
Сашенька
В холодное, прозрачное осеннее утро 1740 года в имении Каменка, что под Новгородом, воздух был звонким и хрустальным. Утренний иней покрывал темные ели у границы парка, словно серебряный бархат. В высоком, немного сумрачном кабинете хозяина дома пахло дымом от камина, воском от полированной мебели и сладковатым духом сбитня.
Старый генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, прославленный сподвижник Петра Великого, отставил глиняную чашу с горячим напитком и подошёл к окну. Его тёмное, испещрённое морщинами лицо оставалось неподвижным, но глаза, эти живые угольки, сверкали неукротимой мыслью. Он гостил у своего старого друга Василия Ивановича, и за неторопливой беседой речь, как водится, зашла о детях.
— Ну, как твой Сашенька? — спросил Ганнибал, его низкий голос был густым и немного хриплым. — Уму-разуму учится?
Василий Иванович, человек основательный и немного тяжелый на подъем, вздохнул.
— Книжки одолевает. Да вот только не усидчив он у меня, Абрам. То на конюшне пропадает, то с дворовыми мальчишками в снежки да в баталии разные играет. Ему бы в тихой канцелярии службу нести — польза была бы, а с его то здоровьем… Хиленький Сашенька у меня какой-то.
Ганнибал не дал ему договорить. Он молча указал пальцем за окно. Во дворе, на припорошенном снегом плацу, тощий мальчишка с лихорадочно горевшими глазами сражался с воображаемым противником. Деревянная сабля в его руках свистела в морозном воздухе. Он не просто махал ею — он фехтовал: делал выпады, отскакивал, парировал невидимые удары. Каждое его движение было отточенным, яростным и полным странной, недетской грации.
— Видишь? — тихо произнес Ганнибал. — Это не игра, Василий. Это репетиция.
Он развернулся к другу, и вся его фигура выражала непоколебимую уверенность.
— Твой сын рождён для войны. Канцелярия? Канцелярия такому душу выдует, как ветер догорающую свечу. Он не писарь. В нём огонь полководца. Я таких видал. При Петре.
Василий Иванович нахмурился. Он видел перед собой не воинскую доблесть, а тяготы и опасности солдатской доли.
— Он ещё юн, Абрам… Худой, болезненный. Врачи и то дивятся, как он жив остаётся. Какая уж тут война…
— Врачи лечат тела, а не дух! — отрезал Ганнибал, и в его глазах мелькнула тень его далекой, пылающей Африки. — Они не видят, что в этом тщедушном теле живёт сталь. Дай ему саблю, а не перо. Дай ему армию. И поверь мне, Россия ещё скажет тебе спасибо за такого сына.
Эти слова, сказанные с горькой твердостью человека, который сам прошел путь от арапчонка до генерала, повисли в тишине кабинета. Они были тяжелы, как свинец. Василий Иванович молча смотрел на своего гостя, на его седые виски, на шрамы — знаки былых сражений, и впервые задумался всерьез. Может быть, его осторожность — это малодушие? Может, эта «игра» и есть истинное призвание его мальчишки?
Несколько дней спустя, провожая Ганнибала до коляски, Василий Иванович крепко пожал ему руку.
— Решено, Абрам Петрович. Записываю сына в Семёновский полк. Будь по-твоему.
Ганнибал, уже сидя в экипаже, снова взглянул на двор. Александр, раскрасневшийся от бега, стоял по стойке «смирно», провожая знаменитого генерала. Его взгляд был не детским — в нем горели решимость и восторг.
Старый арап Петра Великого улыбнулся своей сокровенной, чуть грустной улыбкой. Он откинулся на подушки и пробормотал себе под нос, чтобы не слышал кучер:
— Удивишь, паренёк. Ещё как удивишь этот мир.
И время, неумолимый судья, благосклонно кивнуло в след уезжавшей коляске, подтверждая его правоту. Правоту провидца. Тем мальчишкой был Александр Васильевич Суворов.
Иван, Николай и Авдотья
(История одного петербургского безумия)
Зимний вечер опустился на Санкт-Петербург еще в три часа после полудня, укутав шпили и мостовые густыми сумерками. С Невы тянуло промозглой сыростью, пахло мокрым углем и рыбой, но в окнах особняка на Фонтанке, где собирался литературный салон, горел теплый желтый свет, обещая гостям уют и возвышенные беседы.
Николай Некрасов, зябко кутаясь в поношенную шинель, поднимался по широкой лестнице особняка на Фонтанке. В свои двадцать шесть он был угловат, с резкими чертами лица, на котором нужда оставила свои следы — сероватый оттенок кожи и вечно поджатые губы. Костюм его, сшитый не самым искусным портным, резко контрастировал с блеском офицерских эполетов и роскошью дамских туалетов, что мелькали вокруг. Но глаза его горели живым, пронзительным огнем — огнем таланта и честолюбия.
Он вошел в гостиную, напоенную ароматом духов «Guerlain» и дорогого табака. И тут он увидел её. Авдотья Панаева стояла у камина. Пламя играло на её смуглой коже, а вырез платья открывал линию плеч, столь безупречную, что у Некрасова перехватило дыхание. Она смеялась, и в мочках её ушей дрожали крупные бриллианты — капли застывшего света.
