Бесплатный фрагмент - Тот, кто видит долги

Глава первая. Заявка

К Мареку приходили поздно. Всегда поздно. Люди тянут до последнего, ждут, что само пройдет, и идут к нему только тогда, когда деваться уже некуда. Тогда кто-нибудь тихо называет им его имя. И они звонят.

Вера с Литейной позвонила в среду. Пустила к себе только в пятницу. Два дня решалась. По телефону голос у нее был деловой, будто вызывает сантехника. У двери от этой деловитости не осталось ничего.

— Вы Марек, — сказала она. Не спросила.

— Я.

— Проходите. Тихо только. Ребенок спит.

Дом был старый, из тех, что поставили давно и с тех пор лишь подкрашивали фасад. Марек поднялся на четвертый пешком. Лифт работал, он слышал, как тот возится в шахте, но по лестнице ему было привычнее. Пока идешь, слышишь дом. Где ругаются, где топят, где тихо, но не по-хорошему. На третьем кто-то жарил лук. А с четвертого тянуло тем холодком, который сквозь кожу не проходит и который Марек чувствовал не кожей.

В прихожей он разулся, хотя она не просила. Так проще. Когда человек видит, что ты снял ботинки у него дома, он начинает чуть больше доверять. А без доверия люди врут, и потом это вранье приходится вычищать из головы дольше, чем делать саму работу.

Квартира была теплая. Батарею он тронул на ходу, пальцами, будто поправляя штанину. Горячая. Топили как следует. И при этом в комнатах стоял холод.

— Чаю? — спросила Вера.

— Давайте.

Чаю ему не хотелось. Но кружка на столе была нужна.

Кухня как кухня. Обои в мелкий цветочек, на холодильнике магниты, под одним детский рисунок. Солнце с лучами, дом, три человечка, взявшись за руки. Марек посмотрел на рисунок чуть дольше, чем надо было.

— Дочка, — сказала Вера, поймав его взгляд. И зачем-то добавила: — Ей семь. Даша.

Он кивнул. Сел. Огляделся уже по-настоящему, не пряча этого.

На подоконнике стоял горшок с геранью. С одной стороны цветок был живой, с другой засох, будто его поделили линейкой. Марек видел такое много раз. Рядом с человеком, который взял у Силы в долг и еще не расплатился, живое понемногу гибнет. Первыми сохнут цветы на окне, трава под подъездом. Герань засохла ровно с одной стороны, с той, где по дому ходил должник.

Часы на стене стояли. Стрелки замерли на без четверти три. Он не стал спрашивать, когда встали. И так ясно.

Вера поставила перед ним кружку. Заваривала при нем, пар шел над ободком. Марек обхватил кружку ладонями и стал слушать. Не Веру. Кружку.

Долг тянет из дома тепло, как тянет из цветка жизнь. Там, где он лежит, все остывает быстрее, чем должно, и Марек давно проверял дома этим способом, а не только по герани на окне. Пар осел за минуту. Он подержал ладони еще немного, и фарфор под пальцами стал комнатный. Как будто чай простоял на столе полчаса.

— Рассказывайте, — сказал он.

Она села напротив. Руки положила на стол, убрала на колени, снова на стол.

— У мужа неделю назад все получилось. Контракт. Большой, мы такого три года ждали. Он пришел домой, а я его таким не видела никогда. Счастливый. Я и сама обрадовалась сначала, а потом ночью лежу и думаю… — Вера замолчала. — Слишком уж все ровно легло. Тот заказчик с другими работал лет десять. А тут раз, и к нам. Ни с того ни с сего.

— Муж где сейчас?

— На работе. Он не знает, что я вас позвала.

Марек это и так понял. Мужики, которые берут удачу, к таким, как он, не ходят. Ходят жены.

— Он вам говорил, что что-то делал? Ходил к кому-то, платил кому-то?

— Нет. — Слишком быстро. — Он бы не стал. Он в это вообще не верит.

Она врала не Мареку. Себе. Марек к этому привык и спорить не стал. Отпил остывший чай, поставил кружку.

— Скажу как есть, — сказал он. — А вы решайте, что делать.

— Скажите.

— Ваш муж взял в долг. Не деньги. Он занял удачу, вот эту, с контрактом. Сам или через кого, уже неважно. Важно, что занял. И теперь по этому счету придут.

Вера сидела очень прямо.

— Кто придет?

— Никто, — сказал Марек. — Это не человек, с которым можно сесть и договориться. Тут как со счетчиком. Включил свет, счетчик намотал, счет пришел. Только этот счет приходит не деньгами. И не всегда тому, кто включал.

— А чем?

Вот тут была самая паршивая часть. Он всегда до нее доходил и всегда хотел бы промолчать.

— Ровно на столько, на сколько повезло, случится наоборот. Беда. И ляжет она не обязательно на мужа. Чаще на того, кто ближе всего.

Вера медленно повернула голову туда, где за стеной спала дочь. Лицо у нее стало пустое.

— На Дашу, — сказала она тихо.

— Может, на Дашу. Может, на вас. Я пока не знаю на кого. Это можно посмотреть.

— Посмотрите.

Марек поставил кружку на середину стола, чтоб не мешала. Есть вещи, которые проще делать, когда клиент видит хоть что-то, а не пустые твои глаза.

Он протянул руку через стол ладонью вверх.

— Дайте руку. Не бойтесь, не больно.

Вера дала. Пальцы у нее были ледяные, хотя в кухне было тепло. Марек прижал два своих пальца к ее запястью, к тому месту, где бьется. Так проверяют долг. У человека, за которым тянется непогашенное, там есть точка, где пульс пропадает, а кожа делается матовой и холодной, как металл на морозе.

У Веры пульс шел ровно. Своя точка у нее была чистая. Долг сидел не на ней.

Значит, надо было смотреть дальше, вдоль. Он закрыл глаза.

Марек умел то, чего почти никто не умел. Он видел долг не как примету, а сразу, то какой он есть. Тонкую натянутую нить, которая идет от должника куда-то вверх, в темноту, к тому, у кого занимали. И вторую нить, потолще, которая свисает вниз, к расплате, к тому, на кого счет упадет. По этой второй нити и понятно, кому платить.

Он нашел долг Вериного мужа сразу. Занял тот и правда много, нить была толстая, тяжелая, налитая. Марек повел по ней вниз, к расплате, чтобы увидеть, куда она нацелена.

И остановился.

Нить была перерезана.

Не оборвана сама собой, такое бывает, когда счет уже отдали. Ее перерезали и завязали заново. Кто-то взял расплату, которая шла на эту семью, и перебросил в сторону, на кого-то другого, за пределы квартиры, за пределы дома. Даша была чиста. Вера была чиста. Беда, которая должна была свалиться на ребенка, теперь висела на ком-то чужом, незнакомом, кого Марек отсюда даже разглядеть не мог.

Такое умел делать он. Только он. Перебросить чужой счет, снять его с одной шеи и повесить на другую. Это была его работа, его дар, за это ему платили и за это его звали.

Он присмотрелся к узлу, которым перевязали нить.

И холод пошел у него по спине, отдельно от того холода, что стоял в квартире.

Узел был завязан его рукой. Тем самым способом, каким вязал он сам. У каждого, кто умеет, свой почерк, как подпись, спутать нельзя. А это был его почерк. До последнего оборота.

Марек открыл глаза. Вера смотрела на него, вцепившись в край стола.

— Что? — выдохнула она. — Что там? Плохо?

Он выпустил ее руку. Помолчал, приводя лицо в порядок.

— С ребенком все хорошо, — сказал он наконец, и это была правда. — И с вами. Долг с семьи снят. Никто из вас платить не будет.

Вера обмякла, будто из нее вынули стержень. По щеке пошла слеза, она смахнула ее злым движением.

— Снят? Совсем? Вы его сняли?

— Не я, — сказал Марек. И тут же пожалел, что сказал.

— А кто?

— Не знаю. — Это тоже была правда, и от нее было совсем нехорошо. — Кто-то уже позаботился до меня. Раньше. Вам повезло.

Он видел, что она хочет спросить еще, и видел, что не решается. Люди в такие минуты хватаются за хорошее и боятся спугнуть. Вера выбрала поверить. Это было проще, чем понять.

— И еще, — сказал Марек, вставая. — Мужу передайте, чтоб больше так не делал. Второй раз может прийти без предупреждения. И следующий раз может достаться уже вам. Или Даше.

Вера кивала, но он видел, что половину она уже не вмещает.

Она сходила в комнату и вернулась с конвертом. Марек взял, не считая, убрал во внутренний карман. Считать при клиенте он не любил. Посчитает дома.

У двери, обуваясь, он еще раз глянул на рисунок на холодильнике. Три человечка. Солнце.

— Берегите ее, — сказал он. — Так, на всякий.

Вера не ответила. Закрыла за ним дверь, и он услышал, как повернулся один замок, потом второй.

На лестнице он постоял. С четвертого больше не тянуло холодом. Кто-то сделал за него его работу, чисто и аккуратно, его же руками, и ушел, не оставив ничего, кроме узла.

Такого не бывало. За пятнадцать лет ни разу.

На улице висел мелкий дождь, из тех, что не идут, а просто стоят в воздухе. Марек поднял воротник и пошел к остановке. Он думал не про деньги в кармане и не про Веру. Он думал про то, что где-то в городе есть еще одна рука, которая вяжет узлы, как его.

А это, если по-честному, было невозможно.

Домой он добрался к десяти. Троллейбус, потом три двора насквозь, потом его подъезд с вечно перегоревшей лампочкой на площадке. Про лампочку он давно перестал писать в домоуправление.

Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего. Марек жил один и давно. Кровать, стол, полки с папками, чайник. На полках лежала вся его работа за пятнадцать лет, тетрадь к тетради. Он был из тех, кто записывает. В его ремесле память подводит чаще, чем у прочих, и он рано понял, что все надо выносить на бумагу, пока не забыл.

Он поставил чайник. Достал конверт, пересчитал. Вера заплатила больше, чем он назвал бы. Так делают те, кому очень страшно.

Пока грелась вода, он сел и позволил себе то, чего не позволял при людях. Подумать про себя.

Марек не всегда был таким. Он помнил тот вечер, каждую минуту его, хотя прошло уже семнадцать лет. Ему было девятнадцать. Его пырнули ножом в переходе за гаражами, из-за куртки и мелочи в кармане, глупо, ни за что. Он лежал на бетоне, и было очень холодно, и он чувствовал, как из него уходит тепло, толчками, в такт сердцу. Он тогда понял, что умирает и без ужаса, сил на ужас уже не было.

И в этот холод пришло что-то.

Он до сих пор не знал, как это назвать. Не человек, не свет, ничего из того, что рисуют в книжках. Просто в переходе, кроме него и его крови, появилось что-то огромное, внимательное, и оно на него смотрело. Ему стало любопытно. Мареку до сих пор было тошно вспоминать это чувство: он умирал, а оно разглядывало его, как разглядывают жука на ладони. С интересом.

А потом оно его подобрало.

Марек очнулся утром в том же переходе, целый. Рубашка в крови, дыра от ножа в куртке, а на теле ни царапины. И в нем поселилось знание, которого раньше не было. Он смотрел на прохожих и видел нити. Он знал, кто из них должен, и кому, и сколько. Он знал, что это называется Силой, и знал, что теперь у него с ней договор. Чего Сила хочет, зачем подобрала именно его, он не знал тогда и не знал сейчас. Он много раз пробовал понять и всегда упирался в стену.

Сила была не человек и не бог. Она не отвечала на вопросы, не карала и не награждала. Она просто была, как погода, как море. Давала в долг всякому, кто просил, и всякого, кто не платил, обирала вслепую. Люди не выбирали, чем расплатятся. Один брал удачу и через полгода терял ребенка, даже не сразу понимая, за что. Другой одалживал на час чужую память, чтобы вскрыть замок, а потом сколько ни старался не мог вспомнить лицо родной матери. Третий покупал себе минуту нечеловеческой скорости, чтобы уйти от погони по темному двору, и Сила забирала за это не деньги, а годы, или вкус хлеба, или страх, а без страха, как оказывается, долго не живут. Что именно заберет и когда, не знал никто заранее. Сила решала сама и потом не объясняла.

С Мареком у нее было иначе.

Он один брал у нее с открытыми глазами. Просил и заранее знал цену. Хочешь час чужого умения, изволь, вот что за это уйдет, решай. Чаще он отказывался. Но иногда, редко, когда ему было чем-то любопытно самому, он чувствовал, как Сила будто усмехается и дает даром, без расплаты. Просто так, потому что ей стало интересно, что он затеял. Это пугало его сильнее всего. Когда огромному и непонятному становишься интересен, это не к добру.

А главное, он умел перебрасывать. Взять чужую расплату и перевесить ее в другое место или в другую форму. Снять смерть с ребенка и оставить семье долгую болезнь, которую можно лечить. Убрать разорение и оставить человеку хромоту, которая догонит его через год на пустом месте, оступится на ровной дороге и не поймет, за что. Равный переброс, беду на беду той же тяжести, но помягче по виду, давался Мареку тяжело, выбивал его дня на три. А если он пробовал сделать счет по-настоящему меньше, его выворачивало так, что он потом отлеживался неделю и боялся, что в следующий раз не встанет.

Он мог делать это редко. Раз в месяц, край, два, если совсем прижмет. Если он помогал чаще, если жадничал, тень начинала подбираться к нему самому, и он видел ее приближение заранее, как видел чужие нити. Свою собственную расплату за доброту. Пока он держал меру, тень стояла в отдалении. Он держал меру пятнадцать лет.

И вот сегодня кто-то перебросил долг с Вериной семьи, его почерком, его узлом, и ушел.

Чайник давно вскипел и остыл. Марек этого не заметил.

Он встал, подошел к окну. Двор был пустой, мокрый, под единственным фонарем стояла лужа и в ней дрожал свет. Ему нужно было спросить. Был только один, у кого можно спросить, и Марек этого разговора всегда избегал, потому что после него дурно спалось.

Он сел на пол, спиной к кровати, как привык. Закрыл глаза. И потянулся к своей нити, к той, что шла от него вверх, в темноту, к Силе. Она всегда была на месте, натянутая, живая. Он редко ее трогал, а сейчас тронул.

Он не говорил словами. Со словами Сила не работала. Он просто подумал вопрос, всем собой сразу, как думают о боли. Есть еще один такой, как я? Кто-то, кто умеет вязать мои узлы?

Обычно Сила на такое не отвечала никак. Молчала, как молчит небо, если крикнуть в него.

Сейчас она ответила.

Марек почувствовал, как по его нити сверху потекло тепло, легкое, короткое, и в ладонь ему будто вложили что-то. Он открыл глаза. На полу перед ним лежал маленький займ, крошечный, из тех, что он иногда просил на пустяки. Взять на минуту чужую зоркость, услышать за стеной, вспомнить забытое имя. Он не просил ничего. А Сила дала.

