Бесплатный фрагмент - Тракт Пороха и Пепла

Глава 1. Смердящая Весна

Весна тысяча пятьсот шестьдесят шестого года пришла на Нижний Дон не с пением птиц и звоном капели. Она пришла с густым, сладковатым запахом гниющего мяса и роем первых, жирных мух с зеленым отливом.

В апреле ледяной панцирь, сковывавший степь долгие месяцы, треснул. Солнце начало безжалостно топить снега, превращая землю в непролазное, чавкающее бурое месиво. И вместе со снегом обнажилось то, что зима милосердно прятала от наших глаз.

Семьдесят тысяч человек осаждали нашу крепость. Мы убили многих. Очень многих.

Я стоял на южном бастионе, тяжело опираясь на дубовый парапет, и смотрел на то, во что превратилась земля перед нашими воротами. Воронки от моих подземных фугасов теперь напоминали гнилые, заполненные черной водой пруды. Вокруг них, на сотни шагов, слоями лежали трупы. Татарские лучники в разбухших лисьих малахаях и драных овчинах, турецкие янычары в некогда красных, а теперь слипшихся от грязи и крови суконных кафтанах, разорванные картечью конские туши.

Над полем висело непрерывное, хриплое карканье. Воронье слеталось сюда со всего Дикого Поля, устраивая пир, черными тучами поднимаясь в серое весеннее небо при малейшем шуме. У кромки леса мелькали тени одичавших собак и волков.

Но страшнее волков было то, чего мои люди не видели.

В шестнадцатом веке не знали о бактериях. Местные верили в «моровое поветрие», в злой дух, который прилетает по ветру и забирает целые хутора. Но я, человек с медицинским образованием из другой эпохи, знал правду. Холера, тиф и дизентерия — вот настоящие всадники Апокалипсиса, которые уже седлали своих бледных коней в этих лужах трупного яда. Стоило этой заразе попасть в колодцы или грунтовые воды донского посада — и ни крепостные валы, ни мои многоствольные пушки нас не спасут. Городок вымрет за две недели весь, до последнего грудного младенца.

Я спустился с вала во внутренний двор. Здесь тоже стояла непролазная грязь, перемешанная с конским навозом и мокрой соломой. Люди спасались от смрада тем, что жгли по углам сырые еловые ветки — густой, едкий дым хоть немного перебивал запах смерти.

Радоваться победе было некогда. Начиналась самая черная, неблагодарная и страшная работа.

— Сашка! Митька! — хрипло крикнул я, подходя к кузне. Мой голос еще не до конца восстановился после зимних простуд и надрыва. — Собирайте сотников. Всех, кто на ногах держится. Мужиков, баб здоровых, подростков.

Пластуны подошли ко мне, кутаясь в потемневшие от копоти тулупы. Их лица осунулись, глаза блестели от постоянного недосыпа.

— Чего делать-то, Атаман? — Сашка шмыгнул носом и сплюнул в лужу. — Татарву эту хоронить? Так земля еще в глубине мерзлая, лопату сломаешь. А их там тыщи.

— Будем не хоронить. Будем жечь и растворять, — жестко отрезал я. — Александр, бери три десятка крепких парней и волов. Вытаскивайте из реки старые лодки, ломайте поврежденные туры, рубите сухостой. Складывайте огромные костры за ветром от городка. Трупы будете таскать волокушами. Голыми руками не брать! Крючья у Ильи возьмите, веревки.

Митька поежился. Для степного воина ковыряться в гниющей плоти врага было делом постыдным, сродни работе палача или могильщика.

— Атаман, мужики роптать будут. От смрада уже двоих за воротами вывернуло наизнанку.

— Кто будет роптать — получит плетей лично от меня перед всем майданом, — я подошел к Митьке вплотную так, что он инстинктивно отшатнулся. — Если мы это говно не уберем за неделю, мы все начнем блевать кровью и дристать до смерти. Поветрие пойдет. Понял меня?

Митька сглотнул и кивнул.

