эти помещения выходили окнами на подъездную площадку перед приемным покоем. Сигарета перед сном для курильщика — святое дело и в ночь, когда с площадки был угнан автомобиль Скорой помощи, ему предавались несколько человек. Обычно стекла окон в туалетах замазываются лишь на первом этаже. На верхних уровнях есть возможность курить на свежем воздухе, открыв окно.

Полиция, начав расследование ночного происшествия, нашла его свидетелей среди больных-курильщиков с третьего этажа. Они видели, как около 11 часов вечера к приёмному покою подрулила Скорая. Подъездная площадка была ярко освещена. Фельдшер и водитель ловко выкатили носилки с больным и передали их вышедшим навстречу санитарам. Фельдшер отправилась оформлять документы, а водитель, отогнав машину от крыльца, развернул её на выезд и припарковал на противоположной стороне площадки под двумя старыми липами. Потом вышел и распахнул двери салона и кабины для того, чтобы выветрить медицинское амбре из машины.

Он огляделся, никого рядом в этот час не было видно. Погода была пасмурная, накрапывал мелкий дождь. Немного постояв, водитель захлопнул дверь кабины, а заднюю дверь лишь сдвинул, оставив небольшой промежуток для тока воздуха, и направился к зданию. На крыльце у входной двери ещё раз оглянулся. Ничего его не обеспокоило и он вошел в приемный покой.

Едва водитель скрылся в помещении, как из-за лип, опоясывающих задний периметр площадки, и кущи кустов между ними, появился человек в темной паре. Он проверил, не заперта ли дверь кабины, она оказалась открыта. Мужчина плотно задвинул дверь салона и взобрался в кресло водителя. На малых оборотах двигателя осторожно отвёл машину от крыльца и направил ее на выезд с территории больницы. Вахтер на воротах поленился выходить под дождь и поднял шлагбаум.

Рассказ курильщиков в точности совпал впоследствии с показаниями водителя угнанной Скорой. Причину своей отлучки от машины пожилой водитель объяснил наличием у него хронического простатита, требующего частых посещений туалета. Для чего он и вошел в здание.

В связи с тем, что брошенная машина Скорой помощи была найдена через полчаса в целости и сохранности недалеко от Курского вокзала, на этом расследование практически и прекратили. Правоохранители предположили, что угон именно Скорой был элементом очередного квеста какой-нибудь тусовки «отвязанной» молодёжи или хулиганская выходка местной районной «пацанвы».

***

В день, закончившийся угоном Скорой, Алеша по просьбе своих родителей отпросился домой у завотделением пораньше и взял отгул на следующий день. И о происшествии ничего знать не мог. А когда вновь пришел на работу к началу утренней пересмены медицинского персонала, об угоне в больнице уже все забыли. Как всегда, практикант сразу направился в палату №7. Войдя, он опешил. Постель была пуста. На кровати лежал голый матрас без простыней. Алеша расстроился. Его первой и естественной мыслью была почти полная уверенность, что больной скончался в его отсутствие, и был отвезен в мертвецкую. Он почувствовал укоры совести. Не его ли микстуры сгубили пациента, стали причиной его смерти? Значит он объективно повинен в преждевременной смерти человека. Виной всему его подпольные капельницы. Дурак, мальчишка, самонадеянный экспериментатор — вот он кто! Довёл человека до смерти!

Повесив голову, он направился на второй этаж, в ординаторскую, чтобы узнать, когда и как наступила смерть его подопечного.

— Когда это произошло? — спросил Алёша, войдя в комнату, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да только что. Тётя Даша пришла на работу, а переодеться не во что. Кому-то другому её фасончик приглянулся, — со смешком откликнулся один из молодых врачей.

— Вы о чём? — не понял практикант, — я не в курсе, только пришёл.

— Мы все только пришли. Форменную одежду у кастелянши тёти Даши спёрли.

— Я про пациента из седьмой, — сказал Практикант озадаченно.

— А что с ним? — сразу несколько человек из новой смены спросили почти хором.

— Когда он умер? Куда его увезли?

В комнате на какое-то время наступила полная тишина.

Потом сразу несколько человек сорвались со своих мест и бросились из ординаторской. Один из них на ходу многозначительно предупредил:

— Ну, если ты так шутишь, практикант ….

— А вы что, не знали? — удивился юноша и вместе с остальными врачами поспешил в палату №7.

Там и было констатировано исчезновение пациента. На вопрос завотделением, куда подевался больной и почему о происшествии стало известно только сейчас, сменившийся дежурный врач ответил:

— Сестры ничего такого не заметили, не предупреждали. Экстренных больных под утро стали пачками подвозить. Признаю, палаты утром обошёл бегло, не во все заглянул.

— Так он что, не умер? — неожиданно громко задал вопрос Практикант. Он был просто поражён происходящим.

— Представь себе, взял и сбежал, — с иронией сказал Завотделением. — Тебе, кстати, Алёша, спасибо, что поднял тему. А то я смотрю, в нашем крайне дисциплинированном коллективе мы бы так никогда и не узнали, что у нас испаряются куда-то коматозные пациенты, — с сарказмом закончил он. — Кстати, кто последним видел больного? Алексей, это же ваш подопечный. На кого вы его оставили, отпрашиваясь у меня в отгул?

— Специально, ни кого. Просто предупредил сестер в сестринской, что буду отсутствовать два дня и попросил присматривать за седьмой палатой.

— Боюсь, мы имеем дело с невероятной халатностью сестринского персонала. Да, и дежурных врачей, к моему большому сожалению, тоже. Прежде, чем вызвать полицию, нам нужно самим разобраться. Прошу высказывать догадки, что здесь могло произойти и куда мог подеваться почти мёртвый человек?

По единодушному мнению врачебного персонала, больной был не в состоянии покинуть койку самостоятельно. Остаётся похищение? Но кому может понадобиться этот полу труп, а может, к утру он уже и был самым настоящим трупом?

***

Алёша вполуха слушал дедуктивные упражнения врачей. Им стало постепенно овладевать чувство радости. Он ни секунды не допускал мысли о похищении. Вместо этого пришло осознание того, что он поставил на ноги безнадёжного больного. Он ни минуты не сомневался, что тот ушёл самостоятельно. Гордость его просто распирала, но он не мог поделиться своим открытием, во всяком случае, пока не уляжется вся эта шумиха. Он был прирождённым учёным и поэтому, не позволяя себе ни минуты эйфории, потихоньку покинул собрание и приступил к скрупулёзному описанию всех своих действий. Он был «ботаником», не лишённым тщеславия и воображения. Он уже представлял себе, как, читая в будущем лекции студентам, будет оживлять их юморным рассказом об этой истории.

***

Следствие в связи с исчезновением из клиники больного шло ни шатко, ни валко уже неделю. Врачебный персонал однозначно придерживался мнения, что сам летаргический больной, находящийся к тому же едва ли не в коматозном состоянии, покинуть больницу самостоятельно не мог. Строить догадки на предмет того был ли он похищен кем-то и с какой целью доктора отказывались.

Нелепейшей посчитали они версию полицейского капитана, связавшего таинственное исчезновение больного (без каких-либо сведений о его личности) с фактом будто бы владения им итальянским языком. В больнице, действительно, некоторые сотрудники называли этого пациента Итальянцем, что стало обычным явлением после происшествия с его ночными выкриками. Капитан не исключал в качестве одной из возможных версию об итальянской мафии, выкравшей из больницы то ли своего члена, то ли скрывающегося от нее в России врага, то ли одного из своих боссов для вывоза на родину или для почетного его захоронения.

Однако врачи согласились с другой версией следствия, что вполне допустима связь между исчезновение больного и угоном машины Скорой помощи, а также с пропажей форменного костюма кастелянши — темно-синей пары с малиновыми погончиками. Но допускали они такой ход событий лишь при условии, что все это произошло одновременно в одну ночь. Однако, здесь ясности не было. Например, курильщики не заметили на одежде угонщика малиновых погончиков. Впрочем, это можно было объяснить ночным временем и немалым расстоянием между наблюдателями и кустами, из которых он появился.

Достоверны были только дата и время угона. Однако исчезновение больного было зафиксировано лишь через сутки после этого происшествия. Также как и пропажа костюма. У кастелянши накануне был суточный отгул и она не могла знать был ли на месте костюм на утро после угона автомобиля. В таком случае, сохраняло актуальность первоначальное предположение полиции: дескать, угон Скорой был просто хулиганской выходкой.

Следствие не исключало возможности криминального характера исчезновения больного. Но не располагало абсолютно никакими зацепками, чтобы идти по этому следу. Объявление в розыск по городу было сомнительно, так как в больнице не оказалось фотографий больного, а фоторобот, сделанный по описанием больничного персонала, не был достаточно убедительным.

В поисках зацепок следствие снова и снова перепроверяло показания персонала больницы, что крайне раздражало людей. Потому что происшествие привлекло повышенное внимание к клинике Минздрава, заполонившего ее своими проверяющими.

странный ИТАЛЬЯНЕЦ

При очередном обходе привокзальных мест обитания бомжей и иже с ними, полицейский патруль обнаружил в одном из «лежбищ» ранее не встречавшегося им человека. Тот сидел у стены, обняв руками поднятые перед грудью колени, и, похоже, дремал. На плечи его был накинут старый солдатский бушлат.

— Кто это? — обратился старший наряда к пожилой женщине, которую он знал, как «авторитета» этого укромного уголка.

— Неделю, как Кривой нашел его у своих баков, — ответила та, категоричным движением руки остановив одноглазого мужчину, собравшегося уже говорить. — Хотел отогнать, говорит, да пожалел, совсем был плох дедуля, на ногах не держался. И говорил что-то невразумительное. Кривой привел его сюда. Подкормили немного, он вроде как повеселел, но все равно какой-то «квелый», как будто спит на ходу.

— Что о себе говорит? — продолжал допрос полицейский.

— А ничего. Лопочет что-то на иностранном языке. Ни «бельмеса» не поймешь. «Профессор» говорит, что это итальянский.

Женщина ткнула пальцем в угол, где кто-то спал под пледом, некогда бывшим красочным.

— Позови его, — приказал полицейский.

Женщина кивнула Кривому, сидевшему рядом со стариком, мол: «помоги ему». Кривой, кряхтя, встал, похлопал Старика по плечу. Тот поднял голову. Кривой взмахом руки снизу вверх показал, что тому надо подняться. Старик понял и попытался это сделать. Но получалось у него плохо и Кривой помог ему, подхватив под мышку. При этом бушлат упал с плеч Старика к его ногам. На Старике оказалась форменная синяя роба, с малиновыми погончиками на куртке.

— Подойди! — приказал полицейский, ткнув дубинкой в его сторону.

Старик непонимающе вопросительно посмотрел на Кривого. Тот, поддерживая Старика за спину и бормоча: «давай, иди, зовут тебя», подвел его к полицейским.

— Ты кто? — обратились они в один голос к Старику. — Как твое имя, откуда ты, покажи документы, — требовательно продолжал уже один сержант, старший наряда.

Старик непонимающе посмотрел теперь уже на «атаманшу». Та порылась в закромах своей одежды, извлекла оттуда свой потрепанный паспорт и жестом показала Старику, что нужно сделать. Тот отрицательно покачал головой и развел руки: «нету, мол». Потом начал что-то говорить, но это действительно, был явно иностранный язык. Полицейским были известны некоторые азы английского, но речь неизвестного совершенно его не напоминала.

— Где его вещи? — обратились полицейские к бомжам.

— Все его вещи на нем, — ответила женщина. А бушлат мы ему дали.

Второй полицейский «обшлепал» ладонями всего старика с ног до головы и, ничего не нащупав, пожал плечами.

— Идем с нами, — приказал старший и его напарник грубовато подтолкнул старика к выходу.

***

Поместив старика в «обезьянник» при отделении полиции на вокзале, полицейские «доложились по начальству», акцентируя внимание на его иностранной, похожей на итальянскую, речи. Обычно не спешная бюрократическая машина завертелась неожиданно быстро и скоро по цепочке информация дошла до того, кто имел право связаться с Итальянским посольством.

В Посольстве припомнили, что к ним уже обращались по воду якобы итальянца, обнаруженного спящим в электричке. Но никакого подтверждения принадлежности того к итальянскому гражданству тогда представлено не было. И об этом случае в учреждении практически забыли, тем более, что чиновник, занимавшийся этим делом, отбыл безвозвратно на родину.

Утром прибыл молодой сотрудник посольства и попытался поговорить со стариком. Тот явно оживился, услышав иностранную речь, но посольский посланец почти ничего не понял из его ответов.

— Это, несомненно, итальянский, но какой-то диалект мне неизвестный, — сказал он начальнику отделения, собираясь домой. — Скорее всего, какой-то старинный. Попробуем поискать филологов со специальным образованием. У нас в посольстве таких нет.

В Москве нашли переводчиков средневековой итальянской литературы. Но, оказалось, что они не владеют соответствующей устной речью. Старику предложили изложить на бумаге то, что он говорит. Но неожиданно выяснилось, что Старик не знает письменной итальянской грамоты.

Посольству пришлось приглашать в Москву филолога из Тосканского университета, знающего средневековые языки Италии. Профессор с энтузиазмом взялся за дело. И был страшно огорчен по окончании первого же сеанса. Он не понимал и половины того, что говорил Старик. И не сразу понял в чем дело.

Итальянские ученые знают старинные диалекты, благодаря тому, что они дошли до современности, будучи в свое время закреплены в письменной и литературной форме. А речь Старика не была похожа ни на один из них. Постепенно выяснилось, что Старик говорит на замысловатом жаргоне средневековой римской улицы, возможно одного из пригородов столицы. Речь плебса той поры итальянской истории представляла собой пеструю смесь языков их носителей из десятков веками раздробленных, иногда совершенно независимых друг от друга областей и отдельных городов, со своими языками и диалектами, укоренявшимися там порой сотнями лет. В поисках лучшей доли этот разноязыкий люд хлынул в Рим и создал своеобразный языковой колорит его улиц и окраин.

Итальянскому ученому не удалось выяснить имени Старика, который неизменно отвечал, что он Друг Микеле. По некоторым немногим словам, произнесенным Стариком, итальянец сделал вывод, что тот говорит на диалекте близком к древнетосканскому.

Ученый предложил вывезти Старика в Италию для исследования феномена владения древним языком римского простонародья. Но некоторым Российским структурам не все казалось достаточно ясным в этой истории со странным «древним Итальянцем». Однако МИД РФ разрешил поместить Итальянца в квартиру, снимавшуюся Посольством в Москве.

Пока продолжались бюрократические процедуры, неизбежные в такого рода спорных случаях межгосударственных отношений, старик стал сдавать. За ним и раньше замечали, что он постоянно находится как бы в полудреме. А теперь он не выдерживал и получаса общения и впадал в прострацию, буквально «вырубался».

Посольский врач, обследовавший Итальянца, неожиданно вспомнил, что однажды в частной беседе с русскими коллегами одной из московских клиник, упоминался летаргический больной, который якобы во сне произнес несколько фраз будто бы на итальянском языке. Он тогда собирался навестить этого больного, но сразу было как-то не до того, а потом разговор забылся, а повода вспомнить его до сих не было. Теперь он решил созвонился с больницей и был поражен известием, что тот летаргический больной, находившийся в стадии едва ли не агонии, исчез.

Сопоставив все, что ему уже было известно об этом деле, Доктор закончил разговор с русским коллегой загадочным приглашением встретиться:

— Если вы меня навестите, возможно, вам удастся раскрыть тайну его исчезновения.

Заинтригованный русский врач не стал откладывать визит. Увидев в квартире своего еще вчера почти мертвого пациента, врач с удовлетворением произнес фразу, которую итальянский доктор никак не ожидал от него услышать в качестве первой реакции: «Просто гора с плеч, нам до чертиков надоели эти следователи из полиции и проверяющие из Минздрава». Феноменальность того обстоятельства, что перед ним находится человек, выход которого из состояния летаргического сна со всеми признаками комы представлялся ему до сих пор невозможным, только после этого стала доходить до него. Настолько он был угнетен разбирательством, связанным с исчезновением пациента из лечебного учреждения.

Попытка его заговорить со Стариком, естественно, на русском языке, не дала результата. Тот даже не поднял головы. Старик полулежал на диване и уже, как обычно, дремал.

Итальянский профессор филологии, по-прежнему упорно пытавшийся разговорить Старика, просил оставить того в квартире, чтобы не срывать важного для науки процесса познания с его помощью неизвестного средневекового тосканского диалекта. Но Старик был плох. В последующие дни он перестал подниматься. Доктора не исключали, что имеет место возвращение в состояние летаргии.

Вызвали Скорую и Старик на носилках был доставлен в ту же клинику, из которой таинственным образом исчез. Ремонт в больнице не был закончен и до утра Старик был оставлен в той же палате №7.

Заведующий позвонил домой Алексею, практика которого уже закончилась и он приступил к учебным занятиям на медицинском факультете. Алеша, крайне взволнованный известием, что нашелся живой объект его экспериментов, сразу же согласился подежурить этой ночью у постели Старика.

ПОБЕГ из сна В ВЕЧНОСТЬ

Эта ночь, последняя их ночь вместе в одной палате, была знаменательной для обоих.

Алексей, получив обнаружением Старика подтверждение успешности своих подпольных экспериментов по выводу больного из летаргического сна, принял решение сознаться в своем самоуправстве. Это был идеальный момент для доведения до медицинской общественности своего вклада в науку. Он надеялся, что этот вклад перевесит претензии, которые могут быть ему предъявлены за незаконно проводимые им процедуры. И всю эту ночь Алексей составлял докладную записку, которую намеревался на утро подать руководству отделения.