Даром, без выплаты долга.

Она давала ему даром только тогда, когда ей было интересно.

Марек сидел на полу, держал в руке пустячную силу, которую не заказывал, и понимал одно. Он спросил, есть ли еще один такой, как он. И огромное, внимательное, которое семнадцать лет назад разглядывало его умирающим на бетоне, сейчас наклонилось к нему снова, с тем же самым любопытством, и ответило.

Ему тоже было интересно.

Глава вторая. Условия

Марека находили по-разному, а выходило всегда одинаково. Кто-то шептал кому-то на кухне, тот передавал дальше, и через третьи руки до человека добирался номер телефона без имени. Вывески у Марека не было. Такие, как он, рекламу не дают.

Про долги в городе знали все и не знал никто. Знали, как знают про смерть: где-то она есть, но не у нас, не сегодня, лучше не поминать. Большинство людей проживали жизнь и ни разу ничего у Силы не брали. Кто-то и не верил, пока не прижмет. А прижимало редко, но крепко, и тогда человек, который вчера смеялся над бабкиными сказками, ночью сидел на кухне и по памяти собирал, кому бы позвонить.

Занимали от безнадеги. Когда врачи разводили руками, когда суд шел ко дну, когда завтра надо было отдать долг, которого нет, а не отдашь, и семье конец. Тогда находился кто-то добрый, знающий, и говорил: есть способ. И объяснял, что за все надо платить, но про цену всегда говорил вскользь, будто это мелочь. Про цену никто не любил договаривать до конца. Марек как раз и был тем, кто договаривал.

Было такое утро, когда светло, а солнца нет. Облака были однородного серого цвета, как застиранная простыня. Марек приготовил кофе в кофеварке, называемой туркой, старой, доставшейся от отца, приемного отца. Он пил его у окна, стоя. Во дворе дворник подметает мокрые листья, а они не подметались. Таким было обычное утро.

В 9 часов поступил первый звонок: по телефону говорил мужчина; голос был грубым, можно сказать, хриплым, как будто человек не спал всю ночь.

— Мне сказали, вы можете посмотреть, — сказал голос. — Ну, это. Долги.

— Могу, — сказал Марек. — Кто дал номер?

Всегда спрашивал. Ему важно было знать, откуда тянется ниточка, кто кому что нашептал. Иногда по одному этому уже становилось ясно, с чем придется иметь дело.

— Свояк. Ему год назад помогали, он говорил. Фамилий не надо, да?

— Не надо. Адрес.

Мужчина жил на окраине. Своего рода промзона — мешанина из домов, гаражей и заброшенных складов. Марек уехал. Он давно понял, что если человек решил позвонить, тянуть нельзя, надо выезжать прямо сейчас: к вечеру собеседник о звонке передумает, а долг никуда не денется и будет только расти. Дом представлял собой двухэтажную барачного типа постройку, которую давно пора было снести, а она все не сносилась. У двери курил мужчина лет сорока пяти, руки у него были все в мазуте, будто он только что вылез из-под машины. Это был Костя.

— Вы Марек? — Костя бросил окурок, не докурив. — Пойдемте. Жена на работе, никого нет.

В квартире пахло железом и жареным. На кухне на газете лежали разобранные детали, какая-то втулка, пружины. Костя работал руками, это Марек увидел сразу. И увидел другое.

На подоконнике сохли не цветы. Сох сам подоконник, дерево пошло трещинами, серое, будто из него выпили влагу. Долг был тяжелый и стоял тут не первый день.

— Садитесь, — сказал Костя. — Чаю? Или это, не пьете на работе?

— Сядьте сами, — сказал Марек. — И руку дайте.

Костя сел, вытер ладонь о штаны, протянул. Пальцы у него были горячие, живые, а вот запястье холодное. Марек прижал два пальца, нашел точку. Она была, матовая, глубокая. Костя должен был крепко.

— Рассказывайте, как брали, — сказал Марек. — Только честно. Я все равно увижу, если соврете, только время потеряем.

Костя долго молчал. Потом заговорил, глядя в стол.

— Полтора года назад, — сказал Костя. — Мне дали машину. Надо было посмотреть тормоза. Это была новая система, чего я раньше никогда не видел. Было бы стыдно признаться, что я заблудился, а деньги мне очень были нужны. Так что я… — Он остановился и сглотнул. Мне один человек рассказал, как попросить. Чтоб на час стать таким, кто умеет. Руки чужие, голова чужая, а делаешь сам. Я попросил. И сделал. Так сделал, как сам бы за неделю не сделал.

— Ты сделал это?

— Я сделал. И я сделал так, что это сработало, чего я не смог бы сделать за неделю, если бы это зависело от меня.

— И что случилось?

— Он привез жену и ребенка домой из больницы после родов. Он не разбил ее. Я боялся, что услышу об этом в вечерних новостях, но не услышал. И они добрались домой.

Костя поднял глаза, в них было подобие надежды.

— Я сделал что-то хорошее. Эти люди живы. Этого ли достаточно, чтобы не нести строгой ответственности за свои поступки?

— Это очень распространенный аргумент, — сказал Марек. — Что для того, кто совершает добрый поступок, воздаяние тоже должно быть добрым.

— Но Сила, — продолжил Марек, — не действует таким образом. Силе было все равно, кого он перевозил, и Силе было все равно, кого он возвращал. Когда ты перенимаешь навык у кого-то другого, ты расплачиваешься своим собственным.

— Тебе воздают за то, что ты взял, — сказал Марек. — Не за то, что ты сделал. Ты должен различать эти два действия.

Марек закрыл глаза, чтобы рассмотреть нить. Прядь спускалась во тьму, натянутая и готовая принять все, что Сила намеревалась забрать. Не все могли видеть путь, но Марек знал дорогу. Долг всегда будет тесно связано с тем, что было изначально взято у тебя. Когда ты берешь на себя опыт другого мастера, твой долг будет исходить из глубины твоих собственных талантов.

Не прошло и минуты, как Марек понял, куда это ударит. Нехорошее место, это точно.

— Плохо? — спросил Костя.

— Она хочет забрать руки, — медленно ответил Марек. — Вместо этого она хочет забрать все, чему учил тебя твой отец. Он научил тебя всему, он направлял тебя, и она лишит тебя этого! Ты будешь сидеть там, уставившись на двигатель, понятия не имея, с чего начать, и ты всегда будешь думать о своем отце, но не будешь помнить, чему он тебя научил.

Костя побледнел как полотно; смерть отца, очевидно, все еще сильно его ранила.

— Неужели ничего нельзя сделать? — неуверенно спросил он. — Говорили, что ты можешь что-то здесь сделать…

Вот тут начиналась настоящая работа.

— Да, я могу это сделать, я исправлю это, — заявил Марек. — Но я не могу убрать долг, долг есть долг, кто-то должен будет его погасить. Я просто изменю форму; я попрошу ее взять что-нибудь другое вместо этого, что-нибудь полегче: возможно, лишить тебя воспоминаний об отце, возможно, временно лишить тебя использования рук. Ты будешь страдать от болей в суставах полгода, не сможешь работать, но потом это закончится. Я позабочусь об этом. Это будет тяжело, но ты переживешь это испытание, и твой отец не оставит тебя.

— Хорошо! Делай тогда! Сделай так! — рявкнул Костя.

Марек поднял ладонь.

— Погодите. — Марек поднял ладонь. — За это придется доплатить. Сила не меняет форму просто так. Хочешь помягче, положи сверху что-то еще, от себя. И вот это уже вы решаете, не я.

— Что доплатить? Деньги?

— Сила требует платы за новую форму. Я не могу изменить ее так просто. Чтобы сделать что-то легче, должна быть добавлена другая плата от человека, чью плату я получил. Это не мне решать, это тебе.

— Зачем этот дополнительный сбор, деньги?

— Деньги? Нет. — Марек на мгновение замолчал. — Она хочет сладости. Она потребует вкус сахара, сладкого, как мед или мармелад, навсегда. Ты будешь есть, но не будешь знать, почему это вкусно.

Костя не сводил с него глаз.

— Вкус сладости? Зачем ей это?

— Я не знаю, — признался Марек, — и можешь быть уверен в этом. — Он почувствовал, как его укололи булавкой. — Она в последнее время так делает. Она начала собирать по мелочи. Вкус, определенные цвета, умение свистеть. Вначале она брала только большие вещи. Теперь она просто копит их, у нее есть цель, которую я не могу понять. Я не могу сказать, почему она собирает это, она мне не говорит, и не обязана.

Хотя это было сказано небрежно, слова застряли у него в голове. С тех пор как он стал посредником в Силе, за последний год таких случаев стало появляться все больше и больше. Она начала торговаться так, что он понятия не имел, зачем. И хотя он больше не пытался искать какую-либо логику в том, что делает Сила, он все же чувствовал ее изменения, как старик чувствует погоду в костях.

Костя думал долго. Потом махнул рукой.

— Да и черт с ним, со сладким. Мне пятьдесят скоро, я и так… Отца оставьте. Слышите? Отца не отдам.

— Уверены?

— Уверен.

Костя решил для себя, своим мозгом.

Потом была работа, и Марек выполнил ее.

Ему не нужно было пользоваться перебросом долга на другого человека, ибо переброс был для самых крайних случаев, когда не было другого выхода, когда на кону стояла жизнь ребенка или чья-то жизнь, потому что трансфер так истощал Марека, что он неделями лежал плашмя на спине.

На этот раз оказалось достаточно просто ухватиться за нить, установить контакт с Силой и выдвинуть новые предложения — идею обмена.

Сила молчаливо согласилась, как и во всем остальном.

Ей нравились обмены, в которых человек своими руками вносил что-то в весы.

Когда Марек открыл глаза, подоконник за спиной Кости уже не трещал. Дерево осталось серым, но живым.

— Все, — сказал Марек. — Через недельку заболят руки. Терпите, не пугайтесь, это оно и есть. К весне пройдет. И сладкого не ищите, его для вас больше нет.

Костя молчал, потом вдруг закрыл лицо ладонями. Плечи у него затряслись. Марек отвернулся, дал ему минуту. Он не любил на это смотреть. Люди плакали от облегчения так же, как от горя, разницы почти не было.

Костя проводил его до двери, сунул конверт. Марек убрал, не смотря внутрь.

— Слушайте, — сказал Костя уже на пороге. — А тот, кто мне про Силу рассказал. Ну, как просить. Он не такой, как вы? Он тоже видит?

Марек остановился.

— Какой он был?

— Да обычный. В кафешке познакомились, разговорились. Он будто и не про меня говорил, а так, байку травил, а у меня в голове осело. Я потом сам додумался попросить. — Костя нахмурился. — Я его и не вспомню теперь. Лицо как в тумане.

Вот это было плохо. Человек, после которого не помнят лица. Марек знал одну расплату, которая так работала, заем присутствия, когда сам стираешься из чужой памяти. Но чтобы кто-то пользовался этим нарочно, ходил по кафе и ронял людям в голову мысль занять у Силы, а потом уходил, не оставив лица. Это опасно.

— Если еще раз встретите, — сказал Марек, — не разговаривайте. И мне позвоните.

Он вышел на тусклую серую улицу и остановился у гаражей.

У Веры кто-то долг снял. Здесь, судя по всему, было наоборот — кто-то его заводил, как заводят часы, которых никто не просил заводить. Смысла во всем этом по-прежнему не было. Только теперь стало ясно: нити две, и они идут рядом, почти вплотную. Мареку это не нравилось.

Второй раз с ним связались на следующий день, в троллейбусе. Женщина, немолодая, из тех, что привыкли отдавать приказы и не ждать.

— Приезжайте сегодня, — сказала она. — Не завтра. У нас беда с внуком.

Дела с детьми Марек не любил. Такие звонки почти всегда означали самое плохое. Он записал адрес и сошел на ближайшей остановке.

Опять другой конец города. Дождь, который лил второй день. Ряд старых сталинок, высокие потолки, лепнина по карнизам, все как полагается. Дверь открыла сама хозяйка — сухая, прямая старуха, которой можно было дать все семьдесят. Одета в темное.

Где-то в глубине квартиры кто-то всхлипывал. Глухо и безнадежно, будто плачет уже давно и не может остановиться.

— Проходите, — сказала старуха. — Я Нина Львовна. Сын с невесткой там, будут мешать — не обращайте внимания. Слушайте меня.

На диване сидела женщина лет сорока, лицо опухшее от слез. Рядом стоял мужчина, спиной к ней, лицом к окну.

А на стуле у окна сидел ребенок, завернутый в плед. Мальчик лет десяти. Он не двигался, только грудь поднималась и опускалась. Глаза были открыты. А мальчика в них не было.

— Гриша, — сказала мать и снова заплакала. — Гришенька.

Марек сел на стул напротив кресла. Мальчик был холодным на ощупь, тело — жесткое, будто сведенное судорогой. Марек взял его тонкое запястье. Пульс бился сильно, но вся рука уже онемела.

Такой долг у ребенка Марек видел нечасто.

— Что он занял? — спросил Марек, не оборачиваясь.

— Мы не знаем, — быстро сказала мать. — Он ничего не мог, он же ребенок, он…

— Он занял ум, — сказала Нина Львовна ровно. — Я знаю, потому что я слышала, как он просил. Он думал, я сплю. В школе травили, что тупой, что двоечник. Он попросил, чтобы стать умным. На одну контрольную. Чтобы они замолчали.

Мать зарыдала в голос. Отец у окна не шевелился.

Нить была короткая и мерзкая на вид. Мальчик занял на час чужой разум — взрослый, чей-то очень умный. Теперь Сила забирала плату. С детьми так бывает: они не понимают, сколько берут, и берут через край. Сила вытягивала его собственный разум до дна, оставляя тело, дыхание и пустоту.

— Сколько у нас времени? — спросила Нина Львовна.

— Мало, — сказал Марек. — День, может, два. Потом заберет все.

— Сделайте что-нибудь. — Мать упала на колени рядом. — Я заплачу, сколько угодно, все продам. Спасите его.

Марек молчал. Он смотрел на нить и думал.

Форму платы можно было изменить. Марек мог попросить Силу заменить долг — оставить мальчику разум, а взамен забрать что-то другое. Но у такой замены была своя цена, и сам мальчик заплатить ее уже не мог — его почти не осталось в комнате. Значит, платить должен был кто-то из своих. Своим собственным разумом. А чьим именно — решать не Мареку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он и встал, чтобы видеть всех троих. — Мальчику вернуть все как было нельзя. Долг есть, его платят. Что я могу. Я могу попросить, чтобы забрали не весь ум, а половину. Он останется тихим, медленным, будет говорить с трудом, считать не сможет. Но он будет. Будет вас узнавать, будет Гриша. Не тот, но Гриша.

— Да, — выдохнула мать. — Да, только чтоб узнавал.

