Бесплатный фрагмент - Темная долина

Юрий Гордэ́н

Дополнительные материалы о романе, включая видеопредставление персонажей, доступны на авторской странице: https://ridero.ru/books/temnaya_dolina/

ТЁМНАЯ ДОЛИНА

В память об исчезнувшей экосистеме, в которой мне посчастливилось провести своё детство.

Глава первая

Перевалившись через перила моста, Авель Гросси уставился на поток, мчавшийся снизу. Вода манила его, воспламеняла детское любопытство. Ведь только она умеет так грациозно двигаться, и лишь она обладает пластичным телом живого создания, способным заворожить наблюдателя непостижимой магией пляшущих бликов. Эта странная тяга к ней препиралась со страхом, усмирявшим глупость и безрассудство, но не везде и не всегда.

Над головой ещё клубились тяжёлые тучи, а мозаичная россыпь цветастых домиков сиротливо куталась в сизую дымку. Цепляясь за скалы, они жались друг к другу, словно боялись просыпаться в тёмное море. Оно штормило, бросалось на скалы, пыталось смыть их с отвесных склонов. Авель оглянулся, вытер нос рукавом — хотелось есть. «Время обеда», — вспомнил «любимец взбалмошной Аты, выброшенной с Олимпа и ходившей за ним по пятам», как говорила Люсия мужу, сетуя на несносный характер сына. Желудок урчал, а рыжий поток, нырявший в тёмную пасть изогнутого пролёта, напоминал карамель. «Вот бы ещё заглянуть на пляж и посмотреть, как река борется с морем», — прошептал он, вспомнив, что в это время должен быть дома.

Июнь в тех краях — это ласковый бриз, свежесть зелени и серебристая гладь изумрудного моря. К этому времени берега покрываются цветущими бугенвиллиями и жасмином, а их аромат смешивается с солёным дыханием волн. Дожди случаются редко и, если приходят, то, словно лёгкий тюль, закрывают солнце лишь на мгновение. Но минувшей ночью природа нарушила вечный завет средиземноморского лета. На город обрушились ливни. По извилистым улочкам пронеслись бурлящие реки, а серебристая лента, бегущая с Апеннинских отрогов, внезапно сбросила дружелюбную мантию. Теперь это было нечто пугающее, лихо скользящее по античному руслу городского канала. Оно дико шипело и бешено билось о стены, проверяя на прочность массивную кладку.

Вытянув шею, Авель плюнул на спину свирепого монстра, но тот, игнорируя дерзость, продолжил нестись к Лигурийскому морю. Мальчик вставил ботинок в каменный завиток ограждения, сглотнул затаившийся страх и приподнялся. Положение казалось надёжным. Имитируя распростёртые крылья, озорник вскинул руки. Мистраль подхватил его, обдал лицо влажной взвесью и взъерошил волнистые пряди, чёрные, как вулканическое стекло Везувия.

— Потрясно! — воскликнул он и, прищурившись так, чтобы видеть только поток, представил себя альбатросом, реющим над бурлящей поверхностью.

— Я-а-а лечу! Я-а-а лечу!!! — закричал мальчишка, легкомысленно балансируя над клокочущей бездной.

Глава вторая

— Эй, малец, не свались! — кто-то схватил его за шиворот, предотвращая падение. — Ты что, недоношенный, совсем без мозгов? — прохрипел за спиной сиплый голос.

Он обернулся, сползая на тротуар и пытаясь понять значение незнакомого слова. Удаляясь, прохожий медленно обернулся и, сделав загадочный жест рукой, неспешно побрёл восвояси, оставив на память пугающий шрам на лице.

Придя в себя, озорник схватил перепачканный ранец и помчался по набережной, состязаясь с бурлящей рекой.

Река вскоре наскучила, и, пиная консервную банку, он пересёк бульвар, лавируя среди наносов, оставленных мутными водами.

— Хватит уже, сопляк! — осадил его резкий возглас, похожий на металлический скрежет ржавых навесов.

Отскочив от кирпичной стены и издевательски лязгая, банка скатилась к ногам Авеля. Он на мгновение замер и, машинально пнув её напоследок, поднял свои голубые глаза. Путь ему преградила высокая, худотелая тётка. На её угловатом лице застыла тень брезгливого ожидания. «Ведьма», — обожгла его мысль, едва он окинул женщину опасливым взглядом. Так он окрестил хозяйку закоулков, по которым каждый день возвращался из школы.

Консервная банка описала дугу в воздухе, ударилась о ствол дерева и рухнула женщине на голову. Это ошеломило его — к такому он был не готов. Побагровев от ярости, дворничиха оцепенела, но ненадолго. Очнувшись, обезумевшая тетка поменяла захват своих пальцев на древке метлы и, напоминая самурая с мечом, обрушила связку свистящих прутьев на перепуганного мальчишку. Инстинктивно пригнувшись, он почти успел увернуться. Удар пришёлся по спине, прикрытой ранцем, но силы размаха хватило, чтобы тонкие розги изогнулись и больно хлестнули его по затылку. Не удовлетворившись этим, с криками «ах ты мерзавец» она замахнулась снова.

Авель бросился в соседний проулок.

Прошмыгнув мимо окон полуподвальных квартир, мальчишка метнулся к выходу из переулка. Сырой узкий проход с тесными тротуарами не годился для бега. Соскочив на базальтовую брусчатку, он поскользнулся и растянулся во весь рост. Из-под чугунной решётки сточной канавы дохнуло в лицо нечистотами. Ладони вспыхнули от удара о камень, словно натёртые красным перцем, и от жгучей боли потемнело в глазах.

Когда он попытался подняться, получил второй удар по спине. Резко согнувшись, женщина схватила его за ухо и, выкручивая ушную раковину, медленно подняла ошарашенного мальчишку.

— Теперь ты запомнишь меня надолго. Я научу тебя уважать старших.

— Пустите! — захныкал Авель. — Я не хотел. Это вышло случайно.

— Умолкни, гадёныш, — прошипела она. — Где ты живёшь?

Стараясь спасти несчастное ухо, Авель вцепился в её запястье, но это почти не помогло. Жилистая, сухая, как вобла, тётка была слишком сильна для восьмилетнего ребёнка. Мальчик понял, что попал в серьёзную передрягу: если дело дойдёт до родителей, наказание будет суровым.

— Ай, мне больно! Отпусти меня!

— Говори, где ты живёшь!

— Я не знаю, я ещё маленький! Отпусти!

— Сначала к родителям. Веди меня. Живо!

— Сначала ухо… Я не могу так идти.

— Ладно, — зарычала она, хватая его за шиворот. — Топай, — толкнула она ребенка в сторону выхода. — А ну, посмотри на меня, — неожиданно впилась она в него взглядом. — Я знаю тебя, маленький негодяй, — вспыхнули её пепельные глаза. — Ты с улицы Сан-Себастьяна. Пойдем, я найду, где ты живешь.

Упираясь, Авель тщетно пытался вырваться, но она вытолкала его на соседнюю улицу, намереваясь тащить к родителям. Заметив развязавшийся шнурок, он нарочно наступил на него — и тут же упал.

— Что, стервёнок, ноги не держат? — её цепкие пальцы впились ему в воротник.

— У меня шнурки развязались, — буркнул он, бросив исподлобья протестующий взгляд.

— Не дури. Завязывай и вставай, — отпустила она его, выпрямляя нездоровую спину. — О-ох…

Авель вытер нос рукавом и принялся зашнуровывать обувь. Искоса поглядывая на мучительницу, он затянул узел и упёрся рукой в землю, собираясь подняться.

— Вы свою метлу забыли, — сказал он, тянув время.

— Не волнуйся, она никуда не денется.

На мгновение страх сменился любопытством. Он уставился на неё, словно это могло помочь. Непреклонная, она возвышалась над ним, как статуя Немезиды. Тонкие губы с узором мелких морщин, крючковатый нос хищной птицы. Подперев руками бока, Немезида смотрела на Авеля как на мерзкое насекомое.

— Вставай! — рявкнула она.

Мальчик приподнялся и, глядя ей за спину, произнёс:

— Ну вот… А говорили, что ваша метла никуда не денется. Разве не её несёт та синьора?

Попавшись на уловку, женщина обернулась. Авель тут же вскочил и бросился наутёк.

Примыкающий переулок вывел его на соседнюю улицу. Не оглядываясь, мальчик мчался, пока хватало дыхания. Переведя дух, он оглянулся — дворничиха не преследовала его. «Отстала», — выдохнул он с облегчением и направился к дому, всё ещё озираясь.

— Вот гадюка, — прошептал бедолага, прижимая ладонью горящее ухо, красное, как цветущий мак.

Прошмыгнув лабиринтами тесно сбившихся домов, Авель Гросси вынырнул на родную улицу. Она плавно поднималась в сторону Тёмной долины — так жители называли это ущелье. Там, в продолжении улицы Сан-Себастьяна, скрывалась la tenuta di Grossi, семейное домовладение. За последним домом с парадным входом, утопающим в цветочных горшках, городская дорога заканчивалась. Дальше тянулась узкая, извивающаяся тропа.

Глава третья

Стянув с плеч тяжёлый ранец, Авель с облегчением сбросил его на землю. Дыхание восстановилось, и, протерев рукавом пот со лба, он плюхнулся на скамью, пахнувшую древесной прелью. Кто и когда поставил её, Авель Гросси не знал. На заре его жизни она всегда была там и являлась частью его вселенной, а потому он любил присесть на неё, возвращаясь из школы.

Время обеда уже миновало, ведь дорога от scuola San Lorenzo della Riviera [1], занимавшая около получаса, в тот день отняла у него вдвое больше времени. Так выходило потому, что малец по дороге домой не мог пропустить ни одного закоулка, ни единого клёвого места. Что касалось игр за пределами имения, ему не дозволялось теряться из виду, отдаляясь от дома. Строгая мать установила пределы разрешённого расстояния, чтобы держать непослушного сына под наблюдением. Если он вдруг исчезал из её поля зрения, Люсия могла позвать его — и в этом случае он был обязан немедленно появиться. По этой самой причине маршрут от школы до дома был единственным промежутком свободы и возможностью делать всё, что хотелось.

Итак, по стечению обстоятельств это был его единственный шанс исследовать странности внешнего мира. Он казался странным в его глазах, потому что разительно отличался от райской идиллии Тёмной долины. Идиллия же эта почему-то закончилась, когда Авель Гросси впервые отправился в школу. Жизнь его разделилась на: «до» и «после». До — родители в нём души не чаяли. После — придирки, строгости и наказания. Много раз ему доставалось от матери за возвращение с опозданием, но, несмотря на это, он был не в силах сдержать своё любопытство и снова и снова возвращался непоправимо поздно.

Вскинув голову, он посмотрел на ветви, нависавшие над скамьёй. Розовевшие плоды кизила, близкие к созреванию, словно застывший ягодный дождь, пестрели на ветках кустарника. Сорвав несколько ягод, мальчик сунул их в рот. Их кислый вкус ему не понравился — он поморщился и выплюнул косточки: до спелых плодов оставалось ещё две недели. Мальчуган достал из кармана рогатку и, вложив недозрелую ягоду в кожеток, натянул жгут. Снаряд, пронзая листья, исчез в глубине зелёного царства. Вспорхнули с резкими криками сизые сойки и, огрызаясь, скрылись в густой листве соседних деревьев.

Сунув рогатку в карман, он шагнул к краю оврага, чтобы взглянуть на ещё один предмет своего интереса. Здесь, у самого входа в ущелье, горный ручей уходил в подземный тоннель, не дававший покоя его любопытству. Бросив во тьму булыжник и насладившись гулкими стуками камня, доносившимися из таинственной бездны, он неохотно двинулся дальше.

Взобравшись на арочный мостик, сложенный из жёлто-зелёного песчаника, мальчуган перегнулся через каменный борт, чтобы взглянуть на тёмное дно оврага. Там, загадочно поблёскивая и переливаясь всеми оттенками серого, журчала вода. Этот горный, весьма дружелюбный в недождливое время поток обладал магнетической властью над Авелем Гросси. Редко бывало так, чтобы мальчик смог удержаться и не спуститься туда для его изучения. Но сейчас было не до того, и, вздохнув, Авель отправился дальше, пытаясь замедлить время, неумолимо приближавшее его к наказанию. Проходя по тропе, затенённой нависшими над головой ветвями, он с тревогой посматривал вглубь живого тоннеля, думая о неизбежности разговора с матерью. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, Авель глазел вокруг, созерцая свой удивительный мир.