А ОН не заметил своего возвращения на прежнее место, не заметил присутствия в палате Алеши, не слышал его оживленных попыток разговорить его. Сознание его заполонила черная мягкая тьма, не пропустившая сквозь себя ожидаемую им ленту предсмертных воспоминаний о жизни. ОН так и не узнал тайну своего детства. А она была вычеркнута из его памяти падением под копыта цыганской лошади в девятилетнем возрасте. ОН ехал на велосипеде, когда из-за угла на него налетела орава цыганских детей, возвращавшихся от реки с купания лошадей. ОН сильно ударился головой и несколько дней был без сознания. А придя в себя некоторое время не мог говорить.

Не вспомнил он и своего последнего приключения, начавшегося в тот момент, когда у него сами собой открылись глаза. Глазные мышцы, ставшие дряблыми за долгие месяцы бездействия, с трудом удерживали тяжелые веки. Но ОН увидел белый потолок, на котором чётко отпечаталось перекрестие от оконной рамы.

ОН садится на край кровати, потом пытается подняться на ноги. Но ноги не держат и ОН снова садится. Опираясь на руки, раскачивается на койке из стороны в сторону и снова пробует встать на ноги. И тут же садится обратно. Переждав головокружение, после нескольких попыток все-таки встает и только теперь осознает, что ОН совершенно наг. ОН заворачивается в простыни. Держась за стены, подходит к окну и видит освещенный двор, деревья, силуэты высотных зданий вдали. Внешний мир за окном завораживает и тянет его к себе.

Когда-то ОН также стоял у окна в полутёмной палате, а за окном была жизнь, были свет, зелень, люди. И ему после долгих недель больничной неподвижности нестерпимо захотелось быть там: на улице, под солнцем. Но тогда ОН не решился уйти немедленно. Условности так называемых общественных приличий не позволили. А сейчас ему всё было безразлично, его переполняла жажда действия. ОН был заряжен энергией движения. С удовлетворением осознав, что находится на первом этаже, ОН осмотрел окно. Но оно оказалось глухим, без створок.

Подходит к двери. Приоткрывает ее и осматривает коридор. В дальнем его конце за столом спиной к нему сидит сестра. Человек в простынях быстро идёт по короткому отрезку коридора. Находит в его торце туалеты и санитарную комнату. В санитарной комнате окон нет, но там ОН видит на плечиках синюю рабочую брючную униформу. ОН соображает, что ему повезло, сбрасывает простыни и надевает костюм.

ОН действует, как будто подчиняясь каким-то командам, и за их пределами никаких побуждений для него нет. Ему не стыдно заниматься хищением и в голову не приходит желания хотя бы заочно извинится перед санитаркой за эту экспроприацию. Надевает резиновые шлёпанцы.

ОН уже собирается выйти из комнаты, когда взгляд его падает на простыни, которые он сбросил с себя просто на пол. В нем срабатывает инстинкт аккуратиста. ОН видит в углу серые мешки с бельем, приготовленным к отправке на стирку. На одном из мешков висит бирка «прост.». ОН засовывает в него свои простыни. У выхода из комнаты видит мусорный бачок с педалью, на крышке которого валяется пара слегка надорванных медицинских перчаток. Немного подумав, надевает их.

Каких-либо иных отпечатков, кроме отпечатков пальцев водителя на руле угнанной Скорой, полиция не обнаружила.

ОН переходит в рядом расположенный мужской туалет. Ощущает стойкий запах застарелого табачного дыма. Слева кабинки, прямо напротив двери окно. В туалете прохладно. ОН открывает створку окна, его обдаёт ток ещё более прохладного сыроватого воздуха с улицы.

В туалет входят два молодых парня.

— Привет! — говорит ОН, оборачиваясь. — Как насчёт самоволки?

ОН снова выглядывает в окно.

— Хочешь попробовать? — спрашивает один из парней.

— Поможете?

— А то!

Свет двух фонарей в отдалении освещают зелёную лужайку перед зданием. ОН ложится на подоконник и пытается рассмотреть, что там под окном. Высота до земли неопределённая, но ОН решает, что не больше полутора-двух метров.

— Я серьёзно, мужики, очень надо. Помогите.

Парни переглядываются и, удерживая его за руки, молча помогают ему сползти с подоконника наружу. Прежде, чем спрыгнуть, ОН говорит:

— Парни, только полный молчок. Быстрей возвращайтесь в палату. Узнают, что вы помогли мне уйти, пойдёте соучастниками. Я не вернусь. Спасибо, пока.

Эти ребята знали толк в таких делах и в ходе следствия по поводу угона Скорой отрицали свое курение в туалете в ту ночь. Они тогда не ушли из туалета по совету беглеца и, покуривая, следили за ним, пока он не скрылся в куще кустов. Узнав на следующий день об угоне Скорой, они понимающе подняли большие пальцы рук вверх и «стукнулись» кулаками.

Спрыгнув, ОН сразу отбегает в сторону от окна, осматривается, прижавшись к стене, и направляется к ближнему углу здания. Выглянув из-за него, видит ярко освещённую площадку перед крыльцом. На ней пусто. Перебежав через прогулочные дорожки на противоположную сторону, оказывается среди декоративного кустарника. Напротив крыльца возвышаются две старых липы с большими кронами. Не зная зачем, ОН добирается до них и с удовольствием вдыхает липовый запах. Прячась за кустами, которые идут полосой за деревьями, ОН пока не знает, что делать дальше.

Во двор въезжает машина Скорой помощи…

***

За отсутствием стола в палате, Алексей сочинял свой «доклад-исповедь» на подоконнике. Закончив писанину под утро, он, разминая затекшие от неудобного сиденья плечи, прошелся по палате. Долго стоял у постели Спящего, смотрел на него, невольно улыбаясь. Он чувствовал себя триумфатором. Его ставка при лечении на мобилизацию костно-мышечной структуры Старика, энергетика которой должна была буквально заставить тело искать движения и тем самым поднять его на ноги, эффективно сработала. И этой энергии хватило на целых две недели, именно столько времени прошло с момента исчезновения Старика.

Алёша, конечно, не мог знать, что энергетический заряд у старика быстро истощился. Он проехал на Скорой по пустой короткой улочке от ворот больницы до проспекта с интенсивным движением, с трудом справляясь с управлением. Он быстро понял, что с координацией движений рук на руле, рычаге механической коробки передач и ног на трех педалях что-то не то. К тому же он был близорук и прежде никогда не садился за руль без очков. А теперь их у него не было и он с трудом видел дорогу и её окрестности. Забыв о правиле уступить движению по главной дороге и показывать сигнал поворота, он вывернул на грохочущий машинами проспект и лишь мастерство мчащегося по крайней правой полосе водителя спасло Скорую от столкновения. Он проехал с километр и чувствуя упадок сил и помутнение сознания, свернул в первый же переулок и почти сразу же припарковался. ОН вышел и, пройдя немного дальше по переулку уперся в тупик, где стояли мусорные баки. Он обошел их на пределе сил и сел, прислонившись к бетонному ограждению свалки. И сразу погрузился в сон. Здесь его и нашел Кривой.

***

Постояв немного у постели Старика, Алексей сел у окна и, положив голову на скрещенные руки на подоконнике, задремал. Проснулся он от протяжного стона. Открыл глаза, но не вскочил. Он был не силах это сделать. Его тело сковала такая же морозная дрожь, как та, что он испытал на лекции профессора патологоанатома, когда тот с удивительной выразительностью однажды продемонстрировал студентам последний выдох умершего.

***

Он ушел безыменным и для россиян, и для итальянцев. Посольские попросили похоронить его в старом итальянском уголке одного их московских кладбищ. На могильной плите по их просьбе была вырезана надпись: «ДРУГ МИКЕЛЕ».

НЕМЦЫ РАЗНЫЕ БЫВАЮТ

Глава 1. «ЖИВОЙ ТРУП»

Неожиданный звонок

— Алло?

— Калерия?

Пожилая женщина, отвечающая на звонок, удивилась, услышав свое не самое распространенное имя, произнесенное незнакомым и судя по всему молодым женским голосом.. Чуть помедлив, она ответила:

— Я слушаю, кто это?

— Калерия Германовна?

Это уточнение, сделанное, как ей показалось прокурорским тоном, женщине не понравилось, но она все-таки ответила:

— Да. А с кем я говорю?

— Не важно. А имечко у тебя чудное, да и фамилия под стать. Где-то даже красиво. Ну, это к слову, а так тебе нужно срочно собраться и подъехать ко мне. Здесь тебя кое-кто ждет, — напористо выпалил тот же голос, срывавшийся пару раз на почти истеричный фальцет.

Калерия Германовна озадаченная этим бесцеремонным потоком слов с той стороны провода уже собралась отчитать звонившую, когда та со смешком добавила:

— Кое-кто вроде живого трупа. Адрес я сейчас продиктую, есть чем записать?

Калерия Германовна немного опешила от такого неожиданного и не вполне понятного предложения и не сразу откликнулась. Решив, наконец, про себя, что ее с кем-то перепутали и она ослышалась, переспросила:

— Как вы сказали, кто меня ждет? Кто вы, в конце концов? Мы знакомы? Назовитесь, пожалуйста.

Калерия Германовна снова услышала злой смешок в трубке:

— Ну, слава богу, на твое счастье он пока ещё не труп, в полном смысле слова, — помедлив, женщина с долей задумчивости в голосе добавила, — или на твое несчастье. Живой он, дышит пока. Тело своего ненаглядного забери у меня, Калерия. И учти: извиняться за то, что он оказался у меня я не буду. Сама виновата.

Калерия Германовна не оценила этой речи собеседницы с претензией на юмор и собралась положить трубку. Было понятно, что к тому, о чем говорила молодая женщина, она не могла иметь отношения. Мужа у нее не было. Но ведь было названо ее имя. Правильно названо. Причем полное имя. Неужели в этом маленьком городке есть кто-то с таким же именем. Причем полным именем? Не дай бог выяснится, что и фамилии совпадают. Это почти невероятно. Но все-таки только «почти». Можно ли проигнорировать этот факт? Не будет ли с ее стороны недопустимым упущением для ее с некоторых пор непредсказуемого будущего не выяснить что за всем этим стоит?. Кроме того в требованиях ее неожиданной телефонной визави была какая-то мрачноватая загадка, связанная со словом «труп». Не столько тревога, сколько любопытство победило и Калерия Германовна спросила:

— У вас, наверно, кто-то серьезно заболел? Но боюсь, милочка, вы ошиблись номером, не туда попали, здесь не больница и, — она секунду поколебалась, — не похоронное бюро.

Калерии Германовне давно никто не звонил. Она сама редко пользовалась телефоном. В основном, это было связано лишь с житейскими вопросами: медицинскими, бытовыми. Этот звонок ее сильно удивил. Вообще-то, ее номер был известен крайне узкому кругу людей. Она предположила, что кто-то просто небрежно набрал нужного ему адресата и случайно вышел на нее. Обычное, в общем-то, дело. Но она почувствовала нарастающее беспокойство и уже почти положила трубку, когда до нее донеслось:

— Да, мужика своего забери, который у меня тут

приблудился, да, занемог чего-то.

Калерии Германовне подумалось, что за этими словами, возможно, стоит какая-нибудь чужая история с адюльтером. В ней автоматически сработало женское начало, интерес к такого рода жизненным ситуациям, свойственный женщинам вообще, а в возрасте, особенно. Она снова поднесла трубку к уху и тут же услышала:

— Не отбрёхивайся, Калерия, мужика своего забери, пока живой, всего делов то, и вези хоть в больницу, хоть в похоронку.

Калерия Германовна, пожалела, что не прервала разговор. Ее беспокойство стало перерастать в раздражение.

— Нет у меня никакого мужика, дамочка, — резко

сказала она, — да, и вообще, с какой стати вы обращаетесь ко мне на «ты»? Мы что, знакомы?

— Обойдёшься! С каждой выкать — язык

отсохнет. Ты Калерия Германовна, так?

— Так!

— Вильзен, так?

— Так!

— Что ж ты мне голову морочишь? Забирай

своего мужа, пока он ещё пузыри пускает, и общайся с ним на «вы» сколько влезет…

Калерии Германовне окончательно стало понятно, что звонившая ей сейчас женщина принимает ее за жену своего любовника, который, видимо, неожиданно и серьёзно заболел у нее в квартире.

Жизнь Калерии Германовны, пожилой одинокой женщины, была довольно однообразна. Знакомых в этом городе, в силу некоторых обстоятельств ее предшествующей жизни, было очень немного. Те же прошлые обстоятельства, которые держали ее в состоянии постоянной настороженности, а порой и напряжения, уже много лет, требовали от неё бдительности в общении с незнакомыми людьми. Ее обеспокоило знание незнакомой женщиной ее полного имени и фамилии.

Она решила продолжить разговор и попытаться выяснить не несёт ли ей угрозы этот звонок.

— Слушайте, любезная, назовитесь хотя бы.

— Боже, что за фря такая? То «вы», то «милочка»

«любезная»! Прям, тургеневская барышня, девятнадцатый век. Уж, не из дворянских ли курсисток будешь? Или из капээсэсовской тусовки? Не думала, что у него жена из партийных графьев…

— Вы говорите какими-то загадками, кого вы

имеете ввиду? Что за мужчина?

— Да, муж это твой. Константин. А меня зови

Валентиной, если ты без этого не можешь. Приблудился тут у меня твой Котик, да, как-то скопытился вдруг, спит беспробудно который день.

— Похоже, Валентина, здесь какое-то недоразумение. Своего мужа я похоронила уж и не помню сколько лет назад, а других у меня отродясь не было.

— Так уж и не было? Что, однолюбка, что ли? Это ж какая скукотища всю жизнь видеть один и тот же пенис… День за днём, год за годом наблюдать как один и тот же мужик поворачивается к тебе задом после…

Вульгарность Валентины достала пожилую женщину, и она перебила ее:

— Э…э…э.., вот видите, вы все-таки ошиблись

номером. Сверьтесь со своей записной книжкой. У вас не может быть моего номера. Его нет в городской телефонной книге.

Сказав это, Калерия Германовна внутренне ужаснулась:

— Какая же она простушка! Да, что там, просто дура! Разболталась, когда первым делом надо было выяснить откуда у этой женщины номер ее телефона. И, опять-таки, откуда она вообще знает ее имя и фамилию?

Но женщина на другом конце провода развивала другую тему, которую Калерия Германовна тоже не могла оставить без внимания

— Постой, постой, Калерия. Говоришь, твой муж умер. А как его звали?

Калерия насторожилась. Имя мужа, действительно, умершего уже после развода, могло стать зацепкой для вмешательства в ее тщательно оберегаемую личную жизнь. И она назвала первое пришедшее ей в голову имя, надеясь в ходе дальнейшего разговора выведать, что ещё знает Валентина о ней, кроме имени.

— Петром его звали, Петром Семёновичем.

Опасаясь, что Валентину может удовлетворить ее ответ и она положит трубку, Калерия Германовна решила подыграть фривольному тону явно молодой женщины, лишь бы продолжить разговор. С ноткой язвительности и даже с каким-то даже вызовом она спросила:

— А что, Валентина, вы сами-то состоите в браке или предпочитаете их разрушать.

— Ха! Брак! Ещё чего! Этот хомут? Не дай, боже. Я, конечно, влюбчивая, как кошка. Но не настолько, чтобы связывать себя на всю жизнь с одним смазливым бздуном…

— Как удивительно вы выражаетесь, Валентина! —

Не смогла не упрекнуть Калерия собеседницу за ее вульгарный лексикон. — Но как же семья, дети?

— Стоп, Калерия. Ты мне баки-то не заливай,

про своего покойника Петю. В городе только у тебя фамилия Вильзен. Да, твой Котик при жизни сразу честно признался, что женат….

— Постойте, постойте, — прервала Калерия Германовна Валентину, — он что, так прямо и сказал, что его жену зовут Калерией Германовной Вильзен?

— Да, нет, кажется, — Валентина помедлила, и с некоторым сомнением в голосе продолжила — нет, сам он не говорил. Вскользь упомянул, что семейный. А я и не расспрашивала. Зачем мне? А после того, как он вырубился, я у него вашу совместную фотку нашла. Ты там в огромной шляпе, почти как сомбреро. Помнишь такую? И там, на обороте, твоё имя, на которое ты откликнулась при моем звонке, и номер телефон, по которому мы сейчас с тобой разговариваем. Так что, номером я не ошиблась. Котик не то, что некоторые бздуны. Врут про своё холостятство. Да, я их всегда сходу раскалываю. От женатых ходоков отступной навар жирнее, — во всю бахвалилась Валентина.

У Калерии Германовны холодок прошёл между лопаток. Вон оно как! Ее фотография с полным именем и номером телефона! Она задумалась. Да, этого просто не может быть! Она сто лет не фотографировалась. А потом — сомбреро! У неё даже в молодости не было шляп с большими полями, не то что размером с сомбреро. Это, несомненно, не ее фото. Но на нем ее имя и телефон! А может и лицо! Вот, что странно, если не сказать — страшно. Калерия Германовна, стараясь сдержать панику, попыталась что-то выяснить:

— Не пойму, о чём вы говорите, Валентина.

Какая фотка? Какое сомбреро, какой навар? Винегрет какой-то!