— Это еще не все. — Марек говорил жестко, чтобы дошло. — За то, чтобы поменять форму, надо доплатить. Мальчик не может, он пустой. Значит, платит кто-то из вас. Своим. Не деньгами. Сила возьмет годы жизни у того, кто согласится. Не знаю сколько, она сама решит. Может пять, может пятнадцать. И берет она их не потом, а сразу, вы просто однажды не проснетесь раньше срока и не поймете, что оплатили. Вот это вы решайте между собой. Я подожду на кухне.

Он вышел из комнаты, сел в коридоре у окна и стал ждать. За стеной началось то, что он слышал уже сотни раз и так и не смог к этому привыкнуть.

Мать кричала, что отдаст все, все свои годы, до последнего. Отец впервые подал голос — сказал, что так нельзя, что у них еще маленькая дочь и матери нужно быть рядом, растить ее. Старуха молчала. Один раз сказала что-то тихо — и все замолчали.

Марек не расслышал слов. Но когда он вернулся, на коленях рядом с мальчиком стояла Нина Львовна и держала его за руку.

— Я, — сказала она. — Мне семьдесят три. Мне не жалко. Берите с меня.

Марек кивнул. Он не пытался их переубедить. Чьим разумом платить — решает семья, не он.

Он взял руку мальчика, потом руку старухи.

Потянулся к Силе — и замер.

На нити мальчика была метка. Слабая, едва заметная, но была. Кто-то уже смотрел на этот долг. Кто-то был здесь раньше Марека — тронул нить, но ничего не забрал и ничего не передал, будто протянул руку и не решился взять. Узел, которым метят такие места, был завязан знакомой рукой. Тем же почерком, что и на кухне у Веры.

Марек замер на секунду. Только на секунду.

Кто-то стоял рядом с этим мальчиком раньше него. Смотрел — и не сделал ничего, кроме как уйти. Зачем смотреть, если не помогаешь? Зачем ходить по чужим долгам, трогать их — и не забирать?

Он заставил себя приступить к работе. Мальчик был важнее этих вопросов.

Марек предложил Силе замену: годы старухи — за половину разума, что вернется Грише. Сила приняла и, как всегда, не издала ни звука.

У Нины Львовны чуть дрогнула рука — она сама этого не заметила. И мальчик вдруг моргнул. Медленно, тяжело, будто впервые за долгий срок. И отвернулся.

— Баба, — сказал он невнятно, как совсем маленький. — Пить.

Мать закричала и кинулась к нему. Марек отошел к двери. Его работа тут была сделана, дальше это была их жизнь, не его.

Нина Львовна проводила его сама. У порога она посмотрела на него сухими, все понимающими глазами.

— Он ведь не совсем поправится, — сказала она. Не спросила.

— Нет.

— Я знаю. Я не дура. — Она помолчала. — Спасибо, что не соврали. Мне все врут в последнее время, жалеют. А я старая, мне правду легче.

Марек кивнул и ушел. Про второго он ей говорить не стал. Незачем было пугать человека, который и так отдал все.

На улице он закурил, хотя давно бросал. Второй ходил по тем же адресам, что и он. Осматривал долги детей и не помогал. От этой мысли было холоднее, чем от осеннего ветра.

Третий звонок был вечером, когда Марек уже думал ехать домой.

Голос старушечий, спокойный, даже какой-то извиняющийся.

— Простите, что беспокою, милок, — сказала бабушка. — Мне соседка ваш номерок дала. У меня, наверно, ерунда, но я подумала, вдруг вы глянете. Со мной что-то не то делается, а доктора ничего не находят.

Ерунда так ерунда. Марек все равно поехал, дом был по дороге.

Бабушка жила одна, в чистенькой однушке, где все стояло по местам, салфеточки, фотографии на серванте. Сама маленькая, аккуратная, в вязаной кофте. Напоила бы чаем, если б он дал.

— Вот, посмотрите, — сказала она и протянула руку сама, будто знала, как надо. — Только я ничего не занимала, милок. Мне и не у кого, я одна. Муж помер, детей бог не дал. Что мне занимать.

Марек взял ее руку и стал искать точку. И не нашел.

Точки не было. Запястье было теплое, живое, пульс шел ровно. По всем приметам бабушка была чиста, никакого долга. А холод в квартире стоял. Не такой, как от долга, другой. Будто из комнаты медленно уходило что-то, чего Марек не мог назвать.

Он закрыл глаза и стал искать нить.

Нити не было.

То есть что-то было, но не нить. Марек за пятнадцать лет выучил все, что можно взять у Силы, все формы, все виды. Память, удачу, тело, время, присутствие. У каждого свой рисунок, он их различал вслепую, как слепой различает монеты на ощупь. А это не походило ни на что. Из бабушки что-то утекало, ровно, по капле, тонкой струйкой куда-то вбок, не вверх к Силе, как положено, а в сторону. И на том конце был не тот привычный мрак, откуда Сила смотрит. Там было что-то другое. Марек потянулся туда и отдернулся, сам не понимая почему. Просто нельзя было туда, и все.

— Ну что, милок? — спросила бабушка. — Есть у меня что? А то я чувствую, слабею. Не болею, а слабею. Раньше до магазина и обратно, а теперь до кухни дойду и сажусь. И сны перестала видеть. Совсем. Ложусь и как в яму, а утром ничего.

Марек открыл глаза. Он не знал, что ей сказать. Впервые за долгие годы он сидел перед человеком и не понимал, что с ним. Он не мог предложить ей выбор, потому что не знал условий. Он не мог поменять форму, потому что не видел, что берут и кто берет.

— Вы точно ничего не просили? — спросил он тихо. — Ни у кого? Может, давно, может, в сердцах сказали, дескать, отдала бы что угодно, только бы…

— Да что ты, милок. — Бабушка улыбнулась. — Я и слов таких не говорю. Живу тихо. Мне бы досидеть свое спокойно, да и все.

Марек посидел еще немного. Потом сказал то, чего почти никогда не говорил.

— Мне надо подумать. Я приеду еще раз. Вы пока… — Он не знал, что советовать. — Вы к людям чаще выходите. К соседке своей. Не сидите одна. Ладно?

— Ладно, милок. — Бабушка проводила его, светя из двери. — Ты хороший. Заходи, я пирожки пеку.

Марек спустился по лестнице и долго стоял на улице.

Он не понял, что это. Пятнадцать лет он видел все, а сегодня увидел то, чего не бывает. Из живого человека утекало что-то в сторону, которой нет на карте, и на том конце сидело что-то, что не было Силой. А может, было. Может, Сила стала другой, и он просто не поспевал за ней.

Всего за один день. Кто-то сеет долги по кафе и не оставляет лица. Второй ходит по детским кроватям и трогает чужие счета. А теперь еще и это, безымянное, тянущее из тихой старушки ее сны.

Домой он добрался поздно. Устал так, будто разгружал вагоны, хотя за день пальцем не шевельнул тяжелее чашки. Работа с долгами всегда так, тянет изнутри.

В подъезде лампочка все так же не горела. Марек поднялся на ощупь, привычно, отпер дверь. Свет в прихожей щелкнул, знакомо, желто. Все было как всегда.

Он прошел на кухню, чтобы поставить чайник, и остановился.

На столе, посередине, там, где утром было пусто, что-то лежало.

Марек жил один. К нему никто не ходил. Дверь была заперта на два замка, оба целы, он проверил, не отходя от порога. А на столе лежала вещь.

Он подошел ближе.

Это был жетон. Старый, метрошный, из тех, что перестали ходить лет пятнадцать назад, латунный, потертый. Такими Марек в юности платил за проезд. Такой лежал у него в кармане в ту ночь, когда его пырнули за гаражами и когда огромное, внимательное подобрало его с бетона. Он это помнил, потому что помнил все про ту ночь, каждую мелочь.

Жетон был обвязан ниткой. Тонкой, серой. И на нитке был узел.

Марек взял его в руки, хотя пальцы не хотели. Узел он узнал сразу. Тот же почерк, что на Вериной кухне, что на нити спящего Гриши. Рука второго.

Под жетоном лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. Марек развернул.

Три слова, написанные незнакомой рукой.

«Я тоже там был».

Марек стоял на своей кухне, держал латунный жетон из ночи, о которой не рассказывал ни одной живой душе за семнадцать лет, и понимал одно.

Второй знал про переход. Про нож, про холод, про то, как Сила наклонилась над ним и подобрала. Про то, чего не знал никто, кроме Марека и самой Силы.

А значит, второй был там. Тогда. В ту ночь.

Или второй и был тем, что наклонилось.

Чайник Марек так и не поставил. Он сел на табурет, положил жетон перед собой на стол и стал смотреть на него, и на три слова, и думать, что теперь с этим делать. Ответить было некому и нечем. Оставалось ждать, когда рука, которая положила это на его стол, объявится снова.

И Марек знал, что ждать придется недолго.

Глава третья. Приманка

Марек не спал в эту ночь. Сидел на табурете, смотрел на жетон, потом на записку, потом снова на жетон, и часа в два ночи заставил себя встать и заняться делом, а не сидеть столбом.

Первым делом двери. Он проверил оба замка руками, потом фонариком осмотрел скважины изнутри и снаружи. Ни царапины, ни следа отмычки. Замки были такие же старые и упрямые, как весь дом, их и хороший медвежатник ковырял бы минут двадцать под дверью, а соседи у Марека были из тех, кто на любой шорох липнет к глазку. Никто не липнул. Марек спросил бы соседку с третьего, но время было не то, да и завтра она забудет половину вечера, у нее так всегда после капель валерьянки.

Окна. Он жил на пятом, водостоков рядом не было, а на подоконниках лежала пыль, ровным слоем, без единого следа.

Значит, ни дверью, ни окном никто не заходил. А кто-то заходил.

Марек сел за стол и достал тетради. Не самую старую, восьмилетней давности, ту он уже смотрел, а другие, куда записывал не дела, а всякое, что узнавал по ходу, слухи, странности, что не пригодилось сразу, но могло потом. Он листал, водя пальцем по строчкам, пока не наткнулся на нужное.

Заем присутствия. Он сам объяснял его клиентам десятки раз. Берут, когда хотят, чтобы их не заметили, забыли о встрече, не узнали в лицо. Обычно на вечер, на час, прошмыгнуть мимо кого-то неудобного. У Марека в тетради был записан случай трехлетней давности, парень взял такой заем на всю ночь, чтобы обчистить склад бывшего начальника. Его и правда никто не видел, ни камеры, ни сторож, будто той ночью его вовсе не было на свете.

А расплата потом пришла подло. Парень разучился чистить зубы. Не забыл, что надо, а забыл как. Стоял по утрам перед зеркалом со щеткой в руке и не понимал, с чего начать, куда вести, зачем. Руки не помнили движения, которое человек делает с трех лет и до смерти не думает о нем. Его пробовали учить заново, жена, потом врачи. Не вышло. Тело приняло, что этого оно больше не умеет, и все. Марек тогда записал это и приписал внизу одну строчку, для себя: она берет не то, чего много, а то, без чего стыдно жить.

Если такой заем взять не на час, а на минуту, ровно чтоб войти в чужую квартиру, положить вещь на стол и выйти, замки и глазки соседей ни при чем. Тебя попросту нет для этого дома, пока ты внутри. Дверь и отмычкой открывать не надо, толкни, если поддается. А старую дверь Марека и толкать бы не пришлось, там давно разболтался язычок, он знал и все равно не чинил.

Он посидел, глядя в стену. Значит, второй умел не только вязать узлы, как он. Второй умел брать заем так тонко, что Мареку и в голову не приходило. Или просил у Силы точнее, чем просил сам Марек. А может, второму, как и Мареку, Сила давала кое-что даром.

От этой мысли стало совсем нехорошо.

Марек убрал тетради, налил чаю, третий за ночь, и стал думать не о том, как второй вошел, а о том, что делать дальше. Сидеть и ждать нового жетона на столе он не собирался.

Ниток было две, и вели они в разные стороны, но, может, только на первый взгляд.

Первая: кто-то ходит по кафе и роняет людям в голову мысль занять у Силы, а после не остается лицом в чужой памяти. Костя встретил такого месяц назад, в забегаловке у промзоны.

Вторая: второй, который снимает и трогает чужие долги, знает о Мареке то, чего не знает никто живой.

Обе нитки касались людей, что умеют уходить незамеченными. Марек давно приметил, что совпадения в его ремесле редко бывают пустыми, Сила скупа на лишние узоры. Поймать второго напрямую не выходило. Оставалось зайти с другого конца, найти того, кто ходит по кафе, и посмотреть, куда потянется его нить.

Утром он позвонил Косте.

— Кафе, — сказал Марек без предисловий. — Где вы с тем человеком встретились. Название, адрес, что помните.

Костя долго вспоминал, путался, потом назвал место у промзоны, забегаловку почти без вывески, одно название на окне, наполовину облезшее.

— А зачем вам? — спросил Костя. — Он же… не опасный вроде. Обычный.

— Обычные так не делают, чтоб их не помнили, — сказал Марек и положил трубку.

Кафе называлось «Уголек», хотя углей там сроду не жгли. Обычная столовка с претензией. Марек пришел к обеду, сел так, чтоб видеть вход и оба ряда столиков, взял чай, который пить не собирался, и стал ждать.

Ждать пришлось три дня.

Он приходил в одно время, садился на то же место. К вечеру третьего дня он знал это место наизусть. «Уголек» был из тех мест, где свет горит, а светлее не становится. Лампы под потолком были желтые, старые, две из шести перегорели, и хозяин не менял, так что половина зала всегда сидела в потемках. Пахло пережаренным маслом и мокрыми куртками. Клеенка на столах липла к локтям. Днем заходили работяги с промзоны, ели молча и быстро, глядя в тарелку, а к вечеру народ вымывало, и оставались те, кому некуда идти, кто тянул остывший чай, лишь бы не домой. Официантка, толстая, усталая, к третьему дню стала звать Марека милым и один раз молча долила ему кипятка, ничего не спросив. В таком месте человек, которого не хочется запоминать, был бы совсем незаметен. Марек это понял и стал смотреть не на лица, а на то, от чего отводят глаза.

Ждал он второго, а первым его нашли по работе.

На второй день сидения в «Угольке», в обед, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Марек вышел на крыльцо, чтоб не говорить при людях.

— Мне вас Нина Львовна дала, — сказал женский голос, немолодой, тихий. — Которой вы с внуком помогли. Я ее по церкви знаю. Меня Тамара зовут. Марек, миленький, я не знаю, к кому еще.

Он хотел сказать, что занят, что не сегодня. Но женщина уже плакала в трубку, беззвучно, только дыхание рвалось, и он записал адрес.

Тамара жила в частном секторе на краю города, в маленьком доме за покосившимся забором. Внутри было чисто, бедно и очень тихо. На стенах фотографии, много, и почти на всех один и тот же человек, мужчина, от молодого до седого. Муж, понял Марек сразу. И понял еще, что мужа больше нет, по тому, как в доме стояла тишина, особенная, какая бывает там, где недавно кого-то не стало.