— Теперь слушайте второй указ. Батяньке передайте, он посадом рулит. Прямо с этой минуты — любую воду из реки или колодцев пить только кипяченой. В медных или чугунных котлах варить ключом не меньше получаса. Кто выпьет сырой — розги.

Я развернулся к распахнутым дверям кузни, откуда тянуло спасительным жаром.

— Илья! Свинец пока оставь. Нам нужна известь. Негашеная известь, и как можно больше.

Кузнец, вытирая пот тяжелой, как медвежья лапа, рукой, озадаченно посмотрел на меня от горна.

— Известь-то мы для кладки жгли, Фрол Ермолаич. Давно не делали. Это ж камни известняковые в ямах калить надо сутки напролет.

— Вот и кали. Бери подмастерьев, ройте ямы на том берегу. Камень белый по балкам собирайте.

Следующие несколько недель превратились для донского городка в сущий ад, по сравнению с которым артиллерийские обстрелы казались детской забавой.

Мы не воевали с людьми. Мы воевали с самой природой.

Я лично возглавил похоронные команды. Мы обмотали лица тряпицами, щедро обитыми чесноком и уксусом (запасы которого Купава чудом сохранила в погребах). Сапоги и полы кафтанов я приказал густо, в несколько слоев, промазывать березовым дегтем. Березовый деготь — это был мой главный барьер против вшей и блох, переносчиков тифа. Городок пропах этим резким, въедливым дегтярным духом так, что, казалось, даже хлеб приобрел его вкус.

Волы, мыча и сопротивляясь, тащили по чавкающей грязи скрипучие деревянные волокуши, на которые баграми закидывали раздутые, полусгнившие тела. Костры горели круглосуточно. Черный, жирный дым поднимался к небу столбами, застилая весеннее солнце. Смрад горящего человеческого и конского мяса въедался в волосы, в кожу, его невозможно было смыть ни щелоком, ни песком в бане.

А там, где костры складывать было не из чего, мы использовали химию.

В глубокие воронки от отработавших фугасов люди баграми сталкивали десятками трупы янычар. А затем сверху, из мешков, завязанных на длинные шесты, сыпали белый, едкий порошок — негашеную известь, выжженную Ильей. От соприкосновения с влажной землей и плотью известь начинала шипеть, кипеть и дымиться, выделяя удушливый газ. Она буквально сжигала, растворяла мертвую ткань, уничтожая любую заразу и убивая микрофлору. Работать с ней нужно было осторожно — ветер порой бросал едкую белую пыль в лицо, и несколько казаков получили тяжелые химические ожоги рук и глаз.

Женщины на посаде не разгибали спин у гигантских котлов (выварок). Они стирали в крепком зольном щелоке всю одежду смертных команд. Руки Купавы и других баб потрескались до крови, покраснели и огрубели от постоянной работы в горячей едкой воде.

Я не спал ночами. Обходил дозором лазареты, проверял колодцы. Искал первые признаки холеры — синюшность губ, запавшие глаза, судороги.

Однажды ночью, возвращаясь в свой курень, я остановился посреди грязного майдана. Мои сапоги, тяжелые от налипшей глины и дегтя, гудели от усталости. Крепость вокруг спала тяжелым, изможденным сном. Только на валах маячили одинокие часовые, да за рекой багровым светом тлели погребальные костры, бросая на низкие тучи адские отблески.

Мы выжили в бою. И сейчас мы выгрызали свое право на жизнь у самой Смерти, увязшей в донской грязи. Но я знал, что как только подсохнут тракты, к нам придут новые враги. И они будут страшнее татарской стрелы или турецкого свинца, потому что они принесут с собой предательство и яд.

К середине мая тысяча пятьсот шестьдесят шестого года великая чистка была, в основном, завершена. Донской ветерок, проносясь над зеленеющей степью, уже не нес с собой того удушливого, сладковатого смрада разложения. Только стойкий, проникающий под самую кожу запах дегтя, жженой извести и застарелой гари напоминал о том аду, через который прошел наш бастион.