Но Валентину понесло в другую сторону:

— Ну, ты даёшь? С Луны свалилась, что ли?

Подкармливаюсь я женатыми мужичками. Но давай к делу, если ты такая непонятливая или мозги мне поласкаешь. Твой супруг, Котик, лежит у меня на квартире в бессознательном состоянии. Что с ним случилось, я не знаю. Квартира у меня съёмная, срок аренды истекает, а хозяин — сволочь, требует освободить помещение. И Котика твоего перетаскивать с места на место мне нет никакого резону. Хотя, конечно, парень он — хоть куда. Мне с ним было хорошо. Тебе повезло, что когда-то он тебя подцепил. А вот удержать — ты не смогла. Пошел налево. Вот теперь у тебя есть шанс вернуть его. Но придётся подлечить.

— Валентина, это уже напоминает какой-то

детектив. Этот Котик…, что за имя, ему сколько лет, позвольте узнать?

— Он сказал, что это ты его так называла, а

вообще-то он — Константин и ему точно — 32, недавно вместе отмечали его днюху. Мне тоже нравилось называть его то Котом, то Котиком.

— Боюсь вас сильно огорчить, милочка.

Старовата я для брака с таким молодым человеком. Я уже пенсионерка с немалым стажем. Ваш Котик не может быть моим супругом даже по возрасту. Вы не поверите, тем более по телефону, а между тем мне 60, — немного округлила Калерия свой возраст.

— По голосу не скажешь…, но допустим! Тогда

какой он прохиндей! Деляга! Я чувствовала в нем эту жилку. К наследству пристроился. Что там у тебя, бабуся? Квартира, фамильные драгоценности? Ты раскусила его и дала пинка под зад?

— Да, я знаю, есть такие альфонсы, проходимцы.

Но они предварительно изучают благосостояние своих жертв и моё вряд ли привлекло бы их. Так что, на этом, наверно, и попрощаемся, Валентина. Но буду признательна, если удовлетворите моё чисто женское любопытство. Что с этим Котиком, чем он так тяжко болен, что вы его трупом называете?

— Нет, бабуся, ты меня не убедила. Давай-ка

встретимся, чтобы я лично узрела твой ветхозаветный портрет. Желательно, в сравнении с твоим паспортом. А там посмотрим.

Калерия Германовна задумалась. Она была почти уверена, что это какая-то подстава. Кому-то что-то от неё нужно! Вся эта чушь, которую Валентина несла, нужна была всего лишь для того, чтобы выманить ее из дома. Язычок у неё подвешен. Настоящий спектакль разыграла и очень артистично. Она ведь практически не ответила на ее вопросы: о ком идёт речь, что с ним случилось, чем он болен? А ловчую сеть расставила.

Но если все это сейчас не выяснить, во что превратится ее жизнь с сегодняшнего дня! Постоянно помнить об этом звонке? Вечно бояться выйти из дома? В каждом человеке на улице видеть угрозу? В каждой молодой женщине видеть Валентину? И она решилась, и сразу пошла в атаку:

— Честно говоря, и мне было бы весьма

любопытно лицезреть такую… э. э. э, не сочтите за резкость, разбитную миледи, а также эту, как вы говорите, мою фотографию.

— Грубишь, бабуся! Ну, да, бог с тобой. Не

думала, что согласишься. А раз согласилась, похоже, я лоханулась. Ты и в самом деле можешь оказаться не той, кто мне нужен. Ну, все равно. Имя-то на фотке — твоё. Давай, забьём стрелку прямо сегодня? День ещё только начался. Где тебе удобно?

— Я вообще-то ещё не согласилась. И паспорт я

показываю только сотруднику милиции при предъявлении им удостоверения, — Калерия Германовна попыталась остаться хозяйкой положения.

Она помолчала, дожидаясь реакции Валентины. Но и та молчала. Тогда женщина решилась:

— Я гуляю до обеда в центральном сквере. Выйду

через полчаса, буду у фонтана с соседками до двенадцати. Не забудьте и вы прихватить свой паспорт. И фотографию, фотографию не забудьте.

— Не боись, не забуду, сравню тебя с фоткой, — ответила Валентина. — Жди.

Калерия Германовна уловила досаду в голосе женщины и дрожащей рукой положила трубку. Она разволновалась. Этот звонок стал для нее потрясением, какого она давно не испытывала. В ходе разговора она пережила несколько всплесков паники, ноги ее не держали, и она была вынуждена сесть. Временами ее охватывало ощущение, что кто-то или что-то стоит у неё за спиной.

Измерив пульс, она поняла, что давление сильно подскочило, и отправилась на кухню принять лекарства. Но столе она увидела свой завтрак, к которому из-за звонка так и не успела приступить. Ни о какой еде теперь и речи не могло быть. Ее буквально подташнивало от наплывов внутреннего беспокойства. Накрыв нетронутый завтрак салфеткой, она вернулась в комнату и прилегла на тахту.

«Валька Ракета»

Она представляла себя Валентиной незнакомым людям только сама. Большинству знакомых она была больше известна как «Валька Ракета». Так повелось ещё с детдома, где подброшенному ребёнку дали фамилию Ракетина. Воспитатели не заморачивались с поиском фамилии. В день оформления личного дела ребёнка по радио с утра шли сообщения о запуске на орбиту очередного космонавта. Оттуда и заимствовали слово «ракета», как самое подходящее для фамилии. Традиция такая была в детдоме — привязывать фамилии безродных малюток к большим событиям в жизни страны.

Со временем оказалось, что фамилия Ракетина удивительно соответствует особенностям характера девочки. Она росла бойкой, быстрой, дерзкой, за словом в карман не лезла, за себя могла постоять так, что мальчишки боялись ее задирать. Они-то и приклеили ей прозвище — Валька Ракета. С ним она и пошла по жизни.

Ее долго не удавалось отдать на удочерение.

Как не уговаривали ее воспитатели, чтобы на «смотринах» она вела себя сдержанно, она «взбрыкивала» по самым безобидным поводам и все расстраивалось.

Обычно это происходило так. Едва переступив кабинет директора, Валя, по каким-то только ей ведомым внешним признакам, оценивала очередного «покупателя» (так дети в своём кругу называли усыновителей). Немного «покривлявшись», как она потом сама называла ребятам своё поведение на «смотринах», и по реакции усыновителя убедившись, что не ошиблась в своей интуитивной его оценке, Валька вежливо просила директора отпустить ее, потому что у неё: или «дела», или «ее ждут», или «ей нужно в туалет» и тому подобное. И та понимала, что девочка уже приняла окончательное решение и уговаривать ее «удочериться» с этим претендентом или претенденткой на усыновление бесполезно.

Детдомовская вольница устраивала Вальку примерно до семи лет. Когда началась школа, она буквально влюбилась в свою первую учительницу. Это была уже не очень молодая женщина, недавно потерявшая семью вследствие трагических обстоятельств. Свою любовь к детям, не реализованную в полной мере в собственной семье, она перенесла на детдомовскую мелюзгу, и они платили ей сторицей.

Через обожавшую ее повариху, которая когда-то хотела удочерить ее, но из-за судимости получила отказ, Валька разузнала историю «училки».

Через месяц занятий, дождавшись окончания последнего урока, Валя подошла к учительнице и, в полном соответствии со своим дерзким характером, огорошила ее ультиматумом:

— Я хочу усыновиться, то есть удочериться. Возьмите меня, я буду вам самой лучшей дочкой.

Выдохнув это одним махом, она от волнения вдруг расплакалась, сквозь слезы выкрикнула ещё: «Честно, зуб даю» и выскочила из класса.

Особенностью Вальки была ее везучесть. И в этом случае ей повезло. Учительница тоже положила глаз на эту смышлёную, прилежную девочку, которая так разительно была не похожа на ту, о которой ей рассказывали воспитатели, когда она изучала состав своего будущего класса.

В общем, Валька «усыновилась» и выполнила своё обещание быть хорошей дочкой. Оставаясь, в целом, прежней шаловливой и дерзкой Валькой Ракетой, она никогда не переходила ту грань, которая могла бы по-настоящему огорчить ее приёмную мать.

А та, внимательно наблюдая за ее развитием, заметила, бывая с девочкой в магазинах, с каким интересом она наблюдает за работой продавцов в магазинах одежды. Сами по себе вещи ее интересовали лишь постольку поскольку. Ее захватывал сам процесс торговли, поведение продавцов в различных ситуациях.

Поэтому после школы мать посоветовала Вале поступить в колледж на отделение торговли. Успешно закончив учёбу, девушка по распределению переехала в другой город, сняла квартиру и работала теперь продавцом в магазине мужской одежды. Здесь у неё и случилась эта история с мужчиной, который упорно не хотел просыпаться.

Собственно, это был уже третий ее мужчина за два года жизни в этом городе. Характеристика «разбитная», которую ей дала Калерия Германовна, была справедлива лишь в том отношении, что она была весёлой, коммуникабельной женщиной, легко сходилась с людьми. А в том телефонном разговоре она была «на нервах», как она сама определила впоследствии тогдашнее своё состояние, и ее заносило в сторону развязности, ей, вообще-то, несвойственной.

Красивая, стройная продавщица в отделе мужских костюмов привлекала внимание мужчин. И Валя этим беззастенчиво пользовалась. Стоило им обратиться к ней за консультацией по поводу покупки, как они оказывались в безвыходном положении. Валентина, очаровательно улыбаясь, тактично, вежливо и, казалось бы, ненавязчиво, но с удивительной быстротой заставляла их поверить, что товар, у которого они остановились или держали в руках, пошит именно на них и лично для них. И редко кто из мужчин уходил без покупки, даже если они ее сегодня не планировали. Другие продавцы восхищались ее умением быстро реализовывать даже залежавшийся товар. И прозвище Валька Ракета как-то само собой появилось и в их среде.

Но любые фривольности, грубые намёки и грязные предложения пресекались Валентиной так, что порой, злоупотребивший этим мужчина, впоследствии избегал заходить в ее отдел. Но если мужчина был достоин ее внимания, в тенета Вали он попадал быстро. И все три раза это оказались женатые мужчины. То, что в разговоре с Калерией Германовной она представляла себя ей чуть ли не охотницей за женатыми мужчинами, было неправдой. Все три ее знакомства были случайными. Не она, а мужчины первыми стали искать отношений с ней.

Сама Валентина пока не собиралась замуж. И ей претило разваливать браки. В ней жило неизвестно откуда появившееся чувство женской солидарности с жёнами, изменяющих им мужчин. Она просто ставила себя на их место и представляла себе, каково им узнать о неверности мужей. Она знала, что измены, как правило, недолго остаются тайной. Неожиданно вскрывшаяся правда может стать трагедией для хорошей семьи, для детей. Разоблачения могли обернуться большими неприятностями и для неё, Валентины, лично. А она этого не хотела ни при каких обстоятельствах.

Поэтому, спустя какое-то время, когда пыл страсти любовника начинал остывать, она предлагала «неверному женатику» расстаться с ней. Двое первых «бздунов», как она впоследствии цинично их назовёт, признали ее аргументацию расставания с признательностью и щедро отблагодарили на прощанье. Они дорожили своим домашним семейным согласием и страшились неизбежного появления грозовых туч над своей головой в случае простой оплошности с их стороны.

Кстати, само слово «бздуны» Валя впервые и даже неожиданно для самой себя употребила в телефонном разговоре с Калерией Германовной. В тот момент она ещё подумала: «Ничего себе разошлась, Валюха! Полегче, а то, бог знает, что про тебя подумают. Реально — за шлюху примут». Но слово это все-таки не было случайным в лексиконе Валентины. Оно подразумевало некоторое ее презрение к трусоватой сущности всех неверных мужей в целом.

А вот с третьим мужчиной у Вали неожиданно все пошло наперекосяк. Сейчас, идя на встречу с Калерией Германовной, она предчувствовала, что выбрала не тот путь в решении своей проблемы. Но другие пока не приходили ей в голову, и она вошла в сквер.

Фотография

— Здравствуйте, уважаемые бабуси, а где же ваши бузотёры?

Валентина остановилась перед скамьёй у фонтана, где в тени под старыми липами сидели три пожилые женщины.

— Так, будни ведь, на работе бузят, слава богу, в садиках. А вы кого, не своего ли ищете? — откликнулась одна из женщин.

— — Нет, пока, бог хранил, — рассмеялась Валентина. И кто же из вас будет Калерия Германовна? — спросила она, похлопывая своим паспортом по ладони.

Она решила, что самый верный способ заглянуть в паспорт Калерии, это предварительно показать свой.

— Меня зовут Валентиной, — она продемонстрировала раскрытый документ.

Женщина, выглядевшая несколько моложе своих соседок и одетая более элегантно, поднялась и предложила девушке перейти на скамейку дальше по аллее.

— Жаркий день опять будет, — начала разговор Валентина, смущённая тем, что женщина оказалась, действительно, пожилой, без сомнения. Ей было неловко от того, что в разговоре по телефону она держала себя вызывающе цинично, если не сказать, временами даже грубо. — Это ваши соседки?

— Да, старушенции из окрестных домов. Душно нынче в квартирах-то даже ночью. Рановато в этом году стартовало лето. Ещё только начало июня, а припекает уже с утра, как в середине июля. Вот и выползаем по утру отдышаться. А вы, Валентина, действительно хороши.

— Такой уж уродилась, спасибо предкам, их генам. Жаль, что я их не видела никогда.

— То есть? Как так — не видела?

— Детдомовская я. Но проехали… Вы тоже, Калерия Германовна, хорошо сохранились. Шестьдесят, не шестьдесят, но да, невеста из вас уже, извините, не очень. Хотя, конечно, кому как. На вкус и цвет, как говорится, товарища нет.

— Благодарю, можете посмотреть мой паспорт.

— Да, не надо и так понятно. Кстати, извините за моё прежнее тыканье, да, и вообще, хамила я вам, каюсь. Я, может, и разбитная, но грубость не в моем вкусе. Так получилось… Злюсь, ситуация такая…

— Ну, вот и хорошо, и ладно, — прервала Калерия поток извинений смущённой девушки. — Теперь расскажите, в чем же все-таки дело? Откуда вы знаете моё имя, что за Константин, которого вы мне так настойчиво э-э-э… предлагали забрать.

— Вы хотели сказать — «впаривала». Теперь уже я не стала бы обижаться, если бы вы так выразились. А Константин в моей жизни случился в результате ДТП, — не стала Валентина откладывать разговор по существу.

— Ой! Вот так, так! По его вине?

— Да, нет, как раз по моей. Но он повёл себя вполне по-джентльменски. Я-то впервые попала в такую историю, была в полной прострации. Но он как-то быстро все урегулировал с дорожной инспекцией, устроил недорогой ремонт, хотя, в основном, пострадала моя машина. И при этом всю неделю пока продолжались эти хлопоты он абсолютно не проявлял интереса ко мне, как к женщине, тем более, как видите, довольно привлекательной. А я-то уже втрескалась и впервые, как говорится, по уши. В день, когда я должна была забирать машину из ремонта, он позвонил и сказал, чтобы я не беспокоилась, машину мне доставят на дом, а он приглашает меня пообедать в ресторан.

Ну, а дальше — все как обычно. Он несколько раз ночевал у меня. Не скрывал, что женат, что есть ребёнок, что в интиме жена зовёт его Котиком. Исчезал временами. Первый раз, когда его долго не было, думала — все, бросил. Но вернулся, сказал, что работа у него такая, разъездная. Тогда я впервые поинтересовалась, что за работа? Он отшутился, дескать, меньше знаешь, лучше спишь, лишь бы зарплата капала.

А вот пару недель назад случилось это. Утром я не могла его добудиться и ушла на работу. Вечером пришла — он в постели, в той же позе, на левом боку. Начала будить, перевернула на спину — ноль реакции. Испугалась, потрогала пульс, послушала сердце — стучит чётко, ровно, но как будто медленнее, чем я привыкла. Я баба не робкая, думаю до утра подожду, живой ведь, тёплый, может просто принял чего-то не того. Вокруг зелья-то полно… Чего его раньше времени подставлять? Оклемается.

Ночью почти не спала, а утром вызвала скорую. Увезли. Через день позвонили из больницы. Мол, имеется конфиденциальная информация, нужно явиться лично к главному врачу. Отпросилась с работы, понеслась. Выяснилось, что он абсолютно здоров, а находится, по их мнению, в летаргическом сне. В госбольнице его держать не будут. Забирайте, мол, домой, мы неделю понаблюдаем, кое-чем проколем, а дальше — ищите частных врачей. Летаргические сны бывают кратковременными — дни, недели, но, случается, и надолго могут затянуться.

Вот так он и завис у меня. Мне он нравился, тянула время, надеялась на чудо, но явился хозяин квартиры, до которого дошли слухи о «живом трупе». Это, кстати, именно он впервые так его назвал. Потребовал освободить квартиру или платить вдвое больше. Поэтому я начала поиски его жены. Частные клиники не по моему карману.

— Да, история, — сказала Калерия Германовна, переходя к главному вопросу, ради которого, собственно, она и пошла на эту встречу, — так что там за фото?

Валентина достала из сумочки фотографию. Это был цветной снимок мужчины и женщины, 9х6, на фоне городского пейзажа. На нем серый костюм, не яркий галстук. Женщина в белом длинном платье и белой шляпе с большими полями.

— Прям семейная пара, может быть, даже молодожёны, — сказала Валентина, внимательно рассматривая лицо женщины на фотографии, и, подняв голову, сравнила с лицом Калерии Германовны.

