
Тихие аккорды Черноглазова
Повесть из московской жизни 1890-х годов
Глава I
Весной 1893 года Москва переживала ту особенную, лихорадочную и мощную пору своего перерождения, когда старый, патриархальный уклад трещал по всем швам, уступая место новому, дотоле неведомому веку пара и железа. Прежняя, барская Москва с ее помпезными особняками на Поварской и Пречистенке, с ее ленивым дворянским бытом, где жизнь мерилась не часами, а церковными службами да обедами, стремительно уходила в прошлое. На смену разорившимся потомкам древних родов, вынужденным за бесценок закладывать свои родовые гнезда в Опекунский совет, шло новое, напористое и деловое сословие.
Дворянство, некогда бывшее единственной опорой государства, теперь переформировывалось, распадалось и искало себе новые формы. Одни, не способные приспособиться к духу времени, безнадежно беднели и угасали в глухих переулках Арбата; другие же, напротив, сбрасывали с себя сословные предрассудки и смело вливались в кипучую промышленную жизнь, понимая, что отныне ценность человека измеряется не числом крепостных душ в ревизских сказках, а силой ума, воли и полезного труда.
Город рос вширь и ввысь, окутываясь дымом фабричных труб. На окраинах — за Пресней, в Сокольниках, за Рогожской заставой — как грибы после дождя вырастали колоссальные корпуса мануфактур. Москва становилась сердцем русской индустрии. Но главным локомотивом этого движения, в самом прямом смысле слова, были железные дороги. Стальные нити рельсов, точно гигантские артерии, связали древнюю столицу с окраинами империи, с портами Черного и Балтийского морей, с далеким Уралом. Вокзалы — Николаевский, Ярославский, Курский — превратились в новые центры городской жизни, куда ежедневно стекались тысячи людей, миллионы пудов хлопка, угля и хлеба. Быстрота сообщения диктовала новый, невиданный прежде ритм жизни, где время приобрело свою строгую денежную стоимость.
В этой атмосфере промышленного взлета Москва рождала и своих новых героев — купцов-меценатов, людей широкого размаха, в которых удивительным образом сочетались трезвый коммерческий расчет и страстная, почти неистовая любовь к искусству. Одним из ярчайших символов этого времени был Савва Иванович Мамонтов. В его доме на Садовой-Спасской и в подмосковном имении Абрамцево ковался новый русский ренессанс. Мамонтов, строитель Ярославской и Донецкой железных дорог, ворочавший миллионами, жил театром, оперой, живописью. Он собирал вокруг себя лучших художников, певцов и музыкантов, доказывая всей России, что русский купец способен не просто наживать капиталы, но и созидать великую национальную культуру, двигая вперед и промышленность, и дух человеческий.
Именно в эту кипучую, обновленную Москву 1890-х годов, столь непохожую на прежний сонный город, уверенно входил молодой человек, в фигуре которого, как в зеркале, отразились все противоречия и надежды уходящего века.
Владиславу Михайловичу Черноглазову было двадцать три года. В его внешности и манерах внимательный наблюдатель без труда заметил бы ту тонкую, едва уловимую печать изящества, которая выдавала его далекие, но обедневшие дворянские корни. Высокий, стройный, с быстрыми и необыкновенно внимательными темными глазами, давшими фамилию его роду, он обладал той врожденной грацией движений, какую невозможно было приобрести ни за какие деньги. Но в отличие от своих предков, проводивших дни в праздных выездах и карточной игре, Владислав Михайлович принадлежал к новой породе людей. Он был инженером.
Получив прекрасное техническое образование, Черноглазов смотрел на мир глазами человека, знающего законы механики и сопротивления материалов, но это знание не высушило его душу. Напротив, в точности инженерных расчетов, в гармонии работающих паровых машин он видел свою, особенную поэзию. Сейчас он работал у Саввы Тимофеевича Морозова — другого титана московской промышленности, ценившего в людях прежде всего деловую хватку и европейскую образованность. Владислав Михайлович занимался переустройством и модернизацией знаменитых морозовских мануфактур. Его обязанности требовали огромного времени, предельной концентрации и частых поездок за границу — в Англию и Францию, откуда он привозил новейшие чертежи станков, технические новшества и ту свободную, европейскую манеру держаться, которая так выделяла его среди сверстников.
В женском обществе Владислав Михайлович дефицита не испытывал. Молодой, красивый, прекрасно изъяснявшийся по-французски и по-немецки, имеющий прочное положение и блестящую перспективу в семье Морозовых, он был желанным гостем во многих московских домах. Барышни и их маменьки заглядывались на его ладную фигуру в элегантном сюртуке, отмечая его ум и некоторую загадочность. Сам же Владислав принимал это внимание легко и с тем естественным удовольствием, которое свойственно молодости и здоровью, но сердце его до поры оставалось свободным. Живой, подвижный ум инженера был слишком занят грандиозными задачами промышленного века, и в вихре московской жизни он искал не мимолетных увлечений, а чего-то более глубокого — подлинного культурного обогащения и понимания самого себя.
Глава II
В те годы Басманная улица сохраняла свой особенный, полудворянский-полукупеческий характер, столь отличный от делового центра или фабричных окраин. Здесь, среди тенистых липовых аллей, вековые барские особняки с лепными гербами на фасадах мирно соседствовали с добротными купеческими домами, чьи окна были плотно занавешены от праздных взглядов, а за высокими заборами прятались яблоневые сады. Быт здешних обитателей тек размеренно и чинно: по утрам тишину нарушал лишь мерный стук копыт извозчичьих лошадей по булыжной мостовой да протяжные крики торговцев-разносчиков, предлагавших то свежий квас, то живую рыбу. Старики-слуги в поношенных ливреях не спеша выходили за ворота забирать почту, а из открытых окон к полудню доносился густой запах пекущихся пирогов с капустой и свежемолотого кофе. Москва здесь жила по старинке, неохотно пуская в свой размеренный мир суету наступающего двадцатого века. Именно в этой сонной и строгой тишине Басманной, за глухими воротами просторного, но угрюмого деревянного флигеля с мезонином, располагалось родовое гнездо Черноглазовых.
