Бесплатный фрагмент - Тени кубанского хутора

Глава 1. Приезд

Маршрутка высадила меня у старого бетонного столба с облупившейся краской, на котором когда-то было название хутора. Теперь осталось только «имени Ленина» и цифра 17. Водитель, грузный мужик в майке-алкоголичке, буркнул: «Приехал, парень. Давай, выгружайся». Я схватил рюкзак, спрыгнул на раскалённый асфальт, и маршрутка тут же укатила, оставив меня в облаке пыли и выхлопных газов.

Жара ударила в лицо, как из печки. Полдень, тридцать семь градусов, не меньше. Воздух стоял плотный, тяжёлый, пахло подгоревшим подсолнечным маслом и сухой травой. У меня сразу зачесалось под футболкой — амброзия, твою мать. Я чихнул три раза подряд, вытер нос тыльной стороной ладони и огляделся.

Хутор выглядел именно так, как я ожидал: низкие дома с жестяными крышами, палисадники с засохшими цветами, редкие прохожие — старухи в платках, пьющие воду из пластиковых бутылок. Никаких тебе кафе, никаких магазинов с кондиционерами, только ржавый столб с рекламой «Заборы под ключ». Я выдохнул и поправил лямку рюкзака. Скукота.

До бабушкиного дома — минут двадцать пешком, если не сбавлять шаг. Я знал дорогу: от столба прямо до старого колодца, потом налево, мимо трёх домов с сиренью, и вот она, калитка с отломанной петлёй, которую дед так и не починил, когда был жив. Я шёл быстро, стараясь дышать через рот, чтобы не глотать пыльцу, но нос всё равно закладывало. Солнце пекло макушку, чёрная футболка моментально промокла от пота, прилипла к спине. Я чувствовал каждую косточку позвоночника — жилистый, не качок, но три года зала дали о себе знать: плечи широкие, руки жилистые, мышцы сухие. Я даже немного гордился этим, когда смотрел в зеркало. Сейчас гордости не было — только тупая усталость и желание залезть в холодный душ.

Калитка скрипнула, когда я толкнул её. Двор оказался точно таким же, как в детстве: заросший огород, несколько грядок с помидорами и перцем, полисадник с одной старой алычой, которая уже начала желтеть. Справа — деревянный сарай, слева — курятник, а рядом с ним летняя кухня, маленький домик с открытой верандой. Из-за будки на цепи залаял пёс — Бимка, старый белый кобель с одним обвисшим ухом. Он узнал меня, завилял хвостом, но голос был уже хриплым, старческим.

— Адам! Сынок! Приехал!

Бабушка вышла из сеней, вытирая руки о фартук. Она была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, собранными в пучок, и морщинами вокруг глаз, как трещины на сухой глине. Она быстро подошла, обняла меня, и я почувствовал запах старого мыла, нафталина и ещё чего-то кислого — лекарств, наверное. Её руки были горячими и шершавыми, как наждак.

— Ну, как добрался? Устал, поди? Садись, я борщ разогрею, курочку зарежу…

— Бабуль, не надо, я не голоден, — сказал я, отстраняясь. — Пить хочется. Воды есть холодной?

Она закивала, побежала в дом, и я вошёл следом. Внутри было темно и прохладно, но не спасительно — градусов двадцать восемь. Ставни на окнах были закрыты, чтобы солнце не жарило, но воздух всё равно стоял спёртый, пахло пылью и старой древесиной. В углу гудел потолочный вентилятор — единственное спасение от жары. Остальные комнаты грелись, как духовки.

Бабушка налила мне воды из графина в гранёный стакан. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса. Она села напротив, смотрела на меня со странным выражением — не просто радость, а скорее тревога, которую она прятала за улыбкой.

— Ну, как ты, сынок? Хорошо ли в городе? Учишься?

— Нормально, — ответил я. — Сессию сдал, скоро практика. Решил к тебе на пару недель махнуть, проветриться.

Она кивнула, но глаза её смотрели куда-то мимо меня, в стену. Я списал это на возраст.