— Вроде ничего общего, — сказала девушка с заметным огорчением. — Хотя? … Там же ее лицо в тени от огромных полей шляпы… Может быть, если вам сбросить лет 30—40 …, — с робкой надеждой неуверенно произнесла она, ещё раз взглянув на фотографию.

Для удобства сравнивания лиц Валентина держала фото вертикально перед своими глазами, и Калерия Германовна имела возможность прочитать на обратной стороне своё полное имя и телефонный номер. Мурашки вновь побежали у неё по телу.

Девушка, наконец, передала снимок Калерии Германовне, и та углубилась в его изучение. Потом спросила:

— Так, откуда этот снимок у вас?

— Когда Котик оказался в трансе, я занялась поисками контакта с кем-то, кто его знает, и нашла в его пиджаке бумажник, а в нем и это фото.

Калерия Германовна всегда носила в сумочке лупа для рассматривания мелких текстов на ярлычках в магазинах. Сейчас она ее достала.

— Во-первых, фотография недавняя. Ей не может быть 30—40 лет, как вы говорите, — начала она свой анализ, — хотя бы потому, что с обратной стороны фотобумага сохранила свежий белый цвет. Только представьте себе во что бы она превратилась в бумажнике даже за пару лет. А эта — как новая.

Во-вторых, — продолжала она, — эта девушка на фото на меня совершенно не похожа, и мужчину рядом с ней я никогда не видела. У меня хорошая память на лица.

А про себя подумала, что память у неё настолько хорошая, что из-за неё пришлось однажды менять весь образ жизни.

— Допустим, — размышляла она вслух, — что у меня есть молодая тёзка и это она здесь на фотографии. Если это фото семейной пары, то обычно подписывают оба имени, и то только тогда, когда фото кому-то дарится. А почему здесь одно, да ещё в такой полной бюрократической форме — не только имя, но и отчество. Почерк явно мужской: беглый, неровный. Тогда, что же получается? Муж надписывает на семейной фотографии полное имярек собственной жены? Чтобы не забыть, что ли? Для семейных фото это как-то не совсем принято. А зачем телефонный номер? Что, жена живёт по другому адресу? Я могу допустить существование тёзки, но совпадение номеров телефона? Что-то здесь не так, милочка. Я крайне обеспокоена. Им же и адрес мой известен, наверное?

У Калерии Германовны закололо в висках, рука, державшая фотографию, задрожала.

— В самом деле, я как-то даже не подумала… странно это, — проговорила Валентина, — похоже, у вас есть реальные причины для беспокойства. Потому что при свете дня я не узнаю на фото Котика. Это не он, это другой парень. Дома в комнате, в полутьме, я не рассмотрела толком. Меня интересовала надпись, а не само фото. Она не закончила, потому, что Калерия Германовна перебила ее, продолжая размышлять вслух:

— Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, это предположение, что в нужный момент у вашего «трупа» не оказалось под рукой клочка бумаги для записи только что полученной срочной информации. И он использовал то, что подвернулось под руку. Чью-то фотографию. Но это ведь информация обо мне, — в ужасе воскликнула она. — С какой стати этот ваш «труп» интересуется мной?

— Очень даже может быть, — откликнулась Валентина, — я сама так часто делаю, использую все что под руку подвернётся.

Калерия Германовна ее не слушала. В ней все сильнее нарастала тревога. То, что в телефонном разговоре вызывало беспокойство, теперь перерастало в знобящий страх. По боли в затылке она поняла, что снова подскочило давление. Человека на фото она не знала. Откуда ее координаты у незнакомого мужчины? Интересно, что ее имя на обороте фото и номер телефона были написаны пастами разного цвета. Логично было предположить, что сначала была получена информация о ее имени, а телефон обнаружился позже. То есть ее искали!!! Зачем??? Неужели???

Женщину подмывало желание броситься домой к телефону. Но ноги ей отказывали. Приподнявшись, она снова в бессилии опустилась на своё место. Она достала пузырёк нитроглицерина, бросила таблетку под язык и, закрыв глаза, откинулась на спинку садовой скамьи.

Валентина, наблюдавшая за женщиной с сочувствием и тревогой, благоразумно помалкивала, вертя в руках фотографию. Потом встала, бросила фото в сумку, отошла на пару шагов, достала сигареты и закурила, стараясь выдыхать дым в сторону.

Немного погодя, Калерия Германовна стала подниматься. Валентина поспешила ей на помощь, поддержав ее под локоть.

— Вот, как все обернулось с вашим «трупом», — раздражённо сказала пожилая женщина молодой, выдёргивая руку. В ней опять и все больше нарастало подозрение в отношении Валентины.

Девушка не нашлась, что ответить, промолчала. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Калерия Германовна раз за разом адресовала ей словосочетание «ваш труп» с такой язвительно-саркастической интонацией, что девушке становилось все более и более не по себе. Она сознавала, что создала проблемы пожилому и не совсем здоровому человеку, готова была ему помочь, но не знала, как и что нужно сделать. Уйти, извинившись, Валентина не решалась. Единственно, что сдерживало ее смущение и недовольство собой, была мысль, что, как бы там ни было, но, объективно, она ведь фактически непроизвольно предупредила женщину о возможной опасности.

Ее сочувствие к этой, как-то сразу осунувшейся и даже немного сгорбившейся женщине, было столь велико, что она неожиданно для самой себя произнесла:

— Калерия Германовна, не знаю, пойдёте ли вы в полицию, но могу дать вам свой адрес, на всякий случай. За собой вины я не знаю, пусть они с ним разбираются. Заодно освободят мне квартиру от него.

Пожилая женщина, собиравшаяся уже уходить, остановилась, потом, не поворачиваясь, сказала:

— Мне не только адрес нужен, но и фотография.

— Да, я бы с радостью, а вдруг он очнётся и «предъяву» мне сделает. Пусть уж от милиции требует фотку назад, я им отдам, — немного поколебавшись, огорчённо ответила Валентина.

Калерия Германовна медленно повернулась к Валентине и внимательно посмотрела на неё:

— Так, силовиков она вроде не боится! — констатировала она про себя. — И даже готова сдать им свой «труп». Но фотографию не хочет отдавать. А это ведь главная улика против тех, кто стоит за этим «спектаклем». Ко мне сочувствие проявляет. Но так ли уж невинна эта овечка? Какова ее роль? Может, просто блефует. Может, кто-то придумал всю эту историю с летаргией, с «трупом», а она ее искусно разыгрывает передо мной. Но для чего? Вытащить меня на улицу? Ну, вытащила уже, и что?

Она тревожно оглянулась вокруг, удивив Валентину своими резкими поворотами то в одну сторону, то в другую. Никого и ничего подозрительного не обнаружив, Калерия Германовна снова вернулась к своим мыслям о трупе.

— Лица этого парня на фото я не знаю, а вот на лицо трупа мне бы хотелось взглянуть, — подумала она. — И, вообще, существует ли он реально? Если он, действительно, сейчас лежит на ее квартире без сознания или спит, как она говорит, я могла бы считать себя в относительной безопасности хотя бы какое-то время. Но сначала я должна его увидеть. Почему Валентина до сих пор не изъявила желания показать его мне? Да, потому, что никакого трупа, наверно, и нет. А вот сейчас проверим. Пригласит — не пригласит?

Калерия Германовна снова посмотрела на Валентину.

— А нельзя ли мне взглянуть на этот ваш «труп», — с тем же язвительным подтекстом спросила она, — вы далеко живете?

— О, я боялась вам предложить, — с неожиданной для Калерии Германовны быстротой обрадованно ответила девушка, — нет, нет, совсем недалеко, пара остановок на трамвае, — и предупредительно добавила, — можете сообщить своим соседкам мой адрес: Ленина, 12, кв.7.

— Значит труп все-таки есть! — почему-то с огорчением подумала пожилая женщина. — Но уж очень она обрадовалась, — забеспокоилась ещё больше Калерия Германовна. — Может быть, это и есть та ловушка, которую она мне все это время выстраивала, и я теперь сама сую в неё свою голову?

С этой мыслью она бессильно снова опустилась на скамейку и уже решила было отказаться от посещения квартиры Валентины, когда ей пришла в голову другая идея. А что, если предложить Валентине взять с собой за компанию одну из ее соседок, с которыми она пришла в сквер. Если Валентина станет отказываться, то тогда это будет верный сигнал опасности, и она точно никуда с Валентиной не пойдёт.

Но Валентина совсем не возражала:

— Да, пусть хоть обе идут, — сказала она и направилась к скамье со старушками.

Калерия с облегчением вздохнула, когда одна из соседок согласилась присоединиться к их компании.

У Валентины

С опаской войдя в квартиру Валентины, Калерия Германовна скоро убедилась, что девушка ее не обманывала. Молодой человек, лежащий сейчас перед ней на кровати, похоже, действительно, находился в глубоком сне. Она с первого взгляда поняла, что никогда в жизни его не встречала. И он не был похож на того, на фотографии. Но это обстоятельство спокойствия ей пока не прибавляло.

Пока она разглядывала мужчину, Валентина вынула из внутреннего кармана пиджака, висевшего на спинке стула, бумажник и вложила туда фотографию.

Неожиданно в квартиру без стука вошёл сильно небритый дядька средних лет в домашних тапочках, в некоем подобии полосатых шорт, впрочем, больше похожих на семейные трусы, и в видавшей виды когда-то красной майке.

— Вот оно, — мелькнуло в голове у Калерии.

От неожиданности она вздрогнула и напряглась, видя как этот явно полу криминальный, если не криминальный, тип решительно движется в ее сторону. Но тот прошёл мимо, даже не взглянув на неё, но оставив за собой запах несвежего пота и водки. Подойдя вплотную к Валентине, он просипел:

— Сколько уже он у тебя валяется?

— Неделю.

— Оплатишь весь месяц по двойному тарифу или в воскресенье убирайся. И чтоб гостей я у тебя здесь больше не видел, — кивнул он в сторону женщин, — цирк мне здесь устроила, — рявкнул он напоследок.

С трудом удержав равновесие на развороте назад к двери, мужчина вышел. Вся сцена заняла не больше минуты, но Калерии она показалась вечностью. Побледнев почти до синевы, она ухватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. Ноги ее не держали.

— Хозяин, — виновато сказала Валентина, разведя руками, и морща нос, поспешила открыть окно, чтобы проветрить комнату.

Визит хозяина убедил Калерию окончательно, что Валентина не обманывала ее, утверждая, что мужчина спит уже несколько дней. Понемногу приходя в себя, она молча разглядывала мужчину, лежащего на кровати. Он имел довольно заурядную внешность, его хорошее телосложение подчёркивали мускулистая шея и заметные выступы грудных мышц из-под майки. Он лежал на спине с закрытыми глазами. Дыхания его не было слышно, а на шее медленно пульсировала жилка и на глаз было видно, что сердце бьётся реже обычного.

— Вы потрогайте, потрогайте, — говорила между тем Валентина, — он тёплый. Она положила свою руку на предплечье руки мужчины и тут же с возгласом «ой» ее отдёрнула.

— Уже не такой т-т-тёплый, — с удивлением,

слегка заикаясь, протянула она.

Калерия Германовна коснулась кисти мужчины. Она была действительно прохладной. Женщины не знали, что у спящих с признаками летаргии температура кожных покровов существенно понижается. Но это знала пришедшая с ними соседка Калерии, о чём она и поведала присутствующим.

— Пульс-то есть, но редкий, — констатировала Калерия Германовна. Ощущение тревожности не покидало ее. Но любопытство к необычному явлению несколько отодвигало страх.

— А как же… э… естественные надобности? Вы же говорите он лежит уже долго? — спросила она. Валентина нервно хихикнула:

— Неделю, — ответила она, — точнее, 5 дней. А про надобности? Я надела ему памперс. И он до сих пор был сухой.

Она откинула край одеяла, просунула руку под памперс и, вынув, продемонстрировала свою сухую кисть.

— А как же он столько дней без еды?

— Вот это-то самое интересное с этими «летаргиками», — оживилась девушка. — Врачи рассказали мне, что эти «спуны», то есть спящие подолгу, принимают пищу, а некоторые даже могут жевать. А с мягкой едой и питьём вообще нет проблем. Но я его не кормила специально, надеялась, что он от голода проснётся. Он ведь большой любитель поесть. Врачи мне сказали, что случается внезапное пробуждение от голода.

— Некоторые дрыхнут несколько дней, другие недели, месяцы, годы. Даже были случаи, когда спали по паре десятков лет, — поделилась соседка своими знаниями, — а проснувшиеся после многолетнего сна какое-то время выглядели даже моложе своих лет, а потом начинали очень быстро стареть чуть ли не на глазах окружающих. А некоторые в процессе сна усыхали до костей и просыпались мумиями с безобразными пролежнями и язвами на теле, как бы за ними не ухаживали.

Калерия Германовна не слушала. Ей стало как-то совсем неуютно в квартире, она почувствовала нехватку воздуха и заторопилась наружу.

— Подождите меня, я сейчас тоже выйду, — сказала Валентина и бросилась закрывать окно.

На улице присесть было негде, а Калерии Германовне этого очень хотелось. Она вернулась в подъезд и села на деревянную ступеньку лестницы. Дом был старый, в подъезде пахло кошками. Но деваться было некуда. Соседка покачала головой и осталась на улице.

Валентина бегом спустилась со второго этажа и прислонилась к стене рядом.

Обе молчали.

— С вами я, конечно, лоханулась, — наконец, проговорила девушка смущённо. — В жены, как оказалось, вы ему не подходите и вообще не знаете…

Калерия Германовна отрицательно покачала головой.

— Даааа, — протянула Валентина, помолчав, — действительно, как вы сказали, какой-то детектив получается, Калерия Германовна. Я хотела свалить его на вас, а ему-то вы и нужны, выходит. Что-то ему от вас нужно было.

— Это-то меня и пугает, — сказала пожилая женщина со вздохом. — У меня даже голова разболелась, ничего не понимаю, полный сумбур. Мне надо домой, прилечь. Где тут у вас обратный трамвай?

— Я вас провожу. Я хоть девушка и «разбитная», как вы недавно изволили меня припечатать, но не без зачатков милосердия и совести, — с иронией говорила Валентина на пути к трамвайной остановке. — Сейчас пойду скандалить с высоким медицинским начальством, чтобы его забрали. Это же редкий случай — летаргия. Пусть изучают его где-то у себя. А потом надо будет нам с вами и с этой фоткой в полицию сходить. Это по их части искать и находить, — закончила она и со словами «пригодится» подала Калерии листок с номером своего телефона.

— Для меня это оказался тяжёлый день. Не знаю, как я буду чувствовать себя завтра. Буду думать, — выдавила из себя ответ Калерия Германовна.

Ей страшно хотелось отделаться от Валентины. Она с трудом сдерживала своё раздражение против неё все время ее присутствия рядом. Испуганная женщина просто не находила, с кем ещё она может ассоциировать свои страхи. Слава богу, показался трамвай, и она заторопилась попрощаться:

— Не могу сказать, что была рада с вами познакомиться, — произнесла она устало, почти не скрывая, что говорит это без тени сожаления в душе. — Надеюсь, вы понимаете почему. При других обстоятельствах, возможно, все могло бы быть по-другому. Желаю вам успеха в медицинских кабинетах.

Вслед за соседкой она вошла в вагон трамвая.

И только когда двери закрылись, Валентина сообразила, что так толком и не извинилась за то, что устроила старой женщине такое моральное и физическое испытание. И она была очень недовольна собой, что позволила себе столько вульгарности в телефонном разговоре с ней.

Калерия Германовна

Войдя в свою квартиру, Калерия Германовна обессилено опустилась на пуфик у входной двери. Одна и та же мысль пульсировала в ее голове:

— Они меня все-таки нашли!

Свесив руки между колен и опустив голову, она корила себя за безрассудный поступок:

— Какая же я дура! Поперлась на квартиру подозрительной девицы. А если бы он уже к тому времени проснулся? Или вообще не спал, ждал ее, простофилю? Страшно подумать. Ну, и что, что со мной была соседка. Для них это раз плюнуть. А ведь они могли и сымитировать летаргический сон, просто использовать снотворное специально на какое-то время, чтобы меня заманить. А может этот «хозяин», что заходил к Валентине, совсем и не «хозяин»? Может, он специально приходил, чтобы меня опознать? Дура! Надо было сразу звонить, как только услышала своё новое имя в телефонной трубке от незнакомого человека. А я из бабьего любопытства начала расследование. Сыщик нашёлся! Или «сыщица»? — поймала она себя на словесной эквилибристике.

Так она просидела несколько минут, прежде чем поднялась, сняла обувь и верхнюю одежду. Пройдя в комнату, первым делом подошла к серванту и достала из него упаковку успокоительных таблеток и записную книжку. Найдя нужный телефонный номер, она присела было у телефона, но звонить сразу не стала. В квартире было душно. Она прошла на кухню, запила таблетку водой и вышла на балкон, который к этому часу дня оказался уже в тени. Калерия Германовна долго смотрела с высоты третьего этажа вдоль трамвайной линии, убегавшей в сторону дома Валентины.

— Пока он спит, если это действительно летаргический сон, я в относительной безопасности, — снова и снова успокаивала она себя. — Но ведь проснётся же когда-нибудь! Да и второй, что на фото? Они знакомы — нет сомнений. Они вместе, и он тоже может быть где-то здесь. И он не спит! Как они меня нашли через столько лет?

Ей внезапно захотелось просто лечь и забыться. Она так и сделала, легла на диван и через минуту провалилась в сон.

