Бесплатный фрагмент - Тишина, с которой я живу

Под колючим зелёным одеялом неудобно. Холодно. Мне страшно, и я не открываю глаз. Вокруг меня монстры: они сопят, храпят и переступают с лапы на лапу. Почему они меня не едят?

Боюсь пошевелиться. Наверное, они не едят меня, потому что я не двигаюсь. Они думают, что я не живой. А я живой?

Открываю один глаз. Открыть один глаз — это же не пошевелиться. Утро. Я лежу у окна, оттого так дует холодом. Лежу у самой стенки. Дальше глаз не видит. Открываю второй.

Краем глаза — голову-то я повернуть не могу — вижу, что монстров нет. Есть кровати, и в них кто-то спит. Или, как и я, притворяется, что спит.

Поворачиваю голову. Напротив меня кровать, на ней сидит мальчик. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Я как будто его знаю, но не помню его.

Он не похож на монстра.

Он начинает вставать с кровати, и от страха я резко натягиваю одеяло на голову. Слышу, как его босые ноги шлёпают по полу. Он идёт ко мне. Он хочет меня съесть.

Резко сдёргивает с меня одеяло:

— Ты кто?

Я вдруг вскакиваю и отталкиваю его от своей кровати:

— Я Толстый.

Он толкает меня в ответ, и я падаю на кровать.

— А ты кто? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Он вдруг бросается на меня и пытается побить, но я оказываюсь сильнее. Сдерживаю его руки. Мы падаем с кровати и будим остальных. Какой-то мальчик с чёрными волосами оттягивает меня. Напавший распихивает толпу и быстро уходит.

Мне неприятно, что все на меня смотрят.

В дверях появляется взрослый.

Взрослые странные. Он не делает ничего. Просто гонит всех умываться, а я забираюсь обратно на кровать. И только тогда он замечает меня и спрашивает:

— А где Водоросля?

— Что? — не понимаю я. Наверное, это какая-то проверка. Надо быть умным. — В море.

Он сначала хмуро смотрит на меня, потом отмахивается и, уходя, бубнит себе под нос:

— Ведьма разберётся.

Кажется, я ответил неправильно. Это меня расстраивает.

— В океане? — спешу исправиться, но он на меня уже не обращает внимания. Мне становится грустно. Я слышу, как эти мальчики включают воду и разговаривают. Потом они начинают постепенно возвращаться в комнату, переодеваются. Они все поглядывают на меня, я вижу и чувствую их взгляды, но они не подходят ко мне, не спрашивают ничего. Они шепчутся между собой, обсуждая меня.

Мне это всё неприятно, и я ложусь в кровать, отвернувшись лицом к стенке изучать цветочный рисунок на обоях. Если представить, что меня нет, то и их тоже нет.

Они уходят и не зовут меня с собой.

Как только всё в комнате затихает, я сажусь. Мне совсем не хочется уходить с этой кровати, будто это единственное, что у меня есть. Мне неловко.

Вокруг много на скорую руку заправленных кроватей. И я тоже заправляю свою, чтобы показаться прилежным. И снова сижу. Наверное, они позовут меня тоже. Просто немного попозже. Или нужно идти самому? Но куда мне идти?

Она стоит в дверях и смотрит на меня. Не люблю, когда на меня смотрят.

— Здравствуй, — говорит старушка и идёт ко мне. Она не выглядит страшной, но я всё равно напрягаюсь. Если она захочет мне сделать больно, я ударю её подушкой. Мне больше нечем защищаться. Вцепляюсь правой рукой в наволочку. — Как ты здесь оказался?

Я бы тоже хотел знать. Пожимаю плечами. Почему она не знает? Старые должны всё знать.

— Ясно… Кто тебя впустил в комнату?

Оглядываюсь.

— Я тут проснулся.

Замечаю в дверях мальчика, что пытался меня побить ни за что. Он прячется за стеной, чуть выглядывая. Старушка обращается к нему, и мне становится легче. Она знает, что мы подрались? Наверное, нет. Взрослые не одобряют драк и ругательств.

— Мальчик, который спал на этой кровати, — где он? — она снова говорит со мной.

Какой-то странный вопрос.

— Я тут спал. Я тот мальчик?

— Так, сиди тут и никуда не уходи, ясно?

Киваю. Я даже не знаю, куда тут можно уйти.

— Я Ведьма. Я тут главная. Запирать не буду, но чтоб без шуточек. К тебе сейчас придёт Рыбак.

Кажется, это дом Ведьмы. Может, она крадёт детей? Но мальчики не выглядели несчастными, значит, тут хорошо. Я покорно жду, когда ко мне придёт Рыбак. Он приносит сладкое какао и кашу с маслом. Масло немного подтаяло, образовав лужицу. А что, если она всех хочет тут откормить, чтобы съесть потом самой?

Почти не ем.

Мне становится скучно. Я встаю и начинаю ходить мимо кроватей, рассматривая предметы на тумбочках. Я знаю, что чужое трогать нехорошо, но я же ничего не краду, просто знакомлюсь.

Со мной же никто не знакомится.

У меня есть стойкое ощущение, что за мной придут. Я ведь не тень какая-то. Я человек, не пустое место. Мне страшно выходить из комнаты, потому что я боюсь, что меня потеряют.

Ложусь вздремнуть.

Это всё очень странный день. Долгий, липкий. Из приятного — велосипед. Из неприятного — остывший суп на обед с двумя кусочками чёрного хлеба. В супе плавают порезанный на четыре части картофель, невкусная мягкая морковка и кусок мяса с жилами. Хлеб пахнет вкусно.

Вечером ребята возвращаюсь в комнату. И вот теперь я становлюсь объектом для их изучения. Не очень приятное чувство. Они обступают меня со всех сторон и глядят, глядят, глядят… Они задают вопросы, скорее, друг другу, чем мне, потому что я не успеваю на них ответить.

— Как тебя зовут?

— А как он сюда попал?

— Ты знаешь что-то про Водорослю?

— Сколько тебе лет?

— А ты теперь насовсем с нами?

— А если он опасен? Ты опасен?

— Почему ты не выходишь? Ты чего-то боишься?

— Что с Водорослей?

— Он знает, чья это кровать?

— Ты знаешь, чья это кровать?

— Я Огненный, а ты?

— Ты умеешь играть в футбол?

— А ты лазаешь по деревьям?

— Что ты делал весь день?

— Он что, трогал мои вещи?

— Кажется, у меня пропала зубная щётка.

— Ты вор?

— Он ворует…

Голоса сливаются в гул. Я кричу. Они все затихают. Молча хлопают глазами.

— Псих какой-то.

— Я Толстый! — мне отчаянно хочется плакать, голос, срываясь, взлетает вверх.

— Слышь, Толстый, а кто тебя привёл?

Ещё один вопрос, на который я не знаю ответ, и от этого я готов расплакаться прямо на глазах у всех этих мальчишек.

— Я его привёл, — раздаётся за их спинами. Все оборачиваются, а я невольно встаю. Тот самый мальчик, что с утра пытался побить меня, вдруг защищает.

— Ты? — раздаётся из толпы, пока мальчик подходит ко мне и берёт за кисть. Он тянет на себя, и я, подчиняясь, иду следом, подальше от кровати.

— Откуда же ты его привёл?

— Да, Пустой, откуда?

Он останавливается:

— Это наш с ним секрет, — говорит, глядя мне прямо в глаза, словно я должен понимать, что это значит.

— Ты обменял его на Водорослю? Где Водоросля?

Меня начинает раздражать этот Водоросля, о котором все говорят. Всем куда важнее он, чем я. Но я-то тут, а он чёрт знает где.

Пустой выводит меня из комнаты. Мы проходим лестничный пролёт и останавливаемся.

— Тебе бы по-хорошему уйти отсюда, — говорит он, опустив мою руку.

— Куда? — недоумеваю я.

— Не знаю. Но это не твой дом.

— А чей?

— Мой. Наш.

— А мой где?

— Не знаю.

— Но я не знаю, куда мне идти.

В комнату я возвращаюсь совсем поздно, когда все там уже спят. Швея — так она представляется — отводит меня к моей кровати, заверяя, что это и мой дом тоже. Но я уже чувствую себя чужим. Дома не чувствуешь себя чужим. Значит, это и правда не мой дом.

А где он?

Следующий день я тоже провожу в комнате, а на третий Рыбак говорит мне, что не собирается тут цацкаться и таскать еду, как принцу, так что я ем в столовой. Со всеми.

То есть я даже сижу не за пустым столом, но чувствую, что меня тут нет. Они болтают, смеются, обсуждают, чем займутся сегодня… Я старательно напрягаю мозги, пытаясь придумать, как подключиться к их разговору. Но никак.

И тогда, пока все убегают играть на улицу, я возвращаюсь в комнату. На кровать. Вот моё место. Здесь я чувствую себя хорошо, в безопасности. А то, что там дальше, за пределами этой комнаты… Оно и неважно. И мальчишки эти тоже неважны.

Разве что хотелось бы снова покататься на велосипеде.

Я сижу на кровати и рассматриваю свои ботинки. Ботинки созданы для того, чтобы ходить в них по улице. Если я никогда не пройдусь в них по улице, значит ли это, что они были созданы зря? А если они были созданы не для меня? И это не я должен в них пройтись? А если они созданы для чего-то другого? Или созданы без причины, просто чтобы быть? Вот я, например, почему создан?

Дверь в комнату бесшумно открывается. Я пугаюсь. Вдруг это призрак.

В дверях стоит девчонка, худая, как спичка, с очень короткой стрижкой под мальчика. Её волосы самое-самое яркое, что есть в этой комнате. Я не могу оторвать от них взгляда. Она стоит в шортах по колено и футболке, которая ей немного велика. На ногах — ботинки. Со шнурками. Похожи на мои.

— Это не твоя кровать. Уходи!

Нет, это моя кровать, Моя кровать. Моя кровать! Это то немногое, что действительно принадлежит мне. И я её не отдам. Вцеплюсь ногами, руками, зубами, но не отдам. И если надо будет подраться с девчонкой… Бить девочек нехорошо. Бить мальчиков тоже. Но если нужно…

— Я сплю на этой кровати несколько дней, — мой голос ровный.

— Неправда, — она входит в комнату уверенно. — Эта кровать принадлежит другому мальчику!

— Кому? — тут же спрашиваю я, не готовый делить её ещё с кем-то.

— Его тут нет, — она отвечает нерешительно. Её ответ меня радует.

— Если его тут нет, значит, я могу на ней спать. И сидеть. И лежать.

В дикой природе животные по-разному помечают свою территорию. Например, медведи оставляют метки на деревьях, царапая кору своими страшными когтями. Некоторые животные оставляют свой запах. И мне вот тоже надо показать, что это теперь моя территория. Но я ведь не животное. Я тут же ложусь на кровать прямо в ботинках и закидываю руки за голову.

Девчонка быстро приближается ко мне и резко сбрасывает мои ноги. Я не ожидаю такой злости. Девочки не должны быть злыми.

— Кто ты такая? — я снова сажусь и спрашиваю с осторожностью, мало ли что ещё она может выкинуть.

— Твой ночной кошмар! Вставай, — она хватает меня за руку и изо всех своих девчачьих сил тянет на себя, но я не поддаюсь, изо всех своих мальчишеских. — Ну же, вставай!

— Я Толстый, — наверное, надо познакомиться, и тогда она поймёт, что я тоже имею право тут быть. — А ты давно здесь?

Она резко отпускает мою руку и смотрит на меня как-то жалостливо. Мне это неприятно, но не обидно. По крайней мере, теперь она не пытается меня согнать с кровати. Уже хорошо.

— Так ты встанешь или нет?

— Нет.

— Иди на улицу! Погуляй! Познакомишься с ребятами. Я не видела тебя в столовой.

Меня это задевает. Впервые девочка проявляет ко мне хоть какой-то интерес, а потом оказывается, что на самом-то деле она меня не замечает.

— А почему ты не на улице? — я стараюсь держаться, не злиться и не плакать. Вдруг мы с ней подружимся.

— Потому что я хочу быть здесь, — она всё ещё резка со мной.

— Чтобы повидаться с тем, другим мальчиком?

Я бы тоже хотел его увидеть и попросить оставить эту кровать мне. Он ведь сам её оставил. А я занял. И она теперь моя.

— Чтобы повидать его кровать! — почти выкрикивает девчонка.

Я не понимаю, шутит она или нет. Кто в здравом уме захочет смотреть на кровать, если есть человек? Девочки странные…

— Я ничего не понимаю.

Она вдруг меняется в лице, перестаёт быть грубой и садится ко мне. Я даже сначала хочу возразить ей, но тут же одёргиваю себя. Если она станет моим другом, то пусть сидит. Что в этом такого?

— Тот мальчик умер, — говорит она.

— Умер?

— Ну, да. Знаешь, что это такое?

Я пожимаю плечами. Конечно, я знаю, что это такое. Но я никогда с этим не сталкивался.

— Умер, — говорит она, — это значит, что ушёл навсегда, значит, что не вернётся.

— А если всё-таки вернётся?

Мальчики не умирают, умирают старики. Я не хочу, чтобы он возвращался. Но если он и правда мёртв, а я жив, то пусть дружат со мной, со мной можно играть и разговаривать.

— Не вернётся.

— Значит, эта кровать теперь моя?

Она злобно смотрит на меня. Но я не хочу её обидеть. Но почему все они так много говорят о мёртвом мальчике и совсем ничего обо мне, живом?

Я смотрю на неё. Она такая маленькая, нескладная. И волосы её такие короткие и яркие, как солнце. Во мне возникает непреодолимое желание их потрогать, и я касаюсь её головы.

Она вдруг вскакивает.

— Я просто хотел потрогать.

— Ты дурак!

— У них такой необычный цвет. Как у огня.

Она выбегает из комнаты, а понимаю, что подружиться с ней не получилось. Может, вообще, с девочками нельзя дружить. Они какие-то странные…

На следующий день я впервые выхожу на улицу. Немного пыльно и ветрено. Оглядываюсь. Слева — девочки играют в песочнице, кто-то раскачивается на качелях. Я пытаюсь отыскать знакомый рыжий волос, но её с ними нет. Спускаюсь по ступенькам и заворачиваю за угол. Голоса мальчишек, играющих с мячом, сливаются со свистом и улюлюканьем ребят, сидящих на шведской стенке. Кажется, идёт какая-то ожесточённая игра. Крики не утихают ни на секунду. Я решаю присоединиться к болельщикам. Взбираюсь на стену. Потные руки скользят по перекладинам, но я цепляюсь изо всех сил, стараясь не соскользнуть, и мне удаётся взобраться высоко-высоко. Откуда я смотрю на поле. Мальчишки бегают, играя в футбол, поднимая пыль и пачкаясь.

— Ты ведь Толстый?

Чуть вытянутая голова с очками на носу появляется из ниоткуда. Нет, конечно, она появляется снизу, и у неё есть полноценное тело. Но тело решает не залезать так высоко, как я, а остаётся на уровне моих коленей. Держится тело, по-моему, немного странно: одной рукой в локте за перекладину, а вторая просто болтается как бесполезный отросток. Ноги его стоят на перекладине ещё ниже. Этот мальчик выше меня и точно старше.

— Да, — отвечаю я, едва отвлекаясь на него, и возвращаюсь к игре.

— А я Тощий, — через долгую паузу, за которую я уже успеваю забыть, что он тут, произносит мальчик. — Хочешь дружить? — он протягивает мне свою свободную руку.

— Я?

Смотрю на руку. Потом в его глаза через его очки.

— Ну, да, — руку он таки не отпускает.

— А сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Дружить со старшим — это круто. Будут уважать.

Он прав. Не скажу, что ребята мне тут как-то по особому рады. Я тяну к нему руку и чуть не срываюсь вниз, успеваю схватиться за перекладину и висну.

— Спускайся! — говорит он мне, тут же начиная движение вниз.

Мне не хочется спускаться. Мне хочется досмотреть игру. И наверху мне очень нравится. Отсюда видно почти всё. И всех. А Тощего я совсем не знаю, но он старше, и мы теперь с ним друзья.

Я слезаю следом. Он спокойно дожидается меня и потом ведёт меня мимо девчонок к кустам. Между Домом и кустами, за которыми забор, маленький проход, ведущий к какой-то двери.

— Эта дверь ведёт в подвал, — говорит мне Тощий, пока поднявшийся ветер шелестит листвой. — Буйный говорит. Знаешь Буйного?

Я молча мотаю головой. Рядом с дверью растёт крапива, и, похоже, сюда давно никто не ходил. Я оглядываюсь назад. Будто я в ловушке.

— Буйный говорит, что в подвале кто-то живёт. Но нельзя верить Буйному на слово. Знаешь, почему?

— Почему?

Тощий усмехается:

— Он верит во всякую чушь. В призраков там и всё такое. Ты ведь не веришь в призраков? Ты ведь не дурак?