— Скучно тут будет, — сказала она тихо. — У нас тихо, никого. Только куры да коза. И Бимка старый…

— Да я не против, — соврал я. — Поваляюсь, интернет почитаю.

Я заглянул в холодильник — там была только молочная бутылка и кусок сала в газете. ЗОЖное питание здесь не работало. Я закрыл дверцу, почувствовав лёгкое отвращение, и вышел во двор, чтобы осмотреть летнюю кухню — мне предстояло спать там.

Летняя кухня оказалась маленькой комнатушкой с дощатыми стенами, двумя вентиляторами и узкой кроватью, застеленной льняной простынёй. Окно выходило в курятник, оттуда несло теплом и помётом. Я бросил рюкзак на кровать, включил вентилятор на полную — ветер гнал горячий, сухой воздух, но хотя бы отгонял мух. Сел на край кровати, закрыл глаза.

Тишина. Только кудахтанье кур, лай Бимки где-то вдалеке и жужжание слепней. Я вспомнил свою комнату в общаге, шумный проспект, вечно гудящий компьютер, переписки с девчонками в телефоне. Здесь ничего этого не было. Телефон ловил два деления 3G, если поднять руку к потолку. Жизнь останавливалась, и от этого становилось тоскливо.

Вечером, когда солнце начало клониться к горизонту, бабушка позвала ужинать. Я сидел за столом в доме, ковырял ложкой суп из курицы, стараясь съесть хоть немного, чтобы не обидеть. Она молчала, поглядывала на меня, потом вдруг сказала:

— Ты бы с местными девушками не связывался, — сказала она вдруг, глядя в тарелку. — На хуторе всякое бывает, не все они простые. Остерегайся, сынок.

Я удивился, отложил ложку.

— Баб, ну какие девушки? Я тут всего на две недели, мне не до гулянок.

— Ну, смотри, — сказала она и замолчала, поджав губы.

После ужина я помог ей закрыть курятник и пересчитать яйца. Стоял у козы, стараясь не вдыхать запах навоза, и смотрел, как темнеет небо. Первые звёзды зажглись над станицей, и откуда-то потянуло ветерком, пахнущим полынью и речной водой. Становилось почти хорошо.

Я вернулся в летнюю кухню, лёг на кровать, прикрыв дверь сеткой от москитов. Листал телефон, но все мессенджеры молчали. Друзья уже привыкли, что я уехал в глушь, и не писали. Я нашёл старый альбом на подоконнике — его оставила бабушка, видимо, хотела, чтобы я посмотрел. Пролистал жёлтые страницы, рассматривая фотографии из её молодости: белые платья, гулянки под гармошку, сенокос, портреты деда с серьёзным лицом.

На одном из фото я задержался. Две девушки стояли у старого дома — моя бабушка в платке и другая, с тёмными волосами до плеч, в белом платье. Она смотрела прямо в объектив, и у неё были большие тёмные глаза, которые как будто пронзали насквозь. Я уставился на неё. Что-то в её лице было необычное — холодное, внимательное. Я перевернул фото, но на обороте не было подписи, только дата «1956». Я пожал плечами и закрыл альбом.

В голове мелькнула мысль: «Похожа на ту девчонку из универа, которая недавно за мной бегала». Но я отогнал её, решил, что просто разглядел что-то знакомое. Засунул альбом обратно и выключил свет. Вентилятор шумел, отгоняя комаров, но в комнате всё равно было душно. Я лежал, смотрел в потолок и думал о том, что, может, и не скучно здесь, просто нужно найти занятие. Завтра схожу на речку, искупаюсь, может, познакомлюсь с кем на хуторе.

Засыпая, я слышал, как где-то за окном плачет ночная птица. А потом мне приснился странный сон: белый дом, заросший садом, и женщина с чёрными глазами, которая смотрит на меня через кружку парного молока. Я хотел спросить её имя, но она молчала, только улыбалась. Я проснулся от того, что Бимка залаял в полной тишине — глухо, тревожно. Часы показывали половину третьего. Я перевернулся на бок, зажмурился и заставил себя уснуть, думая, что это просто ерунда, приснится же.