Проснулась она уже в сумерках с ясной головой и желанием действовать. Включила настольную лампу и набрала номер телефона.

В трубке раздался женский голос:

— Слушаем, говорите.

Калерия произнесла:

— Я Вильзен Калерия Германовна.

— Подождите немного, — прозвучало в ответ,

а через минуту уже мужской голос быстро произнес: Здравствуйте, Калерия Германовна. Не будем терять время на формальности, скажите сразу: Вы в опасности, вам требуется немедленная помощь?

— Не совсем так, — женщина не ожидала таких вопросов, но панику поднимать раньше времени она не собиралась, — я бы хотела посоветоваться, есть подозрение, что кто-то меня ищет.

— То есть непосредственной угрозы прямо сейчас нет?

— Надеюсь, что нет.

— Тогда, вас навестят завтра в первой половине дня. Устроит? Извините, в данный момент ближе никого нет.

— Хорошо, спасибо, буду ждать завтра.

— Соблюдайте все меры предосторожности, из квартиры не выходите, никому не открывайте. В случае чего, немедленно звоните. Откроете дверь нашему сотруднику только по кодовому слову. Помните его? Но предварительно мы вам позвоним.

— Да, да, все поняла, спасибо.

В трубке щёлкнул сигнал отбоя. Калерия Ивановна неохотно положила трубку. Она не сразу отняла от неё руку. Волнения прошедшего дня ещё не покинули ее окончательно, и рука немного подрагивала.

Она приготовилась к долгому разговору, но ТАМ, видимо, был свой алгоритм действий при поступлении тревожных звонков от их подопечных. Вообще-то, она впервые звонила по этому номеру, который ей дали с инструкцией, когда и как ей можно будет им воспользоваться.

На кухне Калерия Германовна приготовила себе вкусный витаминный чай и как-то незаметно для себя самой перенеслась мыслями на несколько лет назад.

То было время, когда неизвестно откуда взявшиеся олигархи и иже с ними решали судьбы не только отдельных фабрик и заводов и даже отраслей промышленности, но и готовились распродавать национальные богатства страны оптом и в розницу. За ними стояли крупнейшие мировые магнаты, за них хлопотали иностранные государственные чиновники высшего ранга, вплоть до президентов, и, конечно, их многочисленные секретные службы. Нувориши не знали пощады в достижении своих целей и тысячи людей становились их жертвами, а нередко просто гибли. А вся западная пресса представляла миру их как самоотверженных борцов за демократию, против тоталитаризма и автократии. Отечественная пресса подпевала им в унисон.

И вот она, почти рядовая сотрудница финансового отдела новоиспеченной отечественной корпорации, стала главной свидетельницей на процессе по делу одного из этих новоявленных бизнес монстров. Произошло это как-то само собой, в полном соответствии с ее жизненной позицией, с ее представлениями о добре, зле и справедливости. Никто на неё не давил, не уговаривал, не шантажировал возможными ее грехами. Сформировавшаяся в советской системе ценностей, она всегда отличалась рассудительностью, трезвостью принимаемых решений. Не называя имён, она вскрыла весь механизм злоупотреблений, всю подноготную гениальной по задумке аферы по ограблению страны группировкой во главе с человеком, с гордостью носившем в криминальной среде кличку — Банкир.

Но на скамью подсудимых удалось посадить лишь часть огромной банды. А оставшиеся на свободе, вынужденные резко ограничить размах своих криминальных операций и свои аппетиты, чтобы не оказаться в поле зрения органов, жили отнюдь не только тайным желанием добраться до свидетельницы, но искали возможности, чтобы расправиться с ней. И тогда к ней применили программу защиты свидетелей. Ей поменяли все документы и фактически всю биографию. Когда-то она уже меняла фамилию, выйдя замуж, но после смерти мужа вернулась к своей девичьей. Теперь ей предложили новое имя — Калерия Германовна Вильзен и корни родословной ее якобы родителей отныне уходили за границу.

Тайным образом Калерию Германовну перевезли в другой город, где и предоставили эту квартиру. Проинструктировали, как себя вести в случае обнаружения за собой слежки. И вот она ее, кажется, обнаружила.

Утром позвонила Валентина, с тревогой поинтересовалась самочувствием женщины. Девушка явно обрадовалась ответу, что все в порядке, и сообщила, что отпросилась с работы, чтобы заставить, таки, медицину заняться «их пациентом», как она выразилась, воздержавшись в этот раз от использования слова «труп». Она уже собралась было рассказать женщине, как она «воевала» с медиками вчера, но Калерия Германовна, сухо извинившись, сказала, что ждёт звонка, и положила трубку.

Около полудня снова зазвонил телефон, и через четверть часа женщина открыла дверь представителю спецслужбы.

Он не отказался от чашки кофе, а она тем временем рассказала ему обо всех событиях вчерашнего дня, стараясь быть предельно конкретной. По ходу ее повествования оперативник задавал уточняющие вопросы и заметно оживился, когда женщина перешла к описанию спящего мужчины. Она не сразу поняла его реакцию, когда он, улыбаясь,, сказал:

— Кажется, это ложная тревога и для вас, и для нас. Надеюсь — ложная. Дело в том, что мы потеряли связь с нашим человеком в этом городе примерно неделю назад. Мы боялись… В общем он подходит под ваше описание. Не знаю, что с ним приключилось. Но мы знаем, что у него были тяжёлые травмы и контузия в Чечне…. Возможно, они дали о себе знать. Сообщение оперативника позволило женщине вздохнуть с огромным облегчением. Страхи ее оказались напрасны. Она вспомнила Валентину и ей захотелось извиниться перед ней за то, что она ее подозревала в тайных умыслах против себя.

— Мне нужно срочно его увидеть. Потом я к вам зайду снова, и мы закончим наш разговор.

Около трёх часов дня снова позвонила Валентина и, извинившись за повторное беспокойство, скороговоркой сообщила, что, придя домой, не обнаружила Котика. Хозяин квартиры рассказал, что какие-то люди с красными удостоверениями заставили его открыть дверь ее квартиры и вынесли оттуда человека на носилках. Увезли его на машине скорой помощи. Она приписала это своему скандалу, который устроила утром в кабинете заведующего горздравом. Но не могла понять, причём здесь полиция. Она туда не обращалась. Бумажник с фотографией, конечно, исчез вместе с ним.

Калерия Ивановна догадалась, кто стоит за выносом ее любовника из квартиры, но не стала тему развивать. Она поздравила Валентину с разрешением ее проблемы, но с извинениями за свои подозрения пока решила не спешить. пообещала перезвонить ей позже. Ее раздражение против девушки все ещё не сосем улеглось, все-таки Валентина лишила ее покоя на целые сутки и этого забыть сразу она не могла.

К возвращению оперативника Калерия Германовна приготовила ужин, от которого тот не стал отказываться и очень даже обрадовался приглашению за стол. Набегался, дескать.

Да, сообщил он женщине, действительно, мужчина Валентины оказался их человеком. Его уже перевезли в медчасть и завтра самолётом вывезут в госпиталь.

— А что с фотографией, с этими надписями на обороте, с моим именем? — перебила его женщина.

— Не могу сказать со всей определённостью, что и как, но для вас это фото опасности не представляет. Я согласен с вашим предположением, что ему не на чем было записать информацию, которую мы ему раньше сообщили по телефону, чтобы он присмотрел за вами, раз уж он оказался в этом городе. Вот он и использовал фото в своём бумажнике в качестве писчего материала. А фото это, скорее всего, от его младшей сестры. Насколько я знаю, она недавно вышла замуж.

Оперативник не стал раскрывать Калерии детали появления в городе человека для обеспечения ее безопасности. А оно было далеко не случайным и к женщине имело прямое отношение.

Незадолго до этих событий в около криминальной прессе стали появляться сообщения о якобы готовящемся условно досрочном освобождении Банкира — главы того самого преступного клана, по делу которого свидетельствовала Калерия. Источника информации прессы обнаружить не удалось. Но в службе обеспечения безопасности свидетелей почти никто не сомневался, что Банкир «откинется», покинет место заключения раньше присуждённого ему большого срока. Слишком обширны были его связи в командных верхах государства, в силовых структурах и в финансовой элите, чтобы это исключать. К тому же соратники Банкира, избежавшие уголовного наказания, и их адвокатура все эти годы не сидели сложа руки. Его нахождение под стражей отравляло и международные отношения страны с Западом. Поэтому многие были уверены, что власть дрогнет и удовлетворит заявку Банкира на УДО.

Между тем от уголовной клиентуры органов в местах заключения было известно, что Банкир жил мечтой о жестокой расправе над свидетельницей. Определенный лагерным начальством на место библиотекаря, он использовал помещение читальни для посиделок с корешами, где с придыханием сладострастия делился со своим ближайшим лагерным окружением своими изуверскими мечтами. И каких только мук женщине он не придумывал. Ещё до перевода в колонию он взял клятву со своего начальника безопасности, что тот разыщет женщину и будет негласно бережно ее охранять, пока он, Банкир, не выйдет на свободу. Правда, охраннику вскоре самому пришлось срочно бежать за границу, не доведя дело до конца.

Оперативная информация о том, что Начхрану (под таким ником он проходил в сводках спец органов) удалось тайно вернуться в страну, совпала с разговорами об УДО Банкира и насторожила службу охраны свидетелей. Было принято решение, не беспокоя женщину, отслеживать ситуацию в месте ее проживания. Для чего туда и был переброшен один из оперативников, работавший в соседнем регионе.

Задание он получил по телефону, когда находился в электричке, и записал имя женщины на фотографии младшей сестры с ее новоиспечённым супругом. Ему не удалось побывать на свадьбе, и он как раз разглядывал лицо этого парня на фото, когда раздался звонок. А номер телефона женщины он добавил уже позже, как говорится «до пары».

Это и был Константин. Задание по наблюдению за Калерией было одним из ряда других, которые он выполнял в регионе в целом и порой сильно уставал. Давали о себя знать ранение в голову и контузия, полученные несколько лет назад в ходе боевой операции. Однажды он не уследил за дорожным движением и попал в ДТП. Его кинуло вперёд головой на стекло, но стекло уцелело, а на лбу впоследствии возник лишь приличный синяк. Так, он познакомился с Валентиной. Женщина ему понравилась, и они сблизились.

Между тем этот не очень сильный, казалось бы, удар головой во время ДТП не прошёл для Константина даром. И как-то, после очередного эмоционально напряжённого нервного дня, он заснул в постели Валентины и к ее ужасу продолжал спать сутки за сутками.

В связи со слухами о предстоящем освобождении Банкира по УДО, служба защиты свидетелей сделала официальный запрос, и сотрудники ее с облегчением вздохнули, получив извещение, что Банкиру в досрочном освобождении отказано. Причины отказа не назывались, но в силовых ведомствах циркулировали слухи о том, что Банкиру будут предъявлены новые обвинения. Один из профессиональных киллеров, отбывающий пожизненный срок, фанатично уверовав в Благодать, решился очистить душу от грехов и вызвал в колонию следователя. На допросе он чистосердечно признался во всех своих криминальных деяниях, в том числе упомянул о заказах Банкира на резонансные, но так и нераскрытые до сих пор убийства.

Что касается начальника охраны Банкира, тайно прибывшего в Россию в ожидании освобождения своего Босса, обнаружить его никак не удавалось. В криминальной среде ходили слухи о его пластических операциях. Поэтому служба охраны свидетелей продолжала фильтровать процессы в уголовном мире города, где проживала Калерия.

Глава 2. «НЕПРАВИЛЬНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ»

«Алгоритмыч»

Виталий Стеблов считал, что к своим тридцати годам он уже неплохо устроился в жизни. Приличная должность в одном из мидовских учреждений с очевидной перспективой роста, жена из достаточно высокопоставленной чиновничьей среды, трёхкомнатная квартира. Не новая, но вполне приличная иномарка. Нельзя сказать, что всего этого он добился сам, но он оправдывал надежды тех, кто ему помогал, ибо имел креативные мозги и чётко понимал, что под лежачий камень вода не течет.

Ещё в школе его очень заинтересовало слово «алгоритм», впервые услышанное им на уроке арифметики. Особенно, в паре со словом «действие». Поприставав к родителям с вопросом о том, что они понимают под этим словосочетанием, добившись от них конкретных примеров из жизни, он сообразил, что с помощью алгоритмов может решить свою главную школьную проблему. А она состояла в том, что ему очень не нравилось готовиться к каждому уроку, тогда как «спрашивают», то есть вызывают к доске, всего два, от силы — три раза за четверть. Он ненавидел «трястись» на занятиях в ожидании «спросят — не спросят» и теребить учебник без конца в него заглядывая. А ему ведь было чем заняться, он фанатично увлекался научной фантастикой. В рюкзачке у него всегда лежала очередная книга, которая буквально гипнотизировала его из-под парты.

Начал он с того, что присмотрелся к поведению учителей на уроках. И обнаружил, что в их действиях есть и общий для всех педагогов алгоритм и индивидуальный. И если внимательно отслеживать и сопоставлять последовательность их действий во время занятий в течении всей четверти, то можно чувствовать себя на уроках более комфортно и заниматься делами, не имеющими никакого отношения к учебному процессу. И даже прятаться за спины одноклассников не всегда обязательно.

Он понял, что лучше всего числиться у предметников в числе твёрдых хорошистов. Для этого нужно было «капитально» подготовиться к двум-трём урокам и обязательно выйти к доске и хорошо ответить в начале четверти и в ее середине. То есть создать «оценочный задел», как он называл этот этап своего алгоритма. Тогда, в оставшуюся часть четверти, когда учитель будет занят вытягиванием показателей успеваемости по своему предмету за счёт немалого числа нерадивых учеников, ему достаточно будет «для подстраховки» сделать одно-два дополнения с места и его больше «не тронут».

В результате с восьмого класса он почти всегда угадывал день, когда его «спросят», и предмет, по которому ему придётся отвечать. Некоторые его товарищи, зная наверняка, что он тратит дома совсем немного времени на подготовку к урокам, а иногда и вообще не готовится, заметили его «везенье». Но на все их попытки дознаться, как это ему удаётся, только отвечал с весёлым подначиванием: «Алгоритм, пацаны, алгоритм жизни, ищите его вокруг и в себе». Так за ним и закрепились прозвища — «Алгоритм», «Алгоритмыч», которыми бывшие одноклассники, изредка встречаясь, приветствовали его и годы спустя.

Достигнутое благополучие Виталия вполне устраивало. В сравнении со многими школьными и институтскими товарищами, он этим заметно выделялся, но никогда его не демонстрировал и ни перед кем не кичился. Свою работу он не то, что не любил, но воспринимал ее как скучную повседневную обязанность, от которой никуда не денешься.

Как-то так случилось, что к моменту окончания школы, Виталий так и не определился с выбором профессии. По всем предметам он успевал одинаково, примерно на уровне «твёрдое хорошо», и ко всем был одинаково равнодушен. Так что школьные оценки не могли служить ему ориентиром в выборе дела всей жизни. Профессии, связанные с точными науками, ассоциировались у него со словом «инженер». Его отец был заводским инженером, и Виталий видел, что такая работа практически лишает человека личной жизни и не обеспечивает семье должного уровня благосостояния. И это при том, что отец уходил на работу затемно. В будние дни утром Виталий вообще никогда его не видел. А вечерние разговоры отца с матерью о производственных делах, о трениях и конфликтах в коллективе, подсидках, авралах, трудовых и социалистических обязательствах, о соцсоревнованиях, выполнении, перевыполнении, не выполнении личных, цеховых и заводских планов, выработали в нем стойкую неприязнь к этой профессии.

К его счастью, родители не настаивали на получении им технического образования. Впрочем, будь рядом с домом соответствующий вуз, ещё неизвестно, как бы они себя повели. Но рядом был гуманитарный институт, а мама не хотела, чтобы дитя, ради учёбы, далеко отлучалось от дома. Поэтому Виталий его и окончил по направлению международная экономика и право.

Когда высоко чиновные родственники жены, бывшие партийные и комсомольские инструкторы парткомов и горкомов, сочтя его уже за своего парня, из самых благих побуждений обнажили перед ним весь механизм делания бюрократической карьеры, он не стал их благодарить. Просто вежливо покивал согласно головой и впоследствии старался таких поучений избегать. Изнанка карьеризма оказалась для молодого человека мало симпатичной. Но будучи деятельным прагматиком, трудился он добросовестно и, порой, даже в меру инициативно. Так, чтобы на работе начальство его ценило, а коллеги не завидовали и не строили козни, не отравляли жизнь в коллективе. Поэтому на работу он ходил без предубеждения, а порой даже с удовольствием, даже иногда и в понедельник.

Но он был в таком возрасте, когда рутина повседневности ещё не стала его образом жизни, не опутала его внутренним согласием с тем, что есть. Повышенный уровень адреналина, данный ему от природы, воздействовал на какие-то рецепторы в мозгу, которые генерировали импульсы ожидания какого-нибудь случая, способного оживить монотонность его каждодневной жизни.

Он не строил иллюзий, что сможет когда-нибудь стать полностью независимым от превратностей судьбы, от необходимости делать карьеру, от зарплаты, от жениных родственников, общение с некоторыми из которых его просто угнетало, и от прочих жизненных забот, тягот и условностей. Куда денешься, трезво размышлял он, так устроена жизнь. Он перепробовал разные увлекательные хобби, но они быстро наскучили ему. Его натура требовала чего-то вроде приключения для ощущения полноты жизни, для удовлетворённости ее течением. Уж такова была его натура. И он терпеливо ждал случая.