Ну, конечно, я не дурак, но я никогда не думал, верю ли я в призраков.

— Нет, — отвечаю я.

— Молодец! — мне приятна его похвала. — Но вот ты веришь, что в подвале кто-то живёт?

Не знаю. Я и Тощему пока не очень-то доверяю. Он привёл меня чёрт знает куда. Но он взрослее, а значит, умнее меня, и знает больше. А сколько лет этому Буйному, я понятия и не имею.

— Нет? — отвечаю я совсем неуверенно. Какой ответ правильный?

— Вот и я нет, — он улыбается. — Постучи!

Тощий чуть подталкивает меня вперёд, но я сопротивляюсь.

— Ты что, боишься?

Я молча мотаю головой. Но я, конечно, боюсь. Тощий вдруг начинает смеяться, и это так противно и неприятно, что мне хочется заплакать и убежать к своей кровати.

— Я просто не хочу, — говорю я, стараясь изо всех сил сдерживать ком в горле.

— Я думал, что с тобой будет весело, что ты не такой, как все эти мальчишки, которые сами себе на уме… — он вздыхает. — Да ладно. Я сам постучу. Тоже мне, подвиг!

Он делает шаг вперёд, но я машинально хватаю его за руку:

— Не надо…

Кто-то забивает гол. Крики радости и досады смешиваются со скрипом качелей и шумом ветра в кустах.

— Я же тебя не заставляю, — он спокойно вынимает свою руку и потирает запястье, будто я слишком сильно его сжал. — Стой здесь. Я сам постучу.

Я снова оглядываюсь. Вот бы сейчас нас кто-нибудь увидел и прогнал отсюда. Эта дверь в подвал, старая, страшная, мне совсем не нравится. Пусть придёт Ведьма. Пусть нас даже накажет. Я просто хочу уйти.

Но взрослые имеют уникальную способность появляться тогда, когда этого совсем не нужно, и не приходить тогда, когда это жизненно необходимо.

Ещё несколько шагов, и Тощий оказывается у двери. Он оглядывается на меня и, глядя мне прямо в глаза, стучит раза три.

Каждый удар как кувалдой по голове.

— Вот видишь — ничего. Потому что Буйный не прав. Иди сюда!

Я делаю уверенный шаг вперёд — ведь ему никто не ответил, — а он вдруг хватается за ручку и тянет дверь на себя. Дверь легко поддаётся и открывается.

— Не надо! — вскрикиваю я.

— Давай зайдём. Это же просто подвал. Как думаешь, что можно хранить в подвале?

— Да что угодно: книги, игрушки…

— Или людей.

За приоткрытой дверью темно. Ступени ведут вниз, кажется, очень глубоко, и ничего не видно. Мелкий дождь неуверенно бьёт меня по лбу.

— Давай быстрей, — говорит Тощий, — пока не полило.

— Там, наверное, ничего нет. Идём отсюда!

— Может быть, — он задумывается. — А может, и нет. Неужели тебе не интересно?

Да, мне не интересно. Мне страшно. Мурашки пробегают по коже, когда дверь от порыва ветра резко хлопает и снова открывается.

— Ну, я пошёл, — он пожимает плечами и исчезает внутри. Темнота быстро съедает его.

Тишина. Пугает. Я нерешительно подхожу к открытой пасти подвала и заглядываю внутрь.

— Тощий! — шепчу я, а потом чуть громче: — Тощий!

Тощий молчит, и мне хочется плакать от страха. Я не хочу спускаться. Но Тощий молчит. Я хочу к себе, в кровать.

Делаю шаг внутрь.

— Что ты делаешь? — раздаётся за моей спиной. Вздрагиваю и оборачиваюсь. У кустов стоит Пустой. Его я уже знаю.

— Там Тощий. Мы играем.

— Ты дурак?

Нет, я не дурак. Но я и не трус.

— Я сейчас взрослых позову.

Это будет прекрасно!

— Это просто подвал, — я пытаюсь выглядеть храбрым и уверенным в том, что делаю. — Хочешь — спустись сам.

— Я не хочу.

— Ты что, боишься?

Конечно, он боится, как и я. Как и я, он не признается.

— Боюсь. Поэтому и не пойду.

— Ты боишься?

Почему он признался?

— А ты нет?

— Ну, ты и придурок, Толстый! — руки Тощего толкают меня в спину, и я падаю на колени в крапиву. Она жжёт мои руки и ноги. Тощий выходит из подвала. — Я думал, с тобой весело, а с тобой вон как скучно.

— Это не я! — слёзы выступают у меня из глаз от обиды или крапивы. Я поднимаюсь. — Это он! — указываю на Пустого.

— Да, водись с этим нюней, с ним о-очень интересно!

Тощий проходит вперёд.

— Но Тощий!.. Я дружу с тобой, — я бегу за ним и останавливаюсь на углу. Только Тощий не обращает на меня никакого внимания. — Что ты наделал, урод? — поворачиваюсь я к Пустому.

Ветер снова поднимается, и дверь начинает неистово хлопать, а качели скрипеть. Вместе с ветром во мне поднимается злость, и я толкаю Пустого в кусты. Он спотыкается, падает, но не кричит.

Мне становится страшно от своей злости. Так странно, я оставляю Пустого одного, хотя только что хотел с ним подраться, и убегаю в Дом.

Но ведь я не трус. Я просто… Я просто…

За обедом подсаживаюсь за стол к Тощему, но он не разговаривает со мной.

Потом я сижу в пустой песочнице, пытаясь хоть как-то развлекать себя. Я беру в руки песок, он ещё мокрый после дождя, и растираю в своей ладони. Ветер дует в шею.

Скрипят пустые качели.

Маленькая девочка залезает в песочницу и располагается как у себя дома, ничуть не стесняясь меня. В руках она держит зелёное пластмассовое ведёрко, внутри которого лопатки и цветные формочки. Она молча вручает мне маленькую лопатку красного цвета и формочку зелёного в виде большого цветка с четырьмя большими лепестками.

— Копай! — приказывает она мне.

Я копаю. Не потому, что мне это нравится. Мне просто нечего больше делать. Из влажного песка вдоль одной из стен песочницы я выкладываю эти цветы. Ровные, красивые, как на подбор. Один из цветков из-за сухого песка чуть осыпается и получается кривым. Я сбрасываю песок обратно в песочницу и пытаюсь снова сделать такой же ровный, как и остальные. Но и во второй, и в третий раз цветок чуть осыпается.

На противоположной от меня стороне девочка выкладывает песочных бабочек. Они все ровные и аккуратные. Когда она заканчивает, то поворачивается ко мне и говорит:

— Я Тихая. Давай дружить?

Она слишком маленькая, чтобы дружить с ней по-настоящему. К тому же девочка. Во что мне с ней играть? Всё время проводить в песочнице или раскачивать её на качелях, пока она не научиться сама? А мне какой толк? Я знаю, что мне с ней будет скучно.

— Эй, Толстый! — я слышу своё имя. — Идём гонять в футбол!

Я аж перепрыгиваю через песочницу, ботинком задевая свои цветы, и порчу их внешний вид. Бегу на поле, оставляя девочку одну. Со старшими ей дружить, конечно, круто, но мне с ней не погонять в футбол. Девочкам интереснее с девочками, в конце концов.

Мы собираемся на поле, но словно чего-то ждём. Мальчишки не делятся на команды, и я начинаю подозревать, что играть никто не собирается.

— В чём дело? — спрашивает кто-то из ребят.

— Капитанов нет, — отвечают ему.

— И что, нам теперь весь день штаны протирать? Вот ты, — мальчик бесцеремонно указывает на меня, — хочешь быть капитаном?

— Я хочу, — отвечает словно появившийся из ниоткуда Тощий, снимая очки и аккуратно складывая их на скамейку.

— Тощий? — кто-то даже начинает хихикать.

— А что, я хуже Толстого? — он смотрит на меня как-то странно, по-хищному.

— Ну, Тощий так Тощий, какая разница? — раздаётся в толпе. — Толстый, ты как?

— Ну… Да, — пожимаю я плечами.

— Вот и отлично!

Мы делим мальчишек на команды, и игра начинается.

Я первым пинаю мяч и бегу за ним следом, ловко уворачиваясь от мальчишки. Кто-то снова перекрывает мне путь, я мнусь, теряю мяч из виду, и вот он уже катится в сторону моих ворот. Я бегу следом, обгоняю.

Я уже окрылён. Дыхание сбито. Я верю, что мы победим и что победа — это моя заслуга. Ведь я капитан. А капитан звучит гордо! Сейчас я впервые чувствую себя не одиноким, и мне нравится, что я не один. Наверное, это неправильно — чувствовать себя одиноким, когда вокруг столько людей. Но сейчас я знаю, я чувствую, что все мы вместе.

Мяч оказывается рядом со мной, я замахиваюсь ногой, готовясь пнуть его влево, как вдруг чья-то рука хватает меня за шиворот футболки и резко тянет на себя. Я не могу устоять и падаю.

Тёмноволосый, в кепке козырьком назад, он сердито смотрит на меня:

— Чего, ссаный придурок? Попутал?

Я, кажется, не понимаю, что он говорит. То есть я, конечно, понимаю, но почему он так говорит со мной? Я даже не слышал, чтобы так с детьми…

— Тёмный, отстань! — раздаётся голос Тощего.

Ребята перестают играть и подходят чуть ближе ко мне.

— Завали хлебало, очкастый! — Тёмный бросает злобный взгляд на Тощего, и тот, как жалкая псина, сгибается в плечах и делает шаг назад. Странно. Тощий старше и выше его, а боится. Я поднимаюсь, но Тёмный толкает меня в грудь, и я снова падаю. — Что, придурок, думал, твоё футбольное поле? Оно моё!

Мне становится страшно. Тёмный страшный. Я знаю, что он меня сейчас побьёт.

— Перестань, Тёмный! — ещё один темноволосый мальчик появляется рядом с ним. — Мы всё равно сейчас играть в футбол не будем.

— Да пошёл ты, Дикий! — он толкает и его. — Все вы тут придурки. Придурки из первой комнаты! Что Пустой ваш… Что этот… Толстый, — он будто выплёвывает моё имя, как невкусную конфету.

Мне всё равно, если Пустой ему как-то насолил. Но я не хочу, чтобы хоть кто-то сравнивал меня с ним. Меня постоянно пытаются сравнить с кем-то.

Тёмный опускается на колени рядом со мной, подтягивает меня к себе за футболку и шепчет так, что только я могу его услышать:

— После отбоя буду ждать тебя в туалете, придурок.

Он встаёт и носком пинает песок. Песок попадает мне на лицо и остаётся на зубах.

Дикий и Тёмный уходят вместе.

— Да ну нафиг этот футбол! — отмахивается Тощий.

Я подскакиваю и бегу к нему, попутно сплёвывая песок и вытирая лицо потными от страха или футбола ладонями.

— Тощий! — я дёргаю его за рукав, пока он надевает очки. — Что значит «жду тебя в туалете»?

На секунду в его глазах мелькает страх. А может, это просто солнце блеснуло в очках. Он усмехается и говорит так, будто это совсем пустяковое дело:

— Он тебя побьёт.

— А тебя?

Тощий пожимает левым плечом:

— А меня нет.

— Но я ведь не виноват!

— У него плохое настроение, кому-то должно достаться.

— Но, Тощий! — я почти перехожу на плач. — Ты же старше! Пойдём со мной вместе.

Он смотрит на меня совершенно безучастно, будто я — пустота.

— Мне очень жаль, — он неестественно опускает свою руку мне на плечо, словно его кто-то научил так делать, но он пока ещё не научился. По крайней мере, его жесту я не верю. — Но нам ведь не удалось подружиться.

Он убирает руку и спокойно уходит. Кажется, даже немного счастливый. Я стою, вросший в землю, вкопанный в неё по самую шею, и не могу пошевелиться. Ноги мои не слушаются. А руки мои налиты свинцом. По щекам начинают ползти слёзы, но я не рыдаю, нет. Слёзы тянутся бесшумно, как змеи по траве. Я просто не могу с ними совладать.

Я маленький.

Я беззащитный.

И никто не хочет со мной дружить.

Ужин, полдник… Кажется, я всё делаю на автомате, не переставая думать о том, что случится после отбоя. Какова вероятность, что Тёмный забудет? Или что он пошутил? Или он передумает? Или у него изменится настроение на более позитивное?.. Шанс крошечный, размером с божью коровку, окроплённую четырьмя маленькими чёрными пятнышками, и она улетает, как только я тяну к ней руку.

Я не иду в ванную даже умываться, потому что боюсь, что он уже там и ждёт меня, и не даст мне выйти. Напротив меня сидит Пустой. Он почему-то тоже не идёт умываться. Может, Тёмный попросил его присмотреть за мной? Вдруг я решу сбежать куда-то… Будто тут есть куда бежать. Мы так и сидим, тупо пялясь друг на друга. Только я смотрю как бы сквозь него.

Что делать, когда он начнёт меня бить? Отбиваться? Может, стоит напасать первым? А если я распла́чусь, обмякну, и он забьёт меня до смерти? А что говорить Ведьме? Как он ей это всё объяснит?

Вряд ли Тёмный — дурак и вообще будет ей что-либо рассказывать. Просто ничего не скажет, типа не при делах. И мне рот заткнёт. Потому что, если я заикнусь про него, то…

Ком в горле.

Я не хочу плакать при Пустом. Да и при ком-нибудь другом тоже.

Пустой поднимается со скрипучей кровати и не спеша подходит ко мне. Я слежу за каждым его шагом.

— Это я тебя сдал, — говорит он мне.

Зачем? Его даже не было на футбольном поле. Если это месть за то, что я не взял его в игру, то это глупо. Он даже не изъявил желания. Он, наверное, просто меня ненавидит. Он с первых минут меня ненавидит.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Потому что я знаю, кто ты, — он смотрит мне прямо в глаза, словно его слова должны произвести на меня какое-то немыслимое впечатление. Но кто я? Такой же мальчишка, как и он сам.

— Кто я?

— Ты призрак, — отвечает он, а потом наклоняется ко мне и шепчет прямо в лицо: — Ты Водоросля.

От злости отталкиваю его от себя:

— Я Толстый! — почти кричу. — Хватит называть меня этим дурацким именем!

В комнату начинают возвращаться мальчишки. Они тоже считают, что я Водоросля? Что я призрак? Все так считают или только этот полоумный Пустой?

Водоросля умер. Рыжая сказала, что это навсегда. И призраков не существует. А я Толстый. Я никогда не был Водорослей.

Пока мальчишки галдят, переодеваясь в пижамы и устраивая шуточную драку на подушках, Пустой хватает меня за руку и говорит:

— Но это же твоя кровать.

— Моя, — соглашаюсь я.

— И ты всегда на ней спал.

— Всегда.

— А помнишь, как мы лазали на крышу? Как ходили на стройку? Только ты и я? Помнишь? Помнишь?

— Да отстань ты от меня!

Пустой больно вцепляется, сжимая мою кисть, так что мне приходится приложить усилие, чтобы высвободиться из его цепкой клешни.

Мне хочется сбежать от него. Краем глаза замечаю в двери Тёмного. Он стоит и безжалостно сверлит меня взглядом. Он знает, что я его боюсь.

Я опять чувствую оцепенение. Пустой стоит рядом, и он снова хватает меня за кисть руки и, глядя в сторону двери, произносит:

— Я больше не дам тебя в обиду… Водоросля.

— Заткнись, Пустой! — я спокойно высвобождаю свою руку. Если он хочет мне помочь, то делает это по-дурацки. — Сколько раз повторять: я — Толстый. А ты придурок!

Путь до ванной комнаты кажется липким. Пол пытается приклеить к себе мои босые ступни, и мне стоит немалых усилий, чтобы сделать очередной шаг. Я не могу показаться слабаком. Нет. Могу. Но не хочу. Потому что я не виноват. Они сами меня выбрали капитаном. Это их вина, а не моя. Так и скажу Тёмному. Он выслушает и поймёт меня. И мы потом ещё над этим посмеёмся.

Вру. Не поймёт. Он даже слушать не станет и будет смеяться один.

Дверь в ванную приоткрыта сантиметра на два. Полоска света разрезает темноту коридора. Моя рука заметно дрожит, пока я тянусь к ручке.

Я сам побью его.

Дверь со скрипом открывается, и я вхожу. Тёмный сидит на подоконнике, высоко. Я даже не знаю, как он туда взобрался. Наверное, Дикому пришлось подставить своё плечо. Дикий стоит как раз под окном.

Тёмный, смотревший до этого в пол, медленно поднимает голову и как-то дружелюбно улыбается мне правым краешком губ.

— Я думал, не придёшь, — он спрыгивает вниз, едва не задевая Дикого. — Закрой дверь, — обращается он к нему.