Мор не пришел. Мы выиграли эту невидимую войну у бактерий, потеряв от кровавого поноса и заражения крови всего пару десятков человек — смехотворная цифра для осажденной крепости шестнадцатого века в условиях полнейшей антисанитарии. Мои бескомпромиссные, жестокие методы карантина и кипячения спасли тысячи жизней.

Но расслабляться было некогда.

Крепость выглядела так, словно ее пережевало гигантское чудовище. Южный фас, принявший на себя основной удар турецких кулеврин и детонацию собственных ложных туров, представлял собой изрытую кратерами, осыпающуюся земляную гору. Частокол был перемолот в щепу, брустверы зияли проломами, в которые могла бы въехать телега. Если бы завтра появился новый враг, нам нечем было бы его встретить.

Начинался второй круг каторжного труда — восстановление.

Я стоял на самом краю разрушенного вала, скрестив руки на груди. Правое плечо, некогда пробитое литовской стрелой, ныло на каждое изменение погоды, напоминая о своей неполноценности. Хазарские клинки я теперь носил так, чтобы удобнее было выхватывать оба левой рукой.

Подо мной, во рву, который мы с таким трудом очистили от трупов и фашин, кипела работа. Мужики, по пояс в мутной ледяной воде, выкапывали грязь и ил деревянными лопатами, окованными железом, углубляя дно до прежних отметок.

— Эй, на лесах! Поднажми! Слева край оседает! — хриплый, зычный бас батальонного десятника перекрывал стук десятков топоров.

Степные казаки, привыкшие рубить саблей лозу и татарские шеи, теперь с остервенением рубили вековые дубы, которые мы сплавляли по реке из северных лесов. Работа плотников того времени — это вам не бензопилы. Это мускульная сила, помноженная на пот и кровь. Дерево валили двуручными пилами, сдирали кору тяжелыми, изогнутыми скобелями, тесали бревна в квадратный профиль широкими топорами.

Щепа летела во все стороны, впиваясь в мозолистые руки. Воздух вокруг строительства густо пах свежей, вяжущей дубовой смолой и прелым весенним лесом.

— Батя, — я повернулся к Ермолаю, который стоял рядом, попыхивая трубкой. Его пустой рукав хлопал на ветру. — Землю для брустверов берите не из степи. Берите из воронок от фугасов. Заодно выровняете гласис. Мне нужно ровное, как стол, поле перед пушками, чтобы ни один янычар больше не смог спрятаться в яме.

Старик кивнул, сплюнув в сторону разрушенного частокола.

— Сделаем, Фрол. Только бабы с ног валятся. Они же и землю в мешках таскают, и камыш на фашины в плавнях режут. Полотно на мешки уж в дефицит пошло, рубахи старые режут.

Я перевел взгляд на внутренний двор крепости.

Там, среди грязи и стружки, Купава организовала настоящее производство. Десятки женщин, сидя на корточках, ловко и споро плели фашины — плотные, туго перевязанные лозой или веревками связки из камыша и молодого ивняка. Эти связки потом укладывали слоями в основание земляного вала, чтобы он не сползал в ров под собственной тяжестью — та самая итальянская фортификация, которую я внедрил на Дону.

Купава, в простом, заляпанном глиной сарафане, с засученными рукавами и выбившимися из-под платка прядями волос, металась между работницами и гигантскими котлами полевой кухни, подвешенными на треногах.

Она не была столичной боярыней-белоручкой. Она была плотью от плоти этой жестокой земли.

— Кашу мешай чаще, чтоб не пригорела! К полудню полтыщи мужиков с валов голодными как волки сойдут! — командовала она девкам, помешивая варево из пшена и солонины длинной деревянной лопаткой. Запах вареного мяса с чесноком (который мы по-прежнему добавляли везде для дезинфекции) дразнил ноздри даже здесь, на высоте бруствера.

Я спустился к ней, осторожно ступая по свежеструганым доскам временных мостков.

При моем приближении бабы притихли, склонив головы. Они уважали меня до суеверного трепета, помня, как я одним взглядом отогнал Малюту Скуратова от ворот и как спас их от чумы своими «бесовскими» жестокими приказами.