Глава 2. Речка

На утро я проснулся от того, что вентилятор сдох. Просто перестал крутиться, издав напоследок жалобный скрежет, и всё. В комнате уже было под тридцать, хотя за окном только-только начинало светлеть. Я полежал с минуту, глядя в дощатый потолок, потом сел на кровати и провёл рукой по лицу — всё лицо было мокрым от пота, простыня подо мной влажная, будто я в ней спал, а не лежал. Волосы слиплись, на затылке чесалось.

— Твою мать, — сказал я в пустоту. Вентилятор молчал.

Я натянул шорты и вышел во двор. Солнце только поднялось над крышами, но уже припекало так, что асфальт под ногами начинал плавиться. Бимка лениво вильнул хвостом из будки, даже не вставая. Куры копошились в пыли, оставляя следы, как в муке. Над огородом уже вился лёгкий марево — воздух дрожал над грядками, и помидоры начинали обвисать, как уставшие.

Я зашёл в дом. Бабушка стояла у печи, помешивала что-то в чугунке. Она повернулась, увидела меня, и на её лице появилась тревога — не та, что бывает от беспокойства за внука, а какая-то другая, глубокая. Она быстро улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.

— Проснулся, соколик? Ой, а вентилятор у тебя сгорел, я знаю. Старый уже. Я тебе веер дам, рукой помашешь.

— Да не, бабуль, я пойду на речку, искупаюсь, — сказал я. — А то здесь плавиться можно.

Она нахмурилась, опустила глаза в чугунок.

— Там, у реки, народ разный шастает, не все добрые. Ты не ходи далеко, мало ли что.

— Бабуль, ну что ты, — я усмехнулся. — Я просто воду хочу. Никто меня там не тронет.

Она ничего не сказала, только покачала головой и отвернулась.

Я вышел, взял в летней кухне полотенце, сунул в рюкзак бутылку воды — единственную, которую удалось найти в бабушкином холодильнике. Телефон показал одно деление сети и значок «E» — Edge, даже не 3G. Я выругался, сунул его в карман и вышел за калитку.

Хутор имени Ленина просыпался медленно, как старый пёс. По улице прошлёпала старуха в домашних тапках, волоча за собой ведро с водой. Из открытого окна доносился звон посуды и голос телевизора, бубнящий про курсы валют. На столбе висела потрёпанная афиша с надписью «концерт хуторского хора», но дата была прошлогодней. Пыль под ногами была горячей, даже в тени, и я старался ступать по траве, где она была, чтобы не обжигать ступни.

Через квартал я заметил старый дом. Он стоял на отшибе, почти у самого оврага, с провалившейся крышей и выбитыми окнами, заколоченными досками. Забор вокруг покосился, и кое-где дерево было тёмным от гнили. На калитке висел ржавый замок — такой старый, что даже не похоже, чтобы его когда-то открывали. И прямо на замке, на гвоздике, торчал пучок сухой травы — полынь, я узнал по запаху, хотя она уже выцвела и рассыпалась. Трава висела так, будто её повесили недавно, потому что не сдуло ветром. Я остановился на секунду, пригляделся, но ничего не понял.

— Чё за фигня, — пробормотал я, и пошёл дальше. Полынь, скорее всего, от злых духов, подумал я и усмехнулся. Тут каждый второй в это верит, наверное.

Дорога к речке шла через поле, заросшее высокой травой и сорняками. Амброзия росла стеной, и я едва не чихнул, когда прошёл сквозь облако её пыльцы. Нос заложило мгновенно, глаза защипало. Я пошёл быстрее, стараясь дышать через футболку, подняв её до лица, но это мало помогало. Воздух был сухой и плотный, как вата.

Через десять минут я вышел к реке. Она была узкой здесь, с глинистыми берегами, поросшими осокой и кустами акации. Ветки акации склонялись к воде, и кое-где на них были повязаны обрывки красной ткани — не ленты, а просто куски материи, потёртые и выцветшие на солнце. Я не придал им значения, подумал, что местные так украшают кусты ради забавы. Но один из обрывков был почти новый, ярко-красный, и висел на ветке над самой водой.