Дикий послушно обходит меня и закрывает дверь, после чего прислоняется к дверному косяку спиной, явно преграждая мне единственно доступный путь отступления.

Я готов драться.

— Я кое-что о тебе знаю, — продолжает Тёмный, и его тон мне совсем не нравится, хотя, впрочем, в нём нет ничего такого. Но словно все вокруг знают обо мне больше, чем я сам. Как такое, вообще, возможно? Эта секретность меня раздражает. — Но ни я, ни Дикий никому не скажем. Нам и так влетело за то, что было… Слушай, мы виноваты, но ты не злись. Мы не хотели. Так что, мир?

Он протягивает мне руку. У меня отвисает челюсть. Невольно оборачиваюсь на Дикого, а он тоже стоит с уже протянутой мне для рукопожатия рукой.

Я готовлюсь драться. Слишком всё хорошо.

Пожимаю руку Тёмному. Пожимаю руку Дикому.

— Ты ведь никому не скажешь? — спрашивает Дикий немного взволнованно.

— Но ведь все видели, — растерянно потираю я вспотевшие ладони о штаны пижамы.

— В смысле? Ты о чём?

— А ты?

— Про стройку, — отвечает за него Тёмный.

Какую ещё стройку?

— А я про футбол, — отвечаю ему я.

— Какой нафиг футбол?!

Я смотрю на Тёмного, потом на Дикого, снова на Тёмного. Они оба смотрят на меня и ждут объяснений. Я жду того же от них.

Все молчат.

— Он не помнит, — в комнату входит Пустой. — Наверное, призраки не помнят, что было в прошлой жизни.

— Пустой, ну, ты и придурок! Я почти поверил тебе! — злится Тёмный.

— Нет, правда, он Водоросля, клянусь вам! Всё, что я рассказал вам, — правда! То, что я видел, когда вернулся в кровать, было на самом деле! Я видел это, видел!

Тёмный наступает на него. Пустой пятится назад и выходит в коридор. Дверь кабинки туалета распахивается, мелькает знакомая рыжая. Девчонкаа вылетает оттуда, запрыгивая на спину Тёмного, и кусает его за ухо. Тот вопит и сбрасывает её на пол. Она больно ударяется.

— Да пошли вы к чёрту, ублюдки! — мне кажется, он вот-вот зарыдает. — Призрак-призрак! — прижав ладонь к уху, он подходит к Пустому и плюёт ему в лицо.

Рыжая вскакивает и бросается на него. Тёмный замахивается, но Дикий закрывает её собой:

— Тёмный, не надо!

— А тебе что, плевать, Дикий? Мы все тут замешаны, — он шмыгает носом. Он больше не такой серьёзный и страшный, как раньше, хотя я всё ещё его боюсь. — И ты, и я, и этот придурок Пустой. Мы все его убили.

— Тёмный, пойдём отсюда, — он хватает его за локоть.

— Нет! — он вырывается и говорит почти навзрыд: — Скажи, что тебе не плевать! Скажи!

— Мне не плевать, Тёмный, — спокойно произносит Дикий. — Но мы уже ничего не можем сделать.

— А призрак? Ты веришь? — он уже почти плачет.

Дикий смотрит на меня, словно изучает.

— Не знаю, — он вздыхает. — Я не знаю.

Он снова берёт его за локоть и уводит дальше по коридору.

Рыжая стоит у стены, ладонями и спиной прижавшись к ней.

Мы долго переводим дух.

— Что ты делала в туалете мальчиков? — нарушаю я тишину.

Она смотрит на Пустого:

— Что значит «вы все виноваты»? Пустой, что это значит? — она не кричит, но явно злится, хоть и говорит негромко.

Пустой робко заходит внутрь и прикрывает за собой дверь.

— Что ты делала в туалете мальчиков? — повторяю я свой вопрос, но она успешно меня игнорирует.

— Нас было четверо. Мы сбежали на стройку втроём, а Водоросля пошёл с нами.

Они общаются так, будто я тут пустое место. Мне хочется знать про этого Водорослю всё меньше и меньше. Я не хочу слышать ничего о нём.

— Опять Водоросля? — вырывается у меня.

Рыжая вдруг резко отвечает мне:

— Я в туалете мальчиков, потому что Водоросля — мой друг. Я всё слышала. Мы все слышали там, на поле. И я пришла тебя защитить. Потому что Водоросля — мой друг, а значит, и ты мой друг тоже. Хоть ты этого и не помнишь. Вот, — она засовывает руку в карман и достаёт оттуда какой-то гладкий камешек малинового цвета в мерцающую крапинку. Она кладёт его мне в ладонь. — Мы хотели с тобой найти волшебные кристаллы. Я нашла.

Она смотрит на меня так, будто я должен что-то сказать, как-то отреагировать. Но чего она ждёт? Я её не понимаю.

— Откуда ты знаешь, что он Водоросля? — Пустой делает шаг вперёд.

— Я тебя ненавижу! — бросает она ему. — Но я слышала, как ты рассказывал Тёмному и Дикому. Я тебе верю, но я тебя ненавижу!

— Пожалуйста, хватит! — я не кричу, я почти умоляю. — Я не призрак, и я не Водоросля! Я очень рад, что вы его все так любили, но я не он. Я Толстый. И я человек. Я живой, и со мной можно дружить!

— Нет, послушай, — Рыжая тянется ко мне, но я отшагиваю.

— Я не Водоросля! И со мной можно дружить. Я не Водоросля! И со мной можно дружить! Я не Водоросля! И со мной можно дружить!

Лицо Рыжей становится серьёзным и серым. Оно вдруг теряет все свои краски уверенности, превращается в грустное. Словно она видит перед собой что-то непоколебимое, неизбежное. Губы её предательски, но едва заметно дрожат:

— Ты просто не помнишь, — она плачет. Вытирает слёзы рукавом. — А мы помним.

Я всё ещё продолжаю твердить: «я не Водоросля» и «со мной можно дружить».

Рыжая уходит. Пустой недолго смотрит на меня и тоже скрывается за дверью. А я… Я твержу и твержу, убеждая в этом, скорее, себя, чем кого-то ещё. Ведь тут теперь, кроме меня, никого и нет. Твержу всё тише и тише. И чем тише мои слова, тем мягче становится моё тело. Я уже не в силах держать себя на ногах, сажусь на колени и почти шепчу. Я пла́чу. Я пла́чу.

— Я живой. И со мной можно дружить. Я живой. И со мной можно дружить. Я живой… И со мной можно дружить. Я живой. И со мной можно дружить.

Они держатся за мальчика, которого уже нет. Который не будет играть с ними в футбол. Или травить байки ночью. Не будет делить с ними сдобную булку, усыпанную сахарной пудрой, в полдник. Не поделится рубашкой. Не будет играть в снежки. Не будет прятать сокровища в тумбочке или под подушкой, какими бы они ни были. Не будет лазать с ними по деревьям. Не возьмёт их за руку. Не посмотрит в их глаза. Потому что он мёртв. Водоросля мёртв. А я Толстый. И я живой. И со мной можно дружить.

• Дайте танк (!) — Маленький

Я не Водоросля. Он мёртв. А я Толстый. Я живой. И со мной можно дружить. Он мёртв. Я Толстый, а не Водоросля. Я живой. И со мной можно дружить. Я Толстый. Я не Водоросля. Я жив, а он мёртв. И со мной можно дружить. Со мной можно дружить, потому что я живой, а он мёртвый. Я не Водоросля. Я Толстый. Он мёртв, а я жив. И со мной можно дружить. Со мной можно дружить. Со мной можно дружить…

Я не знаю, продолжаю ли я проговаривать слова вслух, или они вертятся в моей голове, пока я засыпаю на холодном полу ванной комнаты.

У этой истории нет начала. И моё чутьё подсказывает мне, что нет и конца. Будто всё не совсем так, как должно быть. Но как тогда всё должно быть, если не так?

Каждая ищейка набирает свой отряд по-своему. Календула, например, берёт в основном парней. Ей нужна опора, это понятно. Паук выбирает тех, чьи особенности могут ему пригодиться, а Жаба — тех, кто умеет самовыражаться. У моего отряда ничего общего, кроме одного. У меня есть правило: я не предлагаю дважды. Лётчик, Пламя, Ёлка, Пепел и Хрусталь согласились, как только я им предложил.

Я ничего не знаю про их особенности, пока они сами мне не расскажут. Но все они, кроме одного, доверяются мне и рассказывают всё как есть. Моя особенность смешная. Моя кожа, ногти, зрачки или волосы могут приобретать аквамариновые оттенки. Безопасно, но и не особо полезно.

• Baby Lasagna — Rim Tim Tagi Dim

Я люблю командный спорт, мой самый любимый — баскетбол. Я даже селюсь рядом с баскетбольной площадкой. Много свободного времени провожу там, просто бросая мяч в кольцо. Получается по-разному. Иногда ко мне присоединяются Пепел или Хрусталь. Они немного выше меня, это их преимущество. Но больше всего мне нравится играть с Лётчиком. Не знаю, как это объяснить. Лётчик — парень простой, скромный. Хрусталь, например, когда забросит мяч, начинает носиться по всей площадке, пару может даже разорвать на себе дешёвую майку, высовывает язык, кричит что-то, как ненормальный. Пепел начинает бить невидимую грушу, отрабатывая на ней какие-то удары. А Лётчик просто улыбается. У нас с ним даже выработалась привычка: неважно, кто из нас забивает, даже если мы играем против друг друга, мы даём друг другу пять.

Стоит жаркий летний день. Давно позади полдень. Я беру перерыв и иду к трибуне, внизу которой сидит Ёлка и загорает, подставив лицо к солнцу. Она в коротких джинсовых шортах и белой майке. Беру бутылку с водой и сажусь рядом с ней, случайно задевая её плечо.

— Фу, ты весь потный, — она отодвигается.

Пламя, тоже в шортах и майке, вскакивает со скамейки и бежит к Лётчику играть. Она легка на подъём. Лётчик защищает кольцо. Сам он, как и я, уже давно снял футболку от такой жары.

— Я твой брат, — говорю я Ёлке, отпив и выливая немного на себя. — У нас с тобой один пот на двоих.

— Ну, уж нет, — она берёт белое махровое полотенце и протягивает его мне. — Лучше вытрись.

Пламя забивает гол.

— Он ей поддаётся? — спрашивает Ёлка.

— Не знаю, — говорю я, вытираясь, — может быть. Эй, Лётчик! Давай, на сегодня всё?

Лётчик одобрительно поднимает палец вверх и тоже подходит к скамье пить воду и вытираться.

— Своими голыми телесами трясите перед кем-нибудь другим, — Ёлка перекидывает через плечо сумочку, надевает солнцезащитные очки и уходит.

Лётчик и Пламя остаются на площадке. Пламя дорвалась до игры, теперь её очередь. Лётчик выглядит вымотанным, но счастливым. Наверное. Когда-нибудь…

Я плетусь домой. Жарко. Асфальт дышит теплом. Мне кажется, я буду таять вместе с ним. Несу футболку в руках, изредка вытирая ею пот. В горле пересыхает. Делаю живительный глоток из бутылки. Ощущаю вялость. Меня начинает шатать из стороны в сторону, перед глазами начинают бегать точки. Подхожу к стене многоэтажного серого дома. Упираюсь левой рукой. Медленно сажусь, бутылку с водой ставлю справа. Упираюсь лбом в колени.

— Эй! Ты в порядке?

Я будто провалился в темноту, пробыл там долго-долго, а этот голос выдёргивает меня обратно, туда, куда совсем не хочется. Поднимаю голову. Передо мной на корточках сидит знакомое лицо.

— Временные трудности, — отвечаю я. В горле сухо. Стараюсь улыбнуться. — Но разве бывало когда-то без них.

Парень берёт мою бутылку и, открутив крышку, протягивает её мне.

— Живой — уже хорошо. А если серьёзно?

Жадно пью.

— Солнечный удар.

— Ясно, — он встаёт. — Надо тебя привести в порядок.

Он помогает мне подняться, и мы тащимся куда-то. Точнее, я иду за ним, потому что плохо соображаю. Мы идём почти рядом. Кажется, он не хочет, чтобы я упал в обморок.

— Ты ведь Кислород, да?

— Кислый. Ага. А ты Аквамарин. Я помню тебя. Я из жабьих, если что.

Мы останавливаемся у какого-то гаража. Дверь в гараж приоткрыта. Изнутри доносятся звуки музыки и стук. Кислород приоткрывает горячую железную дверь.

— Здорóво! — обращается он к кому-то внутри. — Тут у человека солнечный удар. Поможешь?

Из темноты гаража — а темно ли там на самом деле, или это просто мне так хреново? — выходит Кукольных Дел Мастер. Он измазан в мазуте.

— Заходите!

Мы заходим, и меня обдаёт прохладой. Кукольных Дел Мастер усаживает меня на раскладушку. В гараже пахнет сыростью и чем-то химическим.

— Вам бы лучше до Швеи дойти, — говорит он.

— Через полгорода пилить! Не вариант, — парирует Кислород.

Кукольных Дел Мастер даёт мне вдохнуть аммиак и укладывает меня.

— Схожу за водой, а ты пока полежи.

Я закрываю глаза. Открываю, когда мне дают пить. Вода холодная, но не ледяная. Прикладываю бутылку ко лбу. Как хорошо!

— Как тебя угораздило? — спрашивает Кукольных Дел Мастер.

— Играл в баскетбол.

— Молодёжь! — он возвращается к своей работе, пытается настроить какой-то механизм. — В жару, под солнцем…

— Я не заметил…

Кислый смотрит на часы.

— Если тебе надо, иди, — обращается к нему Кукольных Дел Мастер.

— Да нет, не так уж важно.

Я лежу ещё, наверное, с полчаса. Когда мне становится лучше, встаю.

— Наконец-то! Я думал, ты останешься тут ночевать, — Кислород звучит иронично. — Идём!

— Я сам дойду, — натягиваю на себя футболку.

— Ага, а потом свалишься где-нибудь по дороге.

— Кислый прав, — соглашается Кукольных Дел Мастер. — Лучше подстраховаться.

Благодарю его, и мы с Кислородом выходим наружу.

— Ну, в какую сторону? — спрашивает он.

— Вообще-то, в обратную. Я сидел у своего дома.

— Ты смеёшься? — он звучит незло. — Чего раньше не сказал?

— Я плохо соображал.

— Ну, идём в обратную сторону.

Жара начинает спадать. До темноты ещё далеко. Мы поднимаемся ко мне. Кислород стоит на пороге и осматривает мою квартиру недоверчивым взглядом.

— Ты уверен, что живёшь тут?

— Абсолютно.

— Недавно переехал, что ли?

— Что-то не так?

— Как-то тут не обжито.

— Не люблю лишних вещей.

В моём доме голые стены. Справа — кухня. Там стол и два табурета. Холодильник, маленький, чуть гудящий, с крошечной морозилкой сверху, небольшая старая плита и раковина. Под раковиной железное ведро, на котором лежат три тряпки. Слева — моя комната. В углу под окном матрац с простынёю, одеялом и подушкой. Напротив — небольшой комод.

— Есть где спать, есть где есть. Что ещё надо? — заключает Кислород.

— Могу угостить пивом, если хочешь.

— Грех отказываться.

Достаю из холодильника одну холодную бутылку пива.

— А ты?

— Пока водичка.

Сажусь на пол возле холодильника. Кислый, наверное, хочет сесть на табурет, но тоже садится на пол, под окно, на котором нет занавесок. Замечает в коридоре мой музыкальный инструмент.

— Играешь на укулеле?

— Громко сказано. Скорее, перебираю пальцами струны.

— Продемонстрируешь мастерство?

— Не сегодня. А ты играешь на чём-нибудь?

— Пианино. Ну, ещё пою и танцую. Я, кстати, на репетицию опоздал.

— Это твой выбор. Если она идёт сейчас, то сейчас твой выбор — это пиво.

— А и не жалею, — он улыбается и делает глоток. — Ладно, не буду тебя обременять, — поднимается. — Ты, кажется, уже в порядке.

Я тоже встаю. Он протягивает мне свою свободную руку, держа в другой пиво.

— Рад повторному знакомству, Аквамарин, — он широко улыбается.

— Взаимно, Кислород.

Пожимаем руки.

— Я Кислый. Называй меня так.

Я киваю.

Так я обретаю своего лучшего друга.

Однажды мы с ним решаем устроить товарищеский матч между двумя отрядами: моим и Жабы. Жаба сам играть отказывается, а вот собрать народ соглашается. Позже я узнаю, что помимо этого Жаба организовывает ставки на победу и, если честно, мне это совсем не нравится. Жабе удаётся прилично на них заработать, но меня беспокоит совсем не это. Он не ставит в известность меня. Может, ребята из его отряда и в курсе, но из моего — точно нет. И ощущение марионетки в чьих-то руках меня совсем не устраивает.

