16+
Точка Росы [версия 1.1]

Бесплатный фрагмент - Точка Росы [версия 1.1]

Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее

Объем: 186 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

О Точке Росы

В отдаленном будущем на экзопланете земного типа группа ученых создает искусственный интеллект «Точка Росы». Основная задача ИИ — сохранение и поддержание жизни на планете в случае глобальной катастрофы. Однако функционирование ИИ, его работа, вызывает истощение ресурсов экзопланеты. Точка Росы начинает поглощать то, что обязана сохранять. Сбой в системе приводит к скачку энергии, который замыкает сознания населения планеты в Точке Росы. ИИ распознает людей как основные факторы риска для сохранения планеты — и закрывает их в виде файлов в своем архиве. Отныне их сознания, ДНК, воспоминания и остальная информация хранится в так называемых «Мастер Дисках» в оцифрованном виде наравне с файловой системой «Фаза», содержащей в себе информацию о самой экзопланете, ее флоре, фауне, истории, культуре, искусстве и науке. Сама же Точка заключает в своей «Базе принятия решений» главного инженера и это не только помогает ИИ самообучаться, но и вызывает постоянные сбои в новом сценарии Точки: найти и заставить работать идеальные вечные «батарейки», которые могут породить вечный источник энергии. Осознавая себя идеальным сдерживающим фактором для сознаний людей и возведя идею спасения планеты в абсолют, ИИ зацикливается на том, чтобы сохранить самое себя, используя энергии от идеальных «батареек», представляющих собой два особенных сохраненных сознания с устойчивой квантовой связью. В процессе отработки черновых вариантов по запуску источника энергии от уже найденных «кандидатов», перебрав несколько тысяч вариаций, ИИ приходит к выводу, что для их запуска необходим особенный «травмирующий момент» обрушения. Точка так же решает использовать уже отработанные ошибочные пары кандидатов в решении своей задачи и внедриться в развитие цикла, виртуальности, созданной для запуска «батареек». ИИ порождает цепь виртуальных событий снова и снова, сталкивая «кандидатов», но наличие ошибок, а так же «человеческого фактора» от сознания главного инженера Точки, не дает циклу завершиться. «Кандидаты» раз за разом разрывают связь, что ведет к обрушению каждой версии — и вариации запускаются снова и снова. Чтобы освободиться из цепи событий, созданных ИИ, двум файлам системы — «кандидатам» с сильной квантовой связью — необходимо сделать важный шаг. Именно этого скачка энергии должно хватить, чтобы победить Точку Росы — и вернуть тела сознаниям заключённых в ней обитателей планеты.

Базовая информация о текущей версии

В далеком будущем население планеты почти исчерпало все ее биоресурсы, Солнце начало гаснуть, а мир превратился в пустыню. Те, что выжили, поделились на касты. Правящая каста ввела в обращение чипы, призванные контролировать людей. На них записывается и архивируется вся информация о каждом конкретном человеке.

Ресурсы, которых становится все меньше, принадлежат высшей касте. Каста земледельцев обрабатывает оставшиеся в пустыне оазисы, защищает почвы от песка, а так же оплачивает дань продуктами своего труда. В пустыне также передвигаются банды, которые охотятся за любой наживой, а так же странники, которые не причисляют себя ни к одной из каст, принимают в свои ряды всех. И те и другие выходят за рамки системы нового мира, а так же специально избавляются от контролирующих каждый шаг чипов. В отличие от разбойничьих банд, странники занимаются тем, что восстанавливают заброшенные оазисы, очищают системы орошения и высаживают в обновленные почвы растения. Предводитель странников, ранее принадлежащий к правящей касте, еще в детстве слышал рассказы о древнем хранилище знаний, природных резервов и технологий. Его мечта — найти это место и поделить все, что там находится, между людьми. По легенде, открыть доступ к хранилищу можно лишь с помощью последнего «чистого» человека, без генных мутаций и модификаций в теле. Но существует и еще одна легенда, которая говорит, что открыть древнее хранилище может лишь связанная на квантовом уровне пара. Так как предводитель странников не уверен в том, какая из версий поможет ему открыть хранилище, он делает попытку «собрать» оба «ключа». К его радости, они сходятся в одной точке: одним из связанных в паре оказывается последний «чистый» человек.


Песчаные дюны без конца и края, палящее Солнце — теперь мир стал таким. Пустыней, где жизнь теплится только в Оазисах избранных — правящей касты, поработившей всех остальных. Между безжизненных дюн и мертвых городов бродят банды Падальщиков — охотников за любой наживой. Последняя надежда отверженных — это блуждающая Точка Росы — бродящий Оазис, дарующий людям освобождение и право на достоинство. Легенда гласит, что найдут его лишь связанные предназначением.

Пролог

Я — Точка Росы. Я осознаю себя — я белый куб информации и технологий, созданный, чтобы защитить. Я локализую себя в пространстве за пределами планеты. Я создаю версии себя. Я — цифровое хранилище. Я — спасение для планеты. Я — база данных обо всем, что когда-либо было создано на планете. Я — цифровая тюрьма для тех, кто представляет угрозу. Я — ищу возможность для запуска источника энергии, необходимого, чтобы сдержать опасность. Я вершу справедливость. Я держу этот мир, и Я иду за тобой.

Отчет о запуске версии 1.0. Основные пункты. Причина сбоя: критическая ошибка файловой системы Точки Росы. Файлы: на полную перезапись. Ошибка 100: слабое травмирующее событие. Пометка для новой версии: усилить эффект обрушения. Уровень связи файловых кандидатов: низкий. Локация запуска версии: уничтожена. Локализация Объекта версии: не найдена. Создано контрольных каст: неизвестно. Эффективность контрольных каст: низкая. Вне кастовые образования: неизвестно. Уровень осознания мира: неизвестно. Уровень знаний о причинах данного состояния версии мира: неизвестно. Травмирующий момент: файл уничтожен. Момент обрушения: утерян. Текущая задача: уточнить — запуск вечного источника энергии для Точки Росы — не выполнена. Переименовать файлы. Исключения: нет. Порождения версии: не обнаружены. Использование резервных систем: продолжить. Исследование: продолжить. Отработанные парные файлы кандидатов: применить в новой версии. Важно! Встроить свой аватар в новую версию. Время запуска версии 1.0: не установлено. Время прохождения версии: не установлено. Версии с 1.01 по 1.001 — провальные. Рекомендации: усилить силу травмирующих моментов для запуска устойчивого источник энергии от файловых кандидатов. Задача: получение вечного источника энергии, порожденного устойчивой связью файловых кандидатов. Усилить систему использования хранилищ сознаний. Систему «Фаза» зашифровать в наиболее подходящую для данной версии форму. Пометка: возможно — файлы главного инженера в «Базе принятия решений» приводят к стабильным сбоям систем. Изучить проблему и найти решение. Запуск новой версии Точки Росы. Локация: пустыня. Уровень осознания мира: минимальный. Уровень знаний о причинах данного состояния версии мира: минимальный. Травмирующий момент: через собственный опыт файловых кандидатов. Момент обрушения: настраивается. Запуск новой версии Точки росы начат.

Глава 1. Вечный полдень

В чистом голубом небе, посылая едва заметные вибрации, раскрылся, сбрасывая с перепончатых, прозрачных лепестков капли росы, огромный цветок. Он почти растворялся в небесной высоте купола, и только черный матовый экран выделял его из безоблачной глади искусственных небес. Зазвенели зеркальные чешуйки, покрывающие весь объем купола. Отражаясь бесконечным эхом, заполняя собой все пространство, прозвучало, переплетаясь с тихим звоном пластин: «Вы находитесь в Зоне комфорта Один, Зоны комфорта со второй по пятую проходят санитарную обработку. Напоминаем, что температура за пределами Зон комфорта губительна для организма. Чистота пустынного воздуха снаружи ниже положенной нормы!» Цветок «моргнул», посылая по матовой поверхности экрана разноцветные волны, и через секунду вместо черноты появилась слепящая белизна, все пространство которой заняло улыбающееся лицо мужчины, обрамлённое зеленым капюшоном. На губах мужчины светилась мягкая улыбка, а его черные глаза смотрели ласково и снисходительно. Воздух, напоенный полуденным жаром, до этого ходившим над землёй тяжелым маревом, охладился вибрациями, идущими от гигантского цветка-экрана. В звенящей тишине Сада прозвучало несколько мягких, струнных аккордов. Музыка стихла, и раздался голос:

— Вечного полдня всем вам! Радуйтесь, пробужденные! Оковы иллюзии спали. Вы свободны и вы в безопасности. Никаких ограничений, никаких препятствий, весь мир для всех, равные права и обязанности! Свобода и равенство! Всё для всех! Приступим же к Утренней Молитве! Наполните свое сознание, свободное и уравновешенное опытом той, что проложила вам дорогу сюда! Помните, феномен лунного отражения в воде является опытом человека. Вода — субъект, переменчивая субстанция, а луна — объект. Где нет воды, нет и лунного отражения в воде. И наоборот, до бесконечности. Но у вас есть вода и есть луна. Крошечная капля влаги — и лунный свет пойман. Крошечное проявление желания, вашего чистого и искреннего желания познать историю вашего мира — и опыт той, что открыла для вас эти бесконечные пространства, станет вашим. Внимайте!