— Как справляешься, хозяйка? — я тронул Купаву за плечо.

Она обернулась. В ее серых глазах, обрамленных глубокими тенями усталости, мелькнула теплая искра. Она вытерла вспотевший лоб тыльной стороной грязной руки, оставляя темную полосу.

— Справляемся, Атаман. Мужики твои едят за троих, ровно кони ломовые. Зерна в амбарах еще на полгода хватит, а вот солонины (соленого мяса) маловато осталось. Осада запасы подъела здорово. Рыбу бы ловить начать, да вода в Дону еще мутная, с мертвечиной татарской.

Я нахмурился. Продовольственная безопасность — это базис любого независимого государства. А мы планировали стать государством.

— Вода скоро очистится. Как только сойдут паводки, дам указ Сашке — часть пластунов на баркасы посадить, сети плести. Рыба нам сейчас нужнее пороха.

— Пороха твоего, Фрол Ермолаич, тоже почитай что нет, — раздался за моей спиной густой, раскатистый бас Ильи-кузнеца.

Я обернулся. Богатырь стоял, опершись на длинный лом, весь перепачканный сажей и известковой пылью, словно черт из преисподней.

— Мельницы стоят, — продолжил кузнец, подходя ближе. — Селитра-то есть, уголь я нажгу. А вот серы — шиш целых фиг десятых. Последние запасы, что из Казани еще привезли, в те фугасы под гласисом и ушли, чтоб их черти съели. Да и свинца на пули кот наплакал.

Симфония выживания давала сбой по материальной части.

Свинец и очищенная сера были нашим импортом. Мы не могли добывать их здесь, в донских степях или плавнях. В прошлые годы мы покупали их у приезжих купцов за серебро или пушнину. Но теперь… теперь мы были в жесткой, экономической блокаде. Крымские татары перекрыли торговые пути с юга, а на севере, на просторах Руси, бушевала Опричнина, и ни один нормальный купец не рискнул бы везти стратегические товары через заставы царских псов к «мятежному колдуну».

Я задумчиво потер разбитую, заросшую щетиной скулу.

Без пороха и свинца мы превращались из Центра Дикого поля, диктующего условия, в кучку оборванцев с копьями за земляными заборами. Любой конный отряд стрельцов с пушками мог подойти и расстрелять нас как куропаток. Наш главный козырь — технологическое и огневое превосходство — таял на глазах вместе со снегами.

— Значит, нам нужно прорвать блокаду, — процедил я сквозь зубы. Мой мозг, заточенный на решение нерешаемых логистических задач, уже выстраивал схему. Я посмотрел на свинцовую гладь разлившейся весенней реки, омывающей западную стену городка. — По суше мы сейчас не пройдем. Там либо татары, либо Басмановцы. Значит, мы пойдем по большой воде.

— По большой воде? — Илья почесал затылок. — Так стругов-то (речных судов) у нас раз, два и обчелся. Да и те утлые, долбленки почитай. На них много свинца не привезешь, потонут к лешему.

— Значит, мы построим новые. Не долбленки, Илья. Мы построим такие речные галеры, от которых у волжских ушкуйников (пиратов) челюсти отвиснут, — мои глаза нехорошо блеснули. Идея, зародившаяся в Ливонии, когда я наблюдал за действием легких шведских кораблей, начала обретать форму.

Я развернулся к реке, забыв и про усталость, и про боль в руках. В голове уже чертились планы шпангоутов, килей и корабельных осадных фальконетов.

Чтобы выжить в шестнадцатом веке, недостаточно было просто закопаться в землю. Чтобы выжить, нужно было стать хищником не только в степи, но и на воде.

Дон должен был стать нашим главным хайвеем (магистралью), по которому мы будем диктовать свою волю и Северу, и Югу. И мы должны были построить флот, способный этот хайвей контролировать. Смердящая весна уходила. Наступало время железа и тяжелого речного дуба.