Но это я узнаю позже узнаю́.

День матча пасмурный. Почти осень. Даже немного накрапывает дождь. Из моей команды играют все, кроме Ёлки. У Жабы играют все, кроме него самого. Как раз получается, что и у меня, и у второй команды по одной девушке. Ёлка тоже сначала хочет участвовать, но когда оказывается, что у Жабы на одного человека меньше, отказывается. Судьёй становится Кукольных Дел Мастер. Он, по крайней мере, знаком с основными правилами игры. Запасной в моей команде — Лётчик, он сам так решает. У Жабы — Крот. Играем в четыре четверти по десять минут.

Все мои заряжены на победу. Волнение от игры с соперниками из другого отряда придаёт азарта. Цель теперь не метафорическая, а реальная. Первым нам забивает Кислый. Это чуть снижает градус нашей уверенности, но я, как капитан и лидер, делаю вид, что всё под контролем, всё в порядке, хотя и сам не рад такому началу. Затем в кольцо закидываю я.

Под конец первой четверти Пепел неудачно приземляется в попытке закинуть трёхочковый в кольцо и подворачивает ногу. Во второй четверти в игру вступает Лётчик. Ёлка во время перерыва пытается облегчить боль Пепла и сидит с ним, обложившись аптечкой.

В Пламя действительно есть что-то от огня. За третью четверть она помогает заработать три очка. Она, как огонь, становится только мощнее и будто не видит ничего на своём пути, что могло бы её остановить.

Четыре — один в нашу пользу.

В начале последней четверти Кислый снова закидывает нам в кольцо, но в конце, хоть это уже и не так важно, Лётчику удаётся забросить мяч. Матч заканчивается нашей победой со счётом пять — два.

По завершении матча мы с отрядом отправляемся праздновать в кафе. Ёлка уводит Пепла к Швее, и они присоединяются к нам позже. Обсуждение и смех стоит на всё помещение. Шлюха несколько раз обновляет нам напитки.

— Швея сказала, что ничего серьёзного, — говорит Пепел, — жить буду.

— Уверен, что всё в порядке? — спрашиваю я. — Какие-то рекомендации?

— Ничего особенного, — он нервно потирает ладонь, и я замечаю тёмно-серые пятна на фалангах его пальцев. Значит, он волновался. Пепел понимает, что я замечаю, и прячет руку под стол, бросая взгляд в сторону Ёлки. Я отпиваю какао. Что-то случилось, он скрывает. Почему? Но сейчас не место для выяснения. Не стоит портить остальным вкус победы.

— Через три дня ходка, — обращаюсь я к нему. — Уверен, что сможешь пойти?

— Ага.

Потом в кафе заваливается Жаба со своим отрядом, и становится очень шумно. Его ребята не из тихих. Они горланят песни, и Жаба, по-моему, находится в более прекрасном расположении духа, чем мы. Уже потом я смогу это связать с тем, сколько он заработал на этой игре.

Когда мы расходимся, меня в сторону отводит Ёлка.

— Слушай, это, может быть, не моё дело, — её серьёзный тон и то, как она начинает разговор, во мне вызывают волнение, — но, по-моему, Пепел во что-то вляпался.

Она ждёт моей реакции, но я молчу: слишком мало вводных данных.

— По пути в кафе мы пересеклись с Пауком. Они не стали разговаривать при мне, отошли в сторону, но, как я поняла, Паук говорил про какую-то дату. Слушай, — она убирает прядь своих волос за ухо, — когда Пепел неудачно приземлился, Паук… Он… Его мухи заржали, а он… На нём лица не было. Он, когда подошёл к нам, спросил у Пепла, как нога.

— Паук интересуется состоянием Пепла — это странно. Думаешь, Пепел ходит к ним на ходки?

— Надеюсь, что нет, — она тяжело выдыхает.

— Спасибо. Я разберусь с этим.

Я уже собираюсь уходить, как она хватает меня за руку:

— Слушай, Пепел поймёт, что это я тебе сказала, — она волнуется.

— И я надеюсь, что он будет тебе благодарен.

Дома, бренча на укулеле, обдумываю, что делать. Поинтересоваться у Пепла или сразу пойти к Пауку? Мои размышления прерывает стук. Это Кислый вваливается без приглашения — он любит так делать — в чуть подвыпившем состоянии.

— На радостях или от горя? — улыбаюсь я.

У нас с Кислым есть своё место — крыша моего дома. Один я туда не лажу, а вот с ним вечерами — бывает. Мы сидим и смотрим, как солнце пытается залезть за горизонт, слово рыжая голова ребёнка прячется под одеяло.

— Почему ты всегда такой напряжённый? — спрашивает он меня, отпивая из бутылки. — Ты всегда такой… ну, такой… Почему?

— На мне большая ответственность, — я не собираюсь рассказывать ему о Пепле и всём таком. Есть то, что не должно выходить за определённые рамки.

— Жаба вот тоже лидер, но он не такой сухарь.

— Я не сухарь, — усмехаюсь.

— Ещё какой! Ты как деревяшка! — он стучит костяшками по крыше.

— Я тебя не понимаю, — почти смеюсь.

— Тебе просто нужно найти девушку.

Поворачиваюсь к нему.

— Мне не нужно.

— Нужно-нужно! — Кислый начинает активно жестикулировать. — Нужен кто-то, кто смог бы растормошить твой эмоциональный застой. И уж если на это не способен я, то вариант один — девушка. Ты как будто перегружен, и нужен кто-то, кто бы смог тебя разгрузить, — он немного молчит, глядя в одну точку и замерев. — Неужели в этом городе нет той, кто смогла бы завоевать твоё сердце?

— Нет, — спокойно отвечаю я. Не то чтобы я совсем не думал о девушках, просто всё это было бы так не вовремя. Девушка — это большая ответственность, а брать на себя ещё бóльшую ответственность я пока морально не готов.

— Боже, какая она красивая! — Кислый растягивает слова и утопает в своих ладонях.

— А твоё, по-моему, уже кто-то завоевал, — теперь я понимаю, к чему это всё.

— Она… Не знаю, — он смотрит вперёд и снова жестикулирует. — Она похожа на крошечное исчадие ада, которого коснулся свет. Она такая добрая, светлая, как солнце. Но только она может меня так уколоть, — он резко поворачивается ко мне. — Она отказалась со мной танцевать, представляешь? Она сказала мне, что я танцую, чтобы привлекать к себе внимание, а она — потому что любит танец.

— Она не права?

— Она чертовски права, Аква!

Глаза Кислого горят, и я знаю, что алкоголь тут играет лишь незначительную роль. Сейчас рядом со мной сидит человек, который боится упустить своё счастье. Он его ещё не получил, но он уже наслаждается грёзами о нём.

— И тебя это бесит?

Кислый улыбается:

— Мне это чертовски нравится, — он снова выпивает. — Вот увидишь, я буду приглашать её танцевать со мной снова и снова, до тех пор, пока она не согласится, — он пьяно поднимается, опираясь о моё плечо. Я встаю следом, чтобы поддержать его. — Пусть это даже займёт сто тысяч лет!

— Столько не живут.

— А я буду жить ве-ечно-о-о! — последнее слово он кричит протяжно, на весь город, обращаясь к закатному солнцу.

Я ему даже завидую. Может, он и прав и я всё-таки сухарь. Может, моё сердце просто не способно испытывать такие эмоции. А может быть, я их просто боюсь. Любить — значит доверять. Звучит так просто, а на деле… Мой отряд доверяет мне, а я им. Но чтобы я мог положиться на хрупкую девушку… этого я не могу себе позволить.

Мне приятно видеть, что Кислый счастлив. Он свободен в этом, он открыт миру и похож на ребёнка. Счастливого ребёнка. Наверное, все люди — это счастливые дети, сколько бы лет им ни было. Это зарождает во мне надежду, что все мы когда-нибудь будем по-настоящему счастливы.

•Сироткин — Выше домов

Утром я отправляюсь к Пеплу. Будет правильно сначала выслушать его, а уже потом разбираться с Пауком. Может, Ёлка не так поняла. В конце концов, полного разговора не было. Но если Пепел ходит на ходки с мухами… Пока не готов об этом думать.

Решаю зайти плавно:

— Я видел пепел на твоих пальцах вчера. Что случилось?

— А, это… — он потирает шею. — Пустяки. Переволновался.

Не хочет говорить, явно что-то скрывает. Надо показать, что я знаю чуть больше.

— Ёлка сказала, что вы встретили Паука по дороге в кафе. Ты с ним о чём-то говорил.

— Ну, да, — замечаю тень испуга в его глазах. — Мне ведь не запрещено с ним разговаривать.

— Нет.

— Паук не самый приятный собеседник, вот и переволновался, — криво улыбается. Фальшивит.

— Значит, всё в порядке?

— Ну, да, — избегает прямого взгляда, а я его просто им сверлю.

— Ты же знаешь, что, если что-то случилось, ты всегда можешь обратиться ко мне, и я помогу тебе решить проблему.

— Знаю. Спасибо, Аква, я знаю. Но я не понимаю, о чём ты.

Мы встречаемся взглядами, и он снова фальшиво улыбается. Он понимает, о чём я.

Пепел скрывает свои дела с Пауком, и меня это совершенно не устраивает. С Пауком шутки плохи, и в его паутину можно очень легко угодить. Сам не заметишь, как это случится. Сначала всё это будет походить на лёгкую игру, а потом… Боюсь, что с Пеплом именно это и случилось.

Чтобы подтвердить свои предположения — в их опровержение мне верится слабо, — я иду в Паучье Логово. Наткнуться там сразу на Паука я не рассчитываю. Мне нужен лишь кто-то, кто сможет организовать встречу. Лысая голова, козлиная бородка — Аконит курит, подставив лицо солнцу. Совсем скоро тепло растворится подобно капле краски в стакане с водой. Замечает меня:

— Если в поиске халявной сигареты ты забрёл в Паучье Логово, ты неслабо лажанул, Аквамарин.

— Я не курю, — останавливаюсь перед ним. Он сидит на скамейке и выдыхает прямо на меня, будто специально. Понтуется. Облако дыма окутывает моё лицо, но я не подаю вида, что мне неприятно. Я не буду играть по его правилам, потому что это даже не игра. — Организуй, пожалуйста, мне встречу с Пауком.

— Чё ещё тебе сделать?

— Скажи, что это по поводу Пепла. Паук знает.

Аконит вдруг меняется в лице. Глаза его начинают нервно бегать, а сам он от волнения — потирать свою бороду.

— Чё этот урод?.. Ладно, — он шмыгает носом, затягивается. Он хочет ещё что-то добавить, вся мимика его пытается собрать рой мыслей воедино.

— Спасибо, — говорю я и ухожу.

Вечером Аконит меня находит и сообщает, что Паук ждёт. Он ведёт меня к старому, наполовину развалившемуся бетонному зданию. Паук курит у чёрного входа. Заметив нас, он самодовольно улыбается, и в его глазах появляется дьявольский огонёк. Значит, он получает удовольствие от того, что кто-то сейчас пострадает.

— Здравствуй, Аква, — произносит он. Мы не протягиваем друг другу руки. Паук ни с кем не здоровается рукопожатием: для него не существует равных. — Значит, Пепел настучал?

— Он ничего мне не рассказывал.

— Значит, эта мелкая…

Я не даю ему произнести оскорбление в её адрес и строго перебиваю:

— Моя сестра.

— Не суть, — он бросает окурок на землю. Аконит тут же подрывается потушить его подошвой ботинка. — Идём, покажу!

Он кладёт мне руку на плечо. Эта демонстративная приветливость и фальшивое гостеприимство только подтверждают мои догадки о том, что Паук будет наслаждаться тем, что мне покажет — наверное, моей реакцией. Моя задача не дать ему этого. Он, будто вампир, питается этим. Я убираю его руку со своего плеча. В конце концов, мы не друзья и даже не добрые приятели.

Мы спускаемся в подвал. Чем ниже идём, тем шум становится чётче. Вопли, выкрики. На ступеньке сидит Жаба и считает кристаллы.

— Приветствую, — он пожимает мне руку, не отрываясь от счёта. Перед ним лежат несколько деревянных ящиков, набитые кристаллами.

Паук и Жаба. Мой пазл почти складывается, и мне это совсем не нравится. Паук открывает дверь. От двери вниз идёт лестница, но дальше мы не спускаемся.

Большая комната с рингом в центре, по периметру которого сидят люди из отряда Жабы, Паука и Календулы, но самой Календулы тут нет. Кислого в толпе я тоже не замечаю. На ринге бьются двое: Пепел и Муха.

Муха мощный. Он кулаком наносит удар, но Пепел успевает увернуться. Ещё один — попадание в грудь. Из места удара из Пепла выбрасывается тёмная пыль. Пепел наносит удар в челюсть, но Муха блокирует его. Удар, ещё удар. Клубы пепла поднимаются и опадают. Сам Пепел падает на растянутый по периметру канат. Поднимает голову и замечает меня. Он пугается, но Муха не даёт ему прочувствовать это до конца, хватает его за плечи и сбрасывает его в центр ринга.

Я молчу, разворачиваюсь и выхожу на улицу. Темно. Холодно. Паук поднимается за мной.

— Твой Пепел хороший боец. Они любят делать ставки на него.

Молчу. Нужно понять, как это можно прекратить.

— Ты не должен был знать, — не умолкает Паук. — Но раз знаешь, я готов платить тебе процент, совсем маленький, в случае его побед. Скажем, три процента. Как на это смотришь?

— Что я должен сделать, чтобы Пепел больше никогда в этом не участвовал?

— Ты не потянешь, Аквамарин.

— Я тебя не об этом спросил.

— Сколько вы добываете с ходки? Килограмм двенадцать? Умножь на шесть. Вот столько я хочу за Пепла. И я обещаю, что больше не буду его трогать. Но ведь у тебя столько нет.

— Считай, что самородки уже у тебя.

Конечно, у меня столько нет. С двенадцати килограммов самородков чистых кристаллов выходит килограммов восемь. Их я делю на весь отряд, это чуть больше килограмма на человека за ходку. Конечно, я даже двенадцать не потяну. Обратиться к остальным? Не думаю, что их нужно в это вовлекать. Тот же Хрусталь может оказаться на месте Пепла.

— Кристаллами, — поправляет меня Паук. — Так дороже.

Паук хитрый, пытается заплести меня в кокон. Но я уже не могу идти на попятную.

— Это единственное условие?

— Единственное и кристально понятное. Большего мне не надо.

— Через Аконита организую следующую встречу. Это будет значить, что я готов передать тебе кристаллы.

— Не затягивай. Пепел может возрасти в цене.

Паук всегда смотрит на людей, как на вещи.

Мы не прощаемся. Паук уходит в подвал. За ним спускается Аконит, который всё это время стоял снаружи чуть поодаль. Я сажусь на скамейку, чуть подальше от чёрного входа, и жду, когда выйдет Пепел. Он появляется последним. По шумному обсуждению выходящих я понимаю, что выиграл Муха. Пепел замирает, увидев меня. Я тоже смотрю на него, не подхожу, жду, когда он сделает это сам.

— Аква, я накосячил, я знаю. Просто… — он подходит сам не свой. — Мне нужны были кристаллы, мне показалось, что это будет лёгкой добычей, но условия Паука…

— Почему ты мне ничего не сказал? — обрываю его. — Я ведь говорил тебе, что ты можешь ко мне обратиться с чем угодно.

— Я боялся, что ты будешь злиться.

В свете слабого фонаря замечаю пепельные следы на его лице и костяшках. Уверен, их больше и они скрыты под одеждой.

— Неважно, как я отреагирую. Но если тебе нужна помощь, я не смею тебе отказать. Постарайся больше не вляпываться в такое дерьмо, иначе отмыться будет стоить гораздо больше, чем просто кристаллы.

— Ты заплатил? — удивляется Пепел.

— Ещё нет.

— Но ведь у тебя столько нет!

— Теперь это моя забота, — не хочу рассказывать о том, где и как мне придётся добывать самородки или кристаллы, чтобы его выкупить. — Не связывайся больше с Паучьим Логовом. Я не могу тебе этого запретить, но я тебе очень не рекомендую это делать, — встаю. — И сходи к Швее, тебя нужно подлатать. Послезавтра ходка, не нужно, чтобы кто-то из наших об этом знал.

А мне нужно побыть одному, чтобы разобраться в своих мыслях. Самое сложное — держать голову холодной. Пепел прав, я разозлился. Мне обидно, что он так подставляет весь отряд. Не себя, не меня, а весь отряд. Паук прав, Пепел хороший боец, только это не гарантирует, что он не получит несовместимые с жизнью травмы или не покалечится так, что придётся долго восстанавливаться, если восстановление, вообще, будет возможно. Не знаю, зачем ему были нужны кристаллы. Но он обратился не ко мне. Похоже, что такие взаимоотношения ещё только придётся выстраивать. Или достраивать.