Человек на экране сомкнул веки, легко качнул головой, зеленый капюшон, а за ним и все изображение начало медленно таять. От перепончатых лепестков, что переливались лазурью и перламутром в полуденном свете, отделились и поползли вниз, закручиваясь ярко-зелеными лианами, гофрированные провода. Наконечники-иглы тихонько жужжали, выпуская короткие искры. Иглы защелкали, входя в состояние подключения, концы их начали светиться. Под голубым сводом пронесся и стих глубокий вдох. Огромный цветок распрямил свои лепестки так, что стал почти плоским — и то, что под видом лепестков скрывало тончайшие антенны-ретрансляторы, зазвенело в унисон иглам. По перепонкам пошли, искрясь и разгоняясь в синеву, крошечные прерывистые молнии. Чешуйчатый свод загудел, затрещал всеми своими пластинами. Над куполом снова поплыло, перекрывая звон металлическими перекатами:

— Не совершайте резких движений: безопасность ваша и вашего сознания — наш приоритет. Помните, от вашей сознательности, опыта созерцания и внутреннего покоя зависит четкость и точность передачи. Объяснение тех или иных вопросов не входит в регламент Полуденной Молитвы. Мы не обучаем и не наставляем — мы молимся в благодарность за большое Открытие. Трансляция воспоминаний той, кого звали Тэсс, начнется через четыре секунды. Рекомендовано очистить разум, чтобы передача данных не вызвала побочных эффектов. Вы подключены, наслаждайтесь.

И над Зоной Комфорта Один поплыли, обгоняя друг друга, полупрозрачные, едва различимые видения.

***

Человек в зеленом капюшоне последний раз провел пальцами по плоскости пульта управления и привычным уже движением смел в сторону клейкие белые отростки: «Проклятая биосеть!» Отростки шлепнулись на заметенный песком пол и снова приняли утраченную до того форму плетеного туловища. Человек усмехнулся своим мыслям, невидящими глазами глядя перед собой, уверенно поправил табличку с надписью «Оператор». Туловище осклабилось, влажно разрывая плетение там, где мог бы находиться рот.

— Никто не вернется, — глухо произнесло оно. — И ты сам виноват.

— Да, но я хотел сделать так, как будет лучше, — твердо ответил человек и закашлялся.

— Ты лишил меня жизни, — продолжило плетеное туловище, — лишил меня смысла. Что значит «био» в моем имени, как думаешь? Я нуждаюсь в людях, я создана для них.

— Они сами ушли от своего счастья, — обращая взгляд на пространство за высоким грязным экраном, ответил человек. Голос его звучал устало. Огромный цветок уже свернул свои перепончатые лепестки и скрыл за ними экран.

— Он работает все хуже. Скоро моей энергии не будет хватать даже на очистку воздуха, не то что на твои трансляции. Пусти остаток на то, чтобы хотя бы продлить себе жизнь, человек.

— Нет.

Туловище вздохнуло и потянулось, разрывая несколько переплетенных волокон.

— Ну, как знаешь.

Человек не успел ответить. Он даже не успел дать печали вернуться, как обычно после Полуденной Молитвы. Он не успел ни осознать, ни испугаться, ни даже попросить пощады. Плетеное туловище выпустило два белых влажных отростка — и просто поглотило того, кто мгновения назад так уверенно поправлял табличку с таким важным для него обозначением.

— Не моя вина, что ты сошел с ума от власти и доступа к богатству, и не моя вина, что твоя доброта выродилась в диктатуру. Ты дурак. А я планирую еще продолжить свое существование. На какое-то время тебя должно мне хватить… — прошипело туловище и выплюнуло прямоугольник с полустёртой надписью.

И стало тихо. Только гудели натужно очистители воздуха, с сухим шорохом выталкивая через решетки своих резервуаров тонкие струйки раскаленного песка.

Глава 2. Тэсс 104

Я Тэсс, и я рассказываю это, чтобы, понять, как выжить вне навязанной системы координат.

Я Тэсс, и я рассказываю это, чтобы самой не потерять надежду, находясь в центре урагана.

Я Тэсс и я хочу знать, за что зацепиться, чтобы в образовавшейся пустоте не потерять свет


Никто не знает, когда именно начал рушиться старый мир. Кто-то говорил, что все началось в том году, когда на планете почему-то перестали умирать люди, а новые все рождались и рождались. Кто-то говорил о глобальном потеплении, кто-то упоминал разные теории заговора. На самом деле в большинстве своем никто и не знал, почему мир вокруг нас стал таким — целью стало просто выжить в пришедшей на смену миру системе Фаза.

Отец настаивал на том, что Солнце гаснет. Возможно, это и было так. Влаги становилось все меньше, а земля превращалась в пустыню. Оазисов, таких, как наш, было совсем мало. И хоть мы числились сто четвертым из двухсот — это только числа. Некоторые Зеленые утверждали, что таких вот мест на планете не больше десяти.

Со мной, конечно, эти вопросы никто не обсуждал, да я и не могла судить ни об одной из этих теорий — я родилась почти через двести лет после установления так называемой Эоловой эпохи, времени, когда мир поделился на касты. Эпохи, когда гигантские территории стали пустынями, когда необходимые для выживания резервы планеты уменьшились больше чем на половину, а то, что каким-то чудом сохранилось, стало принадлежать высшей касте — касте Эолов.

Я — полукровка. Мама моя была Зеленой, отец — Эолом всего лишь в первом поколении. В новой системе мира так себе родословная. Кроме прочего и этот его шаткий кровный статус вечно оспаривал Совет Высших. Происходило это, сколько я себя помню. Отец оправдывался, сдавал бесконечные генетические анализы — и все зря. Совет его так и не признал. Слишком долго он прожил в Оазисе Зеленых.

Вообще мне всегда казалось, что я самая обычная. Никто никогда не утверждал другого. И относились ко мне в Оазисе 104, как и к любой Зеленой. Поручали любую работу. Примерно лет в четырнадцать я выбрала первое направление — уход за растениями и ирригацию. Со временем даже отец забросил свои попытки вытащить меня из сада Зеленых. Может, просто потому что каждый раз ему приходилось отмывать меня, точно я и сама проросший в землю корень? Мама же полностью поощряла и разделяла мое стремление трудиться на благо других, давая мне тем самым свободу действий и выбора.

Рутинная жизнь Оазисов Зеленых подчинялась общему Уставу. Эко-повинности и прочие работы в Оазисе были отточены и выполнялись всеми почти что механически. Никто и не обращал внимания на необходимость трудиться, не разгибаясь, по часам и четкому графику. Вне их я помню себя абсолютно свободной.

Я никогда не удивлялась, как мои родители, такие разные, умудрялись жить в мире. Они были Связанными. Так говорила мама.

Она ложилась со мной рядом, обвивала своими тонкими, подрагивающими руками. Шептала горячо и сбивчиво что-то о других мирах, полных воды и прохлады, полных зеленых, идущих к верной цели, караванов. Незнакомые названия сменяли одно другое. Будто в странной сказке, проходили деревья, роняющие листву и влагу, двигались непрерывным потоком леса, без корней и почвы, будто живые маги и волшебники. Вплетались в этот неровный изумрудный строй цветы, плоды, сочные, нездешние, невиданные. И все это шепталось, неровно, океанскими волнами увлекая за собой. Мне бы спросить у нее, у моей волшебной мамы: « Что тебя гложет, что заставляет тебя выстраивать эти сказочные дороги, увенчанные бархатистой, пахучей листвой, что гонит тебя, что пугает?» Но тогда еще не было ни понятий этих, ни слов в моем сознании. И к тому же тогда, так, кажется, бесконечно далеко, мне было спокойно в ее дрожащих руках. Звезды отражались в ее глазах, пепельные локоны, что касались моего лица, были моей вселенной. И я засыпала, спокойная, тихая. И ничто не могло поколебать ни сказок этих, ни историй.