Конец мая выдался по-степному яростным. Резкий переход от ледяных ветров к палящему, почти летнему зною мгновенно высушил грязь, превратив ее в звонкую, потрескавшуюся корку. Степь покрылась бушующим ковром серебристого ковыля и маков, словно природа спешила скрыть шрамы недавней бойни.

Вода в Дону, очистившись от зимней и весенней мути, вошла в берега, умиротворенно перекатывая тяжелые, свинцовые волны.

Именно по этой воде, прорезая утренний туман, к нашим заново отстроенным причалам неслышно подошел первый в этом году гость.

Я сидел на деревянном помосте южной дозорной вышки, свесив ноги, и наблюдал за ним в подзорную трубу.

Это был не военный воровской струг. Это была тяжелая, неуклюжая, пузатая купеческая расшива с Волги. Широкая деревянная посудина, осаженная в воду по самые борта под тяжестью груза, с единственной мачтой и косым парусом. На носу, лениво поплевывая в воду семечками, сидел дородный мужик в лисьей ызне (шапке) и дорогом, хоть и засаленном, суконном кафтане. На палубе копошились десятка полтора хмурых, вооруженных алебардами ярыжек — охрана.

Они подошли к нашему частоколу с явной опаской. Купец, судя по всему, был наслышан о том, что здесь прошлой зимой полегла крымская орда, и не знал, кого встретит: мертвецов, татарский гарнизон или тех самых «донецких шайтанов», о которых шептались по всем ярмаркам от Астрахани до Москвы.

— Эй, на стене! — зычно крикнул купец, сложив руки рупором, едва расшива ткнулась носом в вбитые нами сваи. — Чьи будете? Мир вам или меч готовить?

Митька, дежуривший у ворот с десятком пластунов в дочиста отстиранных белых рубахах поверх кольчуг, лениво сдвинул на затылок шапку.

— И тебе не хворать, гость незванный, — пластун оперся на длинную пищаль, демонстративно продув фитиль. — Мы Фроловы. Железного Дона казаки свободноживущие. А меч свой засунь себе… в трюм, целее будет. С чем пожаловал?

Купец заметно расслабился. Имя Фрола Черного для торгашей было лучшей охранной грамотой. Они знали, что я щедро плачу серебром за нужный товар и жестоко караю за обман или попытку продать секреты опричникам.

— Товарец привез, кормильцы! Соль астраханскую, сукно аглицкое, пряности индейские! А главное, — он понизил голос, перейдя на заговорщицкий тон, — привез, что ваш Атаман в прошлом годе заказывал. Серу чистую, кусковую, и свинца в чушках тридцать пудов.

Я, всё еще сидя на вышке, удовлетворенно хмыкнул. Значит, логистика всё-таки работала. Жадность купцов побеждала страх перед заставами Ивана Грозного.

Через час купец, назвавшийся Терентием, сидел в моем просторном, но аскетичном кабинете (горнице). Он пил горячий сбитень Купавы, шумно отдуваясь и косясь на мои хазарские клинки, висящие на стене рядом со странными чертежами (схемами корабельных шпангоутов, которые я рисовал углем по ночам).

Я сидел напротив, в простой льняной рубахе, изучая поданные им списки товаров, написанные кривым полууставом на пергаменте.

— Серу возьму всю. Свинец — тоже, — я отодвинул свиток. — Соль батя заберет для посада, рыбу солить. Плачу полновесным ливонским талером (серебром, награбленным во время штурма замков). Цену не торгую.

Терентий расплылся в масляной улыбке, предвкушая барыш, равный доходу с трех волжских ярмарок.

— Щедр ты, Фрол Ермолаич, как и сказывают. Даст Бог, к осени еще две расшивы пригоню, если льдом реку не скует.

— А вот тут, Терентий, есть загвоздка, — я перевел на него тяжелый, немигающий взгляд своего изувеченного левого глаза. Купец мгновенно перестал улыбаться, почувствовав пробирающий до костей холод, который я умел транслировать без всякой магии, одной лишь интонацией человека из двадцать первого века.