Стоит ли обвинять Паука? Нет, этот гад сделает всё, если ему что-то потребуется. Влиять на слабых — это у него в крови. А вот Жаба… Интересно, знал ли Кислый об этом… Если да… Не хочу пока думать, если да.

Мои мысли прерывает Шлюха.

Я сижу за стойкой в кафе, давно за полночь. Шлюха протирает белой тряпкой поверхность стойки.

— Уже поздно, — доносится до меня.

Отрываю свой взгляд от меню. Я не изучаю его, просто был сосредоточен.

— Извини. Ты закрываешься?

— У Шлюхи всё клиентоориентировано. Работаю до последнего посетителя.

— Извини. Я пойду.

— Что случилось? Ты можешь поделиться. А мой профессионализм не позволит никому рассказать.

— Прости, но мы не так близко знакомы, — встаю с барного стула.

— Ты всегда такой закрытый, Аквамарин. Как ракушка, непременно с жемчугом. Это вредно для здоровья. Я угощаю. Последний напиток за мной.

У Шлюхи есть одно качество. Шлюха называет его «клиентоориентированность», чувствует, когда людям нужна поддержка, не давит, а располагает к себе.

Сажусь обратно.

— Что будешь, милый?

— Какао.

Шлюха смеётся:

— В таком состоянии обычно просят что покрепче, а ты — какао.

— Можешь сделать погорячее. Надо голову держать холодной.

— Вот такой помощник мне бы не помешал. Шлюха — горячая личность, а ты холодная, — приступает готовить какао. — Я мало тебя знаю, но что-то наводит меня на мысль, что ты хочешь кому-то помочь, — бросает вопросительный взгляд.

— Мне нужны самородки, а лучше — кристаллы.

— Ты же этим и занимаешься. Ты ведь ищейка.

— Мне нужно много, — об этом так стыдно говорить, но я стараюсь сохранить лицо.

— Это сколько? — тонкие брови Шлюхи поднимаются, изгибаясь полумесяцами.

— Семьдесят два килограмма кристаллами.

Теперь Шлюха хмурится:

— Что же ты планируешь делать?

— Сокращу своим выдачу чистых кристаллов до килограмма. Но это вообще незначительный вклад. Буду ходить помимо ходок по домам, но всё это затянется.

Шлюха ставит стакан с готовым напитком передо мной. Я не пью. Уже не хочется.

— Я могу сделать тебе выгодное предложение, Аква, — Шлюха большим и средним пальцем пододвигает стакан ко мне.

Сделка? Это может быть подвох. Может, Пепел так и оказался в тисках Паука? Всё сначала кажется таким безобидным, лёгким, пока не начнёт утаскивать на дно.

— Не беспокойся. Шлюха честно ведёт бизнес. Семьдесят два килограмма кристаллов против одного де́льца, — длинный тонкий указательный палец рассекает воздух, деля его на до и после.

Разумеется, я понимаю, что за семьдесят два килограмма Шлюха не предложит мне обслуживать кафе или мыть сортиры. Это что-то куда более серьёзное.

— И что ты предлагаешь?

— В городе ещё остались тени. Я хочу, чтобы ты выяснил, каковы их слабости, на какие рычаги давить, что им нужно, — голос тихий. — И передать эту информацию мне. Хотелось бы сказать «только и всего», но ты умный мальчик, ты понимаешь, что это совсем нелегко.

Шлюхе нужны тени. Любопытно, зачем. Но спрашивать об этом нет никакого смысла — Шлюха не скажет. Встреча с тенью может быть опасной, а уж где их искать, я не имею ни малейшего понятия.

Тени не люди, не живут на одном месте.

— Я согласен.

— Как мне нравится, что ты не задаёшь лишних вопросов, — Шлюха улыбается, вроде бы даже искренне.

— Я могу взять кого-то ещё?

Один я точно не справлюсь.

— Ты можешь делать что угодно, только не сообщай никому, что это моя просьба. По рукам?

Длинная худая рука Шлюхи протягивается в мою сторону. Жму. Допиваю какао и иду спать. Завтра же нужно приниматься за дело.

Я предлагаю пойти со мной Лётчику, чувствуя, что могу положиться на него. Я доверяю всем из своего отряда, но не хочу впутывать в это ни свою сестру, ни Пламя. Они всё-таки девушки, а значит, физически слабее. Хрусталь силён, но иногда мне кажется, что есть в нём какая-то трусость. А если дело касается теней, даже лёгкий оттенок трусости нужно суметь обойти. Пепел… Я его пока не простил. Хотя это было бы разумнее всего — взять его с собой, его же косяк. Но на деле всё обстоит куда проще: Лётчик — первый, кто приходит мне в голову.

Я рассказываю ему, что хочу выяснить природу теней. Лётчик считает это странным и безумным, но соглашается.

Ночь. Мы стоим с огромными фонарями у входа в старый район. Здесь нет высотных зданий, и это один из ближайших к горизонту районов. Горизонт — территория теней, но мы не будем туда соваться. Нам нужны городские.

Мне страшно. Страшно глядеть в эту темноту и видеть пустые глазницы выбитых окон. Словно кто-то нарочито лишил их зрения. Дома кажутся неживыми, искалеченными, как больные на койках, только что отошедшие в мир иной. Живые тут только мы вдвоём.

Первый шаг вперёд.

— Просто обходим каждый дом? — шёпотом спрашивает Лётчик.

Шёпотом. Странно, если никого из живых тут нет, никто и не сможет нас услышать. Но мы чувствуем себя не на своей территории. Может, как на кладбище.

— Не вижу других вариантов, — я стараюсь говорить своим обычным голосом. — Но не разделяемся.

Мы заходим в первое здание. Два этажа с чердаком без крыши. Осматриваем комнату за комнатой. Пусто. Идём к следующему. Результат такой же. Дверь третьего дома заперта, так что мы обходим его в поисках чёрного входа. К окнам на первом этаже прибиты куски фанеры и доски, так что выбить их у нас не получится. Обходим. На втором этаже отсутствует балконная дверь. Сам балкон маленький, метра полтора шириной, дно его выбито, но металлическая основа ещё сохранена. Свечу туда фонарём. Нам не попасть внутрь.

— Можно попробовать взобраться по дереву, — предлагает Лётчик.

Рядом с балконом действительно растёт одно, не очень толстое, но нас должно выдержать.

— Попробуем.

Лётчик лезет первым. У него хорошо получается вскарабкаться, а вот дотянуться до балкона проблематично. Ветка, тянущаяся к нему, тонкая и Лётчика вряд ли выдержит. Но Лётчик не сдаётся. Он тянется к балкону. Ему удаётся взяться за верхнюю перекладину сначала одной, потом второй рукой. Рывком он отталкивается от дерева и висит, перегнувшись через перекладину. Пытается забросить ноги в дверной проём, но ему мешает это сделать нижняя перекладина. Тогда он аккуратно цепляется руками за неё, раскачивается и попадает внутрь.

— Всё в порядке? — тут же спрашиваю я, всё это время подсвечивая его акробатические трюки.

Лётчик выглядывает и светит мне в лицо, от чего я закрываюсь рукой:

— Да, теперь ты!

Я проделываю почти то же самое с той только разницей, что у входа мне помогает Лётчик. Один бы я вряд ли справился.

Комната оказывается пустой. У стены стоит пыльный, видимо, когда-то красный диван. Выбитая балконная дверь лежит под ногами. Наступив на неё, слышу, как хрустит выбитое стекло.

Осматриваемся.

— Если бы я не согласился, — Лётчик снова переходит на шёпот, пока мы двигаемся вперёд, — ты бы кого позвал?

Свечу на потолок.

— Пепел, — отвечаю я. — Больше некого.

— А почему не сразу его? Или мы могли бы пойти втроём. Было бы безопаснее.

— Не думаю, что тени есть дело, сколько нас: двое, трое или десять, — уклоняюсь от ответа. — Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.

— Потому что опасно?

— В том числе.

Мы спускаемся на первый этаж. Тут тоже виднеются признаки жизни: целый кухонный гарнитур с наполовину отвалившимися и прогнившими деревянными дверцами.

Окна с внутренней стороны тоже забиты досками, в основном поперёк или наискось. Входная дверь заперта на внутренний замок. Отпираю её и выхожу на улицу.

— Если мы сегодня ничего не найдём? — спрашивает Лётчик.

— Придётся делать вторую вылазку.

Отпираю её и выхожу на улицу.

— И ты предлагаешь это держать в секрете? Но я не хочу врать своим.

Я тоже.

— Если спросят, говори правду. Не спросят — молчи.

Я не вижу его лица, так что не понимаю, удовлетворён ли он моим ответом.

В следующий дом попадаем через окно. Вдоль стены тянутся крошечные самородки.

— Жаль, что инструменты не взяли, — вздыхает Лётчик.

— Им ещё расти и расти. Оставь.

Аккуратно проходим дальше.

Сквозь заколоченное окно в комнату пробирается лунный свет, окропляя растущие из стены и пола молодые самородки. В углу стоит старый пустой шкаф с раскрытыми дверцами, на другой стороне зеркало в человеческий рост на подставке. Мы осторожно просвечиваем комнату фонарями.

В углу между зеркалом и окном тень — эфемерное, почти чёрное нечто. Глазниц не видно. Дымка внутри неё находится в каком-то медленном постоянном движении. Замираем. Прикладываю палец к губам.

Тень не обращает на нас никакого внимания. Я первый вхожу в комнату, стараясь светом не попадать на тень. Палец так и держу у губ. Лётчик идёт следом. Тень плавно перемещается из угла до середины стены и, пройдя сквозь неё, исчезает. Мы с Лётчиком переглядываемся.

Я подхожу к углу, который только что покинула тень. Из стены растёт крошечная друза.

— Аква! — шепчет испуганно Лётчик.

Оборачиваюсь. Тень парит в дверном проёме. Пустые красные глазницы направлены в нашу сторону. Мы в ловушке. Так было задумано тенью, или это случайность?

— Не подходи к ней, — тихо произношу я.

Тень начинает плавное движение. Я жестом показываю Лётчику двигаться в сторону двери. Лётчик успевает совершить пару шагов, прежде чем тень стремительно набрасывается на него. Лётчик от испуга пятится и врезается спиной в зеркало. Он безуспешно пытается нанести удар тени, которая обволакивает его настолько, что они кажутся единым целым. Его удары бессмысленны. Тень как дым.

Я теряюсь в первые секунды. Фонарик выпадает из моих рук и выключается от удара о пол. Подбегаю к Лётчику, хватаю осколок зеркала и сжимаю в ладони так сильно, что у меня начинает течь кровь.

Какое глупое решение! Этот осколок только навредит Лётчику. Лётчик съезжает по стене вниз, брыкается, но ничего не говорит. Меня охватывает паника! Я ничем не могу помочь Лётчику!

В попытке избавиться от тени Лётчик случайно пинает меня, и я падаю. Осколок выпадает из моей руки, и я опираюсь пораненной ладонью о пол, чтобы подняться.

Жжение.

Комната начинает плыть, размазываясь, как дымка внутри тени. Трясу головой, но ничего не меняется. В комнате вдруг словно становится больше света и предметов. Я закрываю и раскрываю глаза, но всё как будто становится только хуже. Ползу к Лётчику и снова трясу головой. Лицо и фигура Лётчика расплываются, и я никак не могу уловить, как он выглядит. Я слышу голоса.

— Аква! Вставай! — это Лётчик поднимает меня с карачек. Он выталкивает меня из комнаты, поддерживая. Меня штормит.

Мы как-то оказываемся на улице. Лётчик нещадно лупит меня по щекам. Холодный приятный ветер дует мне в лицо. Всё начинается приходить в норму.

— Что с тобой? — Лётчик очень напуган.

Сажусь на корточки:

— Кажется, я задел самородок, — молчу немного, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к своему телу: хуже мне или лучше? Кажется, лучше. — Ты как?

— Хреново, — он тоже тяжело дышит.

— Как ты от неё избавился? — я уже сажусь на задницу и вытягиваю ноги.

— Я думал, ты её переманил… Она как будто бросилась к тебе, а потом остановилась у стены. Я словно побывал в кошмаре, когда, ну, знаешь, пытаешься убежать, но не можешь.

— Я не знал, что делать, — я чувствую свою вину перед ним.

— Я тоже.

Поднимаюсь. Иду ко входу. Лётчик хватает меня выше локтя:

— Ты куда?

— Хочу ещё раз её увидеть.

— Ты с ума сошёл? Тебе одного раза мало?

Мне не мало, но что я смогу рассказать Шлюхе?

— Оставайся здесь, — не хочу больше подвергать его опасности. — Я сам.

— Нет!

— Лётчик, ты ничего не сделаешь против неё.

— Ты тоже. Давай не пойдём, — он опускает руку.

Я бы хотел не пойти.

— Извини, но я должен.

Вхожу внутрь. Вслед за мной, спустя буквально секунду, входит Лётчик. Поднимаемся наверх.

Тень теперь парит у стены, куда меня пнул Лётчик. Снова нас не замечает. Или делает вид. Но теперь я не могу позволить ей поймать нас в ловушку, пусть даже случайную.

Жестом прошу Лётчика оставаться в дверях. Сам осторожно подхожу к фонарику, поднимаю и включаю его. Тень не реагирует.

Подхожу к тени, краем глаза замечаю испуганное лицо Лётчика. Он жадно следит за моими малейшими движениями. Я так близок к тени. Провожу рукой сквозь неё. Холод. Тень не реагирует. Освещаю стену и пол. Мой кровавый след на небольшой друзе. Тень зависает прямо над ней, как дым над костром.

Возвращаюсь к Лётчику, и мы окончательно покидаем дом.

— Ты узнал, что тебе было надо? — теперь мы разговариваем в полный голос.

— Не знаю, — отвечаю я.

— Но ты ведь не пойдёшь ещё?

— Не хотелось бы, — провожу рукой ото лба до волос, поправляю дреды.

— Ты ранен! — восклицает Лётчик. Ладонь оставила кровавый след на лбу.

— Это стекло. Спасибо, что согласился пойти со мной.

— Не уверен теперь, что соглашусь ещё раз, — он улыбается.

Утром я встречаюсь со Шлюхой. Шлюха уводит меня в подсобное помещение, где складируются продукты. Там я всё рассказываю в мельчайших подробностях.

— Извини, это, наверное, не то, что было нужно, — я уже морально настраиваюсь на вторую подобную ночь.

— Этого достаточно. Сумбурно, но достаточно, Аквамарин.

Выдыхаю.

— Приводи Паука. Кристаллы подготовлены. Но не действуй через Аконита или Ящера, пусть лично придёт, а то эти могут и стащить чего-нибудь.

— Хорошо. Спасибо.

Мне становится легче от того, что вопрос с Пеплом так скоро разрешился. Я чувствую большую благодарность Шлюхе. Уходя, вдруг разворачиваюсь:

— Может, это прозвучит странно, но вчера на мгновенье мне показалось, что тень обладает разумом.

Шлюха с удивлением смотрит на меня:

— Почему тебе так показалось?

— Она поймала нас в ловушку, перекрыла вход в комнату. Окно было забито досками. Выхода не было. Мы были ей нужны. Но это только догадка.

Шлюха дружелюбно улыбается:

— Спасибо, что поделился, Аква.

Днём Паук забирает свои кристаллы. Он, конечно, пытается выпытать, откуда и как, но я прощаюсь с ним быстро. А вечером, ещё до ходки, ко мне приходит взволнованный Лётчик.

— У меня проблемы, — он нервно ходит из стороны в сторону, делая буквально два-три мелких шага. — Кажется, это из-за тени, — останавливается и выжидательно смотрит на меня. Он расстёгивает молнию своей куртки и задирает футболку. — Только не говори, что ты не видел такого раньше, — его голос дрожит от волнения.

Я смотрю на его тело, и мне самому становится страшно.

— Мне жаль, но я такого не видел.

Лётчик резко опускает футболку.

— Я умру?

— Я не знаю, — говорю, как есть. Конечно, волнения это только добавляет. — Мы должны пойти к Хирургу.

Мы останавливаемся на возвышенности перед районом Хирурга. Вдалеке безучастно смотрят на нас ещё целые дома, а тут, перед нами — разрушенные здания с обвалившимися стенами. Бетонные блоки преграждают путь то тут, то там. Просто пройти вперёд не получится. Здесь будто был взрыв, и ударной волной снесло многое. Слева — то самое помещение, куда мы таскаем самородки после каждой ходки.

Уже почти ночь. Немного зябко. Чувствую, как волнуется Лётчик, и стараюсь не перенимать его состояние. Достаю из куртки пачку сигарет и протягиваю Лётчику.

— Не курю, — говорит он мне.