— Полгода как схоронила, — сказала Тамара, поймав его взгляд. — Сорок лет вместе. Сорок лет, миленький. А теперь я утром встаю и не знаю, зачем чайник ставить, если он один.

Она усадила его, засуетилась было с чаем, Марек мягко остановил. Сел напротив.

— Расскажите, что случилось, — сказал он. — Что вы сделали.

Тамара посмотрела на свои руки.

— Соседка мне давно сказала, еще когда Гоша болел, что есть способ попросить. Я тогда отмахнулась — грех же. А потом, как уложила его в землю, как осталась одна с этими стенами, вспомнила. И попросила. Ночью, во сне, в пустой комнате и вслух. Как дура.

— О чем вы попросили? — спросил Марек.

— Один день.

Голос у нее дрожал, но слова она держала крепко.

— Не всю жизнь. Я сама понимала, что всю жизнь нельзя. Один день. У нас с ним был такой, давно, совсем молодые были. Пошли к реке, вдвоем, без денег, без ничего — и это было так хорошо. Дорогой, как хорошо. Я его весь свой век помнила. Вот и попросила прожить это снова. Почувствовать воду на коже. Увидеть его счастливым.

— И Вам дали, — тихо сказал Марек.

— Дали. Я уснула и прожила все заново, минуту за минутой. Как он меня к воде повел, еще до рассвета. Каждую секунду, дорогой, каждую. Как он мне ромашку за ухо. Как мы ноги в холодную воду опустили. Как он смеялся. Проснулась счастливой. Я так не была счастлива уже полгода.

Она замолчала. Марек ждал.

— А потом я стала замечать, что не помню другого. — Тамара говорила медленно, будто каждое слово вынимала из себя с корнем. — Свадьбу нашу не помню. Как дети родились, не помню. Как он болел, как я его выхаживала, тоже. Сорок лет, а в голове один тот день на речке. Я на фотографии смотрю, вот он старый, седой, а я не помню, когда это. Не помню, какой у него голос был в тот год. Я тот день выменяла на все остальное. Один день выторговала, а сорок лет отдала.

Марек молчал. Он такое видел в первый раз, но узнал сразу, что это. Заем повтора. Сила давала прожить заново что угодно, любой миг, любой день, по-настоящему, до последней мелочи. А забирала за это все остальное, связанное с тем же самым. Хочешь один день целиком, отдай все прочие дни. Хочешь один час живым, потеряй память обо всех других часах. Ровный обмен, по мерке Силы. Она никогда не обманывала, просто считала не по-людски.

Он взял руку Тамары, нашел точку. Она была, но странная, почти отработанная. Долг был уже почти взыскан.

— А вернуться можно? — спросила она. — Забыть тот день, а все остальное помнить, все-все. Я готова забыть реку. Но нельзя разве взять вместо этого другой день? День свадьбы, например. Как дети. Или как он меня по имени называл… Жалко, что я не знала, что все вот так обернется. Теперь поздно.

Вот тогда Марека и придавило и он понял, чего она хочет. Нужно было сказать ей правду.

— Нет, — сказал он. — Назад нельзя. День уже прожит, вы его взяли, он ваш. — и все, оно ушло навсегда. Сила свое уже забрала. Я могу поменять форму долга, пока он еще не взыскан. А этот почти весь выплачен. Тут менять нечего.

Тамара кивнула, будто и не ждала другого ответа. Одну слезу стерла, вторая скатилась сама.

— Я знаю, — сказала она. — Я тебя не за этим позвала. Знала, что ты не вернешь. Просто хотела, чтобы кто-то живой сидел рядом, пока я говорю это вслух. Одна с этим сидеть не могу — с ума сойду.

Марек остался еще на полчаса. Ничего не поделать. Он слушал, как она пересказывает одну и ту же сцену у реки — каждый раз чуть другими словами, но одно и то же, раз за разом. Больше он ничего сделать не мог, и просто слушал.

Уходя, он не взял денег. Она совала, он не взял. Первый раз за много лет не взял.

На улице он постоял у покосившегося забора и закурил, хотя давно бросал. За сегодня уже вторую. Он думал о том, что Сила дала женщине ровно то, что та просила, ни каплей меньше. И этим ее уничтожила. Марек пятнадцать лет объяснял людям, что цена всегда есть. А сегодня впервые подумал, что иногда цена и есть то, за что платишь. Что за счастье один день Сила берет не что попало, а именно то, что делало этот день драгоценным. Он выкинул сигарету и пошел к остановке. На душе было гадко и пусто, и в таком настроении он вернулся к «Угольку» на третий день.

На третий день, ближе к семи, когда зал почти опустел, вошел человек.

Ничем не примечательный, лет тридцати пяти, в серой куртке, с лицом до того обычным, что взгляд соскальзывал с него, не находя, за что зацепиться. Марек почувствовал это сразу, как глянул в его сторону. Глаза сами хотели уйти на пятно на клеенке, на муху под потолком, на что угодно, только не на это лицо. Пришлось держать себя, как держишь голову, когда клонит в сон.

Вот оно.

Человек сел за столик к парню, что сидел один, уткнувшись в телефон. Марек не слышал слов, далеко, но видел, как парень отложил телефон. Как стал слушать, сперва из вежливости, потом всерьез, потом с каким-то новым светом в глазах, будто ему не байку травили, а приоткрывали дверь, за которой давно хотелось оказаться.

Марек ждал, пока разговор кончится. Человек в серой куртке встал первым, кивнул на прощание и пошел к выходу, шел без спешки, как тот, у кого нет причин торопиться.

Марек бросил на стол мелочь и пошел следом.

На улице уже стемнело. Дождь висел в воздухе, тот самый, вечный и никак не решающийся пойти по-настоящему. Фонари у промзоны горели через один, и между ними лежали длинные куски темноты, в которых серая куртка растворялась начисто. Марек шел шагах в двадцати, держась стены, и ловил человека глазами каждый раз, когда тот попадал под свет, а в темноте шел на звук шагов по лужам.

Человек свернул с улицы в проходной двор.

Здесь было хуже, страшнее. Ни одного целого фонаря, только слепые окна да мусорные баки вдоль стены. Марек прибавил шаг. Шаги впереди тоже стали быстрее. Значит, услышал. Значит, понял, что за ним.

Человек пошел совсем быстро, потом сорвался на бег. Марек побежал тоже. Двор был длинный, глухой, между гаражами и торцом дома, и в дальнем конце чернела арка, а за ней еще двор, и еще, промзона вся была прошита такими проходами, из которых человек, знающий их, мог уйти в десяти направлениях сразу.

Человек нырнул в арку. Марек за ним, и в арке на секунду потерял его совсем, темнота была плотная, хоть глаз выколи, только капало сверху да пахло сыростью и кошками. Марек встал, задержал дыхание и стал слушать. Слева, за углом, шаркнул ботинок по луже.

Он пошел на звук, тихо, вдоль стены, ведя рукой по мокрому кирпичу.

Двор за аркой был тупиковый. Марек это понял раньше, чем разглядел, по тому, как заметался впереди силуэт, как ткнулся в одну стену, в другую, ища выход, которого не было. Человек прижался спиной к глухой стене в углу, между баком и водосточной трубой, и замер. Дышал тяжело. Марек слышал это дыхание в темноте, рваное, загнанное.

— Не беги больше, — сказал Марек тихо, чтоб не спугнуть. — Некуда.

Человек не ответил. Марек сделал шаг, другой, и глаза уже привыкли, он различал серое пятно куртки на черной стене. Еще шаг.

— Мне только поговорить, — сказал Марек. — Я знаю, что тебя не помнят. Я тебя запомнил. Смотри, я вот на тебя смотрю и не отвожу глаз. Видишь?

И это была правда, Марек держал его взглядом, силой, как держат тяжелое, и от этого человек в углу вдруг задрожал, будто на него направили не взгляд, а фонарь в лицо после долгой темноты.

— Не надо, — выдохнул человек. — Не смотри так. Меня давно никто.

— Кто тебя послал сюда трепаться про заемы? — Марек подошел вплотную. — Кому ты рассказываешь про Силу и уходишь, не оставляя лица?

— Я не по своей воле, — сказал человек. Голос у него был тихий, стертый, как его лицо. — Я плачу. Каждый раз, как говорю, плачу тем, что меня забывают. Такая плата. Я и сам себя в зеркале уже через раз узнаю.

— За что платишь? Что ты взял?

Человек молчал. Марек протянул руку и взял его за плечо. И тут же почувствовал неладное. Рука лежала на плече, ткань под пальцами была, а хватки не было, будто он сжал воздух в перчатке, будто плечо есть, а держать нечего.

Человек поднял голову, и на секунду лицо его перестало быть обычным. Марек увидел глаза, очень усталые, куда старше тридцати пяти, и в них не было ни страха, ни злости, одна давняя, вытертая до дыр обреченность.

— Он узнает, что я говорил с тобой, — сказал человек. — Он не любит, когда со мной говорят. Отпусти. Прошу.

— Кто он? — Марек сжал плечо сильнее, насколько можно сжать то, что уходит из-под пальцев. — Назови. Одно имя.

Человек посмотрел на него в упор. И сделал странное. Перестал вырываться, обмяк, будто сдался, и Марек на долю секунды ослабил хватку, чтоб тот не сполз по стене на землю.

Этой доли хватило.

Человек исчез.

Не вырвался, не метнулся в сторону. Исчез из-под руки, разом, как гасят лампу. Только что под ладонью было живое плечо, тепло чужого тела сквозь мокрую ткань, а в следующий миг ладонь сжала пустоту, и Марек по инерции качнулся вперед, к стене, к которой прижимался человек, и уперся в мокрый холодный кирпич. В углу никого не было. Дождь капал с трубы. Пахло сыростью.

Марек стоял с раскрытой ладонью в черном тупике и медленно понимал, что случилось.

Заем присутствия можно взять не только на время. Его можно спустить весь разом, до последней капли, чтоб исчезнуть прямо из чужих рук, из хватки, будто тебя тут и не держали, будто и не было. Марек представил, чем платят за такое, и ему не захотелось это представлять. Месяц забытого лица был мелочью рядом с тем, что заберут за это. Но у человека, видно, выбора не было. Он боялся того, кого не назвал, сильнее, чем любой цены.

Марек присел на корточки там, где только что стоял человек. Пошарил руками по мокрому асфальту и в темноте нащупал клочок ткани, оторвавшийся то ли от куртки, то ли от рукава в тот миг, когда он в последний раз сжал руку. Обычная серая ткань, ничего в ней не было. Марек все равно сунул ее в карман. За пятнадцать лет он приучился не бросать того, что остается после долга.

Он выпрямился и постоял в тупике, давая себе подумать, пока не отпустило колотящееся сердце.

Три версии. Первая: человек в куртке работает на второго, сеет долги, а второй потом ходит по ним и делает свое. Вторая: человек в куртке боится как раз второго, и тогда они враги, а не заодно. Третья: это две разные беды города, которые просто идут рядом, как шли рядом нить Веры и чужой узел, и Марек по старой привычке ищет связь там, где ее нет.

Ни одна не складывалась до конца. Но одно он теперь знал точно. Есть некий он, которого боятся даже те, кто сам берет у Силы. Тот, кто не любит, когда с его людьми говорят.

Марек пошел обратно через арки и дворы. У кафе горел свет. Парень, с которым говорил человек в куртке, как раз расплачивался у кассы, собираясь домой. Марек подошел.

— Простите. Мужчина, с которым вы только что сидели. Давно его знаете?

Парень поднял глаза, и в них было честное, чистое недоумение.

— С каким мужчиной? Я один сидел.

Он не врал. Это видно сразу, по глазам, по тому, как спокойно человек держит чужой взгляд. Полчаса назад с ним сидел живой человек, что-то говорил, что-то в нем поворачивал, а теперь в памяти парня было ровно и пусто, будто там сроду ничего не лежало.

— Обознался, извините. — сказал Марек и вышел.

Затем начался дождь, по-настоящему, холодный и крупный. Марек поднял воротник своего длинного черного плаща и пошел обратно домой пешком, троллейбусов можно было и не ждать.

На столе перед ним лежали три вещи. Жетон с того ночи. Записка, написанная вторым тремя словами. Мокрый и серый клочок ткани.

Марек сел напротив них и смотрел, пытаясь найти закономерность, общий узел или что-то, что связало бы три нити счета воедино. Закономерности не было. Три ниточки лежали рядом, но не имели связи.

А перед глазами Тамара, которая осталась там одна, с историей о реке, рассказанной снова и снова теми же словами, потому что других слов не было. Марек сидел, и пришло серое утро. Впервые за эти пятнадцать лет он не мог придумать, как начать свой новый день.

Глава четвертая. Недостача

Три дня Марек не садился за стол где лежали жетон с запиской и куском ткани. Не то чтобы забыл. Просто, глядя на них, он бы уставился в пустоту, а дел было и без того полно.

Он давно заметил за собой эту привычку: когда упираешься в стену, легче найти себе занятие, чем биться в нее головой. А занятие было — старуха звала на помощь. У него был перед ней должок. Тихая, с пирогами — та, чье имя неделю назад никак не вспоминалось, хотя оно и вертелось на языке. Он сказал, что вернется, а обещания клиентам он держал все пятнадцать лет, даже когда помочь толком не мог.

На следующее утро, в четверг, он пошел к ней. По дороге зашел в пекарню, взял буханку хлеба и пачку чая — не хотел приходить с пустыми руками.

Дом у нее был старый, на боковой улочке, среди тополей. Марек сошел с автобуса и, пока шел, подумал, что район слишком тихий, мрачный. Ни птицы на тополях, ни ветра. Это его потревожило, но он не стал вникать — списал на время года.

Дверь она открывала долго. Марек уже почти решил уйти, когда услышал шаркающие шаги за дверью, потом щелчок замка. Она появилась.

За неделю она как будто съежилась. Вес не изменился, но высохла — изнутри, как яблоко на окне: кожа та же, а внутри пусто. Глаза ее несколько секунд искали Марека и наконец нашли.

— Ты пришел меня навестить, дорогуша? — сказала она. — Не хочу обижать, но, кажется, я тебя знаю, а имя не вспомню.

— Марек. Заходил на прошлой неделе.

— Марек, — повторила она, будто пробуя слово на вкус.

И вкуса не нашлось.

— Заходи, Марек. Сейчас чаю поставлю… дай только гляну, не забыла ли про воду.

Квартира была такой же холодной, как в прошлый раз. Холодная, как долг. Сухая, как яблоко. Салфетки лежали там же, где неделю назад. На полках серванта стояли те же фотографии.

И все же комната казалась теперь чуть более безжизненной.

Когда она подала ему чашку, Марек взял ее за руку, как и в прошлый раз. Никакого следа. Запястье теплое, пульс на месте. За все годы, она ни разу не была в долгу перед Силой. Но что-то от нее утекало.

— Скажи мне, — мягко спросил он, — у тебя все так же нет снов?