Письмо из Вены

Когда в пятницу утром на рабочем столе Виталия оказался распечатанный конверт с пометкой руководителя его отдела: «Стеблову! Разберитесь, представьте свои предложения ко времени моего возвращения из командировки», его сердце не сбилось с ритма, но, как говорится, немного «ёкнуло». Никогда раньше начальник напрямую, лично, не давал ему поручений. Виталий обычно состоял в той или иной рабочей группе, а в каждой из них был свой руководитель, от которого он и получал задания.

Он повертел конверт с рядом зарубежных и отечественных почтовых отметок, штемпелей и штампов. Явно фирменный конверт. Логотип фирмы показался Виталию знакомым. Кажется, где-то такой попадался ему на глаза. Пытаясь вспомнить, он бессознательно откинулся на спинку кресла и даже закрыл глаза на некоторое время.

Чем обратил на себя внимание коллег, а точнее, «коллегини» Веры Георгиевны. В своё время, когда Виталий только пришёл в коллектив, этой пятидесятилетней даме — старожилу отдела, было поручено ввести его в курс дел. Она так свыклась со своей кураторской ролью, что до сих пор «присматривала» за ним. В этом ее поведении было уже что-то большее, чем материнское, и это сильно смущало Виталия, потому что Вера Георгиевна была очень привлекательной женщиной. Впрочем, кажется замужней. Как бы то ни было он старался, по возможности, избегать оставаться с ней наедине.

Помедлив, оглянувшись на остальных сотрудников, тоже проявивших заинтересованность поведением Виталия, полная, красивая женщина встала и двинулась было к его столу. Но он, так и не вспомнив, что ему известно об этом логотипе, открыл глаза и принял рабочую позу, вернув на место отодвинутые ранее бумаги. Вера Георгиевна остановилась на полпути и шёпотом спросила все ли с ним в порядке. Он удивлённо посмотрел на неё и, улыбнувшись, кивнул утвердительно. Женщина вернулась на своё место с выражением легкого разочарования на лице

Почему-то Виталию не хотелось знакомиться с содержанием конверта прямо сейчас. Начальник в отъезде, завтра выходные, куда спешить.

— Дома посмотрю, — решил Виталий про себя, смахивая зарубежный конверт в ящик стола. — А сегодня последний рабочий день недели — время подбить итоги.

Он занялся другими бумагами. Но в середине дня дела перестали почему-то спориться. Конверт не выходил у него из головы и, чем дольше он сидел, тем сильнее было желание заглянуть в него. Однако, ему не хотелось делать это здесь, на работе.

— Надо бы как-то сегодня улизнуть домой пораньше, — решил он и, теперь уже сознательно, откинулся на спинку кресла, достал из кармана платок, вытер как бы влажный лоб и помассировал себе виски. Конечно, мимо внимания публики это не прошло, тем более внимания Веры Георгиевны. А она как раз сегодня замещала руководителя его рабочей группы.

— Грех не воспользоваться случаем, — думал он, поднимаясь и направляясь к ней.

Ему не пришлось даже обращаться с просьбой отпустить его. Она сама поднялась навстречу и протянула руку с явным намерением пощупать его лоб. Но он остановился в шаге от ее стола.

— Вижу вам не здоровится, — сказала она с заботливой интонацией. Если нет срочных дел, идите сегодня домой, отлежитесь, вызовите врача в случае чего. Я позвоню на вахту.

— Да, — ответил он, — что-то сегодня не того …, лихорадит что-то, наверно, где-то прохватило сквозняком. Благодарю, Вера Георгиевна. Надеюсь, завтра, то есть в понедельник, — поправился он, — быть на рабочем месте.

Пакуя свой кейс, он незаметно переложил туда и конверт. В принципе, в учреждении запрещалось брать домой деловые бумаги и на вахте портфели и сумки должны были досматриваться. Но к работающим не первый год сотрудникам вахтеры относились снисходительно. В крайнем случае всегда можно было сослаться на забывчивость и невнимательность при сборе портфеля домой. А писать докладные на «своих» старые церберы охраны не любили.

Дома Виталий прежде всего хорошо пообедал, время от времени поглядывая на кейс, оставленный им в прихожей напротив двери в кухню. Потом перешёл на диван в гостиную, достал конверт, тщательно его осмотрел со всех сторон и извлёк из него несколько листов бумаги. Он ощутил слабый запах духов.

— У моей духи пахнут приятнее, — подумал он и развернул письмо.

В жизни нередко бывает так, что у человека ни с того, ни с сего, казалось бы, возникают предчувствия. У кого-то — в связи со встречей с какими-то людьми, у кого-то — с какими-то предметами. У одних появляются тревожные предчувствия, у других радостные, а у кого-то просто неопределённые, но волнующие. Вот эти последние и владели Виталием с того момента, как он увидел этот конверт на своём столе.

Это было письмо на английском языке от известной австрийской адвокатской конторы. В нем сообщалось, что бывший клиент фирмы, ныне покойный, господин Норман Вильгельм фон Краузе, при оформлении своего завещания оставил распоряжение запечатать документ в конверт с соблюдением всех юридических формальностей и вскрыть его через 5 лет после его смерти. Если к тому времени в России окончательно утвердится право неприкосновенности частной собственности, фирме следует осуществить действия в соответствии с содержащейся в конверте инструкцией. Если этого в России не произойдет, фирме предоставляется право распорядиться содержимым конверта по своему усмотрению.

Указанный пятилетний срок истёк. В Российской Федерации принята новая Конституция, гарантирующая защиту частной собственности. Фирма готова вскрыть конверт и в случае необходимости огласить его содержимое.

В связи с быстро происходящими принципиальными изменениями в законодательстве РФ и во избежание возможных осложнений при вскрытии вышеназванного конверта, в котором, не исключено, могут содержаться материалы касающиеся лиц с российским гражданством, адвокатская контора обращается с просьбой в МИД России направить своего представителя, владеющего соответствующими юридическими знаниями, для присутствия при оглашении вышеупомянутого документа.

«Будем рады принять вашего представителя с

вышеуказанными полномочиями и компетенциями в течение месяца. Оплату авиабилетов туда и обратно, а также проживание в отеле фирма гарантирует», — говорилось в конце письма.

В конверте также находились несколько копий документов, удостоверяющих право адвокатской конторы на деятельность в области наследственного законодательства.

Виталий, бегло прочитавший письмо в первый раз, затем перечитал его ещё раз с особым тщанием. Предчувствия его не обманули. Письмо не было рядовым, в нем была интрига. Безусловно, это было необычно связывать вскрытие завещания с Российской Конституцией. Перед Виталием замаячила перспектива познакомиться с интересной, может быть, даже захватывающей историей. По его телу прокатилась волна нервного возбуждения, требующего действий. Он быстро поднялся.

— Этим представителем должен стать я, — стучало в мозгу Виталия, мерившего квартиру быстрыми шагами., — без меня это не должно произойти.

И дело было совсем не в возможности бесплатной загранкомандировки. Виталий уже бывал в Европе и, в отличие от многих своих соотечественников, не находил там особых поводов для восторга. Но сейчас, именно там, его могло ждать что-то новое, что скрасит рутину его жизни, что удовлетворит ожидания, живущие под спудом в его душе.

Но как сделать так, чтобы он оказался среди действующих лиц намечающейся истории? Он слишком мелкая пешка в этой конторе. На такую прогулочную, по сути дела, поездку за границу найдётся немало желающих.

— Давай, Алгоритм, думай, — вдруг вспомнил он своё прозвище юных лет.

И придумал. К вечеру план предстоящих ему в ближайшие дни действий сложился в общих чертах, и жену с детьми он встретил уже совершенно успокоившись, и, как обычно, с большой теплотой.

— Какая она у меня все-таки хорошая девочка, — думал он, целуя жену, помогая раздеться детям, — в отличие от своей матери, этой вечно чем-то недовольной индюшки.

Тёща до сих пор не могла простить зятю того, что он разрушили подготовленную ею выгодную партию для дочери.

После ужина он с удовольствие откликнулся на предложение жены прогуляться перед сном. И здесь-то, на свежем воздухе, весь план ясно обозначился в его мозгу.

Зацепкой алгоритма могло послужить то, что в его отделе было всего два юриста по образованию — он и Вера Георгиевна. Но Виталий абсолютно точно знал, что областью знаний Веры была судебно-уголовная практика, откуда она и пришла в отдел. Сам же он специализировался на гражданском праве, финансах, экономике. Но со сферой наследования, тем более зарубежного имущества, ему до сих практически не приходилось сталкиваться.

Но у него есть голова на плечах, мозги свежие, следовательно, шаг первый: в кратчайшие сроки овладеть основами всей этой новой для него системы знаний и предстать перед начальством в нужный момент единственным в конторе знатоком права наследования. Как долго продлится командировка начальника, он не знал. Значит, завтра же он должен побывать в библиотеке родного юридического факультета и запастись соответствующей литературой.

Шаг второй: подготовить для начальника предложения по письму таким образом, чтобы его (Виталия) направили в поездку в качестве компетентного в области права наследования специалиста. Он сомневался, что начальство само остановит свой выбор на нем, мелкой сошке. А если и догадается это сделать, то вряд ли решится отправить за границу его одного. Выступить же с такой инициативой ему самому было бы наказуемой дерзостью. Значит, надо поставить начальника в такое положение, чтобы он сам решил отправиться в Вену в качестве, так сказать, главы миссии, а Виталию предложил сопровождать его в качестве узкого специалиста.

Поскольку начальник всегда требовал от сотрудников представлять конкретные предложения по поручаемым им вопросам, он (Виталий) и впишет самого начальника в качестве как бы единственной кандидатуры на поездку. Но начальник не был юристом, а без специалиста ехать он вряд ли решится. В офисе австрийской юридической фирмы неизвестно как все пойдет, ведь можно и впросак попасть, тень бросить на авторитет российского МИДа. Конец карьере, а то еще отправят на пенсию раньше времени. Если у начальника нет на примете действительного специалиста в области наследственного права, то ему ничего не остается, как предложить ему, Виталию, ехать с ним в паре в качестве помощника.

А его (Виталия) собственная компетентность в праве наследования должна будет вытекать из самого содержания его докладной записки по письму. Она должна произвести соответствующее впечатление на читающего записку.

Дома, уже в постели перед сном, Виталий еще раз пробежался мысленно по плану предстоящих ему действий, и не без ироничной усмешки в отношении самого себя резюмировал, что уроки карьеризма, которые ему давали его чиновные родственники и их друзья, похоже не прошли для него даром. Он их, оказывается, хорошо усвоил и уже собирается применить на практике. А вот удачно ли…?

«Под лежачий камень вода не течет»

На следующий день Виталий был уже в библиотеке своего родного факультета. На удивление, его там помнили, как студента. Старушка — заведующая библиотекой — поведала своим молодым сотрудницам, что это он был тем «скромным, вежливым мальчиком», который «в те печальные годы» помог ей перенести многотомные издания классиков марксизма-ленинизма в подвалы. «Они и сейчас там, гниют», — закончила она грустно.

Неожиданное для Виталия расположение к нему главного библиотекаря значительно упростило то дело, ради которого он пришёл. Вопреки порядку, ему разрешили взять на дом нужную ему литературу.

Два выходных и последующие три вчера Виталий трудился «как раб на галерах» (так он сам оценил своё усердие), ложась спать чуть ли не под утро. Жене объяснял свои ночные бдения срочным заданием на работе.

Начальник вернулся в четверг. Опасаясь, как бы кто-нибудь случайно не вклинился в процесс принятия начальником решения, Виталий не стал передавать свою докладную записку через секретаря. Просто попросил ее сказать шефу, что он готов представить ему свои предложения. Виталию было важно, чтобы его вызвали лично. Это был важный пункт его алгоритма.

В пятницу, во второй половине дня, так и произошло. Его вызвали на второй этаж, «на ковер», как сказала, округлив от беспокойства глаза, принявшая звонок из приемной Вера Георгиевна. Один из сотрудников, не знавший причин приглашения, с шутливо лицемерным выражением лица выразил ему сочувствие в связи с предстоящей поркой. Другой — зависть в связи с тем, что в отличие от других, ранее подвергшихся процедуре, пороть его будут на чистом ковре, который видимо специально для него техничка только что обработала.

Поздоровавшись в кабинете, Виталий положил свои бумаги на стол перед шефом и, соблюдая этикет, сделал шаг назад. Не приглашая сотрудника сесть, Сергей Иванович повторно ознакомился с письмом адвокатской конторы, чтобы освежить в памяти суть дела. Потом прочитал перевод с английского на русский язык, предусмотрительно сделанный Виталием, чтобы продемонстрировать своё владение иностранным языком. Кинув на него быстрый взгляд, Сергей Иванович кивнул одобрительно и занялся докладной запиской.

Закончив, он поднял голову, молча внимательно оглядел молодого человека чуть ли не с ног до головы и предложил ему присесть. Виталий хотел сесть на ближайший к нему стул, но ему предложили кресло у стола руководителя. Сергей Иванович все это время не спускал с Виталия внимательного взгляда.

— Судя по вашим примечаниям к записке, вы разбираетесь в наследственном праве, — сказал он, помолчав, — и, похоже, не только в нашем, отечественном. Практиковались или это ваш багаж теоретических знаний? Вы ведь не так давно закончили ВУЗ?

— Не могу сказать, что разбираюсь. Изучаю теоретически, пока. Это у меня своего рода профессиональное хобби, — соврал Виталий, впрочем, достаточно скромно, потирая одновременно мокрые ладони между коленей, — чтобы держать себя в форме. Жизнь ведь только начинается.

— Понятно, задел на будущее.

Виталий вздохнул с облегчением. Случилось то, на что он тайно надеялся, что, по сути, являлось краеугольным камнем его плана. Внимание Сергея Ивановича привлекли специально сделанные Виталием сноски в его записке, среди которых были ссылки на статьи и названия основных законов, регулирующих наследственное право и у нас, и за рубежом, причем на языке оригинала. Это должно было представить Виталия, как человека, если и не вполне компетентного в вопросе, но знакомого с ним, по существу.

— Ваш перевод письма хорош, — неожиданно перевёл разговор Сергей Иванович на другую тему. -А как с устной речью?

Виталий, прошедший хороший курс обучения у носителей языка, не упустил шанса продемонстрировать свою подготовку. Он просто спросил у Сергея Ивановича по-английски: как прошла его командировка, где он был, удачной ли была поездка?

Сергей Иванович улыбнулся и в тон ему ответил на том же языке, что о результатах поездки он собирается доложить коллективу на очередном утреннем заседании в понедельник. Поинтересовался у Виталия, как у него с другими иностранными языками.

— С немецким — сносно, понимаю. Немножко говорю. Практики нет. Ориентируюсь во французском, — не стал приукрашивать положение дел молодой человек, — в объёме, достаточном, чтобы не потеряться на Монмартре, если, конечно, доведётся там побывать, — осмелился он пошутить, улыбнувшись.

— Гуд, — сказал Сергей Иванович, потом встал, протянул Виталию руку, — благодарю за работу, Виталий Петрович.

Виталий, который сначала присел на краешек глубокого кресла, но по мере обретения уверенности в себе погрузившийся в его недра основательно, стал неуклюже выкарабкиваться оттуда, протягивая одновременно руку для ответного пожатия.

Сергей Иванович с улыбкой понаблюдав за мучениями сконфузившегося молодого человека, опустил свою руку и сел.

— В общем, увидимся, — сказал он и занялся другими бумагами.

Виталий, бормоча извинения, покинул кабинет в крайнем смущении, проклиная про себя все эти модные евро кресла, которыми начальство, с некоторых пор, стало оснащать рабочие кабинеты. Но вскоре повеселел, подумав, что это и хорошо, что ему не пришлось пожимать своей влажной от волнения рукой сухую, вероятно, ладонь своего начальника.

Он спустился в вестибюль, несколько минут постоял на свежем ветерке на крыльце рядом с наружным охранником.

— Конечно, — думал он, распахивая полы пиджака, чтобы ветер освежил его немного разгорячённое волнением тело, — ему нужно все обдумать, чтобы принять решение по собственной кандидатуре, потом согласовать ее наверху. А уж потом дело может дойти и до меня. Кажется, он все-таки положил на меня глаз, иначе вряд ли интересовался бы моими познаниями в праве и языках?

В помещение, в котором ему приходилось работать с десятком других сотрудников, он вошёл уже с чувством удовлетворения самим собой. Увидев обращённые к нему взгляды коллег, всегда любопытствующих результатами вызова к начальству, он с улыбкой сказал: «Ковёр свободен, товарищи! Кровью моей не запятнан. Смелее в бой!». Сев за свой стол, он сделал вид, что работает. На самом деле он прокручивал в голове весь свой разговор с начальником, анализировал каждое слово, каждый момент прошедшей встречи. И с каждой минутой в нем крепла уверенность, что дело на мази, его план работает и третий шаг алгоритма — его поездка — состоится.

«Так называемое, завещание»

Алгоритм Виталия сработал безотказно. Сергей Иванович вновь пригласил его к себе, обсудил с ним некоторые вопросы возможных юридических процедур при вскрытии завещаний и предложил сопровождать его в поездке в венскую адвокатскую контору в качестве помощника и консультанта.

Виталий постарался скрыть свою радость, хотя с трудом сдерживал свои губы, чтобы они не расплылись в довольной улыбке.