— Как ты прошел сюда? — тихо спросил я. — Опричные дозоры Басманова и передовые разъезды Скуратова перекрыли все северные и восточные тракты после моего стыка с ними зимой. Они ищут любой повод удавить тех, кто со мной торгует. Как тебя пропустили на Волге?

Купец тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом кафтана, и нервно оглянулся на дверь.

— Беда на Руси, Атаман. Темная беда, — голос Терентия дрогнул. — Опричнина гуляет, ровно пожар в сухом лесу. Царь-батюшка, будь он неладен, совсем умом тронулся. Басманова-то, щеголя его главного, в Слободе казнили по весне лютой смертью. Сказывают, измену королевскую (шведскую) за ним нашли, бумагу какую-то тайную.

Он не знал, что эта бумага была передана мной.

— Так вот, после его кончины Малюта Скуратов вообще с цепи сорвался, — продолжал Терентий, поеживаясь. — Везде заговоры чудятся. Дозоры с метлами по всем трактам рыщут. Нас на перевозе под Царицыном дважды трясли, всё дно баграми протыкали, искали, не везем ли серебро опальным боярам. Я им взятку сунул — бочонок персидской мальвазии (вина) да два рулона бархата. Тем и откупился. Но они предупредили: кто к Фролу Черному на Дон пойдет — того на кол без суда, как пособника чернокнижника.

Я стиснул челюсти.

Мой план по вбрасыванию компромата на Басманова сработал идеально — я уничтожил своего главного личного врага руками его же сюзерена и поссорил верхушку Опричнины. Но свято место пусто не бывает. Скуратов, оставшись единственным безальтернативным палачом, взял монополию на террор. И он не забыл своего позора под моими стенами.

— Ты прошел чудом, Терентий, — процедил я, вставая из-за стола и прохаживаясь по скрипучим половицам горницы. — Следующую расшиву они утопят, а тебя вздёрнут на рее. Экономическая удавка смыкается.

— Так что ж делать, Атаман? — купец вжался в скамью, понимая, что его прибыльный бизнес с донским атаманом накрывается медным тазом по воле безумного царя. — Без твоей селитры и защиты южные маршруты нам заказаны. Ушкуйники в низовьях Волги. Грабить начали пуще татар.

Я остановился у окна, глядя на тяжелую донскую воду.

Мой городок выжил в осаде. Мы восстановили стены, у нас снова был порох (теперь, с приездом серы, Илья запустит мельницы на полную мощность). Но что толку в неприступной крепости, если она отрезана от мира? Изоляция — это тупик. Государство не может существовать без торговли и коммуникаций.

Если опричники перекрыли сухопутные тракты, а речные пути кишат воровскими шайками, значит, у меня оставался только один выход.

Я должен был прорубить этот путь силой. Силой, которой не было равных на этих реках.

— Терентий, — я повернулся к торгашу, и в моем взгляде уже холодно горел огонь суровых инженерных амбиций. — Серебро за товар получишь у бати. Но больше на этих пузатых корытах ко мне не ходи. Жди осени в Астрахани.

— Ждать осени? А зачем?

— Затем, — я подошел к столу и развернул перед ошарашенным купцом свои наброски, нарисованные углем. — Осенью я сам приду за товаром. И я приду на таких судах, которые ни опричные дозоры, ни волжские ушкуйники не то что остановить — они к ним подойти испугаются.

На пергаменте были неумело, но четко прорисованы обводы низкого, длинного судна. В отличие от неповоротливых стругов шестнадцатого века, у него был острый, окованный железом киль для тарана. Ряды весел для маневренности в штиль. А главное — на носу и на корме чернели силуэты тяжелых, переплавленных турецких фальконетов, установленных на вертлюжных лафетах (вращающихся тумбах моей собственной разработки).

Это был проект первой на Руси тяжело вооруженной, речной броненосной (в понимании деревянной брони) канонерки. Гибрид древнегреческой триремы и кораблей огневой поддержки времен Гражданской войны в США, адаптированный под технологии и реалии Дикого Поля.

— Свят, свят… — пробормотал Терентий, крестясь при виде чертежа. — Это ж плавучая крепость, Атаман. Кто ж такое построит? Тут мастера заморские нужны, корабелы фряжские (итальянские).