Я сбросил рюкзак, стянул футболку, скинул шорты и вошёл в воду. Она оказалась прохладной — градусов двадцать, не больше, и я вздрогнул, когда вода коснулась живота. Потом я нырнул с головой, и на мгновение весь зной ушёл, оставив только прохладу и тишину под водой. Я вынырнул, фыркая, и поплыл к середине, где течение было чуть заметным.

Когда я вышел на берег и сел на большой плоский камень, чтобы обсохнуть, я заметил, что на камне что-то вырезано. Я провёл пальцем по бороздкам — круг, а в нём крест, линии глубокие, как будто их выцарапывали ножом или чем-то острым. Символ был старый, края замытые водой, но чёткий. Я потёр его пальцем, но ничего не понял. Геометрический рисунок, может, просто кто-то баловался. Я решил не заморачиваться.

Тут я и увидел её. Она сидела чуть выше по течению, на обрывистом берегу, под старой ивой, и читала книгу. Я не сразу заметил — она была неподвижна, как часть пейзажа, в светлом длинном платье, без шляпы, без очков. Волосы тёмные, до плеч, закрывали лицо, когда она наклоняла голову. Я смотрел на неё секунд десять, не отрываясь, а потом она подняла глаза, и мне показалось, что она знала, что я здесь, ещё до того, как я сел на камень.

— Здравствуйте, — сказал я, поднимаясь и натягивая шорты, не совсем удобно, мокрый ещё. Я поправил футболку и подошёл ближе. — Вы местная?

Она закрыла книгу, и я заметил, что это старый томик, без обложки, переплетённый в потёртый коленкор.

— Да, местная, — ответила она. Голос был ровный, без акцента, но с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась или долго молчала. — А вы, наверное, внук Анны Григорьевны? Она говорила, что внук приедет.

— Да, Адам, — я протянул руку, и она вложила свою ладонь в мою — прохладная, сухая, хотя на улице стояла жара. Её кожа была гладкая, неестественно гладкая, как у куклы, и я невольно посмотрел на её лицо — не было ни капли пота. В тени, под ивой, может, и не должно быть, но я сидел на солнце, она — в тени, но даже у меня в тени выступил бы пот после купания. А у неё — нет.

— Оля, — сказала она, убирая руку. — Я живу в белом доме, за поворотом. Ты, наверное, видел его, когда шёл к речке.

Я не видел белого дома, но кивнул.

— Красиво здесь, — сказал я, чтобы что-то сказать. — Тишина. Только связь не ловит вообще.

— Это хорошо, — она улыбнулась, и улыбка была спокойной, но глаза оставались внимательными. — Здесь время идёт по-другому. В городе всё быстро, а тут можно подумать.

Я хмыкнул, не зная, что ответить. Мы немного помолчали. Она смотрела на меня, я — на реку. Странное чувство: я чувствовал себя неловко, хотя она не делала ничего, чтобы меня смутить. Просто её взгляд — будто она ждала, что я что-то скажу, что-то важное.

— А ты давно приехал? — спросила она.

— Вчера. На пару недель.

— И скучаешь по дому?

Я помедлил. Вопрос был простой, но она задала его так, будто знала ответ заранее.

— Ну, не очень, — соврал я. — Дом — это там, где тебя ждут. А там, в городе, никто особо не ждёт. Друзья по учёбе разъехались, так что…

— А родители? — она спросила как бы между прочим, но я заметил, как она чуть подалась вперёд.

Я замялся. Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Он ушёл, просто собрал вещи и исчез. Не звонил, не писал, не платил алименты. Мать срывалась на мне, потом умерла, когда я был на втором курсе. Я не любил говорить об этом. От меня ждали, что я буду сильным, я был мужчиной, я справлялся. Но тут, на этом берегу, под этим взглядом, я почему-то почувствовал, что могу сказать правду. И не сказал.