— Снов нет, дорогой, — ответила она, садясь напротив, положив руки на колени. — И ладно, привыкла. Но теперь и днем так — сяду у окна и не пойму, час прошел или с самого утра сижу. И имена забывать стала. Соседей, а мы сорок лет соседи. Иногда и свое.

Она слабо улыбнулась.

— Забавно, правда? Ищу свое собственное имя и не сразу нахожу.

Марек закрыл глаза и потянулся к нити, которой не было. То же самое, что в прошлый раз: из женщины наружу текла тонкая струйка, вбок, мелкими каплями, ровно. У этой нити был другой конец — не туда, где обычно тьма Силы, а куда-то еще, и он не знал, как это назвать. Он пошел вдоль нее, осторожно, не пугая, стараясь подобраться ближе.

Нить увела его в сторону и вдруг обрывалась — точно нырнула туда, куда Мареку доступа не было. Он ткнулся в это место, как тыкаешься в темное окно: за ним что-то есть, а не видно.

Он открыл глаза. Старуха смотрела на него тихо и спокойно — так смотрят те, кто уже ничего не ждет.

— Ты ничего не найдешь, дорогой, — прошептала она. — Вижу, что ищешь, да не ищи. Внутри у меня все просто устало. Может, время пришло.

— Ты ничего не брала в долг, — сказал Марек, скорее для себя. — Точно? Совсем ничего? Хоть раз?

— Что бы я брала? — Она пожала плечами. — Живу одна, спросить не у кого, и мне никто ничего не должен. Ты единственный, кого я могла бы напугать, да и то ни за что.

Марек остался еще ненадолго, выпил чашку холодного чая, слушал ее и не мог понять, где начало рассказа, а где уже середина. Уходя, вложил ей в ладонь свой номер и попросил соседку присмотреть.

В коридоре его перехватила соседка — полная женщина в халате. Прошептала:

— Она за месяц как свечка стаяла. Врачи приходили, не знают, что это. Говорят, старость. Да какая старость, ей семьдесят четыре, всего семьдесят четыре, весной еще за грибами ходила. Тело сохнет, и никто не знает почему.

Марек спустился и встал среди голых тополей. Тело сохнет, и никто не знает почему. Пятнадцать лет он всегда знал ответ на вопрос «почему». Сейчас стоял и не знал.

Он мог пройти мимо — не его дело, долга тут нет, платить некому. Но что-то держало его на месте. За пятнадцать лет он навидался всяких долгов и платежей, различал их с той точностью, с какой слепой различает монеты на ощупь. А это не подходило ни под что. И если такой, как он, единственный в городе, кто это видит, натыкается на то, чего не может опознать, — значит, в городе появилось что-то новое. А в его деле новое почти всегда означало плохое.

И Марек начал расспрашивать.

Делал это через своих людей. За пятнадцать лет он завел связи — тех, кто много знал и кому он когда-то помог, а теперь были ему обязаны. Он подходил к ним с нарочитым безразличием и спрашивал между делом, будто невзначай: не слышали ли про стариков, которые сохнут без причины, про людей, из которых в одиночестве медленно вытягивается жизнь, и которые никому ничего не должны.

Слышали.

После третьего разговора — не считая старухи, которую уже проверил, — Марек насчитал еще четверых таких же. Двоих проверил лично, своими пальцами.

Первым был дворник, лет пятидесяти, холостяк, жил в подвальной комнатке при своей работе. Марек нашел его на койке — тот держал в руках метлу и не помнил, зачем она ему. Разглядывал то метлу, то свои ладони, то самого Марека — с одним и тем же тихим, спокойным недоумением. Из него утекало вбок, непрерывно, без видимой причины, и Сила молчала.

Второй была совсем старая женщина, лежачая, за которой из жалости присматривала почтальонша. Та же пустота. Тот же холод.

Между этими двумя визитами Мареку позвонили снова, и поначалу звонок показался обычным. Звонила девушка, совсем юная, лет двадцати, голос дрожал так, что слов было не разобрать.

— Мне сказали, вы поможете… с долгами… с этим… пожалуйста… это не я, это парни, их трое, это они все сделали, я не знала, я не думала, что они реально…

— Тихо, — сказал Марек. — По порядку. Где ты? Я приеду.

Арендная комната у вокзала, одно окно, два матраса на полу. Звали ее Лиза.

Как только вошел, Марек понял: дело серьезное. Холод в комнате был другой — густой, слоеный, от нескольких долгов сразу, сплетенных в один узел. И еще чувствовалось, что где-то рядом что-то скопилось и дожидается своего часа — как счет, который обязательно предъявят.

— Рассказывай, — сказал Марек, садясь на табурет. — Все.

Лиза рассказала, глотая слезы. Ее парень — Слава, и с ним еще двое. Денег нет совсем. Долги настоящие, обычные — за комнату, за все. И Слава где-то узнал, что у Силы можно попросить помощи. Сам он такого не придумал бы, это всегда кто-то нашептывает. Ему, как и всем.

И вот они решили ограбить какого-то богача — у того будто бы дома лежат деньги.

— Кого? — спросил Марек. — Знаешь имя?

— Ремез, — прошептала Лиза, будто имя могло их услышать. — Аркадий Ремез. Слава говорит, у него денег как у города, он и не заметит, если мы возьмем немного и заживем спокойно.

Марек знал это имя. В городе его знали все, кому положено знать. Самого Ремеза нигде не видно, а щупальца его повсюду. Лезть в это было все равно что суешь руку в работающий станок.

— И что они взяли в долг? — спросил Марек.

— Разное, у каждого свое, — Лиза теребила рукав. — Слава сказал — давайте наверняка, без права на ошибку. Один взял силу — чтобы сейфы, двери, замки взламывать. Второй, Витек, взял невидимость — чтобы пройти охрану и вырубить их. А Слава взял удачу, чтобы все получилось. Решили: сделаем вместе, тогда удача точно не подведет.

Марек слушал, хмурясь. Три человека, три долга — одно дело. Такое он видел за пятнадцать лет дважды, и оба раза кончалось плохо. Обычный долг платит один человек. А если несколько берут вместе, на одно дело, — платят все сразу. Один долг тянет всех троих.

— И что случилось? — спросил Марек.

— И получилось, и не получилось, — Лиза заплакала, пыталась успокоиться. — Они зашли, взяли — вынесли целый чемодан. Но на выходе их ждали. Не охранник, не охрана — Слава говорит, просто человек. Стоял и смотрел. Смотрел прямо на Витька, а Витек был невидимый. И началось. Стрельба. Убежали с деньгами, но Гриню ранили в плечо. А Витек… той же ночью пропал. Совсем. Дома его нет, и нигде нет.

— Дай мне что-то из их вещей, чтобы найти нить, — попросил Марек.

Лиза полезла в вещи парней и дала ему куртку Славы. Марек закрыл глаза и нашел узел. Тяжелый, тройной, как она и сказала. Он потянул за нить, начал разматывать — и почти сразу похолодел от того, что увидел.

На узле была чужая метка. Кто-то трогал эти долги раньше него. Не вязал, не передавал — ощупывал, осторожно и умело, точно прикидывал вес. Почерк был не Марека. И не тот, знакомый, что был на долге Веры и на нити мальчика. Третья рука. Незнакомая, сухая, сильная и грубая.

Марек открыл глаза. Значит, тот, кто ждал парней у выхода и разглядел невидимого Витька, тоже видел нити — как он сам, как второй. Только этот служил Ремезу. У Ремеза был свой провидец. Это все меняло и было очень большой редкостью.

Марек долго думал, что он один, или что таких, как он, почти не бывает. Оказалось — их несколько. Один вязал узлы его почерком. Другой сидел при Ремезе, следил за его добром. Третий ходил по кафе, раздавал долги из-под серой куртки. Весь мир, который Марек пятнадцать лет считал своим, тихим и понятным, оказался битком набит чужими руками. Скорее просто Силе стало скучно со мной одним.

— Помогите им, — сказала Лиза. — Пожалуйста. Я знаю, они дураки, сами виноваты, но их убьют. Слава по ночам кричит.

— Дай мне сказать, — сказал Марек. — Тут две беды, и обе плохие. Первая — долг. Тройной, связан в один узел. Когда придет срок платить, он придет сразу всем троим. Вторая — Ремез. Он теперь знает, что его ограбили через Силу, и такого не прощает. Копать будет до конца. А у него свой провидец, который видит долги. Так что искать вас будет не просто пистолет.

Лиза побледнела еще больше.

— Я попробую развязать долг, — сказал Марек. — Разделить узел, чтобы каждый платил свое, отдельно. Тогда у них хоть какой-то шанс появится. Трудно, но должно получиться, если все трое будут здесь. Приведи Славу, Гриню. Сейчас.

Слава оказался тощим, дерганым, с выпученными от страха глазами. Гриня — тише, с перевязанной рукой, совсем бледный. Марек усадил обоих, взял их за руки, велел Лизе держать Славу за другую, и вошел в узел.

Развязать такой долг — как развязывать слепленную леску в темноте, на ощупь, зная, что узел, скорее всего, не поддастся. Вот таким он и оказался.

Марек работал долго, весь взмок. Вытащил удачу Славы, вытащил силу Грини — отделил каждую в сторону, к законному владельцу, чтобы платить отдельно. Потратил много энергии, но развязал.

А третья — Витькина, с присутствием — не пошла никак. Соскользнула в сторону и потерялась в узле, потому что самого Витька не было рядом. А без человека такой долг не поймать.

— Найдите Витька, — сказал Марек, отпуская их руки. Во рту пересохло, голос сел, руки дрожали. — Пока не найдете, долг висит, и через него достанут остальных. Он взял присутствие, чтобы его не видели, — а если его теперь и вправду никто не видит, это плохой знак. Может, он уже платит собой. Найдите его. Найдите живым, слышите?

Он помедлил, собираясь с силами. Развязать тройной узел вымотало его так, будто он неделю не спал. Но это был не переброс — не то, что укладывает в больницу. И все же что-то внутри было натянуто до предела. Он знал это ощущение. Его собственная тень подступала ближе — так бывает, когда он слишком часто вмешивается.

Когда Лиза протянула ему сумку — ту самую, — он покачал головой.

— Деньги не возьму. Не за это. Верните, откуда взяли, вам целее будет. И съезжайте отсюда. Дома не оставайтесь.

Марек ушел от них уже затемно. Дошел до дома, лег, вымотанный, и уснул сразу, не раздеваясь.

На четвертый день соседка старухи позвонила ему.

— Вы просили позвонить, — голос был испуганный. — Приезжайте. Ей плохо, со вчерашнего дня не встает, лежит. Скорую вызывала, осмотрели — ничего острого, просто возраст, говорят. Но я вижу: человек уходит. У мамы моей был такой взгляд перед смертью. Я узнаю.

Марек выехал сразу же.

Старуха лежала в постели, аккуратно укрытая одеялом. Соседка сидела рядом на стуле. В комнате стоял холод — сухой, густой, будто воздух загустел, как вода.

Марек отправил соседку на кухню вскипятить воды — просто чтобы остаться со старухой наедине. Сел на ее место, взял старуху за руку.

Рука была легкая, прохладная. Пульс редкий, с перебоями. Поток, который Марек чувствовал теперь, стал плотнее. Раньше от старухи тянулась тонкая нить — теперь текло широко, быстро, и всегда в одну сторону: к окну, за которым стояла одна темнота. Дальше Марек ничего не видел.

— Ты меня слышишь? — тихо спросил Марек. — Я здесь. Это Марек.

Старуха пошевелила губами. Глаза искали что-то на потолке и не находили.

— Темно, — выдохнула она едва слышно. — Дорогой, как темно. Должен быть свет.

Свет был. Люстра горела — три лампочки из пяти. Марек промолчал, только держал ее руку. Сказать ей было нечего, а врать он не хотел.

Вдруг она перестала искать взглядом. Глаза остановились на потолке, замерли — будто наконец нашли то, что искали. Лицо чуть разгладилось.

Она заговорила. Марек почувствовал это всем телом — слова выходили из ее губ, из ее горла, но были не ее. Голос чужой: не старческий, без дрожи, без хрипоты. Так говорит тот, кому некуда спешить и не о чем тревожиться.

— Ты идешь и идешь, — сказал голос. — Смотришь и смотришь, и пятнадцать лет не можешь найти ответ: почему я тогда забрала тебя.

Марек замер. Рука старухи в его руке стала легкой, холодной. Голос внимательный — и в нем было то самое, что Марек помнил с той ночи в переходе, семнадцать лет помнил и не мог забыть: старое любопытство.

— Кто ты, — выговорил Марек. Горло пересохло. — Ты Сила?

— Ты лежал на бетоне, — сказал голос, не отвечая. — Тепло выходило из тебя толчками, в такт сердцу. Ты думал, никто не видит. Я видела. Наклонилась и подняла тебя — интересно стало, что ты сделаешь, если останешься жить. Ты помнишь это, Марек. Один ты и помнишь. Но теперь вспомнил еще один. Тот, кто положил жетон на твой стол.

У Марека похолодело в груди — не от стылого воздуха.

— Откуда ты знаешь про жетон? — спросил он. — Кто его положил? Кто он?

— Ты спросил, есть ли еще один такой, как ты, — голос был ровный, губы едва двигались. — Я ответила даром — стало любопытно. До сих пор любопытно. Смотри внимательнее, Марек. То, что кормится этими людьми, — не мое. Я туда ничего не давала. Это у меня забирают.

Пауза. И тут в голосе впервые за семнадцать лет прозвучало то, чего Марек никогда не слышал. На страх не похоже — для страха это было слишком спокойно. Больше похоже на удивление.

— Кто-то научился забирать помимо меня. Кто-то берет мое.

— Кто? — повторил Марек. — Второй? Тот, с жетоном?

Ответа не было. Слова оборвались так же резко, как начались.

Лицо, только что открытое и ясное, снова стало старым, растерянным. Она моргнула, нашла Марека взглядом — и в глазах опять была она сама: маленькие, тусклые, добрые.

— Милый, — сказала она уже своим голосом, тихим, дрожащим. — Прости, задремала. Посидишь еще немного? С тобой не так темно.

— Посижу, — сказал Марек. — Сколько нужно.

Он сжал ее руку. Из старухи по-прежнему текло — ровным, сильным потоком, в сторону, прочь. Марек не мог этого остановить. Не потому, что так велела Сила. Тут распоряжался кто-то другой, неизвестный.

Старуха умерла на закате. Тихо и не просыпаясь, все еще держа его за руку. Соседка плакала на кухне. Марек посидел еще немного, сложил ей руки, как полагается, и вышел на темную улицу.

О смерти он не думал — насмотрелся вдоволь. Он думал о том, что сказал чужой голос ее губами: Силу обкрадывают. Кто-то научился забирать в обход нее, забирает то, что принадлежит ей.