Вдоль ручья обитало эдемское разнообразие жизни, манившее мальчика в свой загадочный мир: пышные заросли бузины, лопухов и хвоща служили убежищем для разного рода живности. Пройти мимо было немыслимо: змеи, жабы, ярко-зелёные лягушки и огромные богомолы — всё это было предметом его любопытства. Тропинка то поднималась, то опускалась почти до самой кромки воды, повторяя изгибы отвесного склона. Огромные валуны, поросшие мхом, расселись повсюду, где только могли. Остальное пространство захватили деревья. С их тяжёлых ветвей сонливо свисали лианы.

— Авель! — неожиданный голос соседки оборвал тонкую нить его детских фантазий.

— Добрый день, синьора Долли, — ответил он исподлобья, спеша пройти мимо.

Его и без того терзало чувство вины, из-за чего не возникало желания смиренно выслушивать её увещания. Но она не могла пропустить молча мимо себя никого из соседей — тем более этого мальчика.

— Твоя мать искала тебя и ждёт дома с розгой, — предупредила она. — Спеши скорее и не задерживайся. Люсия только что была у меня и сказала, что ты несносный ребёнок, — бросила она ему иронично вдогонку. — А каким должен быть ребёнок в его возрасте? — проворчала она уже себе под нос, когда годы и одиночество напрочь избавили её от последних остатков строгости.

Дом этой весёлой старушки с озорным чувством юмора приютился по левому склону. На пути вглубь ущелья он стоял первым, а потому проскользнуть незамеченным удавалось редко кому. Эта почтенная женщина отвела себе роль хранительницы того цветущего сада, что скрывался внутри. Никто из соседей, живших в глубине долины, не мог проследовать мимо и избежать вопросов, касавшихся семейного благополучия.

Она была вдовой уже многие годы, и, кроме дочери, жившей где-то в Южной Италии, её редко кто навещал. Одиночество и изоляция от городского общества оказались, пожалуй, главными причинами её излишнего любопытства к жизни соседей. Она знала всё обо всех в Тёмной долине. Её маленький живописный домик, сложенный из природного камня, уютно устроился на природной террасе. В тени замысловатых ветвей старого граба он выглядел сказочно. Потемневшие стены с тыльной стороны оделись тёмно-зелёным плющом, а черепичная крыша покрылась лохматым мхом. К дому вела дорожка, мощённая сланцем, которого там имелось в изобилии. Синьора Долли владела ухоженным садом. Ветви его деревьев свисали над проходившей мимо тропой, давая возможность стащить какой-нибудь спелый фрукт. Пожилая вдова питала симпатию к Авелю и искренне о нём беспокоилась. Дочь вдовы и мать мальчика были подругами детства.

Виллеты там не теснили друг друга, как за пределами этого рая. Между ними простирался дикий лес и довольно большие пространства. Это давало возможность уединённого проживания тем немногим семьям, что нашли свой приют в гостеприимных объятиях Тёмной долины. Почему тёмной — никто не знал, ведь долина была орошаема солнечным светом и бурлила жизнью во всех её проявлениях. Тёмной она лишь казалась извне — по вине вездесущей тёмно-зелёной хедеры и серой мглы, возникавшей там в дождливое зимнее время. А может быть, тёмными были её обитатели в представлениях тех горожан, что проживали поблизости. Как бы то ни было, в этом лесном раю на крутых горных склонах приткнули свои жилища восемь семей, чьи ещё недалёкие предки нашли здесь убежище в смутные времена двух прошлых столетий.

Остался последний отрезок пути. Он сбавил шаг и посмотрел на свои ботинки. Покрытые подсыхающей коркой бежевой глины, они шелушились грязными струпьями. Где и как он нашёл эту липучую грязь, он уже и не помнил. Штаны тоже оказались не в лучшем виде. И с этими досадными свидетельствами непослушания ему предстояло явиться домой. Надо было немедленно что-то сделать, прежде чем это увидит мать. Проливные дожди хорошо пропитали землю: она сочилась влажными испарениями, пахла глиной, травой и ещё — приключениями. Это усложняло задачу: изучить все интересные окрестности и при этом явиться домой в надлежащем виде.

На том участке тропа опускалась до уровня серебристых вод, тихо скользивших по ребристому руслу. Авель спустился вниз и очутился у небольшой полукруглой чаши глубиной не более полуметра. Такие попадались на всём протяжении и местами шли одна за другой в виде зеркальных маршей. Его школьная форма пребывала в таком состоянии, что самым разумным было бы погрузиться в воду целиком, как в ванну, и так отмыться. Мать поверила бы, что непутёвый сын свалился в ручей, и лишь отчитала бы его. К его несчастью, он до этого не додумался и стал счищать грязь со штанов скомканной веткой папоротника, окуная её в воду. Липкая глина лишь сильнее втиралась в ткань — и в конце концов он оказался ещё и насквозь промокшим. Пришлось ждать, пока подсохнет одежда, а тем временем у него появилась возможность более тщательного знакомства с этим местом.

Солнечные лучи, пронизывавшие прозрачную воду, открывали всё содержимое бассейнов. Их и без того глянцевую поверхность продолжали упорно полировать водомерки. Две испуганные лягушки прыгнули прямо в центр, на мгновение испортив их труды. Переливающаяся серебристая лента, поющая мелодичным журчанием маленьких колокольчиков, перетекала из верхних чаш в нижние. Множество мерцающих отражений света и тени завораживали взгляд маленького мечтателя. Только такой юный натуралист, как он, мог находить во всём этом непостижимый для взрослых источник ни с чем не сравнимого счастья.

Береговые склоны этой экосистемы облюбовали членистоногие — пресноводные крабы, некогда обитавшие в горных ручьях. Выкапывая небольшие норы, они складывали у входа в своё убежище комочки мокрого грунта, формируя нечто, похожее на ласточкино гнездо. Закончив работу и деловито расставив в стороны клешни, они располагались у входа и начинали пускать пузыри.

На дне одного из бассейнов красовался увесистый плоский камень. Авелю показалось, что он различает на нём какую-то надпись. Приблизившись, мальчик попробовал рассмотреть её, но сквозь толщу воды не мог прочитать.

С большой неохотой Авель оставил своё занятие и стал пробираться наверх, лавируя меж кустов диких лилий. Выбравшись на дорогу, малыш подобрал свой неопрятный ранец и направился к дому. Кот Самсон, облюбовавший арку над входом во двор, бросил тревожный взгляд на мальчишку. В его зелёных глазах затаилась ухмылка: «Ох и достанется же тебе сейчас от Люсии».

[1] Общеобразовательная школа Сан-Лоренцо (итал.).

Глава четвертая

На следующий день Авель Гросси проснулся с рассветом. Желая как можно скорее окунуться в свой восхитительный мир, он не хотел оставаться в постели. Родители спали: был обычный воскресный день, когда они по привычке вставали позже. Это обстоятельство не позволяло ему покинуть койку — по обычаю они поднимались первыми. Он ворочался, не зная, чем себя занять. Пружины старой кровати противно скрипели, озвучивая его нетерпение, и в конце концов разбудили мать.

— Почему ты не спишь? — прозвучал сонный голос Люсии из родительской спальни.

— Не хочу, уже проснулся, — произнёс он почти шёпотом, боясь разбудить отца.

— Поспи ещё. Сегодня воскресенье, тебе не идти в школу, — попыталась она угомонить сына.

— У меня каникулы, и даже завтра не нужно в школу, — поспешил возразить мальчишка.

Мать ничего не ответила, продолжая дремать.

— Мам, я хочу встать, — не унимался он, вновь разбудив её, но теперь уже себе на беду.

— Зачем? Что ты собираешься делать в такую рань? — спросила она, заглядывая в дверной проём его комнаты.

— Хочу поиграть в саду, — оживился он, осознав, что всё же вынудил мать подняться.

— Что там случилось? — послышался голос отца из спальни.

— Этот невыносимый ребёнок рано встаёт, когда ему не надо идти в школу, но, когда надо, его не поднять, даже стреляя из пушки, — сказала Люсия мужу и пошла одеваться.

— Ну пожалуйста, можно мне встать? — бросил ей вдогонку Авель.

— Какой упрямый! — не выдержав, она вышла из спальни, застёгивая на ходу халат. — Ну вставай, иди умываться.

Мать, уже забывшая субботние проделки сына, вдруг снова вернулась к ещё не угасшему недовольству:

— Вчера опять пришёл домой грязный, как поросёнок! — повысила голос Люсия. — Поставь кастрюлю с водой на плиту, нагрей её и выстирай свой школьный мундир с мылом и щёткой. Это тебе в наказание за вчерашнее. Понял?

— Да, мама, — понуро выдохнул мальчик.

Теперь ему не хотелось вставать, но выбора уже не было. Он тяжело вздохнул, проводив разозлённую мать недовольным взглядом.

— И хорошо заправь постель, — строго добавила женщина, направляясь на кухню.

— Вот оса жгучая, — шепнул он ей вслед, отметив блеснувший атласными бёдрами халатик, затянутый на осиной талии.

Позже, за завтраком, вновь вернулись к вопросу о его вчерашних приключениях. С тех пор как Авель пошёл в scuola elementare, мать была с ним особенно строга. Отец, напротив, многого не требовал и старался смягчать её чрезмерные наказания. От Люсии, проницательной матери, не ускользал ни один признак его тайных проделок. Пристально посмотрев на сына, она догадалась, что вчера что-то случилось, и не могла оставить этот вопрос невыясненным. Пытаться её обмануть было немыслимо — от неё не мог ускользнуть ни один момент его жизни. Как ни пытался он иметь хоть какие-то личные тайны, мать неизменно старалась их раскрыть и держать под контролем.

— Куда ты вчера снова залез? — строго спросила она.

Он с трудом проглотил кусок пирога, застрявший в горле, и виновато взглянул на неё.

— Ну, рассказывай, — сказала она, не отводя пронзавшего взгляда угольных глаз.

Мать казалась ему самой красивой женщиной на всём белом свете. Отец был с ним полностью солидарен. Она действительно обладала редкими внешними данными: высокая, грациозная, с аристократически правильными чертами лица античной богини.

«Бриллиант, случайно выпавший из испанской короны и закатившийся на осколки Римской империи, — говорил Альбано. — Италия должна выплачивать ей грант за особый вклад в генофонд страны».

Отхлебнув кипяток из белоснежной кофейной чашки — который она цедила непостижимым для сына образом, несмотря на температуру, несовместимую с уязвимостью человеческой плоти, — Люсия продолжила:

— Я жду объяснений, Авель.

С каждым месяцем учебного года ему становилось всё труднее находить с ней общий язык. Она не умела быть ему другом, а это не располагало ни к откровенности, ни к ожиданию понимания. По мере взросления психологический барьер между ними непрерывно рос. На подсознательном уровне мальчуган понимал, что мать с ним слишком сурова и несправедлива, но выразить свои чувства не мог — в силу возраста, небогатого опыта и простого непонимания, как это можно сделать к пользе для обоих. Так и усугублялась проблема их отношений. Казалось, лишь некое третье лицо могло бы сыграть роль посредника между ними.

— Посмотри, — обратилась она наконец к мужу. — Кто-то ему вчера оторвал ухо. Оно до сих пор красное, как помидор.

Отец поднялся из-за стола и подошёл взглянуть.

— Да, действительно, — наклонил он голову сына, стараясь разглядеть.

— Останется теперь лопоухим! — вынесла вердикт Люсия.

Испуганный Авель прижал ухо ладошкой. В школе дразнили детей с оттопыренными ушами. В голове зазвучало: «Лопух, лопух!»

— Люсия! — одёрнул её Альбано, садясь обратно за стол. — Он мальчишка. Чего ты ждёшь от него? Думаешь, он будет сидеть у твоей юбки? Тогда следовало рожать дочь.

— Я хочу, чтобы он сидел дома и не шатался там, где не следует! Хочешь, чтобы из него вырос преступник?

— Ну, сразу преступник… Не сгущай краски. Мальчишка просто растёт, и не может быть такого, чтобы он нигде и никогда не нашкодничал.

— Рассказывай, Авель, во что вляпался на этот раз? — спокойно продолжил он, обращаясь к сыну.

Делать было нечего, и он рассказал о своих неприятностях и о том, от кого получил рваное ухо. Отец, узнав о таком обращении с сыном, вскипел от негодования и собрался идти на поиски той дворничихи.

— Я знаю эту ведьму и где она живёт, — прорычал Альбано.

Строгая Люсия не одобрила этого и возразила:

— Ну и что ты ей сделаешь?

— Пойду и дам ей по морде!

— Ты с ума сошёл? Она женщина. Тебя привлекут за это.

— Я не в этом смысле. Я его отец, а ты мать — и только у нас есть право его наказывать. Я должен поставить её на место и сделать так, чтобы эта безумная никогда больше не прикасалась к нашему сыну. Иначе я ей ноги повыдёргиваю.