— Отец умер давно, — отрезал я. — Мать в другом городе, редко видимся.

Оля не переспросила. Только кивнула, и я увидел, что она поняла больше, чем я сказал. Она отвела взгляд на реку и проговорила:

— А ты веришь, что у каждого есть место, которое его ждёт? Что бы он ни делал, он обязательно туда придёт?

Я пожал плечами. Я не верил. Я вообще не верил во всю эту эзотерику — пафосные разговоры про судьбу обычно были у тех, кто не может взять себя в руки.

— Ну, наверное, — соврал я. — Если человек делает выбор, то он к чему-то идёт.

Она снова кивнула, и я почувствовал, что она смотрит на меня чуть снисходительно, но без осуждения. Как на ребёнка, который ещё не понимает, о чём говорит.

— У тебя на руке тату, — сказала она вдруг. — Это из игры, да? Ты любишь играть?

Я посмотрел на своё левое предплечье, где когда-то набил символ из Доты — чёрный силуэт с мечом, который когда-то значил для меня целый мир. Сейчас я почти не играл, но тату осталась, как напоминание о том, кем я был.

— Ну, в прошлом, — сказал я, и сам удивился, как будто оправдываюсь перед ней. — Сейчас реже. Учёба, дела.

— Ты, наверное, любишь побеждать, — сказала она, и в её голосе не было вопроса, а было утверждение. — Быть первым. Спасать кого-то.

Я усмехнулся. Спасать? Ну, да, иногда я представлял себя героем в своих фантазиях, когда всё шло не так. Но я не стал это обсуждать, просто сжал зубы.

— Бывает, — буркнул я.

Она замолчала, и я почувствовал, что разговор закончился. Она больше не смотрела на меня, а смотрела на реку, и на её лице появилось выражение, будто она видела что-то в воде, чего я не видел.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. Она была высокой, почти с меня ростом, и платье струилось по фигуре. — Ты ещё будешь гулять здесь?

— Наверное, — я пожал плечами.

— Тогда до встречи, — она улыбнулась, но глаза остались серьёзными. Она взяла книгу, повернулась и пошла по тропинке вверх, к хутору. Я смотрел ей вслед, и снова меня кольнула странная мысль: на её ногах не было ни пылинки, хотя она шла по сухой земле. И она не оставляла следов.

Я посидел на камне ещё с минуту, потом собрал вещи и побрёл обратно. Дорога показалась длиннее, чем была утром. Я снова прошёл мимо старого дома, и пучок полыни на заборе показался мне уже не просто травой, а чем-то осмысленным. Я провёл пальцем по листьям — они были сухими и хрупкими, но ещё держали запах, горький и резкий. Я вытер руку о джинсы и пошёл дальше.

Дома, за ужином, я налил себе компот и сказал бабушке между делом:

— Встретил сегодня девушку на речке. Оля вроде, из белого дома за поворотом. Нормальная, разговорчивая.

Бабушка на мгновение замерла с ложкой у рта, потом медленно опустила руку и посмотрела на меня внимательно, но без ужаса — скорее с настороженностью.

— Из белого дома, говоришь? А как она выглядит?

— Ну, тёмные волосы, светлое платье, читает книжку. Лет двадцать пять, наверное.

Она помолчала, положила ложку и вытерла губы платком.

— Смотри, Адам, — сказала она тихо, но твёрдо. — Там, в тех домах, бабы живут, оне не простые. Я не знаю, кто именно эта Оля, но берегись ты их всех. Твой отец тоже с такими связался когда-то… потом и уехал.

Она замолчала, не договорив, и я почувствовал, что она хочет сказать больше, но не решается.

— Баб, ну это же глупости, — буркнул я, хотя внутри что-то кольнуло. — Ты же сама говорила, что здесь всякие слухи ходят. Она обычная девушка.

— Может, и обычная, — ответила бабушка, и в голосе её послышалась усталость. — Только ты, сынок, не спеши ей душу открывать. Побудь с ней, погуляй, но не впускай её в себя. Понял?

— Понял, — сказал я, хотя ничего не понял.