— У меня есть лучшие мастера, Терентий. Голод, страх и смерть. Они учат невероятно быстро, — я аккуратно свернул чертеж и убрал его в тубус.

Глава заканчивалась. Смердящая весна, принесшая нам трупы и болезни, завершилась. Наступало лето тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Лето, в котором Дону предстояло выковать не только новые стены, но и свой собственный флот, способный сжечь речные препоны обезумевшей от террора Москвы.

И я, Фрол Черный, готовился стать адмиралом этой первой, жестокой и беспощадной речной армады.

Глава 2. Исход

К середине июня тысяча пятьсот шестьдесят шестого года степь выцвела. Палящее солнце безжалостно выжгло весеннее разнотравье, превратив землю в потрескавшийся, звенящий под подковами панцирь. Над ковылем стояло марево раскаленного воздуха, искажающее горизонт, а тишину нарушал лишь непрерывный, сухой треск цикад.

Именно из этого знойного марева на северном тракте начала подниматься пыль.

Сначала это было похоже на песчаную бурю, но дозорные на вышках не ударили в набатные колокола. Они затрубили в рога коротко, отрывисто — сигнал тревоги, означающий не военное нападение, а приближение чего-то непонятного.

Я поднялся на северный бастион, сбросив тяжелый кафтан и оставшись в одной льняной рубахе, прилипшей к потной спине. Батя и Сашка уже стояли у бруствера, вглядываясь вдаль.

То, что медленно выползало из пылевого облака, не было конницей шведских наемников или татарским туменом. Это была река человеческого горя.

Глава 4. Воровской Круг

Зима на стыке тысяча пятьсот шестьдесят шестого и шестьдесят седьмого годов обрушилась на Дикое Поле не просто холодом. Она рухнула сплошной, ревущей белой стеной, заковав Нижний Дон в метровый ледяной панцирь.

После кровавой весны, знойного лета беженцев и осенних пожаров на верфи, эта зима казалась странной паузой. Природа словно поставила войну на паузу, сковав мир морозом, от которого птицы на лету падали замертво, а вековые дубы в лесах трещали с пушечным грохотом.

Карательная рать Ивана Грозного не пришла. По зимней распутице и глубоким снегам тащить тяжелую артиллерию из Москвы на юг было самоубийством. Скуратов отложил казнь Железного Дона до весны.

Но для посада это не означало отдыха. Выживание в шестнадцатом веке — это непрерывный, изматывающий труд, где холод убивает так же верно, как татарская сабля.

Я шел по заснеженному майдану, кутаясь в тяжелый волчий тулуп. Лицо обжигало колючим ветром, дыхание мгновенно оседало инеем на отросшей бороде. Под валяными сапогами скрипел сухой, как песок, снег.

Городок жил. Он пульсировал, спрятавшись от стужи в дымных, полутемных избах и землянках. Над закопченными крышами густо валил сизый дым — топили всем, что могли нарубить в окрестных балках.

Я спустился к реке. Дон превратился в широкую, белую дорогу.

Там, на льду, несмотря на лютую стужу, чернели десятки фигур. Это были мои люди, добывающие пропитание. Рыбный промысел зимой был делом суровым. Мужики в рваных армяках и треухах, пыхтя и матерясь, били толстый лед тяжелыми пешнями — железными ломами на длинных черенках. Вода, выступающая из прорубей (майн), мгновенно замерзала на краях ледяными наплывами.

— Давай, тяни, родимый! Не дай ей слабину! — ревел перекрывая ветер Сашка, руководящий артелью рыбаков.

Из черной воды с плеском и хрустом вытягивали длинную, сплетенную из конского волоса и конопли сеть. И в ней, серебрясь толстой чешуей на тусклом зимнем солнце, бились гигантские сазаны, сомы и осетры. Рыба, едва попав на лед, застывала в камень за считанные минуты. Ее тут же грузили на волокуши и тащили в посады — солить, вялить и морозить впрок.