Над родом Черноглазовых точно тяготело какое-то древнее, угрюмое проклятие, передававшееся из поколения в поколение вместе с фамильными портретами и темными, проницательными глазами: в этом семействе отцы никогда не ладили со своими сыновьями. Михаил Иванович Черноглазов, человек сухой, желчный и глубоко укорененный в привычках уходящего века, смотрел на успехи своего единственного сына не с гордостью, а с затаенным, раздраженным недоверием. Для него, привыкшего к чиновной размеренности прежней Москвы, инженерная деятельность Владислава, его бесконечные чертежи, пахнущие машинным маслом, и близость к «выскочке» Савве Морозову казались чем-то плебейским, суетным и лишенным истинного дворянского достоинства. Всякий разговор между отцом и сыном в доме на Басманной неизменно начинался с натянутого молчания, а заканчивался глухим, вежливым раздражением, от которого у обоих долго еще оставался тяжелый осадок на душе.
В тот вечер в доме Михаила Ивановича пахло не пирогами, а холодной застоявшейся обидою. Черноглазов-старший сидел в кресле у бюро, не зажигая верхней лампы, и в полутьме его сухая, прямая фигура казалась вырезанной из старого дуба. Владислав вошёл с чертежами — ему нужно было подписать бумагу о залоге пустующей половины флигеля, и он приготовил короткое, деловое объяснение.
— Батюшка, — начал он, кладя папку на край стола, — вот расчёт. Если мы сдадим низ под контору, а верх оставим, то через год проценты Опекунскому совету закроются почти без убытка для дома.
Михаил Иванович не взглянул на чертежи. Он смотрел на сына так, словно тот вошёл не с бумагами, а с известием о чужой беде, которая его, Михаила Ивановича, нисколько не касается.
— Ты полагаешь, — медленно проговорил он, и в голосе его было то ровное, вежливое отчуждение, от которого в доме стыла вода в графине, — что я затем шестьдесят лет держал этот дом в порядке, чтобы ты, инженер, учил меня, где мне брать проценты?
— Я не учу. Я считаю. Это разные вещи.
— Для тебя, может, и разные. — Отец чуть подался вперёд, и в его тёмных, тяжёлых глазах зажглось не раздражение даже, а какая-то ревнивая обида, точно у него отнимали не флигель, а последнее, что ему принадлежало. — Ты вот что мне скажи, Владислав. Кто тебе позволил решать за меня? Кто тебе дал право входить в мой дом и распоряжаться в нём, как в своей конторе у Морозова?
— Я не распоряжаюсь. Я предлагаю. Дом ведь и мой.
— Твой? — Михаил Иванович усмехнулся коротко и нехорошо. — Дом мой. И пока я жив, он будет мой. А ты в нём — гость. И то, что ты носишь мою фамилию, не даёт тебе права перекраивать мою жизнь по своим чертежам.
Владислав почувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, холодно и отчётливо щёлкнуло что-то — точно в механизме, когда шестерня не попадает в зуб. Он вдруг ясно, до боли, понял то, что раньше только смутно предчувствовал: отец не спорит с ним. Отец не слышит его вовсе. Для Михаила Ивановича сын был не человеком с собственным умом и собственной дорогой, а частью его самого — таким же продолжением его «я», как его дом, его фамилия и его старые привычки. И всё, что в сыне не совпадало с этим продолжением, казалось отцу не иным мнением, а изменой.
— Хорошо, — сказал Владислав очень тихо. — Я оставлю бумаги. Посмотрите, когда будет угодно.
Он взял со стола папку — и тут же понял, что не возьмёт её обратно, что оставить её здесь значит признать правоту отца, а унести — оскорбить его ещё раз. Он всё-таки оставил папку на краю бюро, повернулся и вышел. В спину ему, не повышая голоса, ровно и почти ласково, прозвучало:
— Вот так-то лучше. Не суетись. Суетливые нынче все в выскочки метят.
В коридоре он постоял минуту, прижав ладонь к холодным перилам. Ни злобы, ни желания спорить не было. Было только тяжёлое, взрослое чувство, похожее на то, какое испытываешь, когда видишь, что механизм не сломан, а попросту устроен иначе, чем ты думал, и починить его нельзя, не разобрав до последнего винта.
Единственным ангелом-хранителем, пытавшимся разорвать этот порочный круг отчуждения, была вторая жена Михаила Ивановича — Елена Алексеевна Волоковская. Вышедшая замуж за вдовца, она сознательно принесла в жертву этому браку свои личные интересы и нерастраченную женскую нежность. Будучи по рождению из строгой, глубоко верующей старообрядческой купеческой семьи, она обладала тем редким даром духовной чуткости, который всегда так ценились в русских женщинах. Елена Алексеевна видела, как страдает Владислав от холодности отца, и как сам Михаил Иванович, замыкаясь в своей гордыне, мучает себя и сына. Окружив пасынка поистине материнской заботой, она не просто души в нем не чаяла — она видела в нем живую, ищущую душу, которой необходимо было помочь выстоять против фамильной суши.
— Не суди отца, Владислав, — часто говорила она ему тихим, певучим голосом, поправляя шаль на плечах. — Он ведь любит тебя, да только по-своему, через силу. Ему твой новый век непонятен, он в нем себя лишним чувствует. Ты бы смягчил нрав-то. Сила твоя ума — хорошо, а сердцу тоже пища нужна.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.