Они прибыли в Вену в среду утром, в аэропорту были встречены представителем обслуживающего персонала адвокатской конторы, оказавшейся русской по происхождению девушкой, и под аккомпанемент ее быстрого экскурсоводческого рассказа по пути следования лимузина, доставлены в Отель.

— Буквально, в паре шагов, — сказала она, — от офиса конторы. В Отеле вас уже ждут и устроят.

За все 40 примерно минут общения с россиянами, девушка ни разу не позволила себе проявить хоть какой-то интерес к стране, из которой прибыли гости. А это была, между прочим, ее Родина.

У регистрационной стойки их встретил один из младших адвокатов фирмы, который, представившись, проводил их в номер и принял от них верительные бумаги. Он известил гостей, что их ждут в конторе в 10 часов утра, завтра, в четверг. А сейчас он готов познакомить их с некоторыми достопримечательностями Вены. Прогулка позволит им нагулять аппетит перед обедом, который заказан для них в ресторане при Отеле на два часа дня.

Сергей Иванович поблагодарил за любезность, но просил адвоката, у которого наверняка лишнего времени не бывает, не утруждать себя экскурсией. Ему уже приходилось бывать в Вене и они не заблудятся.

Оставшись в номере одни, оба, чуть ли не в унисон и одновременно, выразили своё негодование поведением сопровождавшей их русской девушки, как будто забывшей откуда она родом.

— Впрочем, не исключаю, что она неукоснительно придерживалась инструкции, как ей следует вести себя с нами, с русскими, представителями государственного учреждения, — допустил Сергей Иванович.

— Ну, а если она безвозвратно перекрасилась, то и слава богу, что она здесь, а не там, среди нас, — закончил Виталий, как бы предлагая завершить животрепещущую для обоих тему. Дескать, не время и не место. — Да, и чужая душа — потёмки.

Сергей Иванович внимательно посмотрел на молодого человека, хотел что-то сказать, но сдержался, просто кивнул.

После обеда россияне отправились побродить по Вене. Сергей Иванович выступал в качестве экскурсовода и оказался интересным и приятным в общении человеком. Его дружелюбие раскрепостило Виталия и он, с учётом разницы в возрасте и служебного положения, отвечал ему тем же. Сергей Иванович это с удовлетворением отметил.

Весь этот день Виталий чувствовал в себе эмоциональный подъем. Он многого ждал от этой поездки, хотя не знал, чего конкретно. Но имперская тяжёлая старая архитектура Австрийской столицы, как-то приглушила его возбуждение. Он поделился своим впечатлением с Сергеем Ивановичем и тот подивился совпадению их оценок.

— Ну, здесь мы хотя бы точно знаем, когда все это построено, — ответил он Виталию. — А вот в Италии и Греции многие якобы древности предположительно сооружены значительно позже, в средние века.

Виталий откликнулся на это мнение Сергея Ивановича упоминанием о гипотезах российских математиков, обнаруживших несколько хронологических сдвигов в истории.

Его пожилой спутник продемонстрировал широкий кругозор, подхватив тему:

— Да, Новая хронология Фоменко-Носовского в части глобального взгляда на весь исторический процесс выглядит достаточно убедительно.

— Вы имеете в виду их глобальную хронологическую ленту? — откликнулся Виталий.

— Да, именно ее труднее всего оспаривать традиционным историкам, — согласился Сергей Иванович. — Совпадения при наложении и целых эпох, и отдельных событий, и отдельных исторических фигур друг на друга буквально режут глаз.

— Но с какой яростью набросились профессиональные историки на математиков, — отметил Виталий. — Им так удобно было вести отсчёт европейской цивилизации от рождества Христова.

— Да, — хохотнул Сергей Иванович, — а рождество-то, оказывается, следует приблизить к нашему времени на тысячу лет. И церковь никогда с этим не смирится, — кивнул он на очередное католическое святилище, мимо которого они как раз проходили.

Виталий согласно кивнул.

— Еще бы, — сказал он, — ведь классическая хронология истории заложена не кем-нибудь, а монахами. Скалигером и Песториусом. Конкуренцию Церковь не допустит. Это ж времена христовы на тысячу лет окажутся к нам ближе, если принять Новую математическую хронологию Фоменко. Для церкви последствия могут оказаться катастрофическими…

Так, в дружеских разговорах они и провели несколько часов до обеда, после которого, отдохнув в номере, побродили еще по вечернему городу. В общем, и прогулкой, и общением оба остались довольны.

Назавтра, ровно в десять, Сергей Иванович и Виталий Петрович были приняты господином Клаусом Арнольдом, владельцем адвокатской конторы. После взаимных приветственных любезностей, он проинформировал россиян, что господин Норман Вильгельм фон Краузе был давним клиентом адвокатской фирмы, как в личном плане, так и как владелец контрольного пакета акций прибыльного бизнеса.

— Мой отец — основатель нашей фирмы — дружил с дядей Норманом, и он часто бывал у нас в доме, — счёл нужным просветить своих гостей Арнольд. — Фон Краузе скончался несколько лет назад. И оставил два завещания, одно из которых подлежало вскрытию в обычном порядке. Что и было своевременно сделано. А другое следовало вскрыть не ранее, чем через 5 лет после его смерти.

Фон Краузе не был сильно болезненным человеком, — повествовал Арнольд. — Правда у него был сахарный диабет. Но в последние годы что-то стало происходить с его психикой. Причём, настолько серьёзно, что его жена ставила вопрос о помещении его в психиатрический стационар и признании его недееспособным.

Согласно первому завещанию его бизнес отошёл его жене, госпоже Анне фон Краузе. Вы сегодня ее увидите, она изъявила желание присутствовать при оглашении второго завещания. Ее интерес к нему объясним. Первое завещание совершенно не упоминает очень хорошую недвижимость в историческом центре Вены, которая принадлежала Норману фон Краузе, и которой сейчас пользуется госпожа Анна. Но владеть этой собственностью она не может. Перед своей смертью фон Краузе оставил распоряжение о том, что она имеет право проживать там впредь до появления законного владельца. Кто этот законный владелец — неизвестно. Может быть второе завещание откроет эту тайну. Кстати, об этом распоряжении госпожа Анна не знала вплоть до обнародования первого завещания и была, мягко говоря, сильно огорчена.

Посчитав, видимо, достаточной информацию, которую он предоставил гостям, Арнольд спросил их, не хотят ли они что-либо уточнить по поводу персоны Наследодателя.

Сергей Иванович переглянулся с Виталием, который ответил неопределённым движением головы, и поблагодарил господина Арнольда за ознакомление их с историей вопроса.

Арнольд пригласил их пройти в соседнюю комнату, спаренную с его кабинетом. Там он представил им старшего юриста фирмы, который встал при их появлении, и госпожу Анну фон Краузе, которая осталась сидеть, как и ее личный адвокат. Арнольд назвал присутствующим фамилии Сергея Ивановича и Виталия, не уточняя их статус.

— Осмелюсь поинтересоваться, в каком качестве здесь присутствуют эти русские, господин Арнольд? — раздражённо спросила госпожа Анна.

— Они являются представителями Российского министерства иностранных дел, — ответил Арнольд.

— С какой стати? Это семейное дело! — госпожа Анна явно демонстрировала своё недовольство.

— Это уж позвольте фирме решать, кому присутствовать при осуществлении своего функционала, — довольно резко отреагировал Арнольд. — Приступайте, господин Шмейкер, обратился он к старшему юристу.

Шмейкер, продолжая стоять, тогда как все присутствующие сели, спросил, может ли он приступать к делу? Не получив возражений, он продемонстрировал аудитории большой белый конверт с тремя красными сургучными печатями. На лицевой стороне готическим шрифтом на немецком языке крупными буквами от руки было написано — «Норман Вильгельм фон Краузе».

— Позвольте мне сначала ознакомить вас с сопроводительной запиской к этому конверту, составленной, к сожалению, безвременно ушедшим от нас адвокатом нашей фирмы господином Фердинандом Фридером, — сказал он. — Именно он оформлял завещание господина фон Краузе.

Записка информировала руководство фирмы, что Норман Вильгельм фон Краузе настаивает на том, чтобы вскрытие этого конверта состоялось после того как в Новой России утвердится нерушимое право частной собственности. Если этого не произойдёт в течение пяти лет после его смерти он передаёт данной фирме право распорядиться его завещанием по своему усмотрению.

— Приступаем к вскрытию завещания, — сказал

старший адвокат и ловко поддел печати ножом.

Он вытащил из конверта лист гербовой бумаги, затем поднял конверт и вытряхнул из него ещё один конверт, но теперь уже синий и меньшего размера. Второй конверт был запечатан, но лишь одной, и при том, синей же печатью. Юрист заглянул в, казалось бы, уже пустой конверт и извлёк из него небольшой листок бумаги, напоминающий банковский документ.

Юрист осмотрел гербовый лист со всех сторон, проверил водяные знаки, повернув лист к окну. Так же внимательно обследовал малый конверт, не вскрывая его, и отдельный лист. Отложив последние в сторону, он взял в руки завещание, пробежал глазами текст и только после этого размеренно, в адвокатской манере, зачитал его.

Все это время в помещении царила полная тишина,

В документе говорилось, что Норман Вильгельм фон Краузе, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещает запечатанный синий конверт с синей печатью дочери Полины Заикиной, Екатерине, 1945 года рождения. Ему известно со слов самой Полины Заикиной, что она, Полина, родилась в селе Заикино под Смоленском. Этим исчерпываются его сведения о Полине Заикиной и ее дочери Екатерине. К его великому сожалению, Полина Заикина уже скончалась. В связи с отсутствием у Завещателя сведений о точном местонахождении Екатерины Заикиной, Завещатель прилагает номер счета, с которого данная юридическая контора сможет оплатить услуги частного сыщика или сыскного бюро, привлечённого к розыску вышеупомянутой женщины. В случае получения документально подтверждённых данных о смерти Екатерины Заикиной, право распорядится синим конвертом по своему усмотрению передаётся данной адвокатской конторе. Дата, подпись, печать, штамп.

Юрист поднял синий конверт, ещё раз осмотрел его со всех сторон и продемонстрировал присутствующим. На лицевой стороне старым немецким шрифтом было выведено имя Нормана Вильгельма фон Краузе. Ниже по-русски печатными буквами было написано: Екатерина Заикина.

В течении почти минуты никто не нарушал молчания. Сергей Иванович вопросительно глянул на Виталия. Тот пожал плечами, что Сергей Иванович понял в том смысле, что к ним как будто это не имеет отношения.

Тишину нарушила госпожа Анна.

— Что-то я не поняла, — громко произнесла она, обращаясь к старшему юристу, — это что — все завещание?

— Да, это весь текст. Дословно, — подчеркнул Шмейкер.

— Но это не завещание вовсе, это поручение разыскать каких-то русских женщин, — гневалась госпожа Анна.

— Все оформлено и представлено здесь в соответствии с волей завещателя, — вмешался Арнольд. — Надеюсь ваш адвокат это понимает и даст вам соответствующие пояснения. Господа, — он повернулся к россиянам, — прошу проследовать в мой кабинет.

— Нет, нет, погодите, — настаивала госпожа Анна, — мой дорогой покойный муж не мог не распорядиться своей недвижимостью, а она даже не упомянута в этом, так называемом, завещании. Я не хочу больше оставаться там неизвестно в каком качестве. Может быть, у вас есть ещё третье завещание? — язвительно поинтересовалась она.

— Мы все вместе прослушали волю завещателя целиком, что вы от меня хотите? — сказал Арнольд, стараясь сохранять спокойствие. — Может быть, ответ на ваш вопрос находится в синем конверте.

— Ну, так, вскройте его, немедленно! — Приказным тоном заявила госпожа Анна.

— Не имеем права. Это может сделать только лицо, упомянутое в завещании.

— Что, эта русская? Кто она такая? Какое она имеет к нему отношение? Я никогда о ней не слышала. Везде эти русские суют свой нос, — не унималась госпожа Анна. Лицо ее пылало гневом.

— Позвольте откланяться, госпожа Анна, нас ждут дела, — резко сказал Арнольд и, пропустив перед собой россиян, закрыл дверь в свой кабинет.

Норман Вильгельм фон Краузе

Усевшись за свой рабочий стол, Клаус Арнольд позвонил секретарю и попросил принести кофе и чай. Потом сложил обе ладони перед грудью, положил на кончики пальцев подбородок и в таком положении застыл на какое-то время.

— Прощу прощения, господа, — начал он, — я, конечно, перестраховался, приглашая российского представителя на вскрытие этого завещания. Меня сбило с толку требование фон Краузе связать это действо с русской конституцией. Надеюсь, вы меня понимаете и не будете в большой претензии. Тем более, что моя догадка оказалась верной и в завещании все-таки всплыло русское имя.

Да, дядя Норман немного перемудрил. Завещание выглядит не совсем обычно. Так сказать, не совсем правильное завещание. Имущество, наследство, как таковое в нем даже не упоминается. Возможно, о нем идёт речь в синем конверте. Но для нас его содержание недоступно. Вскрыть его может лишь эта женщина, Екатерина Заикина, которую завещатель обязал нас разыскать. Вообще-то говоря, это не наш профиль, мы никогда такими вещами не занимались, тем более на территории другого государства, — закончил свои размышления Арнольд.

В кабинет доставили сервировочный столик с кофейником, чайником, конфетами и фруктами.

Угощая гостей, Арнольд продолжал:

— Что касается инцидента с госпожой Анной. Прошу прощения за ее неприемлемый тон в отношении вас.

Он поочерёдно посмотрел на гостей с извинительной полуулыбкой.

— Да, женщина, судя по всему, чрезвычайно взволнована, — ответил Сергей Иванович. — Видно, очень дорога ей эта квартира. Похоже, она немного обижена на покойного.

Арнольд кивнул согласно головой и какое-то время задумчиво рисовал ложечкой круги в чашке с остатками кофе на дне. Он размышлял: стоит ли знакомить своих русских гостей с неприглядными стороны немецкой действительности.

— Мне скрывать от вас нечего, господа, — произнёс он, наконец. — Госпожа Анна появилась в жизни дяди Нормана лет восемь-десять до его смерти. До этого она была его секретаршей. После нескольких неудач с личными секретаршами, не удовлетворявших его своим профессионализмом и человеческими качествами, этой он был доволен. Я уже говорил, у него был сахарный диабет, и Анна, ранее имевшая опыт работы медсестрой, согласилась принять на себя и медицинский уход за ним. Она даже несколько раз была в нашем доме с его поручениями. Потом она стала его женой. Дядя Норман был не очень большой любитель заниматься бумажными делами и бухгалтерией и был рад, что Анна, оставаясь фактически его личным секретарём, взяла на себя всю эту работу. Он был доволен тем, что теперь мог больше заниматься своими делами: работой в совете ветеранов войны, физическими упражнениями, игрой в гольф, коллекционированием.

Арнольд прервал свой рассказ и внимательно посмотрел на гостей.

— Может быть, господа, я злоупотребляю вашим временем и терпением? — спросил он. — Вам знать эти подробности, должно быть, совсем ни к чему.

Не успел Сергей Иванович, по праву старшинства, ответить первым, как откликнулся Виталий. Увлечённый рассказом адвоката и опасаясь, что тот ограничится сказанным, если Сергей Иванович снова удовлетворится лишь услышанным, он спонтанно выпалил:

— Но это ведь имеет отношение к завещателю, а мы-то здесь именно из-за него.

Сознавая, что нарушил субординацию, он повернул голову к начальнику и извинительно-вопросительным тоном произнёс по-русски, — нам ведь было бы интересно дослушать историю его жизни до конца?

Сергей Иванович посмотрел на Виталия с прищуром, помедлив, хмыкнул, потом кивнул.

Арнольд понял, что россияне пока не утомлены его рассказом, и продолжил:

— Дядя Норман был крепким мужчиной, но неожиданно стал быстро сдавать. Точный диагноз установить не удавалось, он просто физически слабел, потерял интерес и к своим увлечениям. Мой отец несколько раз к нему заходил, но дружеского общения не получалось и у отца сложилось впечатление, что его уходу дядя Норман был рад больше, чем приходу.

Потом до нас стали доходить слухи о неадекватном поведении фон Краузе на улице и в общественных местах. На дорогах он не соблюдал правил дорожного движения. Несколько раз попадал в аварии. Когда его лишили водительских прав, и он стал пешеходом, то переходил улицы там, где и когда ему заблагорассудится, невзирая на светофоры и трафик. Стал конфликтовать вплоть до рукоприкладства, в ресторанах, барах, швырял в официантов не понравившиеся ему блюда и стаканы.

Как-то Анна позвонила моей матери и сообщила, что Норман стал бить на кухне посуду, а когда она попыталась его остановить, он схватился якобы за нож и ей с трудом удалось справиться с ним.

Приглашённые Анной психиатры поставили ему диагноз агрессивной шизофрении и рекомендовали поместить Нормана в психбольницу. И Анна уже была готова это сделать, если бы не мой отец.

Знавший дядю Нормана всю жизнь, он не мог поверить в подобный диагноз и через совет ветеранов войны добился организации консилиума лучших психиатров Вены. Они не нашли серьёзных отклонений в психике и признали его вполне дееспособным. Ему назначили лечение в неврологической клинике. Там он быстро пришёл в себя, вернулся домой и какое-то время даже работал.

Последний раз я видел его на отпевании моего отца. Папа погиб в авиакатастрофе. А вскоре дядя Норман тоже внезапно скончался. Вот такие дела.