Значит, Сила — которая пятнадцать лет была для Марека и землей, и небом, — не одна в этом деле. Теперь есть что-то еще, что отбирает у нее. Сила знает про Марека, про вечер, про жетон. Она говорит с ним через тех, кто умирает, — потому что ей, как всегда, любопытно.

А на другом конце города трое парней с чужими деньгами прятались от человека, которого искал Ремез вместе со своим провидцем. Витек так и не нашелся. Старуха. Те, кто угасает без долга. Парни. Жетон. Второй. Все это происходило в одном городе, в одни и те же дни.

Марек больше не верил, что это просто так совпало. Сила не разменивается на пустые совпадения.

Он пошел к остановке в темноте — и впервые за семнадцать лет не думал о том, чего от него ждет Сила.

Он думал о другом: кажется, Сила впервые испугалась. Не за него, а за себя.

Глава пятая. Приглашение

За Мареком пришли в четверг, поздно вечером. Они не подкрадывались к двери. Марек знал, еще до стука, что идут за ним. Если столько лет занимаешься чужими долгами, у тебя появляется нюх на приближающуюся беду, ты чувствуешь ее в воздухе коридоров, уже на лестнице.

Марек как раз грел ужин, хлебушек и сосиски в кастрюльке, дешевые, разбухшие, и вдруг остановился с вилкой в руке. На площадке было тихо, а тишина стала другой. Так тихо становится, когда несколько человек стоят и не дышат.

Стук был короткий, с надрывом, два раза.

— Откройте, пожалуйста. Мы хотим поговорить.

— Заходите, заходите, — ответил голос сквозь дерево. Он был спокоен, он был скучающим.

Марек не открыл, он тихо двинулся к кухне и оценил: пятый этаж, нет канализации, через окна не убежишь. Дверь в коридоре не крепкая, замок сломан; он и сам знает об этом и не починил, дурак, так что она поддастся с первого толчка плечом.

Толчок последовал, и они вошли со второго. Дверь скрипнула и слетела с петель, и на пороге появились два мужчины, а третий стоял в прихожей, тот, что загораживал свет с лестницы. Это были высокие мужчины, в черных куртках, без лишней болтовни, у первого перед ними в руке было что-то короткое и блестящее, не нож, не пистолет, по старинке: кастет.

— Пойдешь с нами, можешь вести себя тихо и прилично, или мы заставим тебя. Решай сам.

Марек стоял на кухне у стола и начал думать очень напряженно и быстро. Он не умел драться, он не был бойцом, ему было уже за тридцать, руки привыкли к ручкам и запястьям, но не к челюстям. В двадцать лет он сам бы не полез в такую драку.

Оставалось только одно: то, в чем он был искусен, то, чего не сделал бы другой. Сила.

Как всегда, это требовало мгновения, ты сразу чувствуешь, что будет взято в уплату, Сила не дает беспроцентных кредитов. Как быстро ты хочешь увидеть, минута, столько это будет стоить. Ты выбираешь. Марек знал цену достаточно хорошо, чтобы заплатить, и достаточно часто, чтобы отказаться, потому что часто это было хуже, чем альтернатива.

Но в этот раз никакой цены не было запрошено. Он протянул руку, готовый торговаться, отдать взамен часть себя; Сила уже вложила ее ему в руки, по своей воле, без всякой цены, даром. Марек сразу узнал это чувство, он мог распознать его, что это такое. Только когда ей было любопытно, что у него на уме, Сила действовала так.

Он не боялся; ему было холодно. Ну, значит, Сила не хотела, чтобы он здесь задерживался. Она хотела, чтобы он вышел живым из этой ситуации; так ей было нужно. Это едва ли утешало.

Но времени на все эти мысли не было. Марек взял, да, но не силу, и не скорость; этого было бы недостаточно. Он забрал у них равновесие. Способность стоять на ногах, ощущение того, что стоишь на ногах, естественная, неосознанная уверенность в собственном теле, которую не замечаешь в течение жизни, пока не поскользнешься на льду. Он взял это у обоих, кто был ближе, у обоих, и одновременно, как тот, кто выдергивает скатерть из-под стола.

И для них двоих началось шатание. Тот, что впереди, сделал шаг к Мареку, и вдруг пол исчез из-под его ног. Его приземление было неуклюжим, как на корабле, когда море штормит; размахивая руками, кастет ударился о дверной косяк. Другой, спешащий на помощь, упал прямо на него, потому что пол и потолок для него внезапно поменялись местами, и он не понимал, как ориентироваться, куда «верх».

Они не были ранены, не были пьяны. Их тела просто перестали знать, как стоять на ногах, и это было хуже, чем получить удар, потому что к удару можно подготовиться, и на удар можно отреагировать; но не на это.

Марек не играл героя. Он не бросился в атаку; в любом случае, он не смог бы сделать это должным образом. Он просто прошел между двумя, которые схватились друг за друга для поддержки, держась за стену, и одним плечом оттолкнул того, кто стоял в дверном проеме — того, чей баланс он не успел взять — и побежал к лестнице.

Оказалось, что третий был быстрее, чем Марек предполагал. На площадке он схватил Марека за воротник и оттащил его назад; Марек, у которого почти не осталось собственного равновесия, ударился спиной о стену так сильно, что полетели искры.

У третьего не было кастета, только кулаки; и его первый удар пришелся прямо по ребрам Марека, короткий, резкий и профессиональный удар. Он выбил из него дух. Марек согнулся вперед.

Он не стал брать у Силы больше. Он схватил третьего за руку, за запястье, привычным движением, тем самым, каким проверял долги у клиентов, и на секунду прижал два пальца к точке, где бьется пульс. Это был не займ и не переброс, это была старая привычка, тело сработало само. Но третий, видно, что-то почувствовал, потому что дернулся и отпустил его, будто обжегся.

— Черт, не трогай меня руками! — прохрипел он, отступая от Марека. — Тихой сказал, что твои руки трогать нельзя.

Марек не знал, кто такой Тихой, но имя привлекло его внимание.

— Кто тебе это сказал?

Снизу, из первых двоих, которые кое-как поднимались, держась за перила, один прохрипел:

— Хорош дурить. Тебя Ремез зовет. Просто поговорить. А ты вон чего устроил, черт ненормальный.

Марек стоял на площадке, держась за ребра, тяжело дыша. Чужое равновесие уже уходило из тех двоих, возвращалось к ним, они выпрямлялись, отряхивались, смотрели на Марека со злобой пополам с суеверным страхом. И вся эта драка, выбитая дверь, кастет, удар под ребра, вдруг оказалась почти ни к чему. Его звали поговорить. А он раздал людям равновесие и чуть не сломал себе спину.

— Что ж вы сразу дверь ломаете, — сказал он хрипло. — Постучали бы по-человечески.

— Стучали, — огрызнулся передний, подбирая кастет. — Ты не открыл.

Спорить было бесполезно. Марек посмотрел на дверь своей квартиры, на свою дверь, которая была развалена: кусок расколотого дерева лежал на полу с замком.

— Ладно, — сказал он. — Поехали к вашему Ремезу. Только дверь мне за это поставите новую.

Машина ехала долго, в середине дня. Марек сидел на заднем сиденье, с двумя громилами по бокам и одним впереди, который вел машину, окна были затянуты тонировкой. Марек прижался к двери и пытался слушать свое тело. Ребра болели, но наверняка не были сломаны, потому что он все еще мог дышать без проблем.

Другое дело было плохо; Сила дала ему без компенсации дар, и если она давала без компенсации, то по какой-то причине. Все эти дары были записками, которые Марек почти, но не полностью мог прочитать, но основное содержание было достаточно ясным: она была заинтересована, она пыталась привлечь его.

И то, что она хотела, чтобы он доехал до Ремеза живым и на ногах, значило, что у Ремеза его ждет не просто разговор, а что-то, на что Силе любопытно посмотреть его глазами.

Их отвели не на склад и не в подвал, как готовился Марек. Их отвели в дом.

Он выглядел как любой другой дом, стоящий на маленькой боковой улочке, за высоким забором. Внутри было тепло и безупречно чисто, обставлено с комфортом, без показной роскоши, но с явным уважением к качеству. Ковры заглушали каждый звук. В воздухе витал легкий запах дерева, немного лекарств — пахло чем-то вроде места, где находится больной человек, о котором хорошо позаботились и позаботились.

Марека провели по коридору и ввели в комнату при свете камина. Настоящий огонь, горевший ровным пламенем, и перед ним в кресле сидел человек.

Аркадий Ремез оказался не таким, каким Марек его представлял. Не громила и не барин с перстнями. Он был худощав, лет шестидесяти, лицо его напоминало лицо опытного врача, измученного слишком многими неожиданностями и уже не способного ничему удивляться. Одежда на нем была простая и скромная, но явно хорошо сшитая. Он не встал, когда вошел Марек, но внимательно оглядел его с головы до ног, и этот взгляд Марек сразу узнал, потому что у него самого был такой же взгляд, когда он осматривал своих клиентов. Это был взгляд расчетливого человека, человека, который оценивал что-то.

— Садитесь, — сказал Ремез. Голос у него был тихий и мягкий. — Прошу прощения за моих людей. Я просил их привести вас сюда, и, думаю, они не привыкли выполнять приказы. Я рад видеть, что вы уже продемонстрировали, как вы действуете.

Марек сел в кресло напротив. Между ними был низкий стол, на нем графин и два стакана. Марек к стакану не притронулся. Он огляделся уже по-настоящему, не пряча этого, как оглядывал чужие квартиры. И почти сразу увидел, что в комнате они не вдвоем.

В тенистом углу, подальше от света камина, стоял еще один человек. Он стоял без шороха и звука, так что Марек даже не заметил, когда он вошел в комнату, а такое случалось с Мареком нечасто.

Он был молод и худ, одет в темную одежду, лицо его было таким бледным, что казалось почти серым. Он не двигался, он смотрел на Марека. Когда Марек увидел этот взгляд, ему сразу показалось, что они — два животных одного вида, столкнувшиеся в узком проходе. Он, тоже в углу, видел. Видел долги, видел нити, он видел то, что видел Марек. Это было понятно по его глазам и взгляду, которые были направлены не на лицо Марека, а скорее чуть мимо него и вверх, в сторону, в то место, в ту самую точку, откуда исходят собственные личные нити человека.

— Это, — сказал Ремез, взглянув туда, куда смотрел Марек. — Познакомьтесь, Тихой. Он у меня как и вы. Он видит.

Тихой не ответил, не шелохнулся, только смотрел. Имя ему подходило. Казалось, он излучал тишину, хотя это была не та хорошая тишина, та тишина, которая висит в воздухе, когда что-то нарушено.

Марек за секунду понял, что этот человек опасен, опаснее троих с кастетами, опаснее самого Ремеза. Ремез был боссом, а этот был оружие, и оружие смотрело на Марека с холодным, спокойным интересом, прикидывая, видимо, то же, что прикидывал сам Марек. Кто кого, если что.

— Он и грабителей моих учуял, — сказал Ремез непринужденно. — Те сопляки, которые выломали дверь. Один из них, можно сказать, был невидим, он даже взял долг, чтобы покрыть это. А Тихой его все равно увидел. Так увидел, что мы чуть его там и не положили. Жаль, ушли. С деньгами ушли, паршивцы.

Марек молчал, слушал. Он понял, зачем его позвали, еще не услышав ни одной прямой просьбы. Ремез знал про узел. Знал, что кто-то влез и развязал, растащил долги его грабителей. И теперь смотрел на человека, который это сделал, и прикидывал.

— Это были вы, — сказал Ремез. — Вы их распутали. Тихой сказал, что это была изящная работа; он сказал, что сам не всегда мог сделать такую работу, а Тихой у меня редко кого-то хвалит.

— Я полагаю, — сказал Марек.

— Нет, не полагаю, определенно. — Ремез улыбнулся, только губами. — Я давно вас искал, видите ли. По городу ходят слухи, что на улицах есть человек, который видит долги и, более того, работает только один, ни на кого, уже пятнадцать лет, и ни к кому не привязан. Это нечасто. Такие люди, как вы и Тихой, не встречаются на каждом углу; те, кого мы находим, привязаны к кому-то: к банкиру, к политику, но не вы. Вы один, знаете? Мне нужно было убедиться.

— Зачем вы меня искали? — сказал Марек.

— Предложить работу. — Ремез взял бокал для себя из графина посреди стола, а затем больше не предлагал, видя, что Марек не пьет. — Хорошая работа. Я могу распознать и оценить таких людей, как вы. Тихой мне не врет. Он очень хорошо со мной поработал.

Марек повернулся, чтобы посмотреть на Тихого. Он стоял там, бледный и серый, черты его были неподвижны, как у трупа, и не было и намека на то, что он живет хорошо. Однако на его лице было что-то еще: усталость, как последнее изнеможение старой женщины, вся жизнь которой прошла в бегах. Тихой износился, опустошился. Возможно, он работал до смерти, будучи привязанным к Ремезу. Марек отметил это, тоже.

— Я работаю один, — сказал Марек, — пятнадцать лет. Меня это устраивает.

— Ко всему привыкаешь, в конце концов, — сказал Ремез ровным тоном. — И в конце концов возникают проблемы, у всех они есть. Одинокий человек. Если вы заболеете и не сможете даже поднести стакан к губам, кто вам его принесет? А со мной вы никогда не заблудитесь. Никогда. — Тихой не торопился. — И вы не торопитесь с ответом. Спешить некуда.

Марек понял. Ремез не спрашивал. Аркадий Ремез не спрашивает; он предлагает так, что отказ невозможен. Он не схватил Марека сразу, хотя он не пытался, поэтому Марек был жив. Он был нужен. Возможно, теперь Марек мог его спросить, о том что ему было нужно.

— Невидимый, — сказал Марек. — Тот, кто ускользнул, этот Витек. Вы его нашли?

Ремез посмотрел пристальнее.

— Зачем он вам нужен?

— Его долг висит, — сказал Марек честно, врать тут было ни к чему. — Он занял, чтоб его не видели, и пропал. Пока он не найден, его расплата болтается и может дернуть тех двоих, что с ним были. А те двое ко мне обратились. Я взялся. Мне надо его найти, живого, иначе работа не доделана.

— Мы везде искали, — сказал Ремез. — Его нет. Вы умнее меня. Я скажу вам правду. В ту самую ночь Тихой видел его, но когда он выскользнул из рук Тихого, Тихой больше не смог его найти. Человек полностью исчез, стерся, как будто его никогда не существовало. Тихой говорит, такое бывает, когда человек использует долг своего существования до последней крохи, тогда он исчезает. Глаз ищущего его не видит; мир больше не может его найти. — Ремез поставил свой бокал. — Мои люди искали его по всему городу, но не было ни трупа, ни следа, ничего. Как будто его стерли из бытия.

Марек похолодел. Он вспомнил человека в куртке из кафе, того, что исчез прямо из-под руки, потратив присутствие разом. И вспомнил старушку, из которой утекало вбок, в никуда. И то, что сказала Сила ее губами про пустых, про тех, кого стирают. Одно к одному ложилось нехорошо.