— Он огрел её банкой по голове, — Люсия кивнула в сторону сына, едва скрыв улыбку. Теперь ситуация казалась ей почти комичной. — Завтра, когда будешь идти на работу, найдёшь её и спросишь. В конце концов, мы не знаем всего: сорванец мог и навыдумывать.

Отец посмотрел на Авеля и облегчённо вздохнул. Поморщившись от мысли, что ему придётся встретиться с этой «звездой района», он наконец огласил решение:

— Ладно, достаточно на сегодня мусолить это.

— Чтобы больше не шлялся по этим улицам! Ты понял? — строго пригрозил Альбано.

— Да, папа, — сконфуженно опустил глаза мальчик.

Глава пятая

Как и все остальные дома Тёмной долины, их дом был сложен из жёлтого камня, характерного для этой горной местности. Небольшой, но уютный, он притулился к отвесной стене левого склона, рискуя попасть под оползень. В том сейсмически активном регионе выбор такого места для жизни мог показаться странным. Однако Альбано, который всегда боялся, что однажды при сильном толчке гора похоронит их заживо, не выбирал его сам. Это сделали дальние родственники Люсии, больше опасавшиеся угроз со стороны разных этнических групп, чем самой природы.

В узком, замкнутом ущелье мест для застройки было немного. Те пологие склоны и обрывистые террасы, где можно было приткнуть хоть какой-нибудь домишко, в своё время заняли первопроходцы. Как правило, поколения, основавшие город, селились в местах с видом на море, где живописная бухта уже веками служила источником пропитания. Трудно теперь сказать, чем на самом деле руководствовались те восемь семей, которые выбрали это место. Альбано ломал себе голову, пытаясь понять, как и где он мог бы отвоевать у склонов хотя бы ещё один клочок земли под овощи. Разбить огород в подобных условиях было сродни воздвижению легендарных висячих садов Семирамиды. Навуходоносор определённо оценил бы талант этого мастера.

Дом и сад Люсии достались ей от любимой бабушки. Хотя сад и не был большим, он всё же снабжал семью приличным количеством персиков, апельсинов и яблок разных сортов. Имелись также кусты фундука, который лесные птицы разнесли по округе. Теперь в дикорастущем виде он прорастал повсюду, что в особо плодородные годы приводило к нашествию белок. Были ещё виноградник и с десяток олив — от них, впрочем, в сыром ущелье не было очевидной пользы.

— Как дела, папа? — спросил Авель, найдя отца за работой на склоне, возвышавшемся над домом.

— Хорошо, сынок, — тепло улыбнулся отец.

— Тяжёлая работа? — деловито продолжил сын.

— Да, ещё как, — посетовал тот. — На этом участке много камней. Сначала нужно всё выровнять, а затем выбрать булыжник. Для сада эта земля непригодна — лишь верхний слой перегнивших листьев ещё сгодится на что-то. Мне нужно сделать террасы, укрепить их, засыпать плодородной почвой — и только потом можно будет вырастить то, что нам нужно. Я родился и вырос на Тавольере-делле-Пулье, где урожай получается без этих неимоверных усилий. Ты даже представить не можешь, как там всё растёт. А эта земля — проклятие для земледельца. Я много раз говорил твоей матери, что хочу вернуться на плодородные земли моих предков, благословенные Богом, — тяжело вздохнул он, вытер пот с лица и замолчал.

— А мама что говорит?

— Не хочет покидать это место. Она здесь выросла и даже думать не желает ни о каком переезде, — с досадой ответил он, втыкая лопату в землю.

— Я тоже никуда не хочу уезжать, — понуро выдохнул Авель. — Мне здесь нравится.

— Неудивительно: ты здесь родился, и это твой мир. Пока ты не видел другого, тебе всегда будет казаться, что нет ничего лучше. Всех людей тянет на родину — это естественно.

— А тебя тянет на родину, папа?

Альбано подумал и ответил:

— Мне очень нравятся эти горы, но прокормиться здесь сложно, — излил он сыну душу и погрузился в раздумья.

— Папа, у меня к тебе просьба, — прервал молчание Авель.

— Да, я тебя слушаю, — очнулся отец.

— Можешь мне дать твои инструменты? — робко спросил мальчуган.

— Какие инструменты? — посмотрел на сына отец.

— Твои, плотницкие.

— Зачем они тебе?

— Я хочу построить домик в лесу.

— Забавно, — сказал Альбано, насмешливо улыбаясь. — Тебе плохо с нами, и ты хочешь поселиться отдельно? — подшутил он над сыном.

— Да нет же, папа, я просто хочу построить домик на дереве.

— На дереве? — искренне удивился отец. — Почему именно на дереве?

Присев на уровень сына, он посмотрел в его голубые глаза — как считалось, доставшиеся от него, — и серьёзно спросил:

— Если я дам тебе инструменты, из чего ты построишь дом?

— Из деревянных досок, — поспешил ответить мальчик.

— Они уже есть у тебя?

— Нет, но я собираюсь искать. Я видел доски разных размеров, которые люди выбрасывают в мусор.

Отец задумался над интересной идеей сына и сочувственно произнёс:

— Ты очень молод, сынок. Тебе всего восемь лет. Этот проект для тебя слишком сложен. Ты не сможешь его осилить, тем более в одиночку.

Авель обиделся, решив, что это отказ.

— Ладно, допустим, сможешь. Но где ты собираешься найти столько досок, чтобы их хватило хотя бы на маленький домик?

— У меня есть друг, который мне поможет.

— Твой друг Оливер — такой же малец, как и ты. Чем он может тебе помочь?

— Так ты мне дашь инструменты? — с явной обидой в голосе ещё раз спросил сын.

Отец встал, положив руку ему на плечо, и задумался. В те времена даже простой плотницкий набор инструментов стоил немалых денег. Дать их малолетнему сыну таскать с собой в лес было бы безрассудством. Авель понял намёк и насупился. Отец постарался смягчить ситуацию и сменил направление разговора.

— Ладно, сын, давай рассуждать. Сколько досок тебе понадобится? Ведь прежде чем брать инструмент в руки, нужно иметь материалы — иначе что ты будешь с ним делать? У тебя уже есть доски?

— Нет, папа.

— Тогда что тебе нужно сделать сначала?

— Найти доски.

— Правильно, но не совсем.

— Почему, папа?

— Потому что сначала ты должен посчитать их необходимое количество. Но есть ещё одна задача — самая главная. Знаешь какая?

— Ну, наверное…

— Ты должен сделать проект своего дома, — помог он сыну. — Видишь, как всё непросто? Можешь теперь перечислить всё по порядку?

Авель задумался.

— Отлично, сын. Как только закончишь последний этап, тогда и рассмотрим вопрос инструментов. Видишь, как много всего? Тебе придётся потратить на это все каникулы — и даже тогда работы останется немало. Подумай хорошенько, — потрепал он сына за голову.

— Я уже всё обдумал, папа.

— Когда?

— Когда целый год ходил в школу.

— Теперь понятно, почему хромает твоя успеваемость. Вместо учёбы голова забита фантазиями.

Авель поник, решив, что отец его не одобрил. Заметив это, Альбано продолжил:

— Хорошо, я помогу тебе с постройкой. Но ты должен пообещать, что больше не будешь нервировать мать плохими оценками. Ты же знаешь, как она переживает из-за твоей учёбы. Давай заключим договор: в следующем учебном году ты приложишь все старания, чтобы выправить успеваемость. Закончишь год хорошо — я помогу тебе построить твой домик.

— Хорошо, папа, — расцвёл мальчуган, обнимая отца.

Глава шестая

В школу San Lorenzo della Riviera [1] Авель вернулся с тем же неугомонным духом, с каким носился все летние месяцы. Те каникулы тенистые склоны Тёмной долины так и не смогли до конца напоить его летними одиссеями. Энергия, обитавшая в нём, прорывалась и дальше сумбурными всплесками активности, вызывая серьёзную озабоченность учителей. Мальчик ворвался в первую четверть, как морской ветер, срывающий со стен плакаты и сметающий ученические тетрадки с парт. Когда два встречных ветра по имени Авель и Оливер сталкивались друг с другом, они превращались в торнадо, разносившее вдребезги всё на своём пути.

Разъединившись с кузеном, Авель влетел в класс, сбивая с ног нерасторопных девчонок.

— Авель Гросси! — заорал взбешённый синьор Габриэль Гарсия, maestrounico [2]. — Вон из класса! Выйди и зайди как положено!

Увидев рассерженного учителя, Авель тут же угомонился, вышел и вошёл снова — уже спокойно. Мария сдвинула портфель, ожидая, что он приземлится рядом, как в прошлом году. Но синьор Габриэль раздражённо рявкнул:

— Авель Гросси, за пятую парту в среднем ряду!

Авель направился туда и недовольно плюхнулся на скамью. Снизу тут же послышался гулкий удар башмака по сосновой доске под его ягодицами — приветствие Александра, всегда занимавшего целую заднюю парту.

Первым уроком был итальянский. Учитель задал сочинение на тему «Как я провёл лето». Авелю это понравилось. Он красочно описал свои приключения, наделав уйму орфографических ошибок и изрядно расстроив преподавателя.

— Гросси, за изложение — пять, за правописание — двойка.

Кому из них пришла в голову следующая идея, они уже не помнили, но, как всегда, ответственность легла на старшего: Авель с кузеном натёрли мылом полы в вестибюле школы. Попросившись выйти под предлогом «мне в туалет», они прилепили по два куска мыла к подошвам и катались по мраморному настилу, пока их за этим не застала уборщица. Мальчишки тут же смылись, но женщина успела их разглядеть.

Всё бы ничего, но она решила внести и свой вклад в происходящее. Не подозревая, чем именно испачкан пол, женщина принялась смывать натёртые линии. Шлёпнув мокрой тряпкой по мрамору, она усердно водила шваброй по исполосованной поверхности. Её старания закончились страшным грохотом: перевёрнутое ведро покатилось по вестибюлю через весь зал.

Она ещё не успела подняться с колен, как над её головой прозвенел звонок большой перемены. Двери классов распахнулись как по команде. Две сотни пар топочущих ног ринулись к выходу. Две лавины оголтелых учеников из разных коридоров встретились в вестибюле. Крики, визг и шлепки о пол наполнили помещение оглушительным шумом. Учителя насторожились. Это услышал даже директор школы, чей кабинет располагался в другом крыле здания.

Поскользнувшись на мыле, бедная уборщица не успела подняться, как её тут же снесло потоком бегущих детей. Стоило им ступить на полированные мраморные плиты, как они разлетались по ним, словно горох. Падая один за другим, школьники скользили, сбиваясь в вопящую кучу, до смерти перепугавшую несчастную женщину.

Синьор Лоренцо Витале, почтенный директор, выскочил в коридор. Услышав, откуда доносится шум, грузный мужчина, напоминая футбольный мяч, покатился в сторону вестибюля, отсвечивая глянцевой лысиной и забавно размахивая пухлыми руками. Прибыв на место, он не смог вымолвить ни слова. Его слабое сердце билось так интенсивно, что кислород, насыщавший кровь, словно иссяк. Он стал задыхаться, хватаясь за стены. Увидев это, заведующая учебной частью бросилась поддержать вздумавшего потерять сознание синьора Лоренцо.

Виновников нашли немедленно и доставили в кабинет директора.

— Завтра явитесь в школу с родителями! — рявкнул он на двух скукожившихся мальчишек. — Вам понятно? — прохрипел директор, хватаясь за сердце. Нервничать ему было нельзя: врачи категорически запрещали.

— Да, синьор, — синхронно кивнули два обалдуя.

— А теперь вон отсюда! — прогремел он, падая в кресло и вытирая салфеткой капли пота со лба.

Затишье в школе длилось недолго. Подсмотрев у старшеклассников новую версию старой шутки, Авель решил её повторить. Пугалка была предельно проста — недаром говорят, что всё гениальное просто. Всего три детали, и бешеный «скорпиончик» готов валить в обморок слабонервных девчонок.

Изделие собиралось за две минуты. Его компонентами были обычная женская шпилька-невидимка, большая пуговица от пальто и тонкая резинка. Шпилька с резинкой превращались в крошечный лук, но не для стрельбы. Вместо стрелы использовалась пуговица с продетой в неё тетивой. Оставалось лишь взвести устройство: вращая пуговицу, насаженную на резиновый жгут, за пару минут достигали нужного напряжения. Стоило отпустить — и предмет начинал бешено вращаться. Однако главным была не механика, а прелюдия.

Скорпиончик, готовый к миссии — взведённый и завёрнутый в небольшой бумажный пакетик из тетрадного листа, — демонстрировался девочкам.

— Я нашёл во дворе большого красного скорпиона. Кажется, он не живой, — сообщалось с видом первооткрывателя.

На перемене Авель испытал игрушку. Выбрав группу девчонок, он предложил осмотреть ядовитое членистоногое. Одна из них тут же согласилась. Не подозревая подвоха, она развернула пакетик. Как только последний сгиб бумаги освободил «скорпиона», тот бешено забился в её руках, громко хлопая и создавая иллюзию вырывающегося наружу монстра. С визгом перепуганные девчонки бросились врассыпную. Никто даже не понял, что это была игрушка.

Два дня озорник забавлялся, пока одна слабонервная не упала в обморок, ударившись головой о стояк питьевого фонтанчика. Девочку привели в чувство. К счастью, тугая коса смягчила удар, и обошлось без травм. Так Авель Гросси снова оказался в кабинете директора, а на следующий день — уже с разъярённой матерью.

Люсия, неоднократно бывавшая у директора, очаровала синьора Лоренцо. В её присутствии он путался и запинался — казалось, был безнадёжно влюблён. Это пикантное обстоятельство, похоже, и спасало взбалмошного мальчишку от отчисления. Однако на этом похождения не закончились: прошла неделя, и новая дерзкая выходка двух сумасбродов повергла в ступор весь учебный совет уважаемой школы.

В один солнечный день на здание школы с неба обрушились камни — булыжники размером с грейпфрут. Они прилетали по три-пять штук, ударялись о крышу и с грохотом скатывались по черепице во двор. Некоторые не долетали, два разбили окна, одно — вдребезги, разнеся в щепки центральную раму. Случилось это в отсутствие учеников: в школе находился лишь сторож.

На следующий день в лесу, на склоне холма у подножия школы, обнаружили катапульту. Это был ствол молодого дерева высотой пять-шесть метров с рогатиной на конце, к которой крепилась небольшая плетёная корзина — вроде тех, что используют рыбаки. На расстоянии, равном длине метательного плеча, находилось другое дерево, спиленное в виде короткой рогатины высотой около полуметра. Эта часть, по-видимому, служила спусковым механизмом, удерживая метательный ствол верёвочной петлёй. Сомнений не оставалось: устройство соорудили для обстрела старинного здания школы, напоминавшего средневековый замок. Со склона оно было видно как на ладони и подверглось настоящей бомбардировке.

В тот месяц в городском кинотеатре шла премьера фильма о рыцарской доблести Средневековья. В одном из красочных эпизодов осады замка как раз демонстрировалось применение метательных машин. Кому-то эта идея явно пришлась по вкусу, и катапульту испытали на ни в чём не повинном здании школы. Кто решился на такую дерзость, так и осталось невыясненным, однако смутные подозрения всё же пали на двух сорванцов из Тёмной долины.

[1] Общеобразовательная школа Сан-Лоренцо (итал.).

[2] Учитель начальных классов (итал.).

Глава седьмая

Лето вступало в свои права. Дрожа над поверхностью раскалённой брусчатки петлистых улочек, ввысь струился полуденный зной. По небу носились ласточки, а в головах двух непосед метались идеи о сногсшибательных приключениях. Городок за пределами Тёмной долины погрузился в летнее пекло. Выходить из благодатной лощины, где свежо даже в жаркое время, совсем не хотелось. Найти тысячу развлечений можно было и в пределах зелёной обители.

Свесив ноги с арочного моста, изогнувшегося замшелой дугой над горным потоком, Авель и Оливер сидели в раздумьях — быть или не быть их подземному приключению. Чёрная глотка туннеля манила своей таинственностью, но вместе с тем пугала тьмой неизвестности.

— Нам нужно туда спуститься, — решительно посмотрел Оливер на журчащий ручей. — Там нас точно ждёт что-нибудь интересное.

Авель задумался. Кузен Оливер был настоящим мастером навлекать неприятности на товарища. Виноваты всегда были оба, но ответственность возлагалась на Авеля. Ему доставалось ещё и от тётки. Получалось так потому, что он был на несколько месяцев старше сына Инес, а потому и вина его была больше.

— Если твоя мать узнает, я вновь окажусь крайним.

— Она не узнает. Мы только посмотрим, что там внутри и куда он ведёт.

— Давай бросим монетку, — предложил Авель, надеясь, что выпадет не идти на мокрую авантюру, ведь как минимум придётся вернуться домой в промокших ботинках.

— Орёл или решка? — Оливер подбросил монету, ловя на лету блеснувшую лиру.

— Орёл — не идём, — ухмыльнулся Авель.

— Решка — идём, — хихикнул кузен.

Заводила разжал кулак: два колоска вокруг цифры пять сообщили решение. Авель достал фонарь, полагая, что лира берёт ответственность на себя.

Туннель с дугообразным сводом из каменной кладки плавно спускался в кромешную тьму. По полу журчала вода, разнося металлическое эхо. В глубине клокотало, но темнота надёжно скрывала подробности подземелья. С краю располагалась продольная полоса — очевидно, для персонала, обслуживавшего коммуникации. Его, конечно, никто никогда не видел, ибо, по меньшей мере на коротком веку двух малолетних авантюристов, гидросистема служила исправно. Кто и когда построил туннель, никто не помнил, а потому объект этот был весьма любопытной целью для изучения двумя юными диггерами.

— Говорят, под городом есть катакомбы, — шепнул Оливер.

— Что ещё за катакомбы?

— Ты что, не знаешь?

— Нет, — пожал плечами Авель.

— Подземелья, — удивлённо вздохнул Оливер.

— А, подземные ходы… Так бы и сказал.

— Да, но они называются катакомбами.

В отличие от Авеля, Оливер имел склонность к широкому кругу общения со сверстниками городского района, прилегавшего к Тёмной долине. Дворовые футбольные матчи предоставляли массу возможностей для разного рода осведомлённостей, циркулировавших среди детворы. Кузен оказался для Авеля весьма ценным информатором относительно слухов, бытовавших среди подростков. Подземные катакомбы, пещеры и древние замки, затерянные в горах, доходили до Авеля отголосками всевозможных поверий, легенд и пересказов.

Футбол, как ни странно, был вне сферы его интересов, из-за чего для остальной детворы он выглядел странным. И действительно, как в те годы можно было не быть фанатом такой футбольной команды, как «Ювентус»? Ведь такие легендарные игроки, как Дино Дзофф, Джампьеро Бониперти, Мишель Платини и Збигнев Бонек, были бесспорными идолами всех итальянских мальчишек. Однако Авель не разделял их восторга и потому заслужил неприятие сверстников.

Они углубились метров на сто. Позади ослепительной аркой сиял вход в туннель. Видимость выхода вселяла уверенность, однако труба повернула направо, погасив последний луч света. Диггеры остановились. Авель направил фонарь в темноту, но видимость не превышала десятка метров. Тёмно-влажная глотка с жадностью поглощала тускневший луч.

— Что, если сядут батарейки? — выразил опасение Авель.

— А что, они старые?

— Ну, немного. Фонарик отца. Я не знаю, сколько тот им пользовался до настоящего дня.

— Назад сможем идти и без фонарика. Эта дорожка выведет нас. Пойдём, держась за стену, а после изгиба появится свет на выходе. У меня на всякий случай спички есть, дома стащил, — похлопал по оттопыренному карману Оливер.

— Сдаётся мне, мы выйдем к реке или к морю, — заключил Авель.

— Тогда назад вернёмся по улице.

Неожиданно тротуар прервался. Справа примыкал смежный туннель. Путники остановились в раздумьях.

— Этот, который прямо, выведет нас к реке, — предположил Авель.

— Тогда пойдём в этот, — предложил кузен.

Авель направил луч фонаря в ответвление. Боковой туннель мало чем отличался, разве что тем, что по его руслу едва сочилась вода.

Друзья без особых приключений преодолели около сотни метров, как вдруг из темноты донёсся одиночный стук, похожий на удар камня о камень.

— Что это? — шепнул Оливер.

— Не знаю. — Авель напрягся, готовый бежать.

— Посвети, посвети, — взмолился перепуганный кузен.

Свет фонаря не высветил ничего живого.

— Может, просто камень упал, — выдвинул версию старший.

— Как он мог упасть сам по себе?

— Ну не знаю… Может, выпал откуда-то, — предположил Авель.

— Я за тобой, — опасливо оглянулся Оливер.

— Хорошо. Если что — бежим.

Они осторожно продвинулись на несколько метров. Тишину нарушали лишь мерные звуки пронзительных капель, падавших в мелкие лужицы. Пахло сыростью и даже затхлостью — это говорило о том, что боковой туннель по каким-то причинам уже не служит водоотводом. Мрачные своды местами сочились влагой, чернея склизкими пятнами над головой, а на полу поблёскивали грязные лужи. Возникло чувство гнетущего дискомфорта — ощущение, возникающее, когда вторгаешься на территорию, у которой есть свой хозяин.

— Здесь кто-то живёт, — прошептал Оливер.

— С чего ты взял?

— Я чувствую… Мы здесь не одни.

— Не дрейфь, — осадил его Авель. — Сам затянул меня в эту дыру, а теперь трусишь.

— Я не трушу, — кузен пихнул его локтем.

— Э, полегче, а то схлопочешь.

Кузен хихикнул, проворчав какую-то шутку. Он всегда прибегал к такому приёму, когда хотел отвлечься от внутренних страхов. А ещё смеялся тогда, когда дети обычно плачут. Иногда, в шутку, затевал потасовку и, получив сдачи, глухо смеялся, превозмогая боль. Таковы были странности Оливера. В его компании Авель становился другим, и потому вопрос, кто на кого в действительности плохо влиял, оставался спорным. Из всех троих внуков Оливер был любимчиком деда Мигеля и по этой причине имел привилегии.

В глубине вновь послышался непонятный звук. Кузен схватил Авеля за рубаху.

— Там кто-то есть… — просипел за спиной Оливер.

Тьма бокового туннеля — плотная, почти осязаемая, словно нечто живое, — душила двух сорванцов, дерзнувших забраться в её владения. Слабый луч фонаря в руке Авеля был не способен рассеять страх присутствия некой невидимой сущности рядом с ними. Тяжёлый воздух, пропитанный сыростью и каким-то почти металлическим запахом, от которого у мальчишек похолодело в груди, ещё сильнее давил на неокрепшую психику. Оливер жался к кузену. Его пальцы нервно цеплялись за друга, но глаза продолжали блестеть смесью страха и любопытства. Тишина, наступившая после странного стука, стала гнетущей. Подземелье затаило дыхание, будто выжидая чего-то. Авель сжал фонарь крепче, стараясь не выдать, как колотится сердце.

— Это была дурацкая идея, — прошептал он.

Оливер тяжело сглотнул слюну.

— Гляди! — указал пальцем на стену старший кузен.

Луч фонаря выхватил грубо выцарапанный рисунок: фигура с пустыми глазницами, сжимающая посох, и символ под ней — круг с пятиконечной звездой внутри — и нечитаемая надпись на латыни. Авель вопросительно посмотрел на Оливера, но тот лишь мотнул головой, давая понять, что готов вернуться.

— Мы уже тут, — шепнул Авель. — Надо узнать, что это значит.

Не успел Оливер возразить, как из глубины туннеля донёсся звук — тяжёлый стук, словно кто-то уверенно шёл в их сторону. Это был не естественный звук падения водных капель, разносившийся эхом внутри. Нет — это был ритм тяжёлых шагов по камню, смешанный со шлёпаньем по воде, от которого кровь застыла в жилах. Вспотевший фонарь мигнул, луч ослаб. Тьма, почуяв их уязвимость, ещё сильнее сдавила грудь.

— Мама… — прохныкал Оливер, вцепившись в руку кузена так, что тому стало больно.

— Бежим! — крикнул Авель, толкая окаменевшего друга в спину.

Они бросились наугад, не разбирая дороги. Шаги за спиной продолжали бить гулким эхом по каменным сводам. Вода хлюпала под ботинками. Фонарь метался лучом по стенам, бросая рваные тени на склизкие камни. Послышался низкий хрип — то ли рычание, то ли зловещий шёпот, от которого волосы встали дыбом.

Туннель повернул. Проход сузился, заставляя мальчишек держаться за стены. Кузен Оливер поскользнулся и растянулся на мокром полу, сдирая склизкую жижу одеждой. В ужасе он попытался подняться, но вновь шлёпнулся, взвыв от боли. Авель рванул его за ремень, помогая подняться. Тот оглянулся.

— Не останавливайся! — пихнул его Авель. Его голос дрожал, но в нём всё ещё жила дерзость, вечно толкавшая на авантюры.

Они неслись, петляя по лабиринтам. Туннель разветвлялся. Обезумевший от страха Оливер, не разбирая дороги, просто бежал, не раздумывая, куда. Он сворачивал то влево, то вправо, надеясь, что случайный выбор выведет их к спасению. Стены, покрытые глянцевой слизью, мелькали в свете фонарика, который то и дело мигал, грозя отключиться.

Они влетели в тупик — узкий закуток с кучей битых кирпичей у замурованного выхода. Пришлось разворачиваться, теряя драгоценное время. Шаги за спиной становились громче — теперь, пожалуй, лишь в их головах.

В какой-то момент луч выхватил старую ржавую дверь в стене. К их счастью, она была приоткрыта, но навесы её настолько срослись коррозией, что распахнуть дверь не представлялось возможным.

— Пролазь, — толкнул Авель кузена.

Тот, царапая грудь, протиснулся в щель и обернулся.

— Куда мы бежим?! — простонал Оливер, глотая воздух. Его лицо блестело от пота, а испуганные глаза, полные слёз, взывали о помощи.

— Не знаю! — огрызнулся Авель. — Это ты во всём виноват. Надоумил меня залезть в эту клоаку.

Кузен шмыгнул носом и бросился дальше, цепляясь за стены. Узкий туннель плавно уводил куда-то наверх. Ноги скользили по мокрому полу. Ботинки насквозь промокли, чавкая и сползая с лодыжек. Горло горело от быстрого бега и испарений подземных коммуникаций. Гулкие удары металла доносились из тьмы за спиной, создавая иллюзию приближающихся шагов. Страх не позволял здраво мыслить и понять, что это уже не шаги. Чем бы то ни было, оно продолжало гнать двух малолетних диггеров в тёмную неизвестность.

Весь путь Авель бежал замыкающим, и весь путь страх заставлял его ощущать нечто ужасное за спиной. Он не выдержал и оглянулся, направляя туда фонарь. В тусклом свете мелькнули тени, понять которые было невозможно. Это было ошибкой: озноб прокатился по телу, и ему показалось, будто вся кровь устремилась к конечностям, распирая пальцы тупой, ноющей болью. Он толкнул Оливера, который, по ощущениям Авеля, передвигался непозволительно медленно.

Бежали они, казалось, целую вечность. В какой-то момент туннель стал расширяться. Мокрое горло, плавно изгибаясь, неожиданно отрыгнуло двух беглецов в горизонтальный проход. Им показалось, что воздух там чуть свежее. Фонарь мигнул. Авель потряс его, но в ответ маленькая спираль лампочки медленно простилась с ним угасающим красным свечением. Оливер вскрикнул. Стиснув зубы, Авель схватил его за рукав. Нащупав стену свободной рукой, он осторожно двинулся вдоль неё. Пальцы коснулись холодного элемента металлической лестницы, ведущей наверх.

— Лезь! — шепнул Авель, подталкивая кузена.

Оливер, несмотря на страх, послушно полез, хватаясь за скобы, торчавшие из стены. Над головой показалось пятно тусклого света. Он ободрился и ускорил подъём. Авелю показалось, что внизу что-то лязгнуло. Он с силой пихнул кузена:

— Быстрее, быстрее!

Мальчишки вывалились в пыльный подвал, задыхаясь от напряжения. На полу рядом с отверстием валялась чугунная крышка люка. Посмотрев друг на друга, они упёрлись спинами в стену, двигая её к чёрной дыре в полу. Та со скрежетом переместилась, похоронив под собой ужасное подземелье. Вздохнув с облегчением, они осмотрелись.

— Это какой-то заброшенный дом, — подвёл итог Авель.

Пахло гниющим деревом, пылью и плесенью. Сквозь щели в прогнивших досках пробивался сияющий свет. Под потолком висели летучие мыши. Подвал был завален мусором, рваными тряпками и прочим хламом.

— Где мы? — выдавил наконец оживающий Оливер.

— Где-то в городе, — прохрипел Авель, вытирая грязные руки о замызганную рубаху.

Они выбрались через разбитое окно в заросший бурьяном двор и, протиснувшись в щель покосившихся кованых ворот, оказались на узкой улочке, окружённой старыми облупившимися домами. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона.

— Я знаю этот район, — оживился кузен Оливер.

— Тогда веди нас, пока не стемнело и мы не заблудились.

Путь домой не отнял много времени. Оливер действительно знал те закоулки. Не успело стемнеть, как они нырнули — теперь уже — в зелёный туннель Тёмной долины.

У дома синьоры Долли их ждал сюрприз: Инес, мать Оливера, — с розгой в руке и жалобами на непутёвого племянника, виноватого в исчезновении её сына, как она объяснила вдове-соседке. Что их ждало после возвращения, из этических соображений остаётся без комментариев.

Глава восьмая

Лето закончилось. Начался новый учебный год. Одноклассники, узнав, что мальчик с редкими голубыми глазами, обрамлёнными изумрудной зеленью, после школы возвращается в какой-то лес, тут же присвоили ему прозвище Леший. С большинством из них у него не складывалось: незримый барьер разделял их миры на полюса, отдалённые друг от друга. Не ладилось и с учителями, которые между собой шептались и говорили, что он не от мира сего. Авель, конечно, не был самым проблемным ребёнком в классе, но ярлык уже был приклеен. Предубеждение — вещь крайне живучая, невероятно устойчивая, и если уж ему удаётся кого-нибудь охмурить, то это надолго, а в большинстве случаев — навсегда.

Ученики занимали парты согласно успеваемости: первый ряд — отличники, второй — догоняющие, третий и четвёртый — те, кто учился неплохо, пятый — отстающие, и, наконец, шестой — слывшие совсем нерадивыми к учёбе. Сначала мальчуган сидел в средних рядах, но к концу второй четверти переместился на предпоследний. Позади него остался лишь Александр — сероглазый блондин, самодостаточный одиночка.

Он ни с кем не дружил, почти ни с кем не общался, но при этом вовсе не выглядел одиноким или несчастным. Напротив — с нескрываемым эготизмом наблюдал за остальными ребятами. Их отношения, игры и, в особенности, эмоции привлекали его больше всего. Он изучал их так, как дети изучают внутренности лягушки, разрезая её из любопытства. Сам он эмоций не выказывал, был пугающе хладнокровен и никогда не смеялся, лишь загадочно улыбался, когда причинял кому-то боль. Авель его побаивался: от Александра исходило нечто такое, что всегда заставляло его держаться в стороне. Учителя его не трогали вовсе — не вызывали к доске и не спрашивали; он оставался просто данностью класса.

Когда Авель сместился назад и сел за предпоследнюю парту, он оказался во власти этого странного мальчика. Теперь тот, как паук в своей паутине, сидел у него за спиной. Авель отчётливо ощущал его взгляд и иногда, казалось, угадывал мысли, от которых ему становилось не по себе. Наблюдательный мальчуган в итоге дал Александру прозвище Аранья — паук. Оно подходило ему как никакое другое: даже внешне он был похож — высокий, жилистый, длиннорукий и довольно сильный для своих лет.

Александр, всегда терпеливо сидевший в ожидании жертвы, никогда ни за кем не гонялся. Когда кто-нибудь оказывался рядом, он просто хватал его своими сильными пальцами — например, за шею — и больно сжимал, заставляя кричать от боли. В арсенале его развлечений было немало приспособлений и методов. Авель нередко замечал у него разного рода орудия детского творчества: маленькие рогатки, стрелявшие V-образными пульками из бумаги и проволоки, карманные арбалеты, метавшие стрелы размером с большую иглу, и прочие оружейные шедевры маленьких гениев, которые он отнимал у неосторожных ребят. В его руках всё это превращалось в инструмент для садистских забав. А ещё он заряжал конденсаторы от школьной розетки и разряжал их о чей-то зад.

Он никого не притеснял в открытую, никого не бил и ни с кем не дрался, но при этом всегда находил себе жертву. Те, кто не умел за себя постоять, оказывались первыми, кто попадал в его паутину. Даже мальчишки, на всю школу прослывшие драчунами, предпочитали не связываться со странным парнем.

Итак, Аранья, повисший за Авелем на своей паутине, теперь мог безнаказанно тыкать чем-нибудь острым в спину и вытворять прочие гадости. Это соседство становилось мощным стимулом переместиться хотя бы на один ряд вперёд — но для этого Авель был обязан подтянуть учёбу. Поэтому учителя игнорировали явный садизм Александра: тот невольно помогал им «возвращать заблудших овец». Определённо никто не хотел оказаться поблизости от него.

Авель, хоть и одарённый во многом ребёнок, всё же не мог с ним состязаться. Для этого следовало носить в себе нечто подобное, обладать теми же качествами, а у Авеля они явно отсутствовали. Вступать в открытую схватку было заведомо проигрышно; оставалось лишь старательно избегать Александра. А тот, несмотря на своё полное безразличие к учёбе, был довольно умён. Расчётливый ум стал его главным оружием. Что бы он ни устраивал одноклассникам, он всегда выходил сухим из воды.

Авель старался не оглядываться назад, но это было почти невозможно: он чувствовал взгляд Александра, буравивший затылок. Иногда, в тишине урока, когда синьор Габриэль Гарсия объяснял тему классу, Авель слышал лёгкий скрип парты у себя за спиной — Александр ёрзал, готовя новую пакость. В такие моменты сердце мальчика билось быстрее, а пальцы невольно сжимались в кулаки. Он знал: стоит показать страх — и Аранья вцепится, как настоящий паук, не отпуская, пока не насытится.

Однажды, во время большой перемены, Авель решил, что пора что-то менять. Прятаться и избегать Александра было бессмысленно — тот всегда находил способ напомнить о себе. Может, стоило попробовать перехитрить его? Авель заметил, что Аранья иногда расслабляется, когда уверен, что всё под контролем. Это был шанс.

В тот день Авель задержался в классе, убирая с парты свои принадлежности. Остальные ребята выбежали во двор, и в помещении остались только он и Александр, который лениво вертел в руках электротехнический элемент серебристого цвета. Авель решил пойти в лобовую атаку и повернулся к нему.

— Слушай, Александр… — начал он, подыскивая в уме предлог для разговора.

Тот едва уловимо изменился в лице. Неожиданный выпад лабораторного кролика его заинтересовал. Лоб слегка сморщился, орлиный изгиб белокурых бровей сменился арочным. На тонких губах появилась презрительная улыбка — редкое проявление мимической активности его лица. Авель понял, что пытаться расположить хищного паука к дружеской беседе бессмысленно, но он уже начал и был вынужден продолжать.

— Где ты берёшь такие штуки? Ну, эти… твои игрушки.

Этот вопрос воспламенил странные сполохи в зеленовато-серых глазах Араньи. Тот медленно поднял голову, незримо впиваясь взглядом в своего оппонента — казалось, вместе с какой-то астральной сущностью, сросшейся с ним в невидимом симбиозе. Медленно, как ядовитый аспид, он всем корпусом потянулся к Авелю. Его губы вытянулись в той самой улыбке, от которой Авелю становилось не по себе: она всегда была предвестником выпада.

— Игрушки? — повторил он, растягивая слова. Голос был низким, уверенным, с оттенком насмешки. — Это не игрушки, Леший. Это… Хочешь, покажу, как работает?

Авель напрягся, но заставил себя кивнуть. Он знал: отказ лишь раззадорит Аранью. Тот протянул непонятный предмет так, как протягивают перстень покупателю в ювелирной лавке, — показывая, но не позволяя взять в руки.

Игрушка имела вид детской поделки, но выглядела очень странно. Небольшая катушка с намотанной на неё проволокой, тонкой, как волос; батарейка; маленькая кнопка; какой-то ещё неведомый серебристый предмет с надписью 200 мкФ / 1000 В и два длинных усика, как у жука-скрипуна, — такой она запомнилась Авелю. Но больше всего запомнилось другое.

— Что это? — удивился он.

— Сейчас узнаешь, — сказал Александр, несколько раз щёлкнув какой-то упругой кнопкой.

Авель попятился, почувствовав странный металлический запах, появившийся в воздухе. Александр, не снимая с лица улыбки, поманил его пальцем. Сам не понимая зачем, Авель повиновался. В этот момент Аранья вытянул руку и быстро коснулся тонкими, стальными усиками своей игрушки запястья мальчишки. Бедняга конвульсивно дёрнулся от удара током, не понимая, что происходит. Он знал об электричестве, но ещё никогда не ощущал его действия на себе.

Сероглазый блондин расплылся в довольной улыбке. Авель сжал кулаки, стараясь изобразить спокойствие. Он понял: заводить этот разговор было ошибкой. Но отступать было поздно. Александр придвинулся ближе, явно намереваясь сделать что-то ещё. В этот момент в класс вошёл синьор Габриэль Гарсия. Аранья медленно отступил и опустился за парту.

Авель вспомнил о своём договоре с отцом: «Закончишь учебный год хорошо — я помогу тебе построить твой домик», — прозвучало в голове отцовское обещание. Новый инцидент с одноклассником дал ему дополнительный стимул выправить успеваемость.

— Ле-е-ший… — услышал он тихий голос у себя за спиной. — Ле-е-ший… — повторилось вновь.

Авель сделал вид, что не слышит. Однако новый наглый тычок чем-то острым в спину заставил его отреагировать. Разозлённый, он резко развернулся и смахнул со стола учебник Араньи. Тот, шелестя страницами, полетел на пол. Александр ловко поймал несчастную книгу и саркастически улыбнулся. Очевидно, результат выходки пришёлся ему по вкусу: неуправляемый всплеск эмоций у оппонента особенно его забавлял.

— Гросси! — вспылил синьор Габриэль Гарсия. — Гросси, к доске!

Авель сжал губы, медленно поднялся из-за парты и под прицелом всего класса проследовал к доске. Двадцать восемь пар смеющихся глаз тут же впились в него, ожидая потехи.

— Окружность Земли по экватору? — рявкнул учитель.

— Сорок тысяч километров, — выпалил Авель.

— Количество континентов?

— Шесть.

— Перечисли, — учитель ходил взад и вперёд. — Покажи мне на карте Италию. Теперь перечисли её основные города!

— Рим, Милан, Неаполь, Турин, Флоренция…

— Покажи мне Сицилию, Сардинию, Альпы, Апеннины, реки По и Тибр.

Он протянул Авелю указку. Тот поочерёдно указал все упомянутые географические объекты. Учитель замялся.

— Хорошо, можешь садиться. Но после уроков останешься ненадолго.

С математикой было куда сложнее. Авель её не любил, не понимал и подсознательно игнорировал. Но этот предмет нужно было вытянуть — иначе прощай, домик на дереве.

— С завтрашнего дня сядешь вместе с Марией. Я дал ей задание помогать тебе с математикой. Она здесь одна из лучших. Но знай: если не исправишься, снова пойдёшь на предпоследнюю парту.

Глава девятая

Люсия, опасаясь, что её сумасбродный ребёнок окажется без присмотра на летних каникулах, убедила мужа брать сына с собой на работу. Альбано, один из лучших плотников своего городка, никогда не сидел без дела. Его мастерство было известно даже в соседних селениях, поэтому работой он был занят постоянно. Помимо изготовления мебели, он принимал заказы на ремонт кровель и постройку деревянных конструкций различной сложности.

Спорить с женой Альбано не стал, и сын начал ходить на работу с отцом, помогая ему несколько дней в неделю. Наблюдая за тем, как ловко отец обращается с приятно пахнущей древесиной, Авель полюбил его ремесло. Как подмастерье малец оказался довольно способным: быстро осваивал науку, приобретая все основные навыки.

А тем временем идея постройки дома на дереве ещё глубже вгрызалась в его сознание, обретая в голове всё более реалистичные очертания. Цель эта стала для Авеля по-настоящему мотивирующей. Лишь нежный возраст, когда ещё не хватало нужной силы, был досадным ограничением на пути к воплощению грандиозных замыслов. Богатое воображение, способность погружаться в себя и создавать в голове проекты, готовые к осуществлению, оказались особым даром непоседливого парнишки.

Отец имел золотые руки и с помощью самых простых инструментов мог создавать множество полезных вещей. Во время дождей, когда оставалось лишь коротать время дома, мальчуган рисовал свои домики и моделировал их конструкции из деревянных палочек. Покупать дорогие игрушки было не с руки, и Альбано делал их сам — порой с таким умением, что даже признанные мастера могли бы ему позавидовать. Он изготовил для творчества сына множество всевозможных деталей из податливой и приятной на ощупь липы.

Что касается фантастической авантюры Авеля, которую тот упорно вынашивал, воплотить её в реальность было почти невозможно. Построить дом на дереве, вне сомнений, являлось сверхсложной задачей, но мальчик верил, что непременно справится. Он подолгу сидел и рисовал различные варианты расположения веток, пытаясь понять, как закрепить дом и уберечь его от штормового зимнего ветра.

Приложив в том учебном году все усилия в школе, парнишка понял, что знания дают преимущества. Даже нудная математика вдруг обрела очертания нужной науки. Теперь он знал, как подсчитать количество материалов, гвоздей, досок и всего прочего, что следовало заготовить. Осознав, что многое можно узнать из книг, он в конце концов увлёкся чтением. Порой так в него погружался, что засиживался до поздней ночи. Мать была вне себя от радости и предоставила сыну больше свободы.

— Наконец-то мальчик взялся за ум, — с гордостью говорила Люсия мужу.

Она ещё не знала, что всё это было лишь основой, которую Авель формировал для своих приключений, а приключения эти могли довести её до инфаркта.

Войдя во вкус чтения, которое Люсия до этого тщетно пыталась ему привить, мальчишка теперь часами проводил за любимыми книгами. Прочитав «Затерянный мир», Авель тут же стал грезить о путешествиях и экспедициях в ближайшие горы. Теперь он страстно желал стать натуралистом, первооткрывателем новых загадочных экосистем. В своих цветных снах он находил затерянные миры, населённые самыми удивительными животными, ручьи и озёра, полные рыб фантастических форм и окрасов, сады с обилием экзотических фруктов, которые мечтал найти и попробовать.

Заветный домик на дереве, о котором он так грезил, постепенно обретал форму, становясь промежуточной целью. Оттуда Авель намеревался начинать экспедиции. Дом должен был стать главной базой увлечённых исследователей. Правда, весь штат экспедиционной кампании пока состоял лишь из одного мечтателя.

Дела, к сожалению, шли не так, как ему хотелось. В течение коротких дней учебного года ему не удалось заготовить нужное количество досок. Чтобы собрать их, требовалось прочёсывать город по всем закоулкам, что ему категорически воспрещалось. К тому же то, что выбрасывали, в большинстве случаев уже никуда не годилось. Лишь небольшое количество досок удалось собрать и припрятать неподалёку в лесу. Их он заготовил тайком от родителей, выбираясь из дома после занятий, пока взрослых не было. Но всё же досок оставалось мучительно мало. Оставалось надеяться, что до конца учебного года он сможет подбирать их в местах, отведённых для мусора.

Другой сложностью было то, что с друзьями у парня по-прежнему не складывалось. Не с теми, с кем можно было беспечно носиться по улицам, предаваясь играм и баловству, а с теми, на кого можно положиться и кому можно доверить то, что тебе дорого. С такими ему не везло. Даже своего закадычного друга Оливера он мог лишь с большим трудом притянуть к этой категории.

Люсия ревниво оберегала сына от дурного влияния сверстников и всегда возражала против его дружбы с шумной ватагой мальчишек с улицы Сан-Себастьяна. По её представлениям, они были для него плохой компанией. Лишь против Оливера, приходившегося Люсии племянником, она ничего не имела. Его дом находился в том же ущелье и почти примыкал к дому их деда Мигеля. Поэтому Оливер оставался у неё на виду и, как ей казалось, под контролем.

Но он отличался от Авеля. Кузена больше интересовал футбол и всё, что с ним связано. Однако он с удовольствием отправлялся в лес по грибы и ягоды, когда Альбано позволял сыну взять друга с собой. Дети очень любили лесные прогулки и хорошо изучили лес, узнав его основные тропы. Так они познакомились с манящими своей красотой местами Тёмной долины.

Когда родители уходили из дома, мальчишки убегали туда на поиски приключений. Иногда им за это доставалось, ведь ни Люсия, ни Инес — мать Оливера — не разделяли их страсти к лесу. Тот казался им опасным и вовсе не детским местом.

— Это не парк для детей, — продолжала настаивать Люсия.

А Инес невзлюбила племянника потому, что в её понимании он был заводилой и подвергал опасности её сына.

Но удержать их от тяги в таинственный лес вряд ли было женщинам по силам. Дети снова и снова туда убегали, и со временем матери смирились с неизбежностью того, что это зелёное царство стало площадкой для детских игр. Хотя игры эти порой граничили с риском для жизни: крутые склоны, овраги, отвесные скалы, где они скакали, как горные козлы, легко могли стать их могилой. Но, несмотря ни на что, мальчишки продолжали носиться, лавируя среди валунов и деревьев с таким проворством, которому могли бы позавидовать даже природные обитатели гор.

Это буйство на время прекратилось, когда Оливер сломал руку и Авель остался без компаньона. Кузен теперь не мог помогать ему и в собирании досок. Отдалённые городские районы для этого не годились — найденное сокровище нужно было ещё притащить домой. Проходя закоулки в поисках чего-нибудь интересного, Авель повернул за угол и едва не столкнулся с нежелательным одноклассником.

— Александр, иди домой и скажи отцу, чтобы срочно зашёл ко мне, — настойчиво требовала сухопарая тётка. — Не хочу, — издевательски улыбнулся тот, не отрываясь от своего занятия.

Опираясь на кирпичную стену, он лениво наматывал чёрную ленту на рукоять рогатки.

«Дворничиха», — подумал Авель. Одного мгновения оказалось достаточно, чтобы узнать её со спины. Её собеседник, уловив движение периферийным зрением, перевёл равнодушный взгляд на Авеля. Тот замер. Аранья, до этого похожий на сытого ленивого кота, мгновенно вышел из апатии. При этом, как и у кошки, прикованной взглядом к добыче, у него не дрогнул ни один мускул лица. Лишь выражение глаз изменилось: вселенская скука исчезла без следа, а на её месте заискрился едва уловимый живой интерес, который Авель безошибочно прочёл в насмешке.

Уловив перемену и почувствовав на себе взгляд, женщина повернулась.

— Чего уставился? — каркнула, как ворона, суровая тётка.

С тех пор как Авель огрел её жестянкой по голове, прошло три года. Он тщательно избегал её и за всё это время ни разу с ней не столкнулся. Мальчишка знал её территорию и обходил стороной эти улицы. И вот теперь оказался лицом к лицу не только с ней, но сразу с двумя своими врагами.

Вне школы Аранья был для Авеля особенно опасен. Иногда мальчуган спрашивал себя: не будь рядом взрослых, на что решился бы его противник? Смутное чувство чего-то действительно демонического, таившегося в душе этого странного парня, предостерегало Авеля от опрометчивых действий. Не понимая, узнала его дворничиха или нет, он решил не испытывать судьбу. Завернул за угол и пошёл вдоль здания, прикрываясь стеной. Позорно бежать он не мог — это лишь усугубило бы положение.

— Леший! — донеслось за спиной.

Александр ни к кому не обращался по имени — только по прозвищу. Авель проигнорировал оклик и продолжил идти, не оглядываясь, зная, что Аранья не станет гнаться за ним, как собака. Но неожиданно, прежде чем он успел завернуть за угол, резкая боль пронзила затылок. Он схватился рукой за горящее место. Ему показалось, что его ужалила оса. Такое случалось часто: жил он в лесу, а там они водились повсюду.

Растирая ранку, как делал это после укуса насекомого, он что-то нащупал в волосах. Выдернув непонятный предмет, Авель обнаружил шпульку из медной проволоки, какими стреляют из детской рогатки. Из небольшой ранки сочилась кровь.

— Что случилось? — прозвучал где-то поблизости девичий голос.

Мальчуган вытер окровавленную ладонь о брюки и повернулся. Симпатичная девочка лет десяти с диковинными глазами тревожно смотрела на него.

— Всё в порядке.

— У тебя кровь на затылке.

— Да, я поранился. Просто царапина.

— Я сейчас что-нибудь вынесу, чтобы обработать рану. Я здесь живу — вон в том подъезде, — указала она на ближайшую дверь.

Пока Авель подыскивал в голове возражения, на соседний балкон вышла женщина.

— Алексия, кушать! Ужин готов!

Авель поднял глаза и встретился взглядом с молодой, очень красивой женщиной. Её голубые глаза показались ему знакомыми. Синьора сделала рукой жест поторопиться и уже собиралась вернуться в дом. Авель, проводив её взглядом, хотел было ретироваться, но женщина вдруг замерла на пороге и, обернувшись, задумчиво посмотрела ему в лицо.

На мгновение Авелю показалось, что между ними промелькнуло нечто необъяснимое. Он словно что-то понял — так бывает во сне, когда просыпаешься и уже не можешь вспомнить, что именно.

Глава десятая

Отец Авеля был для мальчика настоящим другом. Он любил горы и лес и одно время пропадал там на целые дни. Когда сын подрос, он стал брать его с собой. Неудивительно, что мальчуган начал искать приключения именно там — к большому огорчению матери, которая всегда смотрела на тёмную чащу с опаской.

— Здесь он в отца, — говорила Люсия.

Ведь Альбано излазил вдоль и поперёк все близлежащие горы ещё до рождения Авеля. А когда тот появился на свет и едва научился ходить, отец сажал малыша на плечи и выходил гулять по знакомым тропам уже не один. Когда мальчик подрос, Альбано почти никогда не ходил в лес без него. Он знал эти места как свои пять пальцев. Лишь однажды они заблудились — и то только потому, что уже смеркалось.

В километре от их жилища, на горном склоне, поросшем папоротником, величественно возвышался огромный граб. Крупные корни, словно мощные щупальца спрута, впивались в землю. Его скрученный, могучий ствол, напоминавший гигантскую верёвку, ввинчивался в небо. Отец называл его Мафусаилом. Он разительно отличался от всех остальных деревьев и казался стоящим здесь со времён сотворения мира. Его узловатые ветви напоминали мускулистые руки титанов, а гладкая кора свинцового оттенка — кожу слонов или, скорее, огромных вымерших динозавров.

Это могучее дерево отец предложил сыну.

— Во всех этих горах, уходящих за горизонт, нам не найти дерева лучше этого, — гордо сказал он с таким благоговением, будто сам посадил и вырастил граб.

— Мне оно очень нравится, папа, — восхищённо воскликнул Авель, созерцая могучего великана.

В этот момент он был безгранично счастлив: отец полностью разделял его страсть, и это воспринималось как настоящее чудо. Альбано словно спустился к сыну с вершины своего возраста, превратившись в ребёнка, чтобы стать ему другом — тем, кто готов разделить его фантазии и мечты.

— Завтра! — возбуждённо воскликнул Альбано, как мальчишка. — Завтра с утра мы начнём строительство.

— Ура! — неимоверно обрадовался изумлённый Авель.

— Только смотри, не проговорись матери. Она ничего не должна знать. Сейчас я в отпуске, и за месяц мы построим здесь резиденцию. Если мама узнает, она вряд ли будет довольна и, к тому же, сочтёт меня сумасшедшим. Так что держи это в тайне. Может, потом, когда всё будет готово, мы приведём её сюда и покажем наше творение.

«Отдался глупости и ударился в детство», — сказала бы его жена. Да, он и впрямь был таким, и именно сын освободил его заточённую душу. Альбано очень хотелось, чтобы Люсия умерила чрезмерную строгость, стала проще и разделила с ним страсть к приключениям. Но она была из другого теста, и это вынуждало его подыгрывать ей и соответствовать — слишком большие различия могли плохо кончиться для семьи.

Спозаранку Авель был весь на иголках. Возбуждение от предстоящих планов не позволило ему быстро уснуть, но, несмотря на это, он встал очень рано.

— Папа, мы скоро пойдём строить наш домик?

— Да, сынок, не волнуйся. Сначала нам нужно продумать, что взять с собой в лес.

— Пап, я приготовил несколько досок, — радостно сообщил мальчик.

— Доски — это хорошо. И где ты их хранишь?

— Спрятал в лесу.

— Почему там? Они же истлеют от сырости, — удивился отец.

— Я подумал, если мама увидит их, станет задавать вопросы и вообще запретит всё это.

— Да, ты прав. Но они нам пока не понадобятся.

— Почему? — растерянно спросил Авель.

Он всё ещё не мог поверить, что отец согласился помочь. Казалось, необычная оживлённость Альбано вот-вот исчезнет и он снова превратится в серьёзного мужчину, каким был рядом с Люсией.

— Не волнуйся, сынок, всё будет так, как мы задумали. Просто вначале нам понадобится не древесина, а сеть и верёвки.

— Верёвки? Зачем?

— А как мы собираемся строить на дереве? Для начала нужно натянуть снизу сеть. Если вдруг кто-нибудь упадёт — не разобьётся. А если инструмент выскользнет из рук, нам не придётся спускаться за ним на землю. Верёвки нужны потому, что всю начальную работу мы будем делать, как пауки. Жди меня здесь, во дворе: полезу на чердак за своими вещами.

Он спустился с большой брезентовой сумкой и, окликнув сына, попросил осмотреть её содержимое.

— Ты уже довольно смышлёный мальчишка. Взгляни: может, заметишь, чего не хватает для нашей работы. Вывали всё на землю, а потом сложи обратно. И ещё — возьми дома школьную тетрадь и карандаш.

— Зачем, папа?

— Будем записывать, что у нас есть и чего не хватает. Работа всегда начинается на бумаге, запомни это. Просто выскочить и побежать что-то делать — так не пойдёт. Сначала работу нужно организовать, а потом шаг за шагом довести до конца.

Авель высыпал содержимое торбы на пол и принялся поочерёдно складывать всё обратно, составляя список: канат, монтажный пояс, корабельный блок, ещё один, верёвки, крюки, кошки и так далее. Отец посмотрел на список и невесело констатировал:

— У нас нет самого главного.

— Чего? — испуганно посмотрел на него Авель.

— Сети. Нам нужна рыболовная сеть. Без неё мы не можем начать.

Сын приуныл.

— И что будем делать, пап?

— Пока не знаю. Может, спросишь у деда? — подмигнул отец сыну. — Мне он точно ничего не даст. Ты же знаешь, мы с ним не ладим.

Дед Авеля, отец его матери, был человеком тяжёлым. Найти с ним общий язык удавалось немногим. Застать его в хорошем расположении духа считалось большой удачей. Он всегда недовольно ворчал, грубил даже внукам и недолюбливал Авеля — очевидно, лишь за то, что тот имел наглость появиться на свет как нежелательный отпрыск Альбано. Обращаться к нему никому не хотелось, но вопрос, который так тормозил их проект, настоятельно требовал решения.

Дед возвращался с работы сразу после полудня. В рыбацкой артели, где он исполнял роль бригадира, его уважали. Для этой брутальной и разношёрстной публики он был своим. Для Авеля же так и не стремился стать другом. Жилистый и сухой, почерневший от солнца, словно африканец, он внушал внуку робость. Почти всегда с голым торсом дед подолгу сидел на веранде и курил папиросы, пуская замысловатые струйки дыма. Обычно он пребывал в молчаливой задумчивости, из которой без негативных последствий для собственной психики его могла вывести только жена. Казалось, для этого сухаря не существовало ни одного другого человека, которого он был готов признавать и уважать.

Трудно сказать, любил ли он Эмилию с таким характером, но Авель ни разу не слышал, чтобы дед повысил на неё голос. Всех остальных — включая собственных детей и внуков — он, как говорил Альбано, мог облаять без малейших угрызений совести и по любому поводу. Спровоцировать это могло что угодно, даже обращение не вовремя. Передвигался дед, ковыляя на старом скрипучем протезе, а по дому — с помощью костылей, которыми мог угрожающе замахнуться, если его злили. Правую ногу ниже колена он потерял на полях сражений Второй мировой и теперь скакал на одной ноге, злясь на весь оставшийся мир. Авелю он до смешного напоминал Джона Сильвера из «Острова сокровищ».

Итак, рискуя нарваться на грубость, Авель отправился просить рыболовную сеть.

— Что, идёшь попрошайничать? — опередил его дед стандартным упрёком.

— Деда, мне нужна твоя рыболовная сеть, — быстро, скороговоркой выпалил Авель, будто влетел в пылающий дом, не имея ни секунды лишнего времени.

— Зачем тебе сеть? — грубо спросил дед, тыкая дымящимся окурком в консервную банку, служившую пепельницей. — Что ты ещё задумал?

Авель замялся. Сказать, для чего нужна сеть, означало гарантированный отказ и насмешки. Дед испытующе посмотрел на внука и продолжил:

— Если не хочешь говорить, зачем тебе сеть, то говна тебе на лопате, — произнёс он свою любимую фразу, припасённую для попрошаек из среды внуков.

Авель понял, что здесь дед ему не товарищ, и молча вышел. Подобное обращение было настолько привычным, что у мальчишки даже не возникло желания обидеться. Неудивительно, что Альбано тихо его ненавидел.

— Не расстраивайся, сынок. Что-нибудь придумаем. Если дело начинается с трудностей — значит, всё идёт правильно и оно того стоит. Ценный зверь сам в руки не пойдёт, а больное и никчёмное животное можно взять и без боя, но какой от него прок? Говорю тебе: когда с самого начала всё идёт слишком гладко — жди неудачи в конце. Поверь моему опыту, — подбодрил отец сына.

— У деда в сарае так много сетей, что, если мы возьмём одну, он и не заметит, — предложил мальчуган.

— Нет, мы не будем ничего брать без спроса, — сразу отверг идею Альбано. — Пойдём к Мафусаилу, осмотримся, выберем ветви, на которых поставим бунгало. Там и без сетей ещё много работы.

В тот день отец и сын действительно многое сделали: заготовили жердей и бруса, часть которого пошла на временные конструкции ступеней, лестниц и вспомогательных лесов.

— Не волнуйся, сынок, всё это мы потом уберём, — успокоил он Авеля.

Отдельные ветви пришлось спилить, а их пни могли послужить опорами. Отец, висевший на канате, как акробат, перелетал с ветки на ветку и мелом делал отметки на узловатых суках.

— Где ты этому научился, пап? — спросил изумлённый Авель, глядя, как ловко перемещается отец.

— Бродячий цирк, сынок. Когда я был в твоём возрасте, любил наблюдать за тренировками акробатов. Каждый год цирковая труппа останавливалась в поле за городом, а я бегал туда поглазеть на их мастерство. Так часто к ним приходил, что со временем мне позволили играть с их мальчишками. Я даже хотел убежать из дома, чтобы гастролировать с ними.

— Я не знал, папа. Почему ты не рассказывал мне об этом раньше?

— Не знаю. Случай, наверное, не подворачивался.

Спустя неделю дед позвал внука, окликнув его с веранды, где обычно сидел с папиросой, зажатой в пожелтевших зубах:

— Авель! Иди сюда! — как всегда, в грубоватой манере гаркнул он с высоты крыльца.

— Что, деда? — обрадованно откликнулся мальчуган.

— Иди сюда, я тебе сказал! — заорал дед нетерпеливо.

Несмотря на всю его грубость и скупость, Авель любил деда. Это был его единственный дед. Другой — отец Альбано — исчез на войне, и мальчуган его никогда не видел.

— Вот, возьми, — бросил дед мальчику сетку с шевелившимися в ней крабами. — Свари, пока не сдохли, — процедил он сквозь зубы, удерживавшие дымящуюся папиросу.

Струйки дыма, словно тонкие змейки, вились вокруг лица, исполосованного глубокими морщинами. Он не был стар — ему было лет шестьдесят пять, — но на вид казался все девяносто. От ежедневного пребывания под палящим солнцем в открытом море кожа его состарилась преждевременно, превратившись в тёмную морщинистую поверхность, напоминавшую засохшее яблоко. Лишь пятнистая лысина блестела, как медный глянцевый бок кофейной турки, что всегда стояла перед ним на столе.

— Спасибо, деда! — радостно воскликнул мальчуган, подхватывая крабов на лету.

— Возьми сетку в сарае! — бросил дед ему вдогонку. — Всё равно сгниёт, — пробурчал он себе под нос.

Проходя маленький двор, чем-то напоминавший палубу пиратской посудины, Авель стащил у деда несколько вяленых рыбёшек. Они сушились на длинной штакетине, утыканной гвоздями. Вездесущие злые осы искали, чем поживиться, и даже насквозь просоленная султанка их не отпугивала. Они роились вокруг вяленой рыбы, и ни соль, ни уксус не могли их отвадить.

Не смог пройти мимо и мальчуган. Умиротворённый относительно добрым расположением духа деда, Авель плюхнулся в его гамак и, закрыв глаза, погрузился в свои фантазии. Крабы в сетке всё ещё копошились, пытаясь выбраться. Вспомнив о них, он оставил гамак болтаться в одиночестве и поспешил домой — варить членистоногих.

Глава одиннадцатая

С сетью дело пошло быстрее, ведь теперь Альбано расслабился, не опасаясь за сына, который мог сорваться вниз. Строить решили на уровне трети высоты Мафусаила, что соответствовало приблизительно десяти метрам. Отец выбрал эту высоту не случайно: разместить резиденцию выше было слишком опасно сразу по нескольким причинам. Первая заключалась в том, что возникли бы сложности с подъёмом. Вторая — в том, что продолжающийся рост ветвей мог привести к смещению точек опоры всей конструкции. Пришлось учитывать и фактор ветра: на большой высоте даже такой исполин, как Мафусаил, заметно раскачивал ветви. Десять метров, по расчётам Альбано, было именно тем, что нужно: снизу бунгало трудно заметить, а это тоже являлось одной из важных характеристик.

Отец так увлёкся процессом строительства, что со стороны могло показаться, будто всё это нужно ему самому даже больше, чем сыну. Отчасти так оно и было. Всё начиналось с помощи Авелю, но, войдя во вкус, Альбано решил строить с прицелом на собственную скрытую от посторонних резиденцию в диком лесу. Он хотел, чтобы эта лесная обитель не только служила для детских развлечений, но со временем могла стать местом отдыха и даже убежищем для всей семьи.

Дело в том, что, помимо прочих талантов, Альбано оказался ещё и неплохим художником. В молодости и в начале семейной жизни он много писал акварелью. Его картины заполняли чердак, где в сыром климате медленно тлели и приходили в негодность. Наброски, этюды, карандашные работы лежали в старых чемоданах, пылившихся в полумраке мансарды. Люсия не разделяла его увлечения и недовольно ворчала, пока он не забросил рисование окончательно.

Теперь, строя эту платформу, Альбано предвкушал уединение. Там, высоко над землёй, среди могучих ветвей старого властелина горного склона, перед ним открывался простор. Выросший на равнинах, но живущий в узком ущелье, он так и не смог избавиться от ощущения стеснённости. Подчиняясь подсознательной тяге к пространству, он спроектировал небольшое гнездо, где мог бы бывать и с сыном, и в одиночестве. Оттуда, с террасы, открывался вид на долину и море, уходящее за горизонт. Было ли что-нибудь лучше этой возможности созерцать бесконечность?

Как только оформилась платформа размером четыре на пять метров, дела действительно пошли в гору. Появилась устойчивая опора для ног и полноценная строительная площадка, где уже можно было поставить верстак. Для этой несущей конструкции Альбано решил не экономить и приобрёл добротную половую доску. Как и было задумано вначале, проект осуществлялся в строжайшем секрете. Даже друг и кузен Оливер, по настоянию отца, не был посвящён в тайну.

Постепенно сформировался каркас, и они приступили к обшивке. Жилище, в силу компактных размеров, решили не делить на две комнатушки, как планировали вначале.

— Пусть будет пространство, — сказал отец. — Здесь без него нам всё очень быстро наскучит.

Авель не возражал: отец в совершенстве владел искусством создания жилых помещений. Доски, которые заготовил мальчик, тоже нашли своё применение, хотя основной скелет дома Альбано сформировал из отёсанных ровных стволов, найденных в лесу. Уже с самого начала Авель понял, что без отца и его строительных навыков затея была бы обречена на провал. Даже для такого опытного мастера, как Альбано, осуществить этот замысел оказалось почти невозможным. Лишь благодаря их взрывному энтузиазму и вере в успех дело продвигалось. Бывали и технически сложные моменты, когда отец испытывал неуверенность и желание отказаться от безумной идеи, но признаться в этом сыну ему было стыдно — и строительство продолжалось.

Чтобы подниматься наверх без акробатических трюков, Альбано приладил к стволу винтовую лестницу. Вбивая в дерево стальные штыри и нанизывая на них чурбаки, он шаг за шагом формировал ступени. Сложнее всего оказалось сделать перила. Целый день ушёл лишь на поиски подходящих вариантов крепления балясин. В конце концов Альбано решил высверлить в ступенях гнёзда ручным шнековым буром и забить в них балясины. На эту работу ушло несколько дней.

Самым сложным оставались перила. Изготовить их прямо там, вне столярного цеха, не представлялось возможным. Ни одно дерево не подходило для этой цели: даже самое гибкое всё равно было слишком жёстким и не поддавалось изгибу до нужной дуги. Сначала хотели использовать толстые лианы, но неожиданное решение предложил Авель: взять выброшенные, отслужившие своё корабельные канаты, которых в порту было в избытке. Идея оказалась настолько удачной, что вскоре выяснилось — канаты пригодятся и для других целей. Например, с их помощью можно было надёжно связать между собой ступени.

Когда лестница наконец обрела законченный вид, отец и сын принялись за её маскировку с помощью камуфляжных сетей, которые Авель заблаговременно раздобыл у военных. По замыслу, лестницу, огибавшую ствол, должен был скрыть вездесущий английский плющ. Он уже оплёл почти весь ствол, но свежая конструкция ещё не попала в его власть. Здесь и пригодилась военная сеть. На высоте трёх с половиной метров этот элемент, отнявший у них столько сил и средств, обрывался, делая лестницу недоступной для посторонних. Чтобы попасть на нижнюю ветвь, с которой она начиналась, требовалось взобраться по верёвочной лестнице. Та опускалась сверху с помощью скрытой системы канатов.

Надо сказать, без плюща спрятать этот шедевр их инженерной мысли было бы невозможно. Он стал главным союзником, скрывавшим всё от нежелательных глаз. Поэтому работы велись так, чтобы по возможности не тревожить его.

Помимо прочего, отец предусмотрел и скоростной аварийный спуск. Для этой цели он использовал тонкий стальной трос, который Авель также нашёл у военных. Тот служил растяжкой для радиомачт и оказался как нельзя кстати. После передислокации военных осталось много полезного имущества, и мальчишка быстро понял, какая это удача. Странно было лишь то, что всё это добро просто бросили. Возможно, собирались забрать позже, но, как бы то ни было, Авель вместе с кузеном перетащили в лес всё, что смогли унести.

Среди прочего там оказалось много маскировочных сетей, которые тут же пошли в дело. Из бобин для тросов и прочей полезной утвари Альбано смастерил механизм спуска. С его помощью, надев альпинистский ремень, можно было спуститься менее чем за пять секунд. Обратно трос возвращался под действием несложного механизма с пружиной, заставлявшей вращаться алюминиевую катушку. Ничего магического — устройство работало по принципу измерительной рулетки, которой пользуются строители.

Отец также сделал подъёмник, с помощью которого можно было поднимать наверх тяжёлые грузы. Трос, прикреплённый к параболической антенне, служившей теперь корзиной, при помощи другой бобины с двухступенчатой зубчатой передачей превратился в незаменимого помощника. Стоило особо отметить военных, бросивших всё это добро, так кстати пригодившееся: оборудование было лёгким, из алюминия, выкрашенного в зелёный цвет, что делало устройства почти незаметными. Всё появилось настолько вовремя, что казалось ниспосланным Богом.

Все работы по снятию коры со стволов легли на Авеля. Оставлять её было нельзя, поскольку во влажных условиях древесина быстро приходила в негодность. Помимо жилища, предстояло построить и сделать ещё многое: стол, скамейки, плетёные кресла, кровать. Мальчуган предложил изготовить также качели, скворечники для птиц и накопитель для дождевой воды. Отец хотел соорудить небольшую печь, но опасался, что она может стать причиной пожара. Всё это обустройство решили оставить на будущее, ведь наступала осень — и резиденцию нужно было готовить к сезону дождей.

— Думаю, этого хватит, — сказал отец, откупорив пятилитровую банку олифы. — Справишься с покраской? — Да, конечно, папа, — поспешил заверить его мальчуган.

Альбано понимал, что теперь не скоро вернётся сюда: дома тоже хватало работы. Бросив прощальный взгляд на своё творение, он устало посмотрел на сына. Положив мозолистую ладонь ему на плечо, помолчал и тихо спросил:

— Как мы его назовём?

— Пап, мне этот дом напоминает корабль.

И действительно, прямоугольная постройка с плоской крышей и палубой, по краям которой тянулись перила из швартовочного корабельного каната, напоминала судно. Выступавшая вперёд площадка с такой же защитой словно напрашивалась на это сравнение.

— Назовём его Ковчег, — предложил Альбано.

— Ковчег Мафусаила, — с благоговением произнёс счастливый парнишка.

— Отлично, сынок. Когда будем упоминать его между собой, никто не поймёт, о чём речь, даже мама.

Как ни старались они успеть всё построить за месяц, уложиться в этот срок не удалось. На все работы ушло почти три месяца изнурительного труда — все летние каникулы Авеля. Такие грандиозные усилия, потребовавшие уйму времени, оказалось невозможно скрыть от Люсии. Она быстро смекнула, что отец с сыном что-то утаивают, и потребовала немедленных объяснений.

Пришлось рассказать, что они строили небольшой лесной домик для отдыха и хранения инструмента, необходимого для заготовки дров на зиму. Не сказали лишь одного: что дом этот расположился на огромном дереве, высоко над землёй. Люсия пришла бы в ужас, узнай она, что муж и сын рисковали жизнью ради глупой, с её точки зрения, детской забавы.

«Ты совсем выжил из ума!» — сказала бы она мужу, узнав всю правду.

Глава двенадцатая

Альбано и сын молчаливо сидели на светлой террасе Ковчега. Прошёл целый месяц, прежде чем отец смог выкроить время и навестить их творение. Устроившись в плетёном кресле, он задумчиво созерцал серебристую даль над морским горизонтом. Неподвижно повисли скупые клочки облаков, а в ветвях шелестел тёплый бриз, срывавший пожелтевшие листья. Горные склоны уже облачились в свой золотистый наряд, и местами проступали багровые пятна и алые купины кизила.

Стало немного грустно: прощание с летом было для обоих болезненным. Даже яркая осень — живая палитра художника — не могла унять тоску по уходящей тёплой поре. Было заметно, что отцу не хватает чего-то, что могло бы развеять грусть, которую он прятал глубоко в душе.

— Пап, вы с мамой такие разные… Как случилось, что вы нашли друг друга?

Отец вздохнул и, посмотрев на сына, ничего не ответил.

— Расскажи, как вы с ней познакомились?

— Так же, как и все, сын, — улыбнулся он наконец. — У каждого своя история, но в целом всё одинаково.

— И всё же, пап, как это было? — вдруг оживился мальчик.

— Ладно, — сказал Альбано. — Всё вышло так. Двенадцать лет назад я писал картины. Мне нравилось выходить со своим складным мольбертом на тенистый бульвар и наблюдать за неспешной жизнью гулявших горожан. Я хотел запечатлеть на бумаге каждый момент их бытия и ту обстановку, что их окружала. Мимо меня не спеша проходили самые разные люди, и за короткие мгновения, которые были у меня в распоряжении, я старался перенести увиденное на полотно белоснежного ватмана.

Иногда они останавливались, чтобы взглянуть на мои работы. Те, кто находил на бумаге себя, улыбались. Некоторые просили продать рисунок за небольшую сумму — и я продавал. Кому-то просто дарил.

— А кому ты дарил, папа?

— Тем, кто мне нравился. Чаще — девушкам. Им, молодым и таким хорошеньким, мне было не жалко отдать даже лучшую из моих картин. Мне казалось, что наряду со всем прекрасным, что я стремился передать на бумаге, они — важная часть гармонии, именуемой красотой.

У меня часто повторялся один сюжет: аллея, уходящая вдаль мимо фонарных столбов и пустых скамеек среди опавших клёновых листьев, и одинокие люди.

— Что значит одинокие люди?

— Идущие по аллее на фоне осенней листвы, — пояснил отец. — Одинокий мужчина. Влюблённая пара. Девушка, шагающая по опавшим листьям или сидящая на скамье…

— Так грустно, папа, — подытожил мальчик.

— Вот видишь, ты уловил главное, — оживился Альбано. — Именно в этом и заключается мастерство художника: затронуть сердце и пробудить чувства. Тот, кому это не дано, не может быть художником, даже если хорошо умеет рисовать.

— Разве хорошо рисовать не значит быть художником?

— Нет, сын. Рисовать умеют и печатный станок, и фотокамера, но они не способны передать того, что может художник. Он передаёт жизнь — её дыхание, эмоции, чувства. А бездушная техника в лучшем случае даёт лишь её цветную тень.

— Как интересно, папа! — увлечённо смотрел на него Авель. — Я бы тоже хотел уметь, как ты, но мне чего-то не хватает, — посетовал он.

— У тебя есть талант, но он пока спит. Он проявится в своё время. Главное — не упустить этот момент и не закопать его в землю.

— Хорошо, папа. Но как же мама? Ты обещал рассказать о ней.

— Ах да… Это было осенью. Она проходила по той аллее и попала на одно из моих полотен. Представь: разноцветная осень, оранжевая листва на брусчатке, яркий свет льётся сквозь неё, и по аллее тебе навстречу, будто плывя по воздуху, идёт стройная миловидная девушка в красном плаще. Ровные тонкие ножки по-кошачьи ступают по золотой листве, причёска каре, алый беретик и туфельки-шпильки…

— Постой