— Я тоже. Просто возьми одну.

Он послушно берёт сигарету. Убираю пачку обратно в карман. Достаю спички, зажигаю и тянусь к сигарете в руке Лётчика. Тот отводит руку в сторону:

— Я не курю, — растерянно повторяет он.

— Я понял, — отвечаю я и поджигаю сигарету. Дую на неё, чтобы в темноте можно было разглядеть эту крошечную горящую точку. Далеко слева загорается окно.

— Нам туда, — говорю я, перехватывая сигарету. Тушу её о бетонный блок.

— Что за фокус с сигаретами? — спрашивает Лётчик, пока мы движемся в сторону окна.

— Иначе Хирург не пустит. Я зажигаю сигарету — значит, я тебя привёл. Ты держишь сигарету — значит, тебе нужна помощь.

— А нельзя просто так прийти?

— Нет. Хирург будто прячется, боится чего-то.

Я вдруг осознаю, что в его страхе не всё так безосновательно. Может, Хирург боится теней? Или в этом городе есть что-то пострашнее?

Наконец, добравшись до места, объясняю ситуацию. Хирург выслушивает спокойно и уводит Лётчика, а я остаюсь в маленькой комнатке, которую освещает тусклая лампа с потолка. Очень уж Хирург любит полумрачные помещения.

Он возвращается минут через тридцать:

— Я дал ему успокоительное, он дремлет.

— Я подожду его, — почему-то мне не хочется оставлять Лётчика одного. Наверное, это вина говорит во мне, вина за то, что с ним сейчас происходит.

— Это займёт несколько часов. Он был очень напуган.

— Ничего, — молчу немного. — Лётчик болен?

Хирург удивляется:

— Нет, это его особенность. Поздно проявилась и напугала.

Я вдруг задумываюсь, что Лётчик мог рассказать о том, что случилось накануне. Мне бы не хотелось, чтобы Хирург знал. Во-первых, потому что это было задание Шлюхи. А, во-вторых, просто не хочу.

— Лётчик сказал, что ему приснился кошмар, будто на него напала тень, и утром он уже проснулся таким. Но кошмары же не возникают на пустом месте, — он многозначительно сверлит меня своим проникающим взглядом.

— Наверное, нет, — его попытка смутить меня не удаётся. Я не отвожу взгляда. Это помогает убедить его в моих словах.

— В ближайшее время я рекомендую ему покой, крепкий сон, ну, и положительные эмоции, насколько это возможно.

Мне так и хочется спросить, может ли это быть напрямую связано с нападением тени. Но я не могу доверить этот секрет Хирургу. К тому же я не уверен, что он хоть что-то знает о них и об этой гипотетической взаимосвязи.

Молчу.

— Если ты не против, то я оставлю тебя, Аквамарин. Лётчик выйдет к тебе сам.

Я киваю. Так будет даже лучше. Я не знаю, о чём ещё с ним говорить несколько часов в ожидании, пока Лётчик очнётся ото сна.

Свет дрожит. Лампочка чуть мерцает и издаёт характерный звук. Мне кажется, что она вот-вот лопнет, но каждый раз её будто что-то сдерживает.

Я сам немного дремлю, когда меня будит скрип открывающейся тяжёлой двери. Я уже не знаю, сколько времени прошло.

— Как ты? — встаю с неудобного стула.

— Уже хорошо. Хирург сказал, что мы можем идти.

Меня не удивляет, что он не пришёл попрощаться. Гостеприимство — это не его черта.

Смотрим на звёздное небо. Где-то пролетает длиннохвостая комета. Уже совсем холодно.

Мы как будто только что пережили бурю. Вторую. Первая — это тень, а вторая — вот это. И теперь внутри меня зарождается предательское ощущение, что грядёт третья. И она накроет меня с головой. И что сам я не смогу из неё выбраться. Словно волна, она смоет меня с моего корабля, и я погибну, захлебнусь в этой бездне.

Так говорит во мне страх.

Разве что мифическая русалка спасёт меня из этой бездны.

Но никто меня не спасёт, кроме меня самого.

— Знаешь, я испугался, — Лётчик прерывает тишину. Голос его негромкий, и ему будто немного стыдно.

— Я тоже.

Мне приятно, что мы вместе делим наши чувства.

— Да? — он поворачивается ко мне. — А мне показалось, что ты действовал так… рационально.

— Тебе показалось, — грустно и еле слышно отмечаю я. Если бы с Лётчиком из-за меня что-то случилось, я бы никогда не простил себя.

— Я боялся, что это сожрёт меня, что от меня ничего не останется, — он приглушённо смеётся. — У тебя вон кожа и волосы меняют цвет, а у меня вот такое вот дерьмо. Какой я после этого Лётчик? — вздыхает и становится серьёзным. — Но с этим можно жить, так говорит Хирург.

— Прости меня.

— За что? — он искренне не понимает.

— Если бы я не взял тебя с собой, этого бы не случилось.

Он ненадолго задумывается, а потом мотает головой:

— Это бы случилось рано или поздно, Аква. Это моя особенность, мне от неё не спрятаться.

Он прав, но осадок падает на дно моей души. И я знаю, что в будущем он будет только копиться.

— Расскажешь остальным? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он грустно. — Это больше будет походить на слабость. Не надо, чтобы они знали. И ты не говори, ладно?

— Как скажешь.

Я приму любой его выбор. Его тело — его решение.

Мы пожимаем руки, желая друг другу спокойной ночи, зная, что ночь не будет спокойной. Это как выбраться на сушу после долгого путешествия по воде и всё ещё чувствовать, как под тобой качается земля.

Потом я как-то спрашиваю у Кислого, знает ли он про совместную деятельность Жабы и Паука. Кислый отвечает утвердительно и добавляет, что сам там никогда не был, потому что мордобой его не интересует. Пепел закрывается от меня, чувствуя свою вину. Надеюсь, это всё послужит ему уроком. Хотя что он из этого может извлечь? Что я брошусь ему на помощь? Кажется, это мне надо извлечь какой-то урок, но я всё никак не могу его понять.

Кислый приглашает меня на новоселье. Они с Календулой съезжаются в пятиэтажное синее здание. Маленький дом. Я всегда считал, что Кислому нужно больше пространства. Я бывал у него в доме, квартиры там огромные. Но, наверное, любовь и должна помещаться во что-то маленькое, иначе она, как капля краски в стакане, лишь ненадолго наполнит стакан цветом.

Кислый настоятельно просит меня взять с собой укулеле. Невозможно отказать счастливому человеку.

Календула суетится, накрывая на стол, не переставая улыбаться гостям. Она создаёт атмосферу вечера, словно без неё в этом доме не было уюта.

Я не знаю, каково это — найти счастье в другом человеке. Я всегда полагаюсь только на себя. Откуда это во мне? Я отгорожен ото всех, боюсь подпускать их слишком близко, но это не значит, что они мне не дороги. Будто меня раньше слишком долго отталкивали. Но я не помню этого «раньше».

После весёлого вечера возвращаюсь к себе. Усиленно пытаюсь представить ещё одного человека в своей комнате, не гостя, а равноценного хозяина. Не могу. Комната моя, и я прекрасно в ней помещаюсь. Один — это цельно, самодостаточно, а двое — много, избыток. Мне хорошо в моём одиночестве, тут я могу снять с себя груз ответственности хоть ненадолго, как тяжёлый рюкзак после ходки.

Но я всегда один. Потому что на самом деле это не я живу в доме, а дом живёт во мне, и я всегда ношу его с собой. И каждый селится лишь рядом, и никто не может попасть внутрь.

Иногда мы с Кислым помогаем чинить всякое Кукольных Дел Мастеру. У него золотые руки и, по-моему, нет того, что бы он не привёл в действие. Он следит за отоплением в домах, знает сантехнику, электричество, умеет делать и мелкий ремонт, помимо прочего, орудует по дереву.

В ту зиму мы с Кислым и Кукольных Дел Мастером проверяем трубы в подвалах домов.

Дома оказываются связанными между собой, и это меня удивляет. Их внутренняя коммуникация — сложная разветвлённая система, уходящая под землю. Кукольных Дел Мастер говорит, что она покрывает весь город.

— Это их жизнеобеспечение и коммуникация. Коммуникация — в смысле, общение.

Кислый усмехается:

— Это же дома, неживые, каменные блоки.

— Ты видел когда-нибудь, чтобы кто-нибудь из нас строил дом?

Мы с Кислым переглядываемся.

— Есть много недостроек.

— Да, дома растут.

— Как самородки?

— Возможно, но самородки не зависят друг от друга. И, пожалуй, имеют иную природу. Возможно, дома ими питаются и растут.

— Как дома могут расти сами? — интересуется Кислый.

Мы выходим из подвала на мороз. Кукольных Дел Мастер запирает дверь на висячий замок.

— Не знаю. Дома здесь появились раньше нас.

Мы идём за ним к следующему зданию. Кукольных Дел Мастер касается рукой стены девятиэтажки.

— Посмотрите на этот дом. Крепкий, здоровый. А внутри чёрные стены.

— Что это значит? — спрашивает Кислый.

— Что к нему лучше не подходить. Не убьёт, но просто в целях безопасности. Он готовится выпрыснуть то, что в нём копится.

— Что в нём копится? — уже я задаю вопрос.

— У меня нет ответа. У меня нет нужного оборудования, чтобы это изучить.

— А Хирург может?

— Не знаю. Но его это точно не интересует. Дома подобны грибам, — он отпирает подвал, и тяжёлый замок падает в сугроб. — И грибница уходит далеко-далеко.

— Насколько далеко? — оживляется Кислый, следуя за ним по лестнице.

— За горизонт, — он поворачивается к нам. — Но вы же знаете, что за горизонт ходить опасно?

Мы киваем, как послушные мальчишки.

После того, как мы прощаемся с Кукольных Дел Мастером, мы с Кислым идём в сторону моего района. Уже сумерки. Темнеет быстро. Собираемся согреться в кафе.

— Ты думаешь, всё, что говорит Кукольных Дел Мастер, — правда?

Пожимаю плечами:

— Сложно уложить в голове…

— А я бы хотел проверить эту теорию.

— Только не говори, что…

— Почему бы и нет? — перебивает он меня.

Я останавливаюсь. Не похоже, что он шутит, но и на то, что всерьёз говорит, тоже не особо похоже.

— Да ладно тебе, — он слегка ударяет меня кулаком в грудь, — я уже встречался с тенью. И ничего.

— Почему ты мне не рассказал? — испуг и злость накатывают на меня.

— Ну, это было малоприятно, но физически тень мне не навредила, — он размахивает руками. — Шлюха их как-то приручает. Мы с Календулой были в библиотеке. Мы ещё даже тогда не встречались. Ну, и там была тень, и Шлюхе удалось как-то… Не знаю.

Интересно, это случилось до того, как я ходил с Лётчиком, или уже после? Если после, то, возможно, то, что случилось с Лётчиком, помогло Шлюхе.

— Но это же была одна тень. А сколько их за горизонтом? Сто? Тысяча? Миллион?

— То есть, если бы я предложил тебе пойти за горизонт, ты бы отказался?

— У меня отряд, Кислый. Я бы, даже если хотел, отказался.

Конечно, ему легко строить такие планы, пусть они никогда и не воплотятся в жизнь, но он может спокойно рассуждать о них. А я…

— Ты как Календула! Она тоже постоянно про свой отряд…

— Ты сейчас серьёзно?

— Да я всё понимаю. Но этот город тесный, а там хоть какая-то движуха. Вдруг там ответы, что такое самородки и дома и… мы.

— Мы?

— Да, мы. Кто мы, Аква?

— Ты думаешь, мы пришли из-за горизонта? — я никогда не думал об этом. Мы ведь обычные люди.

— Нет, конечно, нет, но… Там могут быть подсказки, там могут быть ответы. Про особенности, например.

— И ты готов отдать свою жизнь за горстку ответов?

— Если такую скучную, то хоть две.

Меня задевают его слова.

— Я думал, что ты счастлив.

— Я счастлив, Аква, просто… Этот город душит. Обещай, что, если я отправлюсь за горизонт, ты пойдёшь со мной.

Его доверчивые и полные энтузиазма глаза ищут поддержки в моих. Я не хочу идти за горизонт ни на каких условиях. Но Кислый упёртый. Отпустить его одного я тоже не могу. Надеюсь, это всё просто мысли. Как мечты маленького мальчика стать космонавтом. А если нет, то придётся давить через Календулу, благо, она более рациональна, чем Кислый.

— Я не хочу тебе это обещать.

— Ну, ты и придурок, Аква, — улыбается он.

Я улыбаюсь в ответ, хотя и знаю, что подвёл его. Пусть он лучше ищет свои ответы в городе. Здесь, по крайней мере, более безопасно.

А если он всё-таки решит искать их за горизонтом… Что ж, я надеюсь, я сумею что-то придумать.

Однажды Кукольных Дел Мастер берёт нас с Лётчиком в Детский Дом, чтобы мы помогли там Пожарному. Пока сам он разбирается с теплоподачей — зима со двора ещё долго не собирается уходить — мы с Лётчиком перетаскиваем вещи на чердак. Сначала делим на годные и негодные, а потом таскаем их наверх.

Так я знакомлюсь с Пожарным. У него широкая улыбка и добрая душа. Он, наверное, и сам как ребёнок, хоть и намного старше меня. Есть такие взрослые, которым удаётся сохранить в себе внутреннего ребёнка. Мне кажется, что это тяжело. И, наверное, ребёнок внутри тебя и есть настоящий ты.

Я не знаю, каким ребёнком я был.

Пока с Лётчиком упаковываем коробки, я краем глаза замечаю мальчишку в коридоре. Он уже достаточно долго молча наблюдает за нами. Снег на его ботинках давно растаял, образовав лужицу. Куртка распахнута. Шарф свисает, одним концом почти касаясь мокрого пола. Шапку он держит в руках. Но к нам не подходит.

— Там парень на нас смотрит, — шепчет мне Лётчик.

— Я заметил.

— Я позову его?

— Зови.

Лётчик выпрямляется и рукой подзывает мальчишку. Тот неуверенно оглядывается по сторонам.

— Меня Лётчик зовут. Не бойся. Мы тут помогаем Пожарному. А тебя как зовут?

Мальчик опускает взгляд и молчит.

Я беру коробку и выхожу из комнаты. Мальчик смотрит на меня.

— Бери коробку, раз тут стоишь, — говорю ему доброжелательно, — поможешь.

Он кивает, улыбаясь.

— Верхнюю одежду на диван скинь, а то запаришься.

Так, молча, мы втроём перетаскиваем вещи на чердак.

— Спасибо за работу, — говорит Лётчик. — С удовольствием пожал бы тебе руку, но не знаю твоего имени.

Мальчик озирается и произносит что-то неслышное.

— Прости, не расслышал.

— Водоросля, — тихо говорит он.

— Водоросля? Я Аквамарин, — протягиваю руку, но он не пожимает её, стоит, опустив голову в пол, словно виноватый перед нами.

— Вообще-то, я Квёлый, но они называют меня Водорослей.

— Другие дети? — Лётчик садится перед ним на корточки. Он кивает. — Почему?

— Они думают, что это обидно.

— А тебе обидно?

Он отрицательно мотает головой.

— Но ты хочешь, чтобы тебя называли Квёлый?

— Нет. Вообще-то, Водоросля мне нравится больше. Просто они думают, что мне не нравится, вот и зовут так.

— Мне Водоросля тоже нравится больше, — Лётчик встаёт и одобрительно хлопает мальчика по плечу.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.

— Двенадцать, — и он впервые нам улыбается. Так искренне, так чисто. Внутри меня будто что-то трескается, как лёд на озере весной. Мне жаль этого мальчишку. Я его совсем не знаю, но мне хочется его пожалеть. Но ему двенадцать, не такой уж он и ребёнок.

В дверях появляется Пожарный.

— Парни, спасибо огромное. У меня девочка болеет, я ничего не успеваю.

— Нам несложно. И мы помощником обзавелись, — говорит Лётчик.

— Можно мне навестить Рыжую? — спрашивает Водоросля.

— Нет, — возражает Пожарный, — ещё сам заразишься. Пообедаете? — обращается он к нам. — Я сейчас за Кукольных Дел Мастером схожу. Он уже вроде заканчивает.

Киваем.

Водоросля провожает нас в столовую, которая постепенно начинает наполняться детьми. Мы садимся за стол вместе с Пожарным и Кукольных Дел Мастером.

— Дети — это цветы жизни, но сорняков тут полоть приходится… — говорит Пожарный, откусывая большой кусок корочки чёрного хлеба. — Это в тихие дни просто много работы, а вот случись что… — отмахивается, чуть разбрасывая крошки.

— Мы можем помогать, если ты не против, — предлагаю я. — Будем приходить по графику, делать, что скажешь. Хоть разгрузим тебя.