Авдотья Яковлевна была хозяйкой этого заведения. «Это была небольшого роста, не только безукоризненно красивая, но и привлекательная брюнетка», — так описал бы ее любой из гостей. Её бархатистый, чуть капризный голос звенел колокольчиком. Некрасов замер. Он видел женщин и раньше, но эта была словно соткана из другого мира — мира, где не было места его полуголодной юности.
— Николай Алексеевич, вы словно аршин проглотили! — услышал он насмешливый голос Ивана Панаева. Тот, в безупречном фраке, с ленивой грацией повесы, приобнял жену за талию, но тут же отвлекся на проходящую мимо даму. — Моя Дуняша ослепляет, не правда ли? Но осторожнее, поэт, об её иронию можно порезаться больнее, чем о бритву.
Все знали, что Панаев был сама беспечность. С ленивой грацией светского льва он хлопотал вокруг гостей, его глаза постоянно блуждали по декольте дам, а сам он, казалось, был создан для кутежей и легкой, ни к чему не обязывающей болтовни. Иван Иванович слыл повесой, и это было известно всем, включая, к несчастью, и его супругу.
— Я очарован, Иван Иванович, только и всего, — глухо ответил Некрасов, не в силах отвести взгляд от Авдотьи. — Ваш дом — истинный храм искусства.
— Ах, оставьте, — махнул рукой Панаев. — Просто у моей жены талант собирать вокруг себя умных и, что уж греха таить, красивых мужчин. Не так ли, Дуняша?
Авдотья лишь слегка повела плечом, удостоив мужа мимолетным, прохладным взглядом. Она привыкла к восторгам. Её красота и острый ум, её литературный салон привлекали самых блестящих людей Петербурга, она была избалована вниманием, но недоверие к мужчинам уже успело пустить в её сердце глубокие корни.
Однако Некрасов был настойчив, как сама судьба. Он стал частым гостем в доме Панаевых, приносил стихи, спорил о литературе до хрипоты, и все его пылкие речи были обращены только к ней. Он признавался в любви снова и снова, а она лишь смеялась в ответ, обдавая его холодом своей иронии.
— Вы, Николай Алексеевич, как все поэты, живете в мире грез, — говорила она, поправляя кружева на платье. — Ваша страсть — это красивая рифма, не более.
Отчаяние захлестнуло его. Однажды, после очередного её отказа, высказанного с той самой насмешкой, которая сводила его с ума, он выбежал из дома и, не помня себя, бросился в черные, ледяные воды Фонтанки. Это был не театральный жест, а искренний, отчаянный порыв доказать, что его чувство сильнее смерти. Его вытащили, укутали в тулуп, а на следующий день весь литературный Петербург судачил о том, что «Некрасов утопиться хотел из-за Панаевой».
Авдотья была потрясена. Эта дикая, необузданная страсть так не походила на легкомысленное волокитство мужа. Лед в её сердце дал трещину. Объяснение между ними произошло позже, во время поездки в Казанскую губернию, вдали от любопытных глаз и пересудов.
Стук колес, теснота экипажа, запах кожаных сидений и её тела, соприкасающегося с его.
— Вы сумасшедший, Николай, — прошептала она, глядя в окно на мелькающие березы. — Вы погубите и себя, и меня.
— Я уже погублен, — он перехватил её руку, сдирая перчатку и лихорадочно целуя узкую ладонь. — Жить с ним, видеть, как он касается вас этими холеными пальцами… Это выше моих сил. Станьте моей. Не в стихах — в жизни.
Она обернулась. В полумраке кареты её глаза казались черными провалами.
— Вы понимаете, что это будет за жизнь? Позор, шепот за спиной…
— Плевать на них! — выдохнул он, притягивая её к себе. — Пусть весь мир будет против, если в этой тесной карете будем только мы.
В тот вечер «лед дал трещину», и старая жизнь была окончательно принесена в жертву новой, странной и мучительной свободе. Вернувшись, они приняли решение, которое шокировало всё общество.
С 1846 года они зажили втроем в квартире Панаевых на Литейном, 38. Законный муж, Иван Иванович, предоставил жене полную свободу, сохранив с Некрасовым дружеские, почти деловые отношения. Он и сам давно предпочитал семейным узам сомнительные прелести холостяцких пирушек и легкие интрижки, так что этот «тройственный союз» оказался для него на удивление удобным.
— Это даже забавно, господа! — смеялся Панаев в узком кругу, поправляя модный галстук. — Я, моя жена и наш общий друг-поэт — как три музыканта в одном оркестре. Только вот инструменты у всех разные. И пьеса, кажется, трагикомическая.
Сама квартира превратилась в подобие Вавилона. Здесь, на Литейном проспекте, бурлила не только личная драма, но и кипела литературная жизнь. Именно в этих стенах, бок о бок с комнатами, где жили Панаев и его жена с Некрасовым, разместилась редакция возрожденного журнала «Современник». Постоянно хлопали двери, приходили и уходили авторы, цензоры, критики. В одной комнате Иван Панаев, блестящий журналист и организатор, улаживал дела с типографией, в другой Авдотья, склонившись над рукописью, правила статьи для очередного номера.
Однако, пока Иван Панаев в гостиной распивал шампанское с актерами, за стеной, в спальне, которую Некрасов и Авдотья делили почти открыто, разыгрывались иные сцены.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.