Адвокат закончил и, налив себе минеральной воды, выжидательно посмотрел на своих русских слушателей. Те молчали, не зная, что сказать.

— Не знаю, следовало ли мне рассказывать вам все это, — несколько смущённо сказал Арнольд. Я, наверно, утомил вас. Поэтому, — закончил он с улыбкой, вставая, — приглашаю на обед в уютный ресторанчик неподалёку. За бутылочкой доброго старого мозельского отдохнём от этих жизненных перипетий. Мозельское вино настолько прозрачное, что любые тайны в нем видны насквозь, — шутя добавил он. — А вечером, моя жена хочет пригласить вас в Венскую оперу. Не возражаете? Нельзя, чтобы гости Вены покидали ее с дурными воспоминаниями.

***

За обедом оживлённый разговор касался многих тем: события в России, международная обстановка, венские достопримечательности. Но раз за разом, возвращался к теме завещания.

— Мой отец и фон Краузе имели общее военное прошлое, — сообщил Арнольд. — Они вместе были у вас, у русских, в плену, где-то за Уралом. Краузе часто бывал у нас. И отец с матерью навещали его не раз.

— Может быть, в их разговорах упоминались имена Полины и Екатерины Заикиных, — спросил Виталий.

— Честно говоря, не припоминаю своего присутствия при их разговорах один на один. Не исключаю, что между собой они говорили и о них, — задумчиво ответил Арнольд.

— Постойте, постойте, — вдруг спохватился он. Вот какой был однажды эпизод. Моя мать, как-то, незадолго до смерти дяди Нормана, провожая его, уже в дверях сказала:

— Как бы я была рада передать привет вашей девочке, но…, и она развела руками.

— Я был крайне удивлён словами матери, так как абсолютно точно знал, что у него не было детей, во всяком случае, законных. Хотел расспросить маму, о какой девочке идёт речь, но как-то не случилось, — закончил Арнольд с ноткой сожаления.

К концу обеда в ожидании кофе, Арнольд легонько шлёпнул кончиками пальцев по лбу и почти весело сказал:

— Мне ведь придётся нанимать ваших сыщиков. Полагаю, в России есть частные сыскные агентства, профессиональные частные сыщики? Впрочем, что за вопрос. Конечно, есть и, думаю, немало и превосходного качества. Насколько я знаю ваши спецслужбы, КГБ, разведка сократили свои штаты. А этим специалистам безработица не грозит. Так что, хороших сыщиков у вас, я думаю, мы найдём.

Прощаясь у выхода из ресторана, Арнольд напомнил:

— Мы с женой заедем за вами за полчаса до начала спектакля. Театр здесь рядом, пройдёмся. Кстати, у вас ведь билеты на завтра? Предлагаю в качестве компенсации за доставленное вам разочарование продлить пребывание здесь на день-другой.

Россияне переглянулись, Виталий был не против, но на этот раз дипломатично промолчал, а Сергей Иванович, поблагодарив, ответил, что их ждут дома дела и им трудно будет объяснить свою задержку. Советский в прошлом чиновник, он не мог избавиться от ощущения какого-то подвоха во всей этой истории.

Чувствовавшие себя весь день с момента оглашения завещания немного не в своей тарелке «туристы» (как они стали именовать себя после хорошего обеда), немного пришли в себя в номере отеля. Не оставлявшее их чувство, что они стали пешками в какой-то игре, которую затеял то ли покойник, то ли адвокатская контора, немного ослабло. Пройдясь ещё раз по всей цепочке событий дня, они решили вздремнуть до вечера.

Вечером они хорошо провели время в театре и за поздним ужином в итальянском ресторанчике. Жена Арнольда, Терезия, была великолепна в дружеском общении, единодушно отметили они потом у себя в номере. Про себя же Сергей Иванович удивлялся, как органично вёл себя Виталий в компании с вчера ещё незнакомыми людьми, не только умело поддерживая разговор, но и направляя его русло в удобном россиянам направлении.

При расставании Арнольд передал свои визитки гостям и просил завтра перед отлётом обязательно позвонить, а если будет необходимость, то и заглянуть к нему на прощание.

***

В номере, возвращаясь из ванной, Виталий вдруг спросил то, что давно носил в своей голове:

— Сергей Иванович, а что если мы возьмёмся за розыск этой женщины? Ведь Арнольд заводил разговор о русских сыщиках, наверно, не случайно? Не намекал ли он нам, что и мы можем этим заняться?

Сергей Иванович, который уже лежал в постели на спине с закрытыми глазами, молчал и Виталий решил, что тот успел уже уснуть. Но когда молодой человек тоже улёгся на своё место, Сергей Иванович произнёс:

— Меня удивило то, что вы только сейчас об этом заговорили. А ведь мысль у вас зародилась значительно раньше. Вы уж извините старика, но я наблюдал за вами весь день и мне кажется, что у вас есть все данные попробовать себя в сыщицком деле. Ценнейшее ваше качество — умение расположить к себе людей: и мужчин, и женщин, разного возраста и даже разных национальностей. Словом, дерзайте! Что касается меня, а я первый, кстати, попался на вашу удочку расположения к себе людей ещё при первом разговоре с вами в моем кабинете, — со смешком заключил Сергей Иванович, — могу на месяц-другой устроить вам льготный режим работы. А сейчас спим, завтра предложите свои услуги.

Виталий не стал выяснять, почему Сергей Иванович не хочет принять участие в поисках. Он дорожил сложившимися у них отношениями и избегал раздражать начальника лишней докучливостью.

Прежде чем заснуть Виталий полежал немного, глядя в потолок и размышляя о том, что поездка, на которую он возлагал смутные надежды, удовлетворение ему принесла лишь отчасти. В Вене приключения не получилось. Интрига с их приглашением была какая-то смутная. Само завещание виделось ему просто чудачеством старика.

— Впрочем, может быть, только пока так кажется. Стоит ли предлагать Арнольду себя на роль сыщика, — думал он. — А нужно ли это мне, вообще? Потяну ли я такое дело без профессиональной подготовки? Да, ладно. Попытка не пытка, меня не убудет, если ничего не получится. Зато, может, жизнь станет не такой пресной. А если Арнольд откажет? Ну, откажет, так откажет, — наконец, решил он и заснул.

Утром за завтраком Виталий спросил Сергея Ивановича: не передумал ли он, не хочет ли вместе с ним заняться поисками женщины. Тот задумчиво сказал:

— Помяните моё чутье старого служаки — вы берётесь за сложное дело. На сто процентов уверен, Краузе уже искал и, возможно, не раз и не нашёл. Не хочу тратить время на занятие с сомнительным исходом. Вообще, вся эта история для меня, по-прежнему, немного мутноватая. Кто этот Краузе на самом деле, какое отношение он имеет к этим женщинам? Еще этот русский плен? Там что ли он познакомился с этой женщиной Полиной? Его ли это дочь Екатерина? В конце концов, так до конца и неясно зачем мы здесь?

Сразу после завтрака они позвонили в контору и Арнольд сразу ответил, явно обрадовавшись их желанию вновь увидеться. Он встретил их у себя в кабинете с улыбкой.

— Мы с Терезией с удовольствием вспоминаем вчерашний вечер, — говорил он весело, пожимая гостям руки и приглашая их сесть. Она не припоминает такой содержательной и где-то даже задушевной беседы. Передаю буквально ее слова, а также приглашение навестить нас обязательно в следующий раз, когда снова доведётся быть в Вене.

Сергей Иванович не замедлил ответить такой же любезностью, добавив в конце, что у его молодого коллеги есть предложение. Виталий скромно улыбался и кивал в такт словам начальника.

— Я ждал от вас встречных предложений ещё вчера, но, надеюсь, они сейчас и прозвучат, — произнёс адвокат с выжидательной улыбкой.

— Действительно, Виталий Петрович изъявляет намерение посодействовать вам в розыске этой женщины, — сказал Сергей Иванович. — Если у него не получится, вы всегда успеете обратиться к профессионалам. Ведь сроками дело не ограничено.

Арнольд повернулся к Виталию:

— Это очень любезно с вашей стороны, Виталий Петрович. Благодарю, если это действительно так. Сроками, действительно, мы не ограничены. Но для себя имеем в виду — два-три месяца. Думаю, не стоит пока заключать формальный договор. В случае успеха мы сделаем это задним числом. Ваши расходы мы, конечно, в любом случае компенсируем. А вознаграждение за удачное завершение дела будет очень и очень солидным. Я уже получил из банка сведения о состоянии счета, оставленного завещателем на розыскную деятельность. Согласны на эти условия?

Виталий, который не произнёс до сих пор ни слова, посмотрел на Сергея Ивановича. Тот пожал плечами, потом кивнул.

— Что ж, — произнёс Виталий полушутливо, — не боги горшки обжигают. Я немало прочитал детективов в своей жизни. Если позволите, я хотел бы дома все хорошо обдумать, так сказать, проанализировать свои возможности и дам окончательный ответ примерно через неделю, другую.

А в голове у него крутилась другая поговорка, может быть, и не совсем уместная в данной ситуации, но которая, в какой-то мере, подытоживала его вчерашние размышления перед сном о результатах поездки: «С паршивой овцы, хоть шерсти клок».

Согласие Виталия вполне устраивало Арнольда, и россияне отправились забирать вещи из отеля, у подъезда которого их уже ждала машина конторы, чтобы отвезти в аэропорт.

Госпожа Анна

В детстве Анхен с упоением слушала рассказы бабушки и матери о том, как они «благоденствовали в те годы». «Теми годами» в их семье считалось время с середины 1930-х до мая 1945, то есть, в основном, годы Второй мировой войны. Жили они тогда в большом доме с парком в пригороде Берлина. И у них было много слуг, подчёркивала бабушка.

Бабушкин муж, дедушка Анхен, с которым ей уже не довелось встретиться, был большим партийным бонзой «в нашей партии», рассказывала бабушка внучке, когда та подросла и можно было надеяться, что не проговорится где-нибудь случайно. В конце каждой недели он приезжал из столицы навестить семью и всегда привозил кучу больших и маленьких подарков из разных стран, которые, говорила бабушка, «мы освобождали, чтобы очистить их от скверны коммунизма».

Мама Анхен, которая «в те годы» была ещё девочкой, вспоминала какие удивительные игрушки и наряды привозил папа и как ей нравилось путешествовать по разным странам с мамой, «где все нас боялись», однажды добавила она.

Бабушка и мама люто ненавидели русских, из-за которых они были «вынуждены теперь тесниться в этой пятикомнатной „трущобе“ в многоквартирном доме. Нынешней властью в стране они были также недовольны, виня ее прежде всего в том, что она вернула „их дом“, в котором они жили „в те годы“, его прежнему владельцу, „врагу нации“. Хотя они, конечно, знали, что этот „враг нации“ провёл все „эти годы борьбы с мировым коммунизмом“» в тюрьме Маобит.

Когда Анхен стала достаточно взрослой, чтобы «держать рот на замке» там, где его опасно открывать, бабушка показала ей сохранённые втайне фотографии той поры. Анхен с восторгом рассматривала фото бабушкиной младшей сестры в парадной эсэсовской форме со стеком и овчаркой на поводке.

Настроения бабушки и мамы передались Анхен и, когда в ней проснулось женское начало, она соответствующим образом подбирала себе мальчиков. В 16 лет она познакомилась со студентом университета, который не скрывал своих радикальных политических взглядов. Анхен сама была хорошим образцом «истинной арийки», но он был просто мечтой каждой из немецких девушек. Белокурый, высокий, широкоплечий, голубоглазый. И ему было уже двадцать лет. Из бесед с ним Анхен не очень разобралась в его идеологической платформе, но поняла, что он и его товарищи борются с нынешним правительством и с уважением относятся к солдатам прошлой войны.

Молодые люди увлеклись друг другом. Для обоих эта была первая настоящая любовь и Хельмут стал ее первым мужчиной. Строя планы на будущее с ним и стремясь постоянно находиться рядом, Анхен захотела присоединиться к движению. После собеседования с тремя парнями в масках, ее приняли в качестве «соратницы» и предложили пройти курсы медицинских сестёр, чтобы помогать выхаживать раненных бойцов в предстоящих «битвах» с властями. А также хорошо изучить фармакологию, чтобы использовать отравляющие вещества в качестве ещё одного средства террористической борьбы. Окончив курсы, она могла рассчитывать на действительное членство в организации.

У Анхен были доверительные отношения с матерью, и она как-то доверчиво поделилась с ней своим девичьим секретом относительно Хельмута. Выпытав у дочери, чем занимается студент в свободное от учебы время, мать пришла в ужас и под благовидным предлогом увезла ее в Вену. Но Анна скучала по возлюбленному, требовала возвращения домой, в Берлин. Она решила бежать и написала своему парню об этом. Он сразу откликнулся и ответил ей, что очень огорчён ее отъездом, что безумно любит ее и с нетерпением ждёт ее возвращения. Анхен восприняла его письмо как настоящий гимн любви — искренний и почти поэтичный.

Но в Берлине она пробыла с любимым недолго. Однажды он приказал ей вернуться назад, в Вену, уничтожить его письмо и отрицать своё знакомство с ним, чтобы не случилось, пока он сам не даст о себе знать. Его организация попала под подозрение секретной службы.

Когда Анхен узнала из прессы об аресте Хельмута за участие в терроризме, она, обезумев от любви и страха за него, снова помчалась в Берлин. Она хотела увидеть его, бросилась к его друзьям, которых почему-то перепугало ее появление. Анхен упрашивала их устроить ей посещение Хельмута в тюрьме. Через адвоката ей передали, что он велел ей немедленно уехать.

Она не поверила, что это был его приказ. Стала ходить к зданию суда и однажды, затесавшись в толпу журналистов, она увидела его. Она улыбалась ему, хотела помахать рукой, но встретила такой жёсткий взгляд, что у неё похолодело сердце. В тот же вечер друзья Хельмута впихнули ее в поезд, передав приказ навсегда забыть дорогу в Берлин и его самого, если не хочет сама оказаться за решёткой.

После вынесения смертного приговора Хельмуту, нервное потрясение свалило Анхен в постель, и она почти месяц не выходила из дома. От Хельмута у неё осталось только то его единственное письмо, которое она не сожгла, вопреки его настойчивому требованию. Она понимала, какую опасность оно для неё представляет, но расстаться с ним не могла, хранила всю жизнь в большой тайне от всех. И хотя со временем все реже и реже доставала его, чтобы перечитать, но хранила. Полюбить какого-либо ещё в жизни ей больше не довелось

Поправившись, Анхен взяла себя в руки и закончила обучение на курсах медсестёр. Она поработала немного то в одной больнице, то в другой, потом у зубного врача. Шло время, нужно было как-то устраивать жизнь, хоть с любовью, хоть без неё. С браком как-то не складывалось. Молодёжь ее не интересовала, а на мужчин с положением у неё не было выхода, пока она не взяла на вооружение опыт одной из подруг — секретарши по профессии. Той, после нескольких неудачных попыток соблазнить своих начальников, все-таки удалось выйти замуж за солидного бизнесмена.

Высокопоставленные сотрудники учреждений и фирм, где ей довелось работать, проявляли к ней интерес, но интерес чисто потребительский. Начальники не склонны были менять своих жён. Анхен приходилось искать другую работу и начинать охоту заново.

Наконец, ей повезло. Пожилой мужчина, холостой, состоятельный бизнесмен, подал в бюро по найму объявление о приглашении на работу секретарши, имеющей медицинскую подготовку.

Для Анхен это был почти идеальный вариант. Она знала, что между больным и заботливым медицинским работником чаще, чем обычно, возникают доверительные отношения. Теперь все зависело только от того, сможет ли она стать незаменимой для этого человека. И она стала.

Она покорила его ловкостью, с какой выполняла медицинские процедуры. Оказалась достаточно компетентной по ряду других медицинских вопросов. Приняла на себя заботы о его питании. Быстро вошла в курс его бизнеса, освободила от занимающих много времени нудных счетоводческих и других делопроизводственных работ. И к тому же оказалась неплохим менеджером, хорошо ориентировалась в биржевых спекуляциях.

Он был очень доволен ею и как спутницей при «выходах в свет», будь то ресторан, театр, деловой раут или что-то тому подобное. Анхен, теперь уже — Анна, умела производить впечатление на окружающих и внешним видом, и умением поддержать разговор.

Он не проявлял по отношению к ней вольностей или сексуального интереса. Никогда не интересовался ее жизнью, семьёй, знакомствами. Она тоже не торопила события, одевалась хорошо, но без вызова, отдельных частей тела специально не демонстрировала, а ей, тридцатилетней стройной женщине, было что показать. Она знала, что у него есть женщина, к которой он ходит раз в неделю. Но, до поры до времени, не придавала этому значения. Знала, что делает он это исключительно ради здоровья. А она ежедневно утром приходила на работу в контору и вечером уходила.

Но вечно так продолжаться не могло. Время шло, а Анна ни на шаг не продвинулась в осуществлении своих планов. И она стала нервничать. Спустя примерно год такой гармоничной жизни, во время ужина в ресторане, куда ему понравилось ходить с Анной по пятницам в конце рабочей недели, она решила спровоцировать мужчину на какие-нибудь действия в отношении нее. При перемене блюд она, как бы между прочим, тактично, с улыбкой, спросила: может ли она рассчитывать, что получит от него хорошие рекомендации, если однажды ей придётся уволиться. Продолжая улыбаться, она не сводила с него глаз, напряжённо ожидая его реакции.