Эта рыба была нашей валютой выживания. Амбары с зерном после наплыва беженцев сильно опустели, и теперь Дон-батюшка кормил нас своим мясом.

Оставив реку, я зашел в длинный, приземистый барак кожевенников, выстроенный у самой крепостной стены.

Внутри стоял тяжелый, тошнотворный, кисло-сладкий дух дубильных веществ, квасцов и сырого мяса. В полумраке, освещаемом лишь тусклым светом десятка лучин (тонких березовых или сосновых щепок, закрепленных в железных светцах над корытцами с водой, чтобы не случилось пожара), трудились люди.

Они сидели на низких скамьях, скребя дугообразными тупыми ножами-стругами размокшие шкуры убитых лошадей и волов, снимая мездру (остатки мяса и жира). Другие, по колено в вонючей жиже, мяли кожи деревянными билами, пропитывали их дегтем и конским салом, чтобы они стали мягкими и не трескались на морозе. Из этой сыромятной кожи мы шили портупеи, ремни для пушечных лафетов, зимние торбаса (обувь) и ножны.

— Не спи, Игнат! Скреби ровнее, дыру протрешь — шкура на выброс пойдет! — покрикивал старший артельщик, слепой на один глаз туляк.

Работали молча, стиснув зубы. Женщины в дальнем углу сучили жесткую, как проволока, пеньковую нить для корабельных канатов, монотонно раскачиваясь взад-вперед. Их тени, отбрасываемые неверным светом лучин, плясали по бревенчатым стенам, словно призраки.

Осмотрев работу и убедившись, что процесс идет без сбоев, я вышел на мороз, с облегчением вдыхая ледяной, но чистый воздух.

Мои галеры — три огромных, черных от смолы остова — стояли на стапелях, намертво вмерзшие килями в ледяные колодки. Их укрыли лапником и шкурами от снегопадов. Они ждали вешних вод, чтобы сойти на воду и принять на свои палубы бронзовую смерть фальконетов.

К вечеру я вернулся в свой курень.

Здесь, за толстыми дубовыми стенами, проконопаченными мхом, царил другой мир. Огромная глинобитная печь, занимавшая чуть ли не четверть горницы, дышала спасительным, ровным жаром. В курене вкусно пахло свежепеченым хлебом, сушеным чабрецом и разогретым пчелиным воском.

Я скинул тяжелый тулуп и мерзлые сапоги, оставшись в грубых шерстяных носках и исподней рубахе. Правое плечо противно ныло — старая рана всегда чувствовала перемену давления перед сильными буранами. Я сел на широкую лавку у стола, вытягивая гудящие ноги к огню.

Купава неслышно подошла сзади. Ее теплые, сильные руки легли мне на плечи, умело и мягко разминая сведенные судорогой мышцы. Она была одета в простую домашнюю рубаху, волосы заплетены в толстую косу. В ее движениях была та спокойная, глубинная женская мудрость, которая исцеляла лучше любых эмпатических трансов.

— Устал, Атаман мой… — тихо проворковала она, скользя пальцами по рубцам на моих ключицах. — Ледяной весь, ровно из проруби вылез.

— Нормально, Купава, — я откинул голову назад, прижимаясь затылком к ее животу, закрывая глаза. — Зима лютая. Но это хорошо. Чем крепче лед, тем дальше каратели. Нам бы до апреля продержаться, пока корабли смолой не просохнут окончательно.

Она обошла скамью и села рядом, поставив передо мной глиняную кружку с горячим, густым сбитнем, заваренным на меду и пряностях (остатках той самой роскоши, что мы выменяли у купца Терентия).

— Продержимся, Фрол. Люди к тебе прикипели. Страх-то у них есть, суровый ты… но они видят, что ты их из грязи в люди тянешь. Амбары полны, никто с голодухи кору не гложет, как на Руси сейчас.

Я сделал большой глоток. Горячая сладкая жидкость обожгла пищевод, разливаясь блаженным теплом по измученному телу.

Но мой мозг, запрограммированный на постоянное сканирование угроз, не мог расслабиться до конца даже в этом уюте.