Она встала из-за стола и ушла в сени, оставив меня сидеть с остывающей тарелкой. Я чувствовал раздражение на неё, на её старушечьи страхи, но впервые за вечер мне стало немного не по себе. Не от её слов — оттого, что она упомянула отца.

Когда я лёг спать, мне приснился тот же камень с кругом и крестом. Но я стоял не на берегу, а в тёмной комнате, и вокруг пахло пылью и молоком. И кто-то гладил меня по голове — тёплой, сухой ладонью. Я не мог повернуться, но голос, тихий и ровный, шептал мне на ухо: «Ты мой».

Я проснулся в холодном поту, хотя вентилятор так и не работал. Телефон показывал 3:10 и ни одной новой отметки. Я сел, уставился в тёмное окно, и там, за сеткой, мне показалось, что я вижу белое пятно — силуэт, стоящий у калитки. Я моргнул — и никого не было.

Я лёг обратно и закрыл глаза. Глупости. Всё это глупости.

Глава 3. Белый дом

На следующее утро я проснулся от того, что солнце уже пекло в окно, пробиваясь сквозь щели в ставнях. Вентилятор так и не починили, и я провёл ночь, переворачиваясь с боку на бок, как кусок мяса на сковородке. Телефон показал 9:47, одно деление сети и ни одного уведомления. Друзья в городе уже, наверное, забыли, что я уехал. Я чертыхнулся, натянул шорты и вышел во двор.

Бабушка сидела на лавочке под алычой и чистила ведро картошки. Она подняла на меня глаза, и я снова увидел в них ту же настороженность, что и вчера за ужином.

— Ты куда сегодня? — спросила она негромко.

— К речке схожу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Искупаюсь, воздухом подышу.

Она ничего не сказала, только опустила взгляд обратно на картошку, и я понял, что она знает, что я собираюсь не просто к речке. Но я не стал уточнять. Я зашёл в летнюю кухню, налил себе воды из графина, залпом выпил, вытер рот рукой и вышел за калитку.

Хутор уже проснулся. Где-то ревел мотор трактора, вдали лаяли собаки, из открытого окна доносился запах жареного лука и голос телевизора. Солнце стояло уже высоко, и тени становились короткими и резкими. Я шёл по пыльной улице, и под ногами хрустел сухой песок. Через десять минут я заметил тот самый белый дом, о котором говорила Оля.

Он стоял в конце улицы, чуть в стороне от дороги, окружённый старым палисадником с засохшими кустами. Дом был невысоким, с резными наличниками, выкрашенными в белый цвет, который когда-то был свежим, а теперь облупился и потемнел от времени. Крыша из потрескавшегося шифера, труба без дыма. Окна — с плотными белыми ставнями, но одно было приоткрыто, и из него тянуло прохладой. Ворота были закрыты, но калитка приоткрыта, и я толкнул её.

Двор был чистым, но не пустым: в глубине, за сараем, виднелся коровник — тёмный, с закрытой дверью, и оттуда пахло сеном и навозом, как из любого хлева в этих краях. У забора стояло ведро, рядом лежала лопата. Вдоль дорожки росли кусты жасмина, уже отцветшие и пыльные. Ни кур, ни собаки, но коровник был на месте, и это успокаивало — обычное хуторское хозяйство.

Я поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Тишина. Я постучал ещё раз — и тогда дверь открылась.

Оля стояла на пороге. Она была в том же светлом платье, но волосы были распущены, и она выглядела так, будто ждала меня уже давно.

— Привет, — сказала она и улыбнулась. — Я думала, ты сегодня не придёшь.

— Решил проведать, — я пожал плечами. — На речку всё равно по дороге.

Она отступила в сторону, пропуская меня в дом. Я перешагнул порог, и сразу в нос ударил запах — сухие травы, пыль, старая древесина и что-то сладковатое, едва уловимое, как от мёда или ванили. Внутри было прохладно, почти сыро, и я почувствовал, как пот на спине моментально высох.