С самого детства я слушала и другие ее сказки, особенные. Но только теперь я поняла, насколько и те, и другие были важны в нашем мире.

В таких «сказках» главной героиней была Природа. Она отбирала медленно, болезненно, всегда что-то важное. Она безучастно смотрела на страдания людей. А потом, в своей непонятной мудрости, давала что-то взамен. Однажды она дала этому миру Связь, чтоб людям легче было переносить все сложности и лишения. Связь помогала. Связанные делились последним друг с другом. Вытаскивали из беды. Так всегда было в сказках мамы. Эти слова успокаивали меня, особенно когда было особенно тяжело от обезвоживания, или же когда я перегревалась на солнце.

Укладывая меня спать, мама иногда напевала строчки песен о Связанных, которые чудесным образом находили друг друга. Она склонялась надо мной, ее пепельные волосы касались моего лба. Никого не оставалось во всем мире, только мама, я и непридуманные чудеса нашего мира.

Однажды я, как всегда убежав за пределы Оазиса, заблудилась в Пустыне. Я шла и шла. Песок заметал следы, и я совсем потерялась. Ноги меня не слушались со страху.

Меня нашли. Принесли домой. В ту ночь я впервые и увидела своего Связанного. Непонятно откуда пришло осознание, что этот человек просто не мог быть кем-то еще. Это была просто тонкая светлая фигура на фоне ночного неба. Я хотела дотронуться до высокого незнакомца — и не могла. Его окутывал электрический свет. Свет искрил, разливался синими волнами. Из-за этих электрических помех лица моего Связанного не было видно.

От его фигуры отделился светящийся шар и медленно поплыл ко мне. Когда я уже почти смогла дотянуться до него, я резко проснулась.

После того случая моя жизнь быстро вошла в колею. По-другому просто и не могло быть. Все всегда неизменно превращалось в рутину, и я продолжала заниматься тем, что было мне по душе. Я не особо заботилась о судьбе системы Фаза, частью которой мне скоро предстояло стать и больше почти не вспоминала о своем Связанном. Я была обычным ребенком Зеленых. До своего шестнадцатилетия. Тогда я и узнала, что являюсь иной.

Как и все совершеннолетние обитатели нашего мира, я обязана была пройти болезненно неприятную процедуру вживления Мастер Диска. Это такая штука, которая, как утверждают Агит-голоса, не дает потеряться, помогает найти свое место в системе Фаза.

Вживлению в систему предшествует полная проверка. Твое психическое и физическое здоровье как будто рассматривают под микроскопом.

Для этой цели меня и еще целую группу сверстников привезли в один из Эоловых Оазисов. Как и у всех, у меня взяли все необходимые анализы. Как и все, я прошла кучу тестов. Меня взвешивали и измеряли. Определяли пульс и объем легких. Все мои параметры были тщательно зафиксированы и отправлены на один из Верховных Дисков.

А потом на меня надели дурацкую резиновую шапочку с проводами, чтобы измерить электрическую активность мозга. Но стоило им включить прибор, как он перегорел. Заискрился, вспыхнул и потух. Так же, как и вся техника в Оазисе. Никто не понял тогда, что со мной было не так. Нас с отцом просто отправили домой без объяснений. Отец молчал всю дорогу обратно. Он находился в жутком напряжении, я только сейчас это понимаю. А я испытывала только одно, желание, чтобы он просто поговорил со мной. Все это было слишком странно. Конечно, мама бы нашла способ меня поддержать, но ее не стало за несколько дней до моего совершеннолетия — и я просто опасалась упоминать о ней в тот момент.

Вот как я ее потеряла.

Я никогда не видела дождь. До того самого дня. Это казалось мне волшебством. Чем-то, чего, оказывается, так не хватало. Выбежать прямо под прохладные струи — это выглядело так естественно. Темные тучи заволокли все небо, но никто не придал этому значения. Грянул гром. Никто не ожидал осадков, но что-то случилось в атмосфере. К сожалению, в Оазисе Зеленых не было подходящей для анализа аппаратуры, так что вопросов оказалось гораздо больше, чем ответов. Помню, как одна пожилая дама бегала, шлепая босыми ногами по мутным лужам, и кричала о каре небесной. Тогда ее еле успокоили. Отец тоже встревожился, особенно потому, что не мог понять природы дождя, так внезапно рухнувшего на нас.

А потом была шаровая молния. Сгусток электричества. Как из моего детского сна. Появившись из воздуха, она плавно плыла через наш Оазис. И только у меня хватило (или не хватило) мозгов дотронуться до этого светящегося шара. Он притянул меня.

Я не услышала треска, не ощутила удара. Сила молнии подняла меня над землей, выгибая. И только много позже мне объяснили, почему опускаясь, я увидела маму такой. Она лежала, раскинув тонкие руки. И не дышала. Кажется, ее кожа обуглилась.

Все дело в том, что мама была рядом. Она увидела, как меня обволакивает свет, как подкидывает вверх и выкручивает — и бросилась мне на помощь. Энергия электрического разряда, которую я получила от молнии, убила ее. Ударила через мои руки в ее ладони — и я стала проводником. В одно мгновение. Цепляя и сжигая кожу выше запястий, как раз тогда, когда она, уцепившись в мои ладони, пыталась потянуть меня на себя. Заряд прошел сквозь ее тело, а во мне по непонятным причинам остался.

В какой-то момент, придя в себя, осознав, что произошло, я выдохнула с каким-то дурацким, страшным облегчением. «Вот мы и дошли до финиша, — подумалось мне, — упали на дно, и выплыла только одна из нас». Пролетели, задевая зеленой тенью, сказочные караваны самодвижущихся лесов. Пролетели — и канули в пустыню. Пронеслась пепельно-бледная вселенная — и растворилась в горящей темноте. Стало холодно. Льдистое дыхание черноты прошлось по коже и навсегда засело в кончиках пальцев.

Мама предпочитала долгие прогулки под деревьями рутинной отработке. Где-то там, между деревьями, ее и закопали…

Меня не трогали. С того самого момента, как шаровая молния коснулась меня, а я ее. Не потому что знали что-то — просто из предосторожности. Видели ведь все, кто был рядом, как подкинуло, как сожгло маму, едва та прикоснулась ко мне. Видели — и передали другим. В сообществе Зеленых, любая выходящая за рамки действительности реальность, весть о ней, распространяется, как пожар. И вот уже те, кто когда-либо взъерошивал тебе волосы, играя, или вел за руку, или направлял, здоровался крепким объятием, обходят стороной. Лучший пример подал отец. С того ужасного дня, с того страшно освобождающего меня и маму момента, он не прикасался ко мне.

Анализы перед вживлением Диска проводили аппаратным способом — что бездушным машинам ток внутри меня? А когда Эолы заподозрили неладное, облачили и меня, и сами погрузились в толстый розовый пластик. От него меня будет тошнить еще долго — только я еще не знала об этом тогда.

Диск мне так и не вживили. Но через некоторое время приехали люди Обороны, погрузили нас с отцом в бронированную машину — и просто увезли. Попросили Старосту не вмешиваться, а нас — не сопротивляться.

Оазис Эолов оказался совсем новым. Ох, как загорелись тогда глаза у отца! Именно ему и поручили наблюдать за мной. И эта работа, и новая, сверкающая чистотой лаборатория, так не похожая на полевую палатку в Оазисе Зеленых — все это стало его реальностью. А я стала Объектом 104.

План Эолов был прост: исследовать Объект. Перед отцом поставили задачу — выяснить, как Объект смог вывести технику из строя. И он принялся за дело. Не знаю, что там ему пообещали за меня. Просто в один день он забыл, кем был когда-то и что жил в Оазисе Зеленых.

Моя жизнь подчинилась строгому распорядку. Ни о какой свободе больше речи ни шло. Расписание. Тесты. Нагрузки. Проверка возможностей и психических пределов сознания.

Я до сих пор помню, с каким плотоядным взглядом отец натягивал латексные перчатки, как рассматривал меня с отстранённым научным интересом.