— А ваш Тихой, — сказал Марек, глядя не на Тихого, а на Ремеза. — Он расплату куда девает? Свою, за то, что берет для вас.

В комнате стало тихо. Ремез перестал улыбаться. Тихой в углу впервые шевельнулся, чуть, но Марек уловил.

— А это, — сказал Ремез медленно, — уже не ваше дело. Пока не ваше. Станете работать, узнаете, как у нас все устроено. Не станете, вам и знать незачем.

Марек понял, что нащупал больное. И понял, что дальше давить нельзя, тут и до второй драки недалеко, а второй раз Сила даром может и не дать. Он встал.

— Я подумаю, — сказал Марек. Это было полуправдой. Думать он не собирался, но и ссориться в лоб с Ремезом было глупо.

— Подумайте, — кивнул Ремез, снова спокойный. — Только недолго. И вот еще что. — Он поднял на Марека глаза, и в них мелькнуло что-то, чего раньше не было. Это была не угроза, тревога.

— Вы, я слышал, интересуетесь стариками, что гаснут ни с того ни с сего. По городу ходите, спрашиваете.

Марек замер.

— Интересуюсь.

— Бросьте, — сказал Ремез тихо. — По-хорошему говорю, без корысти. Я тоже своих терял, так же. Крепких людей, не старых. Гасли за неделю, и никакой Тихой не мог понять, кто берет. А берет кто-то, помимо всех правил. — Ремез помолчал. — Я в этом городе многое держу. Но это не я. И я не знаю, кто. И мне это, если честно, не нравится сильнее, чем все ваши долги, вместе взятые.

Марека вывели тем же путем, посадили в машину, довезли до дома и уехали, не сказав больше ни слова. Дверь его так и стояла выбитая, косяк в щепках. Он вошел, кое-как приладил створку, привалил тумбочкой, чтоб хоть держалась до утра.

Ребра ныли. Он сел на кровать, в темноте, и стал перебирать вечер.

Ремез оказался страшнее, чем если бы просто угрожал. Потому что Ремез был напуган, а напуганный человек с такой силой и такими деньгами опаснее спокойного. И то, что Ремез, который держит полгорода, боится тех же пустых, что и Сила, ложилось совсем скверно. Значит, то, что ест людей помимо Силы, ест и людей Ремеза. Значит, это больше и Марека, и Ремеза, и всех.

А еще был Тихой. Равный. Первый за пятнадцать лет, кого Марек встретил лицом к лицу и в ком узнал себя, свое ремесло. Только Марек был сам по себе, а Тихой при хозяине, и работа сожгла его почти дотла. Марек поймал себя на мысли, что ему Тихого не то чтобы жаль, а как-то не по себе от него, будто он посмотрел в зеркало и увидел, каким мог бы стать, если б однажды продался.

Марек разделся и только тогда, повернувшись к столу, увидел.

На столе, рядом с жетоном и запиской, которые так и лежали с прошлого раза, появилось что-то новое. Пока Марека возили к Ремезу, в квартиру, из которой он ушел с выбитой дверью, кто-то снова заходил. Замка не было вовсе, входи кто хочешь, но этот вошел так же тихо, как в прошлый раз, когда замки были целы.

Марек встал, подошел. На столе лежал сложенный вчетверо листок. Он развернул.

Тот же незнакомый ровный почерк, что и в прошлый раз.

«Не ходи к нему больше. Он не знает, кого держит рядом».

Марек стоял с листком в руке и смотрел на три предмета на столе. Жетон. Первую записку. И эту, вторую.

Второй знал, что сегодня Марек был у Ремеза. Знал в тот же вечер. И предупреждал его о Тихом.

Значит, второй следил. Или второй был близко. Так близко, что видел, как Марека увозят, и успел зайти, пока его не было.

Марек опустился на табурет. За окном моросило, под фонарем дрожала лужа. Он думал о том, что весь этот вечер, драка, Ремез, Тихой, пустые, все это второй, кажется, знал наперед. И вел Марека, как Сила вела. С той же уверенностью того, кому интересно, чем все кончится.

Он не знал, кого теперь бояться больше. Ремеза, который держит город и напуган. Тихого, выжженного дотла и опасного. Того, что ест людей помимо Силы. Или этого, второго, который ходит за ним следом, знает про переход, вяжет его почерком и почему-то его, Марека, оберегает.

Спать Марек в эту ночь так и не лег.

Глава шестая. Стертый

Марек провел все утро, устанавливая новый замок. Не потому, что боялся, дверь ему больше не была нужна; второй и так умел проходить сквозь сплошные преграды. Однако жить в квартире, где с лестничной клетки дует ветер, где ты постоянно на виду у любопытных глаз, было невозможно. Он вызвал мастера, найденного по объявлению; тот свистнул над поврежденной рамой, запросил целое состояние и к полудню установил тяжелую железную дверь с двумя замками. Марек расплатился из конверта Веры; он предположил, что за разбитую дверь Ремез еще не заплатил, как обещали его люди. Обещать и не выполнять — это по-ремезовски.

Пришлось Витю искать самому; на людей Ремеза надеяться было бесполезно, они не могли найти обычных людей, а Витек скрывался от преследователей так, что и не человек вовсе. Тихой нашел его в ту ночь и снова потерял. Сначала Марек попробовал человеческий подход. Уходя, Лиза дала ему адрес, где раньше жил Витек, комната в коммуналке у вокзала. Утром Марек отправился туда.

В коммуналке, как оказалось, днем были люди. Пожилой человек и женщина с ребенком. Марек спросил их о Витьке, и тут началось все самое неприятное.

— Витек? — Старик почесал свою репу. — Который? Наверное, тот молодой, что жил в дальней комнате, и, кажется, его звали… эм… — Он долго думал, и выражение его лица было озадаченным. — Клянусь, не могу вспомнить его имени, он здесь жил. Курил на кухне, я его ругал, а в голове не держится имя и лицо. Помню только, что жил, а кем был — не помню.

Женщина с ребенком рассказала то же самое, и казалась она была более испуганной, чем старик. Она принесла Мареку брошенную мужскую куртку из общего коридора.

— Может, его, — нерешительно сказала она. — Она тут давно висит, никто не забирает. Я думала, кто повесил, а чья — не помню. Кажется, у нас был жилец, а кажется, что и не было. Я даже сына спросила, мам, кто дядя, а он говорит, в дальней комнате никто не живет. А там куча вещей, чьи-то пожитки, но никто не может сказать, чьи.

Марек заглянул в дверной проем задней комнаты. Там и правда были вещи. Одежда. Кружка. Дешевый плеер. Зарядка в розетке. Это была комната живого человека, из которой человек был вынут с такой точностью, что и память о нем. Про Витька забывали и не вспоминали. Стирался не только сам Витек. Стиралось и его место в чужих головах. Люди смотрели бы на его куртку, не понимая, чья она.

Марек поспешил выйти из комнаты быстрее, чем намеревался. Искать обычными способами было нечего. Свидетели забывали свидетеля прямо на его глазах.

Оставался только долг.

Вернувшись домой, Марек дождался, пока уйдет мастер, запер новую дверь на оба замка, сел на пол, спиной к кровати, как привык, и закрыл глаза. Он не сразу потянулся к Силе. Он потянулся к остатку долга Славы и Грини, к тому месту, где неделю назад распутал узел, где разорвал три нити, оставив шрам, как топор на дереве. От этого шрама тянулась третья нить, Витькина, оборванная с их стороны и уходящая куда-то в глубину, вбок, к самому Витьку, где бы он ни был. Марек взял ее кончиками двух пальцев мысли и последовал за ней.

Идти было тяжело. Нить была тонкая, скользкая, будто из мыла. Она то делалась ясной, то почти исчезала. Марек терял ее несколько раз и снова находил. Обычные долги были ровными, как струны, а этот петлял, будто сам не хотел, чтобы за ним следовали. Марек шел долго и вспотел, как тогда, когда распутывал узел. Нить привела его не в глубину, а к месту.

Он открыл глаза. Он понял, что знает этот адрес. Нить показала его так же ясно, как показывает Мареку, на кого нацелена расплата. Окраина, пятиэтажки за рынком. Третий подъезд. Четвертый этаж. Место Витька. Он был там, живой.

Марек тут же поехал. Здание оказалось обшарпанной хрущевкой из тех, что доживают свой срок. В подъезде пахло кошками и сыростью. Марек поднялся на четвертый этаж, нашел нужную дверь. Обычная, обитая дерматином, глазок треснут. Он постоял, прислушиваясь. За дверью было тихо. Но не пусто. Марек почувствовал, что за дверью кто-то есть, живой и дышащий. И при этом от квартиры не тянуло ничем — ни теплом жилья, ни холодом долга. Как будто перед ним была нарисованная дверь на пустой стене.

Он постучал. Ответа не было. Постучал еще, громче:

— Витек, я здесь. Лиза меня послала. Я хочу помочь, открой.

Ответа не было. Но за тишиной Марек был уверен: кто-то стоит у глазка и слушает.

На двери был простой замок. Марек не был в них большим знатоком, но этот поддался и дверь открылась, когда он налег всем весом.

Квартира была сумрачной, шторы задернуты. Однокомнатная, бедная, холостяцкая. Раковина с немытой посудой, но не гнилой, а свежей, будто ели вчера. Постель смята. На столе помятая пачка сигарет и кружка с недопитым чаем. Марек тронул кружку. Чай был комнатной температуры, но не оттого, что долг тянет тепло, а просто потому, что стоял давно и остыл сам. В квартире кто-то жил, ел, спал, пил чай. Прямо сейчас.

— Витек, — позвал он в пустую комнату. — Я тебя не вижу. Но я знаю, ты здесь. Отзовись.

И он услышал. Сначала не голос — слабое движение воздуха, как когда рядом кто-то дышит, скрип половицы под весом. Марек медленно повернул голову. В углу, между шкафом и батареей, воздух был другим. Не рябил, не мутнел, ничего такого. Просто там кто-то был, и Марек чувствовал это всем нутром, всей своей выучкой, а глаза упрямо показывали пустой угол.

Он сделал то же, что в кафе с человеком в куртке. Заставил себя смотреть, не отводить взгляд, держать его на пустом месте силой, как держат что-то тяжелое. И медленно, с усилием, будто проявляя фотографию в темноте, начал видеть.

Витек стоял в углу, прижавшись к стене. Совсем молодой, лет двадцати, худой, майка растянута. Небрит и глаза проваленные. Он смотрел на Марека, и в этих глазах был такой ужас, какого Марек давно не видел — ужас человека, который тонет, пока другие гуляют по берегу и не слышат.

— Ты меня видишь, — сказал Витек. Губы шевелились, а звук приходил с запозданием, глухо, будто из-под воды. — Ты меня видишь. Господи. Ты первый. Первый за столько дней.

— Вижу, — сказал Марек, стараясь не отводить взгляд, хотя глаза слезились и хотелось отвернуться. — Сядь. Расскажи, что с тобой.

Витек не сел. Он шагнул к Мареку, и тот невольно отступил, потому что от парня несло не холодом долга, а чем-то куда хуже — пустотой, той же тонкой, сухой пустотой, что шла от старушки, из которой утекало вбок.

— Я не могу выйти, — заговорил Витек быстро, захлебываясь. — Пробовал. Выхожу на улицу, а там для меня никого нет. Понимаешь? Толкают, не замечая. Кричу — и ноль. Захожу в магазин, стою у кассы, тетка смотрит сквозь меня, будто там стена. Кладу деньги на прилавок — не видит, не берет. Я домой вернулся, потому что тут хоть стены меня держат, тут я хоть в зеркале себя вижу… — Он осекся. — Нет. Уже и в зеркале нет. Со вчера нет.

Марек молчал. Он уже понял, но не хотел верить.

— Мама приходила, — сказал Витек тихо, голос сорвался. — Стучала. Я открыл, бросился к ней — мам, мама, это я, — а она постояла на пороге, поглядела в пустую квартиру, заплакала и ушла. Не видела меня. Родная мать. Я хватал ее за руку, а рука сквозь. Не сквозь, а… она моей руки не чувствует, и я не могу ее удержать. Как дым.

Марек прикрыл глаза, потом снова заставил себя смотреть на парня, чтобы не потерять.

— Ты занял, чтобы тебя не видели, — сказал он. — На дело взял и все потратил.

— Я не хотел все, — прошептал Витек. — Брал на час, на одно дело. А там началось — стрельба, тот, который нас увидел, смотрел на меня, не знаю как у него получилось, и я испугался, и… не знаю как. Хотел просто уйти, чтобы он не догнал, и попросил еще, чтобы совсем меня не было, чтобы исчезнуть, и… — Он затрясся. — И оно взяло. Все взяло. Меня теперь нет. Я есть, вот он я, ем, сплю, а меня нет. Ни для кого.

Марек стоял в чужой сумрачной квартире, смотрел на живого паренька, которого не существовало, и чувствовал холод в спине, отдельный от всего прочего.

Он потянулся посмотреть Витькину нить — ту, что должна идти вверх, к Силе, и вниз, к расплате. И не нашел ничего. У Витька не было нити совсем. Она не оборвалась, как у мертвых, не висела, как у должников. Ее просто не было, будто Витька никогда и не подключали к тому, к чему подключены все живые. Он выпал. Расплатился присутствием так полностью, что не осталось того, за что мир мог бы его держать, а у Силы не нашлось нити, чтобы зацепить свою.

— Помоги, — сказал Витек. Он стоял близко, и Марек видел, как по его щекам текут настоящие слезы. — Мне сказали, есть человек, который умеет, который долги улаживает. Лиза сказала. Помоги, пожалуйста. Я так больше не могу. Не сплю, потому что боюсь заснуть и растаять совсем. Почти не ем, еда меня будто не проходит. Забываю слова. Вчера свою фамилию искал полчаса. Помоги. Верни меня. Забирай что хочешь, все отдам, только чтобы меня видели.

И тут Мареку надо было сделать самое страшное в его работе — сказать правду.

— Я не могу, — сказал он.

Витек смотрел на него, не понимая, и надежда в его глазах гасла медленно и страшно.

— Ты же умеешь, — прошептал он. — Тебе Лиза…

— Я умею менять долг, — сказал Марек, голос сел. — Пока он есть. Пока за него есть чем ухватиться. У тебя долга больше нет, Витек. Ты его весь отдал. Тебе нечем платить, потому что тебя нечем держать. Смотрю на твою нить и не вижу ее, потому что ее нет. Не за что взяться. Если бы ты остался должен — я бы поборолся. А ты расплатился. Сполна, собой.

— Значит, я так и… — Витек не договорил.

— Не знаю, — честно сказал Марек. Это была самая тяжелая правда. — Может, дотаешь до конца и исчезнешь совсем. Может, останешься так навсегда — живой и без никого. Я такого раньше не видел. Не знаю, что с тобой будет. Врать не стану.