Прихожая была маленькой, с вешалкой, на которой висело несколько женских плащей. Ни одной мужской куртки, ни одной пары обуви, кроме лёгких босоножек. Я отметил это краем сознания, но не придал значения. Оля провела меня в комнату — просторную, с высоким потолком, деревянными стенами и старым обеденным столом посредине. На столе стояли тарелки — четыре штуки, — ложки, вилки, графин с чем-то прозрачным. Рядом лежал каравай хлеба и миска с солёными огурцами.

— У тебя гости? — спросил я, глядя на накрытый стол.

— Ну, скоро должны прийти, — ответила Оля, садясь на стул. — Родственники… Садись, я сейчас чай принесу.

Я сел на стул напротив неё. В комнате было тихо, только часы на стене мерно тикали. Я огляделся: в углу стоял старый шкаф с резными дверцами, на стене висела икона в окладе, рядом — портрет женщины в тёмном платке. На подоконнике лежал пучок сухой травы — похожий на тот, что я видел на заборе старого дома у речки. Я хотел спросить, но Оля уже вышла на кухню, и из-за двери доносился звон посуды.

Я сидел, смотрел на накрытый стол, и ощущал странный дискомфорт. Четыре тарелки. Четыре стула. Но в доме было тихо — ни голосов, ни шагов. Я прислушался — только тиканье часов и где-то далеко за окном стрекот кузнечиков. Я подошёл к окну, выглянул во двор — пусто. Никого.

Оля вернулась с заварным чайником и двумя чашками. Поставила их на стол, села напротив меня.

— Ты не против, если мы подождём их? — спросила она. — Они должны скоро подойти.

— А они где сейчас? — спросил я, глядя на накрытый стол. — Твои мама, тётя, сестра?

Оля спокойно отпила из своей чашки и поставила её на блюдце.

— Мама на работе, она в хуторской администрации. Тётя у коровника, с животными. Сестра в огороде — там дел полно. Они разбежались по делам, скоро подойдут.

Я кивнул, хотя внутри застрял неприятный осадок — все они где-то, но я их не видел, когда заходил. Может, они прятались в тени или за домом. Я решил не зацикливаться.

— А вы давно здесь живёте? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Семья — давно, — ответила она и налила мне чаю. Он был тёмным, почти чёрным, с запахом трав. — Я родилась в этом доме. И выросла. А ты, как я поняла, в городе.

— Ну да, — я взял чашку, отпил. Вкус был странным — не горький, не сладкий, а какой-то тягучий, как будто в чай добавили что-то вязкое. Я отставил чашку. — Не очень привычно здесь, честно говоря. Без интернета, без толкового сигнала… Скукота.

— Но здесь можно подумать, — повторила она свою фразу из вчерашнего. — Остановиться на секунду. В городе все бегут, а здесь время течёт иначе. Тебе не кажется?

Я пожал плечами. Её слова звучали разумно, но в том, как она их произносила, чувствовалась какая-то слишком большая уверенность. Она будто знала ответ на все вопросы заранее.

Мы сидели и пили чай. Прошло десять минут, потом двадцать. Никто не приходил. Дверь не открывалась, шагов на крыльце не было слышно. Я заметил, что она ни разу не посмотрела на часы, ни разу не обернулась к окну, чтобы проверить, не идёт ли кто. Она просто сидела и смотрела на меня, изредка задавая вопросы — о моей учёбе, о городе, о том, нравится ли мне здесь.

Я отвечал, но мысли уходили в сторону. Я смотрел на стены, на шкаф, на икону, и вдруг заметил на полке за спиной Оли старую фотографию в рамке. На ней была та же женщина, что и на портрете на стене, но рядом с ней стоял мужчина — он улыбался, широко и открыто, и я заметил, что он был в военной форме. Старая, чёрно-белая фотография, не меньше сороковых-пятидесятых годов. Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо мужчины, но не мог — слишком далеко.

— Твой дед? — спросил я, кивая на фотографию.

Оля перевела взгляд на неё, и на мгновение её лицо стало непроницаемым.

— Да, — сказала она тихо. — Он погиб на войне. Я его почти не помню.