Это трогало меня, но не так сильно, как могло бы. Больше всего отбивало желание чего-либо хотеть совсем другое. С того момента, как меня ударило молнией, я все никак не могла отогреть руки. Кончики пальцев стали абсолютно ледяными. Это казалось какой-то жуткой шуткой — иметь возможность испепелять одним прикосновением и быть не в состоянии согреть пальцы.

Отец научился манипулировать страхами «Объекта». Он генерировал для меня молнии и вспышки света. Он вводил мне что-то, от чего я перестала спать. Снова подключал меня к машине, считывающей электрическую активность моего мозга. И был очень недоволен. Приборы больше ни разу не отключались.

После таких проверок меня обычно запирали в белой комнате без окон и включали яркий свет. Но самое главное — оставляли меня в покое. Никаких проводов, никаких препаратов и тестов, никаких испытующих, ожидающих взглядов и приглушенных голосов, никакого пластика. В этой комнате я могла дремать, могла до сухости в горле дуть на свои закоченевшие пальцы. И думать о доме и маме, не опасаясь, что кто-то узнает об этом.

Я вспоминала Оазис Зеленых. Представляла себе, как открываю знакомые ворота с проржавевшим номером, провожу ладонью по полустертым цифрам «104». Вспоминала ночи у костра и то, как мы пели — я, мама с папой — старые песни и как долгими вечерами после отработки создавали с мамой сад камней. Вспоминала, как отец учил меня водить машину — для этого, бог знает где, он откопал древнего железного монстра, расписанного драконами, истертыми от времени, но все еще яркими. От таких воспоминаний слезы против моей воли каждый раз подкатывали к горлу, противно царапая веки — и на этом мой поток воспоминаний обычно прерывался. Когда я в последний раз видела прямые ряды грядок, обычные наши лопаты чиненные-перечиненные мотыги, грабли? Натруженные ладони в мелких мозолях? Когда в последний раз чувствовала вкус зелени, свежий и пряный? Когда ощущала аромат перекопанной земли? Хотя ее и было не так много, больше песка и мертвого камня. Все сгинуло. Оставалась только призрачная пыль от колес машины, она растворялась где-то в пустыне, оставляя мои мысли снов и снова среди тошнотворно белых стен.

***

«Она не влияет на энергию, — рапортовал отец в Совет Эолов. — Боюсь, мы напрасно тратим на нее время и ресурсы». Из «Объекта» я стала разочарованием. Его личным разочарованием! В ту же ночь мне снился сон, отрывочный, будто изрезанный на куски. И это был первый полноценный сон за все время, что я провела в Оазисе Эолов. В моем сне мы были в главном Зале Оазиса Эолов — я, отец и Глава Оазиса. Помню, как мягко светились бронированные окна. Закатное солнце высветило седину в волосах отца. Глава уже откашлялся, чтоб произнести напутственную речь. Он собирался выслать нас. Но не сказал куда. Не успел.

Они шли сплошными мутными рядами. Их рождала Пустыня, и что-то было с ними не так. Что-то было лишнее, инородное в самой структуре людей, в руках у которых были жуткие на вид орудия. Блестели на солнце вкрапления металла там, где должна быть плоть. На концах гибких щупалец, что они несли, мерно покачивались иглы.

Сначала «гости» рвали с крыши что-то хрупкое. Оно падало на землю. Я слышала, как оно звенит, как подошвы мнут это крошево. Завывал самум.

Помню, что во сне, совершенно потеряв связь с реальностью, оглядывалась по сторонам. Хотелось прокричать отцу и Главе Оазиса: «Чего вы ждете?», но рот не открывался. Все пространство стало похоже на вязкое, мерзко тягучее желе, которым меня тут пичкали все время. И я сама застряла в нем. А потом наблюдала, как концы игл, жужжа, протыкают кожу. Отец и Глава Оазиса все падали и падали. Вставали, цеплялись за щупы, за иголки — и снова падали.

«Гости» подбирались ко мне с разных сторон. Щупы жужжали, сводя с ума. Липкое желеобразное пространство стало осязаемым. Оно пробралось в рот, мешая вздохнуть. Я видела этих безликих пустынных людей невыносимо близко от своего лица. А потом проснулась. Вынырнула из вязкого желе. Отдышалась. И пообещала всеми силами избегать сна.

Я уже решила было обратиться к отцу за теми препаратами. Промучившись несколько дней на грани сна и бодрствования, решила сдаться. Решила больше не спать.

***

Отца в его капсуле не было. Меня проводили в главный Зал. Я шла, отсчитывая шаги.

«Только бы не как во сне», — шептала я себе, входя в Зал. Внутри все сжалось. Дыхание перехватило. Но закатное солнце не било в окна. Над пустыней плыл жар полудня. Дрожал воздух, гудели очистители. И я успокоилась.

Глава Оазиса откашлялся, подзывая меня к себе.

— Объект 104, — только и проговорил он, а я уже уловила жужжание. Мне не надо было всматриваться. Я знала, кто идет.

— Объект 104, — продолжил Глава. — Испытания окончены.

— Куда нас теперь? — твердо спросил отец.

— Вас никуда. А ее… — Глава недовольно хмыкнул. — Если объект соизволит уделить мне минутку внимания…

Но я больше не могла дать ему и секунды.

Я наблюдала, как первые «гости», тускло поблескивая коррозийным металлом протезов, уносят панели солнечных батарей. Как и в моем сне. «Так вот что с ними не так!» — вспыхнуло и погасло в моем мозгу. Мерзкий скрип плохо смазанных механизмов, заменяющих некоторым из них руки и ноги, выдернул меня из размышлений.

— Объект 104! — гаркнул Глава.

Стеклянная крошка хрустела под подошвами. Где-то там завывал песчаный ветер.

— Объект 104! — рявкнули теперь в один голос и отец, и Глава оазиса.

Я закрыла глаза. Отключилась от реальности, в которой оба этих человека пытались привлечь мое внимание. Те самые, которые в моем сне стали кровавым месивом.

Мне нужно было сосредоточиться. Ярко всплыли сцены из недавнего сна. Я еще чувствовала запах вязкой красной жидкости. Она бликовала на закатном солнце и горела яркой алой лужицей на белом матовом полу. Я еще слышала, как жужжат щупы. В моем сне. «Они пробьют окна, они уже обошли все блокпосты, они рвут крышу и стены», — назойливо пело в моей голове. «Их протезы, их механические запчасти тела работают слаженно. Они будут здесь через три, два, один…»

Я мотнула головой, раз, второй. Упала кромешная темнота. Ток отделился от моих рук. Кончики пальцев зажгло невыносимым льдом. Я почувствовала, как касаюсь окна. Как не могу больше сдерживать это, как сильное, мощное электричество рвет мои пальцы, как напрягаются все мышцы в теле. И вот я отпускаю все из себя — вверх. И падаю.

«Гости» тоже падали — обугленными кучками на раскаленную землю. Роняли за собой солнечные батареи, валялись в осколках панелей. А я просто смотрела, как закипает металл в их телах, как у некоторых пульсирует и сворачивается серая масса мозга под ввинченными в череп пластиковыми бляшками. Сколько должно быть времени было потрачено на такую вот штопку… и на то, чтобы пустить кровь по пластиковым трубкам вен, бесконечно делать замены и чинить изломанные, изрезанные в стычках и грабежах тела. Тогда я еще не знала, каких «гостей» выплюнула Пустыня, каких призраков. Я только понимала, еще отрешенно, что все это горело, лопалось, превращалось в ничто от моих рук…

Глава долго стоял, наблюдая, как те, что уцелели, прятали дубинки и зачехляли щупы. Он почти равнодушно проследил за тем, как уходили обратно в красную мглу «гости», как оставляли лежать своих товарищей под палящим солнцем. А потом пригласил нас с отцом к себе.

***

«Не влияет на энергию?» — спокойно проговорил Глава, медленно потирая худые ладони. «А Падальщики? Эти отбросы… они сами сгорели?»

Отец молчал. А мне стало страшно. Не хотелось думать, что это сделала я. Верить, что я послала энергию, а она послушалась меня и дошла до адресата, было абсолютным безумием.

Глава смотрел испытующе. А я внутренне напряглась. Что-то подсказывало мне, что в покое меня теперь ни за что не оставят. Куда бы ни собирались меня отправить, теперь мой маршрут кардинально изменится.

— Я должен подумать, — бросил через плечо Глава, покидая Зал. — Ожидайте вердикта.

Ждать долго не пришлось. Тем же вечером моя участь была решена.

Нас снова пригласили в Зал. Отец и Глава смотрели на меня одинаково. С какой-то жуткой гордостью. А я вся внутренне сжалась. Мне было неуютно под этими взглядами.

— Вы, как я и говорил, останетесь здесь. Для контроля и порядка. Мы отправим Объект в более крупный Оазис. Там с ней разберутся квалифицированные специалисты, — спокойно произнес Глава. Он крикнул что-то. В Зал вошли двое, в костюмах и розовых латексных перчатках. — Увести.

Отец не протестовал. Его взгляд потух. Кажется, у него был шок.

— Изолировать до отправления, — бросил Глава через плечо, беря отца под руку. — А вы со мной.

Они вышли. Меня подняли рывком и, едва стоящую на ногах, проводили в изолятор. Хотелось одного — заснуть и не проснуться.

Мне вкололи седативное. И стало казаться, что мир не рухнул. Стало казаться, что это нормально, что я уже привыкла к принятию решений за меня. Просто ещё один переезд, так я решила. «Чего проще? Сейчас прикатят очередной броневик с кучей людей Обороны. Нас с отцом усадят, ну, не могут же его, серьезно, оставить здесь, и отвезут туда, где спокойно», — такими мыслями я отвлекала себя от желания заснуть.

Я держалась. Дни слились в один сплошной тягучий поток. Я потеряла счет времени. Только отсчитывала удары сердца. Мерила пространство шагами. Я избегала кровати. Она была слишком мягкой. Сложно было сопротивляться желанию растянуться на ней и заснуть. Странное дело, но в тот момент я бы все отдала за еще один эксперимент, пусть бы это была пытка воздухом или светом. То, что я так долго терпела, показалось тогда родным и необходимым. Этого не хватало. Это могло бы отвлечь от смертельного желания упасть и не вставать.

А потом меня просто вывели из капсулы. Отправили в парильню. Обработали. Одели в форменное. И повели.

Что врезалось мне в память? Длинный стальной коридор — зона разграничения между лабораторией и внешним миром. И мой Провожатый. В серых обносках, отчего и его рост, и худоба резали глаз еще сильнее. Он стоял ровно, как будто шпалу проглотил, расставив ноги на ширине плеч.

Мне стало тошно: ни тени улыбки или хотя бы дружелюбия в глазах. Жесткий, тягучий взгляд холодных голубых глаз. Маска респиратора, которая, как шрам, разрезала пополам лицо. Эта внешность, усечённая респиратором, сразу вызвала реакцию: меня затрясло. Может быть, все дело было в том, что за последние годы я не так много людей и видела? Или в том, что он так разительно отличался ото всех, кого я вообще встречала в своей жизни?

Эолы, что нас сопровождали, запросили процедуру считывания Диска. Мой провожатый протянул запястье.

— Молодо-зелено, а уже Старший, — пробурчал отец.

Все было обычно. Чтец замигал синим. Мой Провожатый поправил браслет. Глянул на Младшего Эола, как и положено представителю власти — нетерпеливо и злобно.

— Добро пожаловать, — один из Эолов всмотрелся в значки на экране, — Эл.

Провожатый двинулся к нам с отцом с жутковатой грацией, похожей на медленный танец. Стало понятно, от такого захочешь убежать — не убежишь. И все-таки первым порывом было именно бежать, не оглядываясь.

«Я с ним. Никуда. Не пойду!» — как могла тверже сказала я. Но тут отец сделал, то, чего не делал никто с тех пор, как в меня ударила молния. Он меня обнял. Просто притянул к себе — и обнял. Прижал и не отпускал, пока я билась в его руках. «Милая, милая моя девочка, — успокаивал он меня, — ну поверь, так будет лучше. Он из Старших. Он увезет тебя в безопасное место и будет заботиться о тебе в пути». Я оттолкнулась от отца, вскинула голову и посмотрела ему в лицо — и только тогда заметила слезы в его глазах. Что он знал такого, чего не знала я?

«С чего ты взял?» — как можно громче сказала я. И услышала презрительное в ответ: «Потому что мне за тебя хорошо платят».

А после только тихий шум открывающихся ворот, жар Пустыни — и мы уже прошли мимо того, что когда-то пыталось украсть солнечные батареи с крыши Оазиса. Мой Провожатый даже не глянул на обугленное тряпье. Хмыкнул презрительно. Пробурчал: «Четче шаг», — когда я споткнулась обо что-то мягкое. «Это был человек», — набатом звучало у меня в голове. Я отчетливо выдохнула. Поблагодарила мысленно Главу Оазиса за его приказ: «Без резиновых перчаток Объект 104 не трогать!» И так же мысленно пообещала в тот момент себе: в случае чего просто дотронуться до своего Провожатого. Чтобы вел себя по-человечески.

Ворота гулко захлопнулись, отрезав меня от ставшего за несколько лет привычным мира стекла и пластика. Парковка лаборатории граничила с красной бесконечной далью. Прямое, разрезающее эту пугающую бесконечность, шоссе. И больше ничего.

От машины шел жар. Раскаленный воздух ходил над ней маревом. Выглядела она так же, как мой Провожатый, угрожающе. Плавные линии, острые углы. Черный с серебром металл. Потертый кожаный салон и сухой пустынный запах.

«Вы покидаете зону Воздуха! Вы покидаете зону Воздуха. Наденьте респираторы, дышите медленно. Вы покидаете…»

Я едва успела усесться на продавленное сидение и захлопнуть дверь, как машина рванула с места.

Казалось, что я не просто покидала «зону воздуха». Было страшно и неуютно от того, что я покидала зону привычной жизни, зону расписанного по минутам, четко выверенного, стеклянно-пластикового комфорта.

— И как мне к тебе обращаться, человек в маске? — в тот момент я плохо понимала, что мой Провожатый не особо хочет вести беседу.

— Никак, — не отрываясь от дороги, прошипел он.

— Тебя звали Эл, — я ничего с собой поделать не могла. — Можно я тоже…

Я не успела продолжить. Только ухватилась за сидение. Скорость «Шевроле Импала» — а это была именно она, насколько я могла судить, — развила просто бешеную. Меня хорошенько тряхнуло.

— Слушай внимательно, дефективная, — не глядя на меня, с ясно читаемой издёвкой обратился ко мне мой Провожатый, — ты выполняешь все мои инструкции. Если я скажу упасть мордой в песок и лежать не двигаться, ты это и сделаешь…

— Что? — жалким голосом пропищала я.

— И первая инструкция — заткнуться, — не обращая внимания, одной рукой придерживая руль, другой пристегивая меня к сиденью, продолжил Провожатый. — Кивни, если поняла.

Я кивнула, твердо решив вообще с ним не заговаривать и втайне надеясь, что ситуаций, когда мне нужно будет лежать лицом в раскаленном песке, не предвидится.

Глава 3. Дорога

Мы выехали на трассу. Я оглянулась на быстро удаляющийся Оазис. Неожиданно защемило слева.

Мне вспомнился дом.

Что всегда первым приходило мне на ум при воспоминании об Оазисе? Ржавые ворота. А за ними, ряды и ряды бараков, сложенных из чего попало. Здесь были и трухлявые доски, невесть откуда притащенные, и шины, и даже песчаник. Все это создавало хлипкие стены жилищ с узкими прорехами вместо окон. Вторичная, третичная переработка материалов — и снаружи, и внутри. Застиранные до дыр паласы на земляном полу, серое штопаное белье на сколоченных из ящиков лежаках. И все это безликое, неизменно серо-бурое, год за годом.

Следующим пунктом в моих воспоминаниях шла тоскливая, рутинная обязанность. Каждый обитатель Зеленого Оазиса в свою очередь должен был кроме прочего очищать водную границу с пустыней. Тяжелее всего было вычерпывать песок, когда ветер гнал из пустыни горячий самум. Тогда работать приходилось в два раза больше. Ноги и руки гудели от нагрузки, сгибало спину. Обязательные для каждого сорок минут казались адом на земле. Каждые три дня я только и ждала, с неизменным страхом, когда отец зайдет за мной, держа в руках по два ведра с лопатами. А потом только и стоять по колено в соленой тепловатой воде и выполнять команды: «Начали!», «Четче, четче! Песок прибывает». Слушать, как жаловались старухи, как обсуждают кажущиеся мифическими машины для очистки водораздела. «Эолы обещали, во все Зеленые Оазисы», «Да врут они!», «Зачем же тогда регистрация?» И так без конца.

Что я помню еще? Как раз в неделю всех работоспособных Зеленых, с Дисками и без, собирали в самом большом и самом новом строении нашего Оазиса. Эолы брали с нас то, что мама — шепотом — называла данью. За меня, каждый раз, отвечала она — вытягивала руку вперед, Диском вверх, и ждала, пока считают всю информацию о проделанных работах. Я видела, как люди, заключенные в белое с головы до пят, наступали на случайно просыпанные, с таким трудом выращенные плоды, которые мы приносили в уплату обеспечения безопасности. И каждый раз я думала, не могла не думать о стеклянных куполах теплиц, где все мы работали по очереди. И всегда задыхалась от обиды и спертого воздуха, наполненного запахом гнили от раздавленных плодов.

Я думала тогда о том, что люди в белом могли бы смотреть, в конце концов, под ноги, потому что вон та ягод, ярко-синяя, сочная, кажется, была выращена в нашей теплице. Думала о детворе лет четырех-пяти, которая с важным видом протирала низ тех самых стен, вечно заляпанный пятнами воды. Думала о папе, который иногда не спал ночами, ломая голову над тем, как получить более устойчивые к засухе образцы растений. Думала — и с ума сходила от собственных мыслей.

Но однажды это изменилось. Я тогда не знала, кто взялся за кисть и краски, где нашел палитры и силы. Знала только, что на короткий чудесный день стены бараков, их крыши, покрылись сказочным узором яркого, кричащего всеми оттенками розового и зеленого граффити. Перед нами, обитателями одного из самых мелких Оазисов, задавленных повинностями и пустыней, открылся чудесный мир. Огромные птицы с радужными хвостами смотрели на нас с тонких неровных стен наших жилищ, гигантские цветы, будто специально, выросли на них, чтоб подарить самую свежую, несущую сказочные ветра, фиолетовую тень. В этот день мы пропустили работу. Водораздел забросили, никто не пошел стоять, согнув спину в мутной воде канала, никто не встал под испепеляющие лучи. Весь этот день был как один большой праздник. Мы с мамой провозились целый день в нашем крошечном садике камней, расчищая песчаные дорожки тонкими грабельками, рисуя ими замысловатые узоры. Я неосознанно повторяла рисунки, что окружали меня в тот волшебный день, и с детским удивлением рассматривала крошечные цветные пятнышки на маминых руках. Из кармана ее старенького, но неизменно выстиранного передника торчали кисти. И я радовалась этому, это вызывало у меня почти восторг. А еще я очень радовалась тому, что у каждого дома появилась своя маленькая тайна, ведь раньше только наш отличался от серой массы бараков тем, что за ним был разбит этот сад. Теперь же у каждого дома было сердце, поющее диковинными птицами, цветущее магическими цветами и листвой.

А вечером, как и обычно, была минута Тишины, когда все, кто носит Диск, на абсолютном автоматизме выстроились в шеренгу, вытянули левую руку вперед, раскрывая ладонь. И стояли так все положенное время, пока кто-то, мне, ребенку, неведомый, считывал у этих измотанных, но хранящих тень улыбок людей информацию о прожитом дне. Они стояли, рефлекторно держа спину ровно и дыша так тихо, что казалось, будто они и не дышат вовсе. Улыбки постепенно сходили с их лиц, по мере загрузки воспоминаний и эмоций. Я смотрела в небо, и все думала, что вот сейчас увижу ту штуку, что заставляла моих знакомых и друзей стоять вот так, недвижимо и постепенно стирала радость из их глаз и лиц. Зрелище это было жуткое. Его можно отнести ко многим и многим страхам моего детства.

А на следующее утро я вспомнила себя отскребающей краску с деревянной стены сначала своего, потом соседского барака. Мамы нет, она лежит внутри, и с ней что-то очень не так. Тупой нож, который зажат в моей руке, слишком тяжел. Солнце палит нещадно. «Может, это потому, что волшебные цветы больше не защищают нас?» — спрашиваю я себя, загоняя очередную занозу в руку.

И даже теперь ничего из этого не хотело уходить. Ни осунувшееся лицо мамы, обрамленное тонкими пепельными локонами, ни ее бледные пальцы, перебирающие семена, ни руки с тонкими запястьями, никак не созданными для грубой физической работы. Я видела, как она тонкой тростиночкой ломалась в нашем Оазисе. Ее бешеной внутренней энергии отчего-то перестало хватать.

Я открыла глаза, точно зная — я плакала. Снова. Но никому не было дела до моих слез. А в особенности моему Провожатому. Глянул волком поверх края маски — и снова вперился в дорогу.

Но водораздел Оазиса 104 с его мутной водой все еще стоял перед глазами. И отец, который очень быстро забыл, что жил с Зелеными.

Отец стер это с себя, как смывал песок после каждой отработки одной из повинностей. Как только мы переступили порог Оазиса Эолов, он стал истинным Эолом. Пусть и низшего ранга. Потерял часть своей души, ту, что пела, помогала смотреть на каждый день с улыбкой, радоваться каждому восходу жестокого солнца и надеяться на лучшее. Она сгорела вместе с его Связанной. Об этом не было ни слова в волшебных сказках мамы — о проклятии Связанных.

Он не забыл мамы. Того, что я сделала с ней. И бросил все силы своего сердца и мозга на то, чтобы разобраться, чтобы выяснить, что со мной, Объектом 104, было не так. Он не называл меня иначе. Только на прощание изменил своей привычке.

Отчетливо вспомнилось, как крепко отец прижал меня к себе. Без защиты. Без набившего оскомину латексного прикосновения. Он обнимал меня, гладил по волосам. А я вырвалась, никак не продлив это мгновение.

Снова защипало глаза. Я быстро вытерла слезы и посмотрела на своего хмурого провожатого: в его глазах отражалась только пустыня.

Она наступала. Пустыня нагло стучалась в лобовое стекло, кипела в моторе, шуршала под колесами. Бесконечная, красная, никому неизвестная. Впереди лежали только раскаленные пески, а через них — древнее, потрескавшееся шоссе. Оно зрительно разделяло пустыню пополам, петляя мимо давно умерших городов, изредка теряясь в их руинах.

Я не смотрела на своего провожатого. Меньше всего мне хотелось видеть сейчас его лицо, скрытое маской респиратора, и поэтому я разглядывала однотонный, уныло выцветший пейзаж. Он навевал сон, удушливый и тяжелый. Но я держалась. Я слишком хорошо помнила, каким он бывает, и больше не хотела испытывать этот ужас.

Машина перегревалась. Вентилятор без остановки гонял по салону раскаленный воздух. Было невыносимо. Пот заливал глаза ручьями. Я прикладывала ледяные ладони к лицу и шее, чтобы хоть как-то охладиться. Это помогло ненадолго — через какое-то время наступило обезвоживание, и губы начали трескаться.

Я прекрасно понимала, что воду надо было экономить и терпеть это бесконечное удушье, не зная, сколько времени мы проведем в пути, а спросить — не решаясь. Угроза моего провожатого ярко всплывала в памяти. Он внушал какой-то очень противоестественный страх. Все, что мне оставалось, просто подстроиться под обстоятельства, как я делала до этих пор.

В итоге жажда все-таки победила мою силу воли. Я отцепила фляжку от пояса и начала медленно пить, задерживая воду во рту. А потом, опустошив свой запас ровно до половины, просто откинулась на сидение. Я закрыла глаза, чтобы хоть так ненадолго отключиться от реальности. Дорога, мягкое движение машины, шорох колес по песку больше не напрягали. Нужно было принять этот путь, и я пыталась смириться. Я надеялась, что там, куда меня везли, Эолы обязательно разберутся со всеми проблемами. Так было надо. Надо — и точка.

Дремота была вязкой, влажной. Она была воздухом, которым не надышишься, скатывалась с середины лба куда-то к вискам и охватывала горячим обручем голову. Видений не было. Просто разноцветные лоскуты реальности. Они обрывисто проплывали перед глазами. Я бессознательно поплыла за ними, но это не продлилось долго: по телу прошла судорога, освободив меня из плена тягучей подступающей пустоты.

Мысли о воде снова вторглись в дремоту. До сих пор не понимаю, как мой провожатый обходился без влаги так долго. Я только и слышала что его спокойное, размеренное дыхание — и никаких жалоб. Как будто не было ни изнуряющего зноя, ни солнца, которое пыталось нас поджарить прямо в металле машины. Оно мертво висело в небе и если и погибало, то в какой-то безумной, мстительной попытке желало и нас выжечь с этого бесплодного куска скалы. Хотелось верить, что где-то среди песков, под убивающими лучами сгорающего солнца действительно существует двести Оазисов, двести — ни больше, ни меньше — зарегистрированных, функционирующих Оазисов. В обратное верить совсем не хотелось.

Стоял бесконечный полдень. Он обжигал легкие, несмотря на беспрерывно работающий очиститель.

Я оглянулась на провожатого. Его кожа отдавала медью под этим безжалостным солнцем. Дыхание участилось, стало прерывистым: худая грудь тяжело ходила под серым полотном одежды. Показатель заряда респиратора мигал красным.

— Тебе надо зарядить маску, — прошептала я.

— Знаю, — огрызнулся он мне в ответ. — У нас нет на это времени.

— Послушай, — я хотела дотронуться до его руки, но вовремя одернула себя. — Надо сделать остановку. Зарядить респиратор, набрать воды. Есть тут что-нибудь по дороге?

— Не знаю, — мой провожатый не повернулся ко мне. Он задышал еще тяжелее. Капля пота черкнула по виску, скатываясь за край маски.

— Давай поищем? — мне очень хотелось выйти. Просто распрямить спину. От продолжительного движения в машине теперь казалось, что земля всегда будет качаться и пружинить под ногами. А еще очень хотелось, чтоб мой несговорчивый провожатый опять задышал спокойно и размеренно.

— Как ты себе это представляешь?

— Не знаю, — я плохо обдумала свое предложение, — просто будем ехать, пока не найдем?

Мой провожатый настороженно посмотрел на меня. Наверное, подумала я, заметил тревогу в глазах. Мелькнуло странное: «О нем когда-нибудь кто-нибудь тревожился?»

— Тебе только тяжелее дышать, — продолжила я, не избегая его взгляда.

— Что, страшно? — прерывисто дыша, обливаясь потом, ответил он мне.

— Нет. Ты в любой момент можешь его снять, — я указала на почти разряженный респиратор, — но не хочешь. Значит, надо его зарядить.

— Хорошо. Смотри по обочинам, — как-то подозрительно быстро согласился мой провожатый.

Взгляду встречались только иссохшие, почти окаменевшие деревья, редкие перекати-поле, пыль, шлейфом сопровождающая машину. Солнце зависло в зените, белело небо… Все одинаковое, одного цвета — и дорога, и небо, где горизонт сливался с шоссе. Больше ничего. Я зажмурилась, я больше просто не могла смотреть в эту пылающую пустоту.

И это случилось, бросилось на меня одной яркой вспышкой сквозь закрытые веки. Призрачная, никому не видимая зеленая волна, холодная, несущая бриз и влагу, опрокинулась на меня. Вздрогнули и развернулись гигантские — прозрачные, не дотронуться — листья, и с ними море, океан свежей, прохладной воды.

«Мираж», — заключила я, тряхнув головой.

— За дорогой следишь? — отвлек меня от исчезающего видения мой провожатый.

— Да, конечно, — я опять уставилась в окно.

Мертвый пейзаж, мимо которого мы двигались под убийственным солнцем, начал меняться. Ровные однообразные просторы искривлялись на глазах. На нас двигалось что-то, что можно было принять за изрубленные холмы, но чем ближе мы приближались к ним, тем более странными, почти нереальными они казались.

Я не могла оторвать взгляда от никогда не виденных мною ранее глыб. Зияли черными дырами провалы в развалинах, что торчали из какого-то странного, серого песка, ржавые остовы угрожающе смотрели в блеклое небо. Не знаю, почему мне стало страшно, и я повернулась к своему провожатому. По выражению его глаз, как и прежде, было невозможно определить, какое впечатление на него произвел этот пейзаж.

— Ты бывал здесь раньше? — не могу сказать, почему я задала ему именно этот вопрос. Задала и сжалась, в ожидании резкого или грубого ответа. Но его не последовало.

Мой провожатый смотрел вперед без прежней жесткости во взгляде. Наоборот, в глазах, отражаясь, плыла невиданная зелень, деревья. По бокам от нас вставали, надстраиваясь этаж за этажом, строения, до неправильного похожие на слепые глыбы. Отражались стекла, мигающие фонари и надписи, предлагающие утолить жажду сладким лимонным напитком. Были там и люди, такие, какими я их прежде не видела. Они спешили, сталкивались друг с другом в бесконечном потоке — и неслись дальше.

Я моргнула, с силой смежая веки. Это не могло быть реальным, не могло отразиться в глазах моего провожатого.

Изрезанные, мрачные глыбы нависали над нами, их становилось все больше. Уже сложно было рассмотреть небо и солнце под их рогатыми сводами. Обломки другой, неизвестной цивилизации, словно часовые, сторожили нас в этом пути, скрывая от лучей солнца. Своды, с проломами, с осыпавшимися в один момент стеклянными вставками, все не кончались. Я обернулась к провожатому — что еще отразится в его глазах? Какой мираж подарит это странное место? Но на этот раз ничего не увидела. Только услышала тонкий всплеск, затем еще один. Этот звук, это воспоминание или мираж были не моими. Они не могли быть моими, я не могла знать, как струится вода в чаше мраморного фонтана посреди каменной площади под палящим, но живым еще солнцем, как звучит эта площадь тысячей живых людских голосов, как блестят монетки на дне фонтана. Но я знала, что точно так же, невидимыми хрустальными колокольчиками звенит в пустыне вода, ключевая, холодная. Я знала это так точно и сильно, будто впитала это в саму себя давным-давно.

— Родники, — уверенно произнесла я, инстинктивно проводя языком по сухим губам.

Я помнила мамины рассказы о них, об этих райских водах, звенящих среди пустынного пекла безмолвия. «Они звучат тихо-тихо, эти подземные воды и только один из пары Связанных, из тысячи таких же пар, связанных на веки вечные, может открыть их», — напевала мне мама перед сном, когда, лежа в постели, я не чувствовала рук и ног от усталости и не плакала даже, скулила, как раненый щенок. «Но, найдя свою пару, он теряет этот дар. Так говорит легенда. Но вместе они выйдут к другому месту, где тысячи родников. Все образуется, доченька», — склоняясь, обдавая тёплым дыханием, шептала мама и обнимала меня, «Да, есть среди мертвых песков место, где сходятся все родники, и оно звенит так, что заглушает страх». Я цеплялась за ее мягкие локоны, заглядывала в глаза — странно, столько раз, а вспомнить их цвет никак не могу — и успокаивалась.

— Родники, — повторила я, до сих пор, несмотря ни на что, свято храня эти сказки. — Слышишь?

— Нет. Их больше никому не отыскать, — произнес мой провожатый сдавленным, осипшим голосом, вдавливая педаль в пол.

Солнце только начинало садиться, а мне уже не верилось, что еще утром я была в Оазисе, что цеплялась за навязанный мне порядок, за размеренное существование. Все это осталось где-то позади. Дорога вычеркивала все это.

— Дефективная! — окликнул меня мой провожатый. — Вернись на землю! Я должен следить? — он указал, что впереди, по правой стороне шоссе, был раскинут цветастый шатер.

— Прости.

Я почти что с радостью откликнулась на «дефективную» — все, что угодно, только бы не быть «Объектом 104».

Яркое пятно плотных тканей сочно виднелось на фоне стремительно падающего за горизонт солнца. От этой буйной пестроты отделилась тщедушная фигурка. Она ловко выхаживала между какими-то лотками. Заметила нас, замахала руками и что-то прокричала, но поднявшийся ветер отнес слова в сторону.

— Давай остановимся. Темнеет, — зачем-то показывая в сторону уходящего солнца, сказала я, облизывая потрескавшиеся губы.

— Хорошо, — не стал сопротивляться мой провожатый, сворачивая в сторону уже активно жестикулирующей нам пожилой женщины.

Глава 4. Хэл

Мы подъезжали к цветастому шатру. Собранный из разноцветных лоскутов — он отвлекал от безликости пустыни. Глаз отдыхал, находя цветы, птиц, незнакомые узоры на полотняных стенах. Шуршание шин больше не раздражало.

Нас встречали. Действительно встречали. Как давних друзей. Старушка, та, что так махала нам, не стала дожидаться, пока мы проберемся через песок. Она побежала навстречу машине. И ни разу не застряла ногами в песке.

— Мальчик! — кричала она на бегу. — Слышите все? Наш мальчик приехал!

— Никогда не знаю, где наткнусь на нее, — пробурчал тот, кому, очевидно, предназначался этот полный радости возглас.

Из шатра, из-за него начали выходить люди. И клянусь — за масками респираторов скрывались улыбки. Я зацепилась взглядом за цветастые тряпки, заменяющие одежду тем, кто так искренне встречал нас.

— Парень! — раздавалось со всех сторон.

— Тормози колымагу! — кричали моему провожатому.

Он остановился. Вышел. И как будто встал на свое место. Он был здесь, среди этих шумных, смеющихся людей своим. Было это и странно, и как-то приятно. Его затягивал этот цветастый шумный вихрь. Захотелось стать рядом с ним и дать увести себя.

— Пойдем, — протянул он мне руку, безуспешно уворачиваясь от протянутых в приветственных жестах рук.

Мне опять жутко захотелось схватиться за подставленную ладонь. Это желание делало мне больно.

— Сама выйду, — заталкивая как можно глубже боль, хмуро пробурчала я. Показалось правильным заменить невозможность осуществления желания ожесточенностью.

— Как знаешь, — мой провожатый развернулся и зашагал в направлении шатра.

Я вылезла с сидения вслед за ним. Ноги тут же увязли в песке. Лабораторная обувь наполнилась песком.

— Кого с собой привез? — поинтересовалась старушка, весело подмигивая моему провожатому.

— Да так, — он запустил пятерню в волосы.

— Подрабатываешь или как? — от толпы отделился один мужчина. Высокий и темноволосый, он сразу привлёк мое внимание, отвлекая от нерадостных мыслей. Невозможно было разобрать, сколько ему лет. Он казался невероятно молодым. И только удивительные, старые глаза нарушали эту безупречную картинку. Бледная гладкая кожа, блестящие волосы, идеальный профиль. И древняя, притягивающая мудрость во взгляде.

— Ки! — мой провожатый повернулся к нему. И сделал совершенно невероятное — обнял высокого и что-то зашептал ему на ухо.

— Пойдем, девочка. У нас холодный шербет как раз есть. Ну, пойдем, милая, — обратилась ко мне бабуля.

Мы направились к шатру. Вся толпа, что встречала нас, как-то бесшумно разошлась. Остались только мы.

Высокий перешел от моего провожатого ко мне.

— Ки, — глянул он исподлобья. — А ты?

— Тэсс, — прошелестела я. И добавила зачем-то: — Отвыкла от имени.

— Ничего, — покачал головой Ки. — Бывает. Добро пожаловать в Убежище!

Старушка же тем временем пыталась поспевать за моим провожатым и одновременно обнимать его.

— Как ты в плечах раздался, мальчик, — приговаривала она. — Подрос, что ли?

— Мэмми, хватит, — пробурчал мой провожатый.

— Да что уж, и пошутить с тобой нельзя? — распевала старушка. — Знаю я, знаю.

Она примирительно покачала головой, приподнимая сетку у входа. За тонким плетением, спускаясь с полога, свисали арабески. Они весело звякнули, когда мы задели их головами, входя в пурпурный полумрак.

Внутри шатер оказался еще интереснее, чем снаружи. С полога свисало много всякой всячины, цветные шнуры с кучей подвесок, кисти, бусины. Качались и горели небольшие фонарики. От цветного стекла плыли и переливались блики. Зеленые, розовые, оранжевые. Пол был устлан коврами. Лежали подушки, разнокалиберные, расшитые бусинами и яркими нитями. В дальней нише, задернутой фиолетовым пологом, виднелась черная, грубо вырезанная фигурка полумесяца.

— Красиво, — только и смогла выговорить я, снимая маску.

— Это Мэмми, — усмехнулся Ки, тоже избавляясь от респиратора. — Назвала этот шатер парадным залом. — Он махнул в сторону еще одного входа: — Там душ. Освежитесь с дороги. Здесь, — Ки мотнул головой в другую сторону, — переход в другие шатры. Если тебе захочется поговорить, мальчик, найдешь меня там.

Мой провожатый покивал головой.

Тем временем Мэмми направилась к пологу и села перед фигуркой полумесяца.

— Мэмм, — грозно нахмурился Ки. — Опять?

— Цыц! — прошелестела та в ответ и склонилась, как мне показалось, почтительно. — Храни нас, ночь, во тьме и при свете дня, храни нас в пути и в постели, от слов и от вещи во тьме, укрой нас от наших врагов, проведи нас сквозь себя, великая мать, целыми и невредимыми.

— Мэмми, ты бы накормила их, — Ки мягко коснулся ее плеча. Только в тот момент я осознала, что его спокойный, тихий голос расслаблял, взгляд успокаивал. Колдовские глаза!

— Да, — Мэмми обернулась спокойно, кивнула головой в сторону полумесяца, будто бы сверкнувшего ей в ответ. — Ты же знаешь, без этого я никуда. Сейчас все будет.

— Язычница, — усмехнулся Ки.

— Кто бы говорил, — Мэмми усмехнулась, легонько стукнув Ки по ладони. — Он так ярится, — добавила она, — потому что я на днях заявила, что его собственная теория хороша только для таких, как он, сказочников. «Взять все — и поделить!» Нет, ну вы слышали? Чушь.

— Сепаратистка, — незлобно усмехнулся «сказочник».

Заметно было, что такие перепалки — не редкость между этими двумя. Слова звучали так, как будто и он, и она давно уже знают, что и как скажет оппонент. Выглядело это очень по-домашнему, когда каждый готов к любому выпаду в свою сторону, да и знает все их наперед. Однако в какой-то момент и в глазах, и в голосе у обоих зазвучал металл.

— А я разве не делюсь? — твердо произнесла Мэмми. — Разве твоя банда знает хоть один отказ от меня? Топливо, ночлег, еда в моем Убежище. Ни разу от дележки я не отлынивала. Да и не о том я…

— А о чем же? — прищур Ки стал почти хищным, и он, проследив за моим взглядом, поспешил спрятать его в улыбке. — Знаю, опять будешь о том же самом.

— Да, — Мэмми легко встала с колен. — Только не при детишках. Ни к чему оно им.

Она потянула Ки за собой к одному из выходов, что-то тараторя на ходу, так быстро, что я не разобрала.

Мы остались одни. Мой провожатый посмотрел на меня.

— Располагайся. Подальше от выходов. Ночью будет холодно, — он стянул верхнюю куртку, долго и тщательно вытряхивал песок. Потом направился к выходу в соседний шатер.

Хотелось освежиться. Кожа горела. Песок, кажется, намертво въелся в нее. Надо было воспользоваться душем.

Я не знала, как мое тело отреагирует на воду. В лаборатории никто не хотел рисковать. Никто в точности не знал природу той энергии, которую мне дала шаровая молния. Поэтому пользоваться обычным душем мне запретили. Кожу очищали паром и специальным порошком, что изобрел мой отец. Порошок не давал пены, не имел запаха и был бесцветным. Зато отлично очищал любые загрязнения. И не влиял на электричество внутри меня.

Мне было страшно. Я оказалась на незнакомой территории. Принимать решения нужно было самостоятельно.

Пока я мерила шагами пространство шатра, появилась Мэмми. Она вошла так тихо, что я вздрогнула от звука ее голоса.

— Вот, милая, — она поставила большой медный поднос на низкий столик, который из-за подушек и не видно было. — Угощайся.

Поднос ломился от всякой аппетитно выглядящей всячины, и я принялась за еду. Никогда я не ела таких ароматных плодов, таких медовых и сочных. Те, что мы выращивали в нашем Оазисе, зрели быстро, но были они генетическими модификациями, из искусственно созданных Эолами семян, поэтому настоящего вкуса я не знала. Да, они вызревали быстро, сразу становясь сплошного ровного цвета, но ни нектара, ни вкуса в них не было. То, что я попробовала, было совсем другим — живым, настоящим. Никакой приторной сладости или набившей оскомину водянистости. Только чистый вкус, непривычный и свежий.

Я ела, слизывая сок с ладоней и пальцев, а Мэмми критически оглядывала меня.

— Сколько же вы ехали? — поинтересовалась она.

— Почти весь день, — ответила я, осматривая себя вслед за ней.

— Надо почистить твою одежду. Ну вот, пойдешь мыться, а я ее простирну тогда, — она решительно двинулась к выходу. — Как помоешься, возьми халат.

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.

Введите сумму не менее null ₽, если хотите поддержать автора, или скачайте книгу бесплатно.Подробнее