— Ну, не знаю, как-то… Неудобно, что ли. У вас там ходки — тоже работа тяжёлая.

— Моё дело предложить, — пожимаю плечами.

— Чего ты, Пожарный, мнёшься? — толкает его локтем в бок Кукольных Дел Мастер. — Словно помощь не нужна. Мы с тобой немолоды. По твоей улыбке я могу догадаться, полон ты сил, устал или измождён. Не отказывайся от помощи. Добрых людей немного.

— Нет, если так прикинуть… Но платить нечем.

— Не надо платить. Я поговорю со своими, если захотят — пойдут. Тут уж дело каждого.

— Может, и с другими лидерами переговорить? — спрашивает Лётчик.

— Хорошая идея. Опять же, гарантий не даю.

— Ну, если что-то получится, будет здорово, — Пожарный улыбается. Его улыбка кажется очень знакомой.

К нашему столу подходит маленькая девочка с большими красивыми глазами, чистым, невинным взглядом и светлыми волосами. Она смотрит на меня.

— Чего тебе, Тихая? — интересуется Пожарный.

— Почему у вас такие странные волосы? — спрашивает она меня.

Я смеюсь:

— Это дреды. Не нравятся?

Она тянет свою ручку, чтобы потрогать. Я нагибаюсь ниже. Он хватает несколько и сжимает кулачок, а потом, смутившись, убегает. Смешная.

У ворот Пожарный останавливает меня:

— Ты действительно хочешь помогать Дому?

Он будто не доверяет. Или не верит мне. Странно. Хотя, может, даже и логично. Люди разные. Вдруг в его глазах я просто человек, который бросает слова на ветер?

— Конечно.

— Спасибо тебе, Аквамарин, — он пожимает мне руку своими двумя. — Спасибо.

Наверное, он очень устал.

Иногда я тоже устаю. Может, Дом — это не столько разгрузка Пожарного, сколько разгрузка меня? Может, я тоже хочу почувствовать себя ребёнком? Нет никого лучше, чтобы учить взрослых быть детьми, чем сами дети, и нет никого хуже, чем взрослые, кто бы учил детей взрослеть.

Пока мы с Лётчиком идём к своему району, меня начинают одолевать сомнения. Нужно ли это кому-то ещё? А если никто не согласится? Конечно, я не давал гарантий, но надежда — штука тонкая. Как комета: думаешь, что гореть она будет бесконечно долго.

— Ты бы хотел посещать Детский Дом?

— Почему нет? — он прячет руки в карманах кожаной куртки. — Работа тут вроде, непыльная, да и детям с нами пообщаться интересно. Мальчонка мне понравился. Хоть он и немногословен. Как и ты, — усмехается.

И я улыбаюсь в ответ, выдыхая.

Этим же вечером на собрании отряда объявляю о своём предложении.

Моё предложение встречается безмолвием.

Пепел встаёт со стула:

— А мне нравится предложение. Мы не единственные в городе, так что, если нужна наша помощь, то почему бы и нет? Нам ведь помогают. Швея там, Хирург…

Не знаю, насколько он искренен, но внутри мелькает мысль, что таким образом он пытается меня задобрить. Та старая ситуация с Пауком всё ещё, похоже, гложет его. Но я не хочу, чтобы он делал это в угоду мне. Я здесь не последняя инстанция.

— Я не заставляю вас делать то, что вы не хотите. Так что не бойтесь быть против.

— Но что мы можем сделать для Дома? — спрашивает Ёлка. — Это вы починить там что-то горазды, а мы с Пламя? — она смотрит на неё, не зная, поддерживает ли та идею.

— Ну, если заштопать что-то или на кухне помочь, то почему бы и нет? — отвечает на её взгляд Пламя.

— Не обязательно что-то делать руками. Можно провести время с детьми. Им катастрофически не хватает внимания, сами понимаете.

— Тут ещё сложней, — вступает в разговор Хрусталь. — Я вообще без понятия, что делать с детьми.

Хотелось бы мне сказать «вспомни своё детство», но вряд ли кто-то из нас помнит его.

— Пожарный подскажет. Главное — проявить заинтересованность и не бояться любой работы, — смотрю на Ёлку.

— А что я? Я просто слежу за собой, — отвечает она. — Это не значит, что я белоручка.

— Тогда кто готов?

Все поднимают руки.

— Отлично. Я ещё предложу эту идею другим лидерам, пусть передадут своим. Чем нас будет больше, тем будет проще. После этого составлю график и будем следовать ему.

Собрание заканчивается, и Ёлка подходит ко мне:

— Не много ли ты на себя берёшь, Аква?

— Я не беру это под свою ответственность, это общая ответственность.

Ёлка неодобрительно качает головой.

Конечно, Паук встречает мою идею в штыки, но я и не думал полагаться на него. Вряд ли его отряд может научить детей чему-то полезному. Не дай бог, ещё курить научат или чего похуже. Календула соглашается, Жаба обещает поговорить со своими. Конечно, материальной выгоды он с этого не поимеет, так что дело это его мало интересует.

Календула хочет прийти в Дом с Кислым, но Кислый оказывается занят, так что с ней иду я. А потом приходится идти ещё и с Кислым. Может, Ёлка и права, но это же на первых порах, чтобы все разобрались, что к чему…

С Кислым мы устраиваем детям импровизированный концерт в столовой: я играю на укулеле, а он, конечно, поёт. Нам даже приходится репетировать, прежде чем устроить такое. А после Кислый устраивает танцы, так что дети оказываются в восторге.

Жаба видит меня на этих подготовительных репетициях с Кислым и приглашает меня в свою музыкальную группу. Я далеко не музыкант, но Кислый обещает помогать, насколько это возможно. У нас с ним даже складывается музыкальный дуэт, так что иногда выступаем вдвоём на вечеринках Календулы. Чем больше я играю, тем лучше у меня получается, хоть пальцы быстро устают. Кислый пишет стихи, и мы вместе накладываем их на струнную музыку. Я бы тоже хотел писать стихи, но я не умею. Наверное, для этого нужно иметь какой-то особый склад ума или просто чувствовать потребность превратить свои мысли в строчки на бумаге.

Ведь вся наша жизнь, по сути — это и есть строчки на бумаге.

Мне нравится бывать в их с Календулой доме. Календула — настоящая хозяйка. Она умеет заваривать невероятно вкусный душистый чай. Я люблю с мятой и листьями смородины. Мы втроём иногда болтаем ни о чём. Я редко общаюсь с ней, по важным вопросам разве что. Но, сидя в их доме, я могу отвлечься от всех своих лидерских забот. Всё-таки в своём отряде, как бы сильно привязан я к ним ни был, я несу за них ответственность, а они равняются на меня. А здесь, в этой синей пятиэтажке, в квартире с комнатными растениями я — обычный человек. Я даже с Ёлкой не чувствую такого спокойствия, наверное, потому что я старший брат, а это что-то да значит.

Но в то же время, как бы странно это ни звучало, я люблю бывать один. Мне нравится гулять одному по городу поздними вечерами, смотреть на безжизненные дома, пустые окна. Мне нравится видеть свет фонарей, открытые, словно беззубые рты, рты-подъезды, которые приглашают к какому-то совершенно незнакомому прошлому, чужому, тайному. Часто я натыкаюсь на дома для ходок именно так, случайно, пока брожу по улицам города.

Весна. Пока ещё холодная и морозная. До настоящей ещё долго. Мы с Лётчиком, Кислым и Кукольных Дел Мастером, закончив работу в одном из пустых домов, бредём по свежевыпавшему снегу вдоль сугробов. Снег спускается с неба медленно, красиво, огромными тихими хлопьями. Прощаемся к Кукольных Дел Мастером под зажжённым фонарём.

— Опять к Художнику пошёл, — замечает Лётчик, глядя на его удаляющуюся фигуру и пряча руки в карманы куртки.

Я вопросительно смотрю на него.

— Неприятен мне этот Художник. Хамит. Опять пить будут.

— Он уже давно взрослый человек, может делать что хочет.

— Да ты будто сам никогда не пил, — говорит Кислый и пожимает нам руки.

— Пойду есть домашнее печенье. Календула уже, наверное, заждалась.

Пожалуй, в этом есть что-то особенное, когда тебя ждут дома. Мне этого не понять. Я даже представить не могу, каково это. Меня ждут. Словно это требует чего-то большого, чего я не могу себе позволить. А Кислый может. Кислый ко всему относится проще, с лёгкостью. И поэтому дома его ждёт печенье и, конечно, Календула.

Сажусь на перекладину. Смотрю наверх: на фонарь и на падающий снег. Кажется, будто он теперь не падает, а летит вверх.

— Ты не беспокоишься о Кукольных Дел Мастере? — спрашивает меня Лётчик, присаживаясь рядом и прерывая мои размышления.

— Нет. Почему?

Он пожимает плечами:

— Он грустный. Не знаю, замечаешь ли ты. Мне кажется, он с Художником пьёт от этой грусти.

— Стандартный способ повеселеть на время.

— Наверное. Но разве он не понимает, что Художник…

Лётчик не договаривает. Я жду.

— Он напоминает мне крысу из канализации. Вылезает из ниоткуда. А когда разговаривает, скалит свои полусгнившие зубы. И глаза его всегда влажные, противные. Как можно себя так запустить?

Мне не нравится, что он говорит. Художника я знаю плохо, даже, скорее, совсем не знаю. Видел его, конечно, но особо не общался.

— Какое тебе дело до него? Он же тебе никто. Ты ведь живёшь как хочешь, вот и он живёт как хочет.

— Иногда, Аква, мне кажется, что ты слишком правильный. Таких не бывает.

Вместо ответа я долго молча смотрю на летящий из-под фонаря снег. Так тихо. Словно в городе нет жизни, а мы всего лишь призраки, и с рассветом мы растаем. Мне хочется поделиться с Лётчиком своими мыслями. Знаю, что они глупы и надуманы, но мне верится, что Лётчик их не осудит. Я мог бы поделиться ими с Кукольных Дел Мастером или Кислым, но первый воспримет их слишком серьёзно, а второй — недостаточно.

— Иногда мне кажется, что всё как-то не так.

— Что не так? — тут же спрашивает Лётчик.

— Всё: город, дома, мы сами.

— С нами явно что-то не так, — соглашается он.

— Но я не понимаю, что именно и где искать ответ. Хотя нет, догадка есть.

Молчим немного.

— Знаешь, — говорит Лётчик, — Кукольных Дел Мастер как-то сказал, что, каким бы большим или маленьким ни казался нам этот город, у него есть свой конец, своя граница.

— И что там, за его границей?

Лётчик потирает замёршие руки и снова прячет в карманы. Смотрит вперёд:

— Наверное, ничего. Сложно представить.

— Ты бы хотел узнать, что там? — я вдруг пугаюсь, что он хочет уйти за границу так же, как и Кислый — за горизонт.

— Нет, — твёрдо и спокойно отвечает Лётчик, и я ему верю. Он поворачивается ко мне. — Я боюсь. Я боюсь узнать, что там. Трус. Это глупо, я понимаю. Но мы только привыкли к городу, его ритму, его законам жизни. Я как-то не хочу это разрушить. Неизвестность меня пугает, Аква. Знаешь, наверное, поэтому ты наш лидер. Ты храбрый.

Храбрый.

Почему-то внутренне я с этим в корне не согласен. Я обычный человек, и храбрость в некоторых ситуациях — лишь моё вынужденное поведение.

Действительно храбрый человек… Задумываюсь. Знаю ли я таких?

— А если за городом было бы лучше, ты бы ушёл? — Лётчик снова прерывает нить моих размышлений.

— Нет.

Не знаю, хотел бы я уйти. Да и что значит это «лучше»? Для каждого «лучше» своё. Но у меня нет права покинуть город. Лидерство требует обязательств.

— Я, наверное, мягкотелый, Аква, но я вот думаю, что было бы с нами, не будь тебя? Ничего хорошего.

— Неправда. Вы сами по себе сильные.

— Ты знаешь, что о нас говорят другие, — отмахивается он.

Конечно, я это знаю. Отбросы. Низший отряд. Будто я собрал остатки. Но это не так.

— И ты, правда, так думаешь о нас? — спрашиваю я.

Лётчик пожимает плечами.

— Ты помнишь, что я тебе сказал, когда позвал в свой отряд?

— Тебе неважно, кто я и какая моя особенность. Ты хочешь собрать не просто отряд, а близких по духу людей. Пусть мы разные, но вместе мы большое единое целое. Да, Аква, мы теперь семья, но я смотрю на других, а потом вспоминаю, что со мной не так, и… — он замолкает, тяжело вздыхая.

— Ты ставишь себе какую-то планку и сравниваешь себя с другими. Но ты — это ты, Лётчик, и никто не может быть тобой. Никто не заменит тебя. Ты должен быть собой.

— Ты прав, — он снова вздыхает. — Просто я замёрз.

Мы пожимаем руки и расходимся. Я иду греться в кафе. Там пусто. Только один столик занят Кукольных Дел Мастером и Художником. Кукольных Дел Мастер зовёт присоединиться. Присаживаюсь, расстёгивая куртку. Здороваюсь с Художником.

Перед ними стоит бутылка, две стопки, тарелка с остатками сыра, зелени и овощей.

— А ты чего волосы отрастил? На девчонку похож, — Художник пьян.

— Не обижайся, — обращается ко мне Кукольных Дел Мастер. — Он прилично выпил.

— Ты бы ещё глаза подкрасил. Куда тебе косы эти?

Он, и правда, неприятный тип. По крайней мере, пока пьян. А может, он всегда подвыпивший. Тогда ещё хуже. Тогда мне его жаль. Но я не тот, кто может его осуждать. Ему, наверное, просто чего-то не хватает, как и всем нам.

Нам всем не хватает заботы. Но готовы ли мы сами отдавать её кому-то? Художник наливает и пододвигает стопку ко мне.

— Не пью.

— Молодёжь! Не уважаешь, — он пододвигает ещё ближе.

— Отстань от парня, — заступается Кукольных Дел Мастер.

— За знакомство. Ну?

— Я закажу себе какао, — говорю я, вставая и отходя к стойке. Слышу, как Художник бормочет:

— Какао! Ему сколько? Двенадцать?

Слышу, как Кукольных Дел Мастер что-то ему отвечает, но Художник не особо его слушает. Тень принимает мой заказ. Только сейчас задумываюсь, что водку тут не подают. Значит, художник притащил с собой. Жду, когда будет готово. Возвращаюсь уже с кружкой.

— Эти чёртовы твари меня пугают, — шепчет Художник. — Что за дебильная идея заставить их работать? Шлюха думает, что это нормально. Ну, конечно, дела в гору прут, чё бы нет-то?

Я смотрю на Кукольных Дел Мастера, он лишь пожимает плечами и пододвигает ко мне тарелку, чтобы я угощался. Беру сыр.

— Но подумай сам, — Художник вдруг обращается ко мне, стуча по своему виску тремя пальцами, — это же твари, нелюди. Мозга у них нет. Они действуют инстинктивно. Это Шлюха говорит, что они приручены, натренированы. А я Шлюхе не верю. Ты вот веришь?

Он ждёт моего ответа, но я молчу. У меня нет желания поддерживать разговор.

— Хирург бы не допустил, чтобы в городе было опасно, — отвечает за меня Кукольных Дел Мастер, стараясь не затягивать повисшую паузу.

— Хирург! — Художник словно плюётся, произнося его имя. — Он бы что знал про город! Только и делает, что ходит, как петух, в своих лакированных туфлях, а меня в какую только жопу не отправлял. Сам-то, его величество, и пылинки не сотрёт.

Я быстро расправляюсь с какао и ухожу, попрощавшись. Может, Лётчик и прав насчёт Художника, но я не знаю ничего о его жизни, что привела его к таким мыслям и к бутылке. Я лишь вижу результат, и результат этот — оболочка, а суть скрыта внутри, и познать, понять её мне представляется невозможным. Да я и не хочу этого.

Мне лишь любопытно, отчего Кукольных Дел Мастер водится с ним. Видимо, ему известно больше.

Хирург созывает нас на экстренное собрание. Вчетвером ждём света на пустыре, по одному он не пускает нас. Последним является Паук, он только успевает достать пачку сигарет, как свет в ближнем окне загорается. Мы заходим.

Пройдя длинные коридоры, мы располагаемся в большой тёмной комнате, освещённой камином и свечами. Тут немного прохладно, откуда-то тянет сыростью, и пламя свечей иногда подрагивает. Жаба усаживается в мягкое огромное кресло с удобными подлокотниками. Календула присаживается ко мне на диван, оставляя между нами значительное пространство. Паук стоит у стола, едва заметный в тени. За камином стоит, прячась, Художник. Сейчас он напоминает молчаливую покорную статую. Всё то, что он говорил тогда о Хирурге, кажется бессмысленным, пока он выполняет все его поручения.