Витек опустился на пол у батареи, обхватил колени. Он не рыдал в голос. Плакал тихо, беззвучно — так плачут те, кто понял, что кричать некому.

Марек сел рядом на корточки. Держать на нем взгляд было все труднее, парень будто выцветал прямо на глазах.

— Слушай меня, — тихо сказал Марек. — Скажу одно, это все, что я могу. Ты сейчас единственный, кто сам себя помнит. Пока помнишь — ты есть. Записывай. Кто ты, как звать, кого любил. На бумаге. Каждый день. Держись за это, как я держусь взглядом. Не знаю, поможет ли. Но это все, что есть.

— А ты придешь еще? — Витек поднял голову. — Ты меня видел. Ты один меня видел. Придешь?

Марек хотел сказать «приду». Слово уже было на языке, привычное, каким он всегда закрывал безнадежные заявки, потому что людям нужно хоть слово. Но посмотрел на выцветающего парня и не смог соврать.

— Я попробую, — сказал он. — Но тебя, может, в другой раз уже не найду. Тебя все труднее видеть. Ты сам это чувствуешь.

Витек кивнул. Он и вправду это чувствовал.

Марек поднялся, чтобы идти. У двери обернулся посмотреть на парня в последний раз — и не увидел его. Угол был пуст. Он напряг глаза, но проявить Витька больше не смог. Тот сидел там, Марек знал, сидел, слышал его тихое, глухое, подводное дыхание. Но видеть его Марек уже не мог. За полчаса, что он провел в квартире, Витек истаял настолько, что стал не по глазам даже ему.

— Прощай, — сказал Марек в пустой угол.

Дыхание в углу дрогнуло. Может, Витек ответил. Марек не расслышал.

Он вышел, притворил за собой чужую дверь и долго стоял на лестнице, привалившись к перилам. За пятнадцать лет он навидался смертей, но это было хуже смерти. Мертвого хоронят, о нем плачут, его помнят. А Витек оставался жив и при этом уходил из мира начисто, без могилы, без памяти — так, что и мать его уже не помнила, что стучала в пустую квартиру, где сидел ее сын.

Марек спустился и пошел прочь, не оглядываясь на дом.

Он сел в троллейбус на нужной остановке и всю дорогу до Лизы просидел, глядя в окно. Был обычный вечер, из тех, что случаются в этом городе каждый день и ни у кого не вызывают вопросов.

Мужик рядом ел беляш, придерживая его снизу ладонью, чтобы не капало на штаны. От беляша шел жирный, вполне земной запах, и на секунду это показалось Мареку самым надежным, что вообще есть на свете. Кондукторша объявляла остановки скучным голосом, глядя в одну точку. Две девушки на заднем сиденье громко обсуждали, кто кому что сказал на работе, и разговор был таким пустым и мирным, что Мареку на миг захотелось оказаться внутри их жизни, где самое страшное — не то, что сказала начальница.

Но он думал только про Витька, снова и снова. Про то, что люди в этом городе прекрасно знают: рядом есть Сила, и она берет не то, что ты готов отдать, а то, что сама выберет. Знают — и все равно идут к ней. Идут, потому что хорошая работа подворачивается раз в десять лет, потому что ребенок болен, потому что денег нет и взять их больше негде. И тогда совершенно неважно становится, что рядом есть кто-то, кто скажет: осторожно. Быть осторожным может себе позволить тот, у кого есть с чего быть осторожным. У Витька такого не было, никогда.

Марек пятнадцать лет наблюдал за этим со стороны и думал, что понимает. После сегодняшнего он в первый раз подумал, что не понимает совсем. Долг он видел всегда. А того голода, из которого этот долг берется — голода, что толкает человека в темноте вслух попросить у пустоты, лишь бы полегчало хоть на час, — этого он в себе никогда не находил. Может, потому и не мог до конца понять тех, кто берет.

Мужик с беляшем доел, отряхнул руки, вышел на своей остановке — ни о чем таком не думая, обычный человек, у которого, может быть, никогда в жизни не было причины произносить в темноте ни слова, ни просьбы.

Марек проехал почти до конца линии и вышел на две остановки раньше, чтобы пройтись. Сидеть больше не мог.

В тот же вечер он нашел Лизу и парней. Она сама дала ему адрес, где они прятались — съемная квартира на другом конце города, из тех, что сдают без бумаг. Он обещал держать их в курсе, а сказать про Витька по телефону не мог. Такое в трубку не говорят.

Открыли не сразу. Сначала за дверью долго молчали, потом Лизин голос спросил, кто, и только когда Марек назвался, звякнула цепочка. В комнате было накурено и тесно. На матрасе у стены сидел Гриня, рука на перевязи, лицо серое, нездоровое. Слава мерил шагами от окна к двери и обратно, дерганый, невыспавшийся. Лиза стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на Марека так, будто он мог принести хорошее. Марек знал этот взгляд. Он всегда приносил не то, чего от него ждали.

— Ну что, — сказал Слава, остановившись. — Нашли Витька? Вы ж говорили, найдете.

— Нашел, — сказал Марек.

Лиза охнула, прижала ладонь ко рту.

— Живой? — быстро спросила она. — Живой, да?

Марек помолчал. Врать он не собирался, но и рубить сплеча этим детям было нельзя. Хотя видимо и мягко не получится.

— Живой, — сказал он. — Но помочь ему я не могу. Он занял, чтобы его не видели, и потратил все, до дна. Теперь его не видит никто. Вернуть это нельзя, потому что ему нечем платить обратно. Мне не за что взяться.

— Как это никто не видит, — сказал Слава. — Вы ж видели.

— Я через силу. И то уже почти нет. — Марек посмотрел на него прямо. — Он тает, Слава. Медленно. И это не остановить. Говорю как есть, потому что вы должны знать. Витька, считайте, уже нет. Хоть он и дышит.

Гриня на матрасе отвернулся к стене. Слава сел, где стоял, будто ноги подкосились. А Лиза заплакала — тихо, без крика, и от этого было хуже, чем если бы в голос.

— Мы ж вместе выросли, — сказала она сквозь слезы. — Витек, он безобидный совсем. Это я. Все из-за меня. Я сказала — если денег не будет, не знаю, что сделаю, а они и полезли, из-за меня, дуры.

— Не из-за тебя, — сказал Марек, хотя знал, что это не поможет. — Они сами выбрали, чем платить. Каждый сам.

Он сел на табурет, оглядел их троих. Дети, напуганные, загнанные дети с чужими деньгами и долгами, которые их переживут. И им еще надо было сказать про Ремеза, а этого он не хотел говорить сильнее, чем про Витька.

— Теперь второе, — сказал Марек. — И это тоже плохо. Ремез знает, где вы.

Слава вскинулся:

— Откуда? Мы ж ни одной живой душе…

— Знает, — оборвал Марек. — И он вас так не оставит. Вы у него взяли — ему теперь важно, чтобы все видели, что за это бывает. Деньги верните, слышите. Все, до копейки, куда-нибудь ему подкиньте, через кого-нибудь. Это вас не спасет совсем, но хоть злобы у него будет меньше. И не сидите на одном месте. Двигайтесь. Ведь он будет давить. Как тараканов давят, тапком.

— А вы, — сказала Лиза, подняв на него мокрые глаза. — Вы нам поможете? Вы же можете. Вы Витька нашли, вы долги умеете.

Марек посмотрел на нее и не сразу ответил. Потому что Ремез давил не только на них. Ремез давил на него через них. Приди и скажи да — и, может, забудет про детишек. И вот они сидели перед ним, эти детишки, и просили помочь, не зная, что помочь им Марек может ровно одним способом — продавшись Ремезу с потрохами. А чем это кончается, он видел сегодня на бледном, будто неживом лице Тихого.

— Я попробую, — сказал он наконец. То же слово, что и Витьку. — Но не обещаю. Пока делайте, что сказал. Деньги, переезд. И друг от друга не отходите.

Про долг он им напоминать не стал. Тот, что он растащил на двоих, никуда не делся, и по нему могло взыскаться не легче, чем по любому другому — займ силы и займ удачи умеют убивать не хуже прочих. Только вел себя этот долг не так, как положено. Марек тронул обе нити, проверяя, и почувствовал на них ту же чужую хватку, что видел сегодня на самом Тихом — тонкую испутанную, не дающую нитям идти туда, куда они должны идти. Кто-то держал расплату на весу, не пускал ее дальше, будто на поводке. Скорее всего это Тихой. У него были способности помешать. Марек догадывался об этом. Пока Слава и Гриня нужны Ремезу живыми — для торга, для давления на самого Марека, — их долг, видно, попридержали. Но поводок не бесконечный, и однажды его отпустят, и тогда придет все разом. Разговаривать про это нужно было не с Ремезом.

С Тихим.

Марек ушел от них тяжелый, будто на плечи легло еще что-то. У Ремеза был на него крючок, и крючок этот сидел живьем.

Шел он по темной улице и не сразу заметил, что рядом кто-то есть. Тот самый нюх, что вчера предупредил его про людей у своей же двери, на этот раз молчал. Марек шел, думая о своем, и вдруг понял, что уже не первую минуту идет не один — понял не потому, что почуял опасность, а потому, что боковым зрением давно отметил рядом чужой силуэт, и это почему-то не встревожило его сразу, как встревожило бы чужое присутствие обычного человека. Он глянул искоса.

Рядом, шаг в шаг, шел Тихой.

Марек не слышал, как тот подошел. Не видел, откуда взялся. Просто в какой-то момент справа от него оказался тот самый бледный, худой человек из гостиной с камином, и шел он так тихо и естественно, будто шел тут всегда, а Марек просто не замечал.

— Ты меня не почуял, — сказал Тихой. Голос был такой же, как в прошлый раз, без выражения, будто он говорил не с живым человеком, а сам с собой. — Это потому, что я не прячусь. Прятаться и быть незаметным — разные вещи. Ты бы знал разницу, если б думал о ней хоть раз в жизни.

Марек остановился. Тихой остановился тоже, на шаг позади, и смотрел не на него, а вперед, туда же, куда до этого смотрел сам Марек, будто изучал ту же самую улицу.

— Ты сегодня был у стертого, — сказал Тихой. — Я знаю, потому что то, что от него осталось, дрогнуло, когда ты его коснулся. Такое чувствуется, если умеешь чувствовать. Ты ему что-нибудь обещал?

— Тебе какое дело, — сказал Марек.

— Никакого. — Тихой чуть склонил голову, будто вправду задумался. — Просто интересно, кто из нас двоих больше врет тем, кому уже нечем помочь. Я вот не обещаю ничего. Даже когда есть шанс. Меньше вранья на языке остается.

Марек молчал, ждал, к чему идет разговор. Тихой не спешил.

— Слава, — сказал он наконец. — Гриня. Лиза. Ремез просил узнать, надумал ли ты. Не просил передавать угрозы, я угрозы не передаю, это не мое дело. Просил только узнать. А детей этих я видел вчера, когда ты от них выходил. Славе бы еще и ноги подлечить, не только руку у Грини. И девчонка нехорошо спит, у нее под глазами такое, что через месяц никто не отличит ее от стертой.

— Это не ответ на вопрос, надумал я или нет, — сказал Марек.

— Это и не вопрос был, — сказал Тихой. — Ремез умеет спрашивать так, чтобы это звучало как забота. У него хорошо получается. У меня хуже — я не притворяюсь.

Он посмотрел на Марека — впервые за весь разговор прямо, — и на секунду что-то в его лице сместилось, будто под кожей повело. Марек, не думая, скользнул взглядом вдоль его нити, привычка, рефлекс, и тут же отдернул внимание, потому что то, что он увидел, было неправильным. Нить Тихого не шла вверх, к Силе, ровно, как у всех, кто берет и платит. Она изгибалась вбок и вниз одновременно, спутанная, будто через нее пропустили два разных счета сразу, а может, три, и они не совпадали друг с другом — как не совпадают две разные мелодии, если играть их одновременно на разных инструментах.

— Не смотри туда, — тихо сказал Тихой, без угрозы и почти по-доброму. — Тебе не понравится, что ты там увидишь, а мне не нравится, когда смотрят.

— Что с тобой Ремез делает, — сказал Марек. Слова вышли раньше, чем он решил их сказать.

Тихой не ответил. Он смотрел на Марека еще секунду, потом снова отвел глаза, вперед, на улицу.

— Долг Славы и Грини, — сказал Марек. — Он не идет, как должен. Кто-то держит его на весу. Ты?

Тихой ответил не сразу — дольше, чем на все, что Марек говорил до этого.

— Держу, — ответил без всякой уклончивости. — Пока они живы и нужны Ремезу. Отпустит Ремез — отпущу и я.

— А если я скажу нет? Раньше отпустишь?

— Не мне решать, когда отпускать. Мне решать только, когда держать. — Тихой слегка склонил голову, будто удивленный самим вопросом. — Ты и сам уже понял разницу.

— Я не люблю делать работу дважды, — сказал он. — Ремез пришлет меня еще раз, если понадобится. Второй раз я, наверное, вообще ничего не скажу. Так что соображай быстрее, чем соображал до сих пор.

Он шагнул в сторону, в переулок между домами, и Марек, повернув голову вслед за ним, уже никого не увидел. Не потому, что Тихой умел, как второй, входить и выходить незаметно для замков. Просто человек шагнул за угол и не вышел с другой стороны, а переулок был коротким, и Марек, дойдя до него минуту спустя, нашел только мокрый асфальт и пустоту.

Марек постоял у входа в переулок, потом пошел дальше, другой дорогой. Он думал про Витька, которого никто не видит, про Лизу, которую Ремез теперь видел слишком хорошо, и про нить Тихого, спутанную на два счета сразу, и не мог решить, что из этого пугает его больше.

И про то, что куда ни ткнись, всюду приходится выбирать, кого спасти ценой кого. Работа такая. Вся жизнь такая.

Домой он вернулся затемно. Отпер новую дверь, оба замка, вошел, зажег свет.

На столе, рядом с жетоном и двумя записками, лежала третья.

Марек даже не удивился. Он запер за собой обе двери, железные, надежные, и все равно тот, второй, вошел и вышел, как в открытые.

Марек подошел к столу, взял листок. Тот же ровный незнакомый почерк. На этот раз длиннее.

«Ты ходил к стертому. Правильно, что не соврал ему. Я тоже когда-то не смог помочь такому, и до сих пор его помню. Ремез будет давить через девчонку. Не соглашайся с ним ни с чем. Есть другой путь, но тебе рано. Сначала вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все».

Марек перечитал трижды.

Первые строчки были про сегодня, про Витька, будто второй шел за ним по пятам весь день, видел все, что видел сам Марек. Про Ремеза и Лизу тоже знал, знал даже про размен, о котором Мареку сказали час назад на улице.

А последние две строчки были такие, что Марек сел, где стоял.

Вспомни, что было в переходе на самом деле. Ты помнишь не все.