Хирург, как неплохой оратор, начинает со вступительной речи, плавно подводя нас к сути. Он объявляет об обнаружении мёртвого дома. Это, конечно, вызывает много вопросов среди ищеек, но я, пожалуй, удивляюсь меньше всех. Кукольных Дел Мастер считает, что дома живые, следовательно, они могут быть и мёртвыми. Только что это всё значит? Для меня мёртвый дом — пустой дом. Но тогда весь город забит мёртвыми домами, и никому раньше не было до этого дела. Значит, тут что-то другое. Опасное.

Хирург просит Художника указать на карте обнаруженный дом. Я видел однажды карту сетей у Кукольных Дел Мастера, но она не была такой подробной. Огромная карта с, пожалуй, каждым домом и легендой: в каком состоянии дома, сколько этажей, чей район, занят ли кем-то. Меня это немного пугает, будто за нами Художник пристально следит. Замечаю и его сторожку, за линией забора которой лишь пустое пространство — кладбище. Пустое кладбище. Почти оксюморон. Что он там скрывает?

— Я хочу, чтобы вы сейчас подтвердили, что не пойдёте в аварийные дома, — говорит Хирург, стоя у камина.

Я оборачиваюсь от карты к нему. Отблески пламени танцуют на его лице.

— Их несколько? — спрашиваю я.

— Нам известен только один, но мы не исключаем такую возможность.

После того, как мы даём своё подтверждение, Хирург выпускает нас, оставаясь наедине с брюзжащим себе под нос Художником. Тот явно не верит нашим словам.

— Как думаете, — интересуется Календула, — надо рассказать своим?

Её вопрос странный. Каждый лидер должен предупредить свой отряд о потенциальной опасности.

— Зачем? — вразрез с моим мнением говорит Паук. — Это же мы даём наводки. Дом не указан — в дом не лезут.

У Паука невероятно высокий авторитет в своём отряде. Хотя, наверное, он путает авторитет со страхом. А может, это одно и то же. У каждого из нас свой авторитет.

— А если им станет любопытно? — говорю я.

Никто не может знать, что захочется другому человеку. Я почему-то уверен, что Кислому будет очень интересно взглянуть на такое, и я рад, что и Жаба, и Календула смогут повлиять на его буйную голову и уберечь от ошибок. Да и я тоже, если понадобится.

Паук затягивается сигаретой. Он явно ждал этого с самого момента нашего собрания на пустыре. Выпускает дым:

— Значит, нужно выстроить свою систему в отряде так, чтобы им было не любопытно, а чтобы они слушались только твоих приказов.

Это он так пытается уколоть меня, поставить на место в своей иерархии. Но я вне её, вне его представлений о жизни и городе, так что меня это совершенно не задевает. Он считает, что моя система в отряде ущербна, а я считаю, что подчинять других страхом — убогость, говорящая о слабости.

Паук и Жаба уходят.

— Ты расскажешь? — спрашивает меня Календула.

Она выглядит действительно озабоченной этим вопросом. И растерянной. Иногда мне кажется, что лидерство — это не её, словно в ней нет нужного стрежня, и город либо выработает в ней его, либо уничтожит её.

— Да, — не сомневаясь, отвечаю я. — Они имеют право знать обо всём, что происходит в городе.

По-моему, это очевидно. Лидер отличается от остальных только тем, что способен отыскать скопления самородков, но не количеством информации о городе. Утаивание, как и скрытие правды, может привести к плохим последствиям.

— А если они и вправду захотят посетить этот дом?

Я понимаю её беспокойство, но они же не дети.

— Это ведь не аттракцион. Моя ответственность — предупредить их, а их — не натворить глупостей, — молчу немного. — А ты расскажешь?

Если нет, то я буду вынужден признать, что она как лидер проигрывает.

— Да, — отвечает она не совсем уверенно, но этого мне достаточно, чтобы убедиться, что она всё-таки не зря возглавляет свой отряд.

Я по памяти нахожу этот дом и теперь понимаю, что имел в виду Хирург, называя его «мёртвым». Весь фасад здания покрыт толстым слоем мохнатой плесени противного зелёного и белого цвета. Оно словно укутано в паутину. Едкий мерзкий запах из заколоченных на первых трёх этажах и открытых выше окон. Подхожу совсем близко. Рукой в перчатке придавливаю подоконник, и некая чёрная жидкость медленно и тягуче пузырится на нём. Дом, кажется, и правда умер.

— Не ожидал тебя тут увидеть! — узнаю голос Кислого.

— Что ты тут делаешь? — отхожу от дома.

— А ты?

Мы оба смотрим на здание.

— Если смерть выглядит так, то это хреново, — говорит он.

— Я надеюсь, ты не полезешь внутрь.

— Я думал об этом, но теперь как-то не хочется.

Он немного молчит, а потом спрашивает:

— Что с ним не так?

— Не знаю.

— Значит, Кукольных Дел Мастер был прав?

Пожимаю плечами.

— Думаешь, он сломается? — продолжает он засыпать меня вопросами.

— Рано или поздно сломается.

— Чёрт, жаль только, что в нём столько самородков. Ты их чувствуешь?

— Да.

Дом будто кашляет, и столб чёрной пыли вылетает из всех его щелей. Мы невольно отступаем. Пыль медленно опускается на землю.

— Пойдём отсюда, — говорю я.

— Боишься? — усмехается Кислый.

— Ну, если и так, то что?

— То ты прав. Идём!

Я рад, что мне удаётся увести Кислого подальше от этого здания.

— Календула знает, что ты пошёл к дому?

— Нет, она бы не одобрила. Да и Жаба тоже. Да и ты не одобряешь, я вижу. Но я же не ребёнок и не дурак. Я просто посмотрел. Ты тоже пришёл просто посмотреть, — он выделяет «просто».

— Да. Я своим ещё не успел сказать. Будут задавать вопросы. Хотел подготовиться. Я к ним как раз сейчас и направляюсь.

На собрании рассказываю о доме. Странно, но вопросов не возникает. Я читаю в их лицах испуг и обеспокоенность. Любопытства никто не проявляет.

— Вы, наверное, не понимаете, что это такое, поэтому я предлагаю увидеть дом воочию, чтобы у вас потом не возникало желания разузнать по-одному. И подготовлю вас к встрече с чем-то подобным, потому что есть вероятность, что в городе такой дом не единственный. Или могут появиться такие позже.

Я веду их к дому. Мы стоим метрах в пятидесяти от него.

— В таком виде здание вообще не внушает доверия, — замечает Ёлка, зажимая нос от неприятного запаха.

— Как будто ещё чуть-чуть — и он рухнет, — говорит Пепел. — Он выглядит мягким, будто не бетонный вовсе. Как хлеб.

— Он стал таким от того, что в нём слишком много самородков, или в нём слишком много самородков от того, что он стал таким? — спрашивает Хрусталь.

— Это мне неизвестно. Но это и неважно.

— Такое может произойти с нашими домами?

— Возможно. Но это вряд ли может произойти за один день, так что вы вполне можете заметить признаки умирания.

— Так он уже умер или ещё умирает?

— Выглядит так, будто давно умер, — предполагает Лётчик.

— И запах соответствующий, — вставляет Ёлка.

— А может, он держится из последних сил, — говорит Пламя.

— Зачем держится? — Хрусталь хладнокровен. — Его уже давно не спасти.

— Пойдёмте отсюда, а то ещё обвалится.

Я спокоен, ведь они все восприняли адекватно. По крайней мере, внешне в них я не замечаю желания разузнать про подобные дома. Но теперь я начинаю беспокоиться о Кукольных Дел Мастере. Ведь дома — это то, с чем он работает. Это он считает их живыми и, возможно, привязывается к ним как к живым. Не знаю, можно ли лечить эти дома, но я надеюсь, что Кукольных Дел Мастер не собирается этого делать. Чтобы успокоить себя, обсуждаю это с ним.

— Я не воскрешаю мёртвое, — отвечает он мне на беспокойство. — Я лишь латаю, поддерживаю жизнь. Но спасибо за заботу. Знаешь, Аква, иногда я думаю, что мы — люди — паразиты для домов.

Меня удивляет это предположение. Разве мы вредим домам?

— Селимся внутри них, налаживаем свои порядки, включаем свет, когда хотим, воду, притаскиваем мебель, ходим-выходим, будто они действительно принадлежат нам. Но они отдельные, самостоятельные. Да, глупо звучит.

— Не глупо, — возражаю я. — Скорее, непривычно.

— То, что дом мёртв, только подтверждает мои слова о том, что они живые. Ты думал о том, почему в нём так много самородков?

Конечно, думал, но я вижу в этом скорее совпадение. Вряд ли между этим есть какая-то реальная тесная связь.

— Это дом Капитан.

— Капитана? — переспрашиваю я. Не слышал о нём раньше.

— Да, она жила здесь очень-очень давно.

Она…

— Почему я не знаю её? Где она сейчас?

— Она погибла, — его голос пронзает грусть. — Она совсем недолго здесь прожила.

— Я могу спросить?..

— Она выпала из окна этого дома, — перебивает он меня. — По какой-то причине тень пробралась сюда, напала на неё, и она выпала из открытого окна. С тех пор мы все боимся теней.

Теперь мне кажется, что дом умер, потому что в нём давно никто не жил. Может, мы не такие уж и паразиты, может, мы-то как раз и поддерживаем жизнь в этих зданиях.

— Я только прошу тебя не упоминать о ней. Она была славным человеком, открытым, всегда готовым прийти на помощь. Она бы тебе понравилась. И ты бы ей тоже.

— Ты её любил?

— Да, но не так, как ты думаешь. Она была моим другом, и я скучаю по ней. Мы с ней были как две противоположности: я тихий и спокойный, а она с горящими глазами и большим запасом сил. Для нашего возраста это редкость.

Теперь я понимаю его грусть. Видимо, её смерть коснулась многих. Но о смерти молчат, значит, воспоминания ещё живы и ещё причиняют боль.

Кукольных Дел Мастер потерял друга. Это страшно.

— Пастух её любил. Очень любил. Наверное, не каждому дано так любить. Он до сих пор хранит её фотографию. Это единственное, что после неё осталось, — он вздыхает. — И Художник её любил. Но она предпочла Пастуха.

Любовь — это больно.

Нет.

Любовь — это риск испытать, прожить невероятную боль, но всё равно решиться любить. Наверное, человек, которого любишь, должен быть каким-то особенным, чтобы согласиться на такой риск. А я человек нерисковый. И я даже не знаю, какой должна быть она, чтобы я мог полюбить. Мой разум отказывается любить. Это может быть слишком непредсказуемо. А я должен держать голову холодной, а разум чистым. Любовь — туман, в ней легко потеряться, потерять себя. А с потерей себя неизбежно придут и потери других. К этому я не готов. Так что лучше мне быть одному. Для отряда так будет лучше.

Да и любовь не вечна. Я с сожалением осознаю это, когда Кислый сообщает мне о том, что они с Календулой разошлись. Мне от этого становится грустно. Наверное, мне хочется или хотелось верить, что любовь одна и на всю жизнь. И, если честно, глядя на их пару, я видел в них эту вечность. Но похоже, что человек слишком слаб перед вечностью, слишком импульсивен, недоволен. Я не осуждаю их решения, но, если уж они не смогли быть вместе…

Не могу сказать, что расставание даётся Кислому легко. Всё-таки прожить столько лет вместе, а потом заново начинать свою холостяцкую жизнь — непросто. Поэтому он поступает крайне разумно, с головой уходя в репетиции. Их становится больше, наших с ним в том числе. Мы не обсуждаем случившееся. Если бы он хотел обсудить, обсудил бы, но, кажется, он сам не готов к этому. Так что я просто провожу с ним время.

Знаю, что Календуле всё это даётся нелегко. Ситуация приобретает катастрофический масштаб, когда ко мне на улице подходит парочка её ребят и заявляет, что хочет перейти в мой отряд. Оказывается, Календула теперь ведёт затворнический образ жизни, ходок почти нет, и их это по понятным причинам не устраивает. Мне так жаль, что из неё не получилось настоящего лидера.

Её отряд собирает вместе четырёх лидеров, чтобы объявить Календуле о своём решении. Конечно, вся эта ситуация мне не нравится. Во-первых, потому что они решили об уходе за её спиной. Во-вторых, я не готов принимать кого-то к себе. Мой отряд не в курсе, и вряд ли их эта новость обрадует. В-третьих, решение кажется мне слишком радикальным. Не может быть такого, чтобы не было иного выхода. Нужно хорошенько так тряхнуть Календулу и привести её в чувство. Ну, и потом, куда она пойдёт сама? В таком-то состоянии…

Когда Календула слышит о решении своего отряда, она выглядит спокойной. Мне даже кажется, что она не совсем понимает, что происходит и каков на самом деле масштаб катастрофы. Она просит свой отряд покинуть помещение. Властно. Сердито. Никогда не слышал её такой.

Отряд уходит.

Да, она будет разбираться с нами — принимающей стороной. Наверное, надеется, что может на нас повлиять, не понимая, что проблема в ней, и начать нужно с неё самой. Не думаю, что кто-то захочет брать к себе в отряд новеньких. Это как-то не по-людски.

— Я беру себе Холод, Лезвие и Шквал, — заявляет Паук.

Я удивлён, но лишь слегка. Конечно, Паук не упустит своей выгоды. И, конечно, он берёт лишь тех, кто может быть ему полезен. Холод. Его особенность в том, что его тело может замерзать до состояния ледышки. И, находясь в нём, касаясь любого предмета, он может его заморозить. Словно жидкий азот. Вполне себе можно использовать для вскрытия замков. Или защиты Паука. Лезвие. Опасный парень, если учесть, что в порывах ярости его руки, ноги, возможно, и другие части тела становятся острыми, хотя и не меняют ни формы, ни вида. Ходячее холодное оружие, не требующее заточки. И Шквал. Не знаю, от чего это зависит, но когда он начинает слишком часто дышать, поток воздуха вокруг него усиливается и даже может сбить окружающих.

— Я их тебе не отдам, — сквозь зубы отвечает Пауку Календула.

Я вижу в её глазах огоньки ярости.

— Они не вещь. Они приняли решение, уважай его.

— Жаба? — она обращается к своему приятелю за поддержкой.

Не думаю, что и Жаба захочет терять возможную выгоду: больше людей в отряде, лучше добыча самородков. Но ведь они столько лет работали вместе. Должно же у него быть сочувствие.

— Я готов заплатить за каждого, — отвечает он сухо, — разумную цену. И ты, и я будем в плюсе.

Это в духе Жабы: решать всё через кристаллы. Материальное положение всегда было для него на первом месте. Он пытается подмазаться к Календуле таким образом. Получается плохо. Интересно, продал бы он сам кого-то из своего отряда в подобной ситуации?

Она смотрит на меня. Но мне нечего ей сказать. Я не хочу раздора между всеми нами, внутри своего отряда, да и внутри себя, в конце концов. Отряд Календулы не особо интересовался моим желанием принять их, но что делать, если всё уже вышло из-под контроля?

— Я не приму никого, если ты этого хочешь, — честно отвечаю я.

Паук едва заметно усмехается. Я знаю, что он думает о моих словах.

— Здесь вопрос не в том, кто куда переходит, — говорит он, — а в том, к кому присоединишься ты.

Это звучит так неожиданно от Паука. Вроде последняя скотина, но думает о Календуле. Это идёт вразрез с моим представлением о нём.

— К Жабе, пожалуй, не пойдёшь, — продолжает он, — там Кислый, — упоминание этого имени явно негативно влияет на Календулу, а Пауку приносит удовольствие. — Мне ты без надобности, — эти его слова меня совсем не удивляют. Всё, что может Календула, — это выращивать цветы в своих волосах. Конечно, это абсолютно бессмысленно для Паука. К тому же я не думаю, что Календула согласилась бы подчиняться ему, а может быть, кому-либо вообще. Теперь во всём её теле читается строптивость и неповиновение сложившейся ситуации. Сложившейся по её же вине. — Так что, если ты готова, Аква может тебя принять.

Поворачиваю в его сторону голову. На меня он не смотрит. Мы этого не обсуждали. Паук всё решил за нас. Очень самонадеянно. Мне неприятно, даже противно, что он решает за меня, и сообщает это так, будто всё давно решено. Конечно, я не брошу Календулу и помогу ей по мере возможностей, но какое его тут дело? Хочет казаться чистым.

— Я их не отдам, — цедит Календула.

— Послушай, — тут уже вступает Жаба, — прошло уже достаточно времени, ты могла взять себя в руки…

Звучит как пощёчина. Я знаю только, что всё это даётся Календуле слишком тяжело. И Жаба сейчас делает только хуже.

— Взять себя в руки? — взрывается она. — Когда эта мразь бросила меня, ничего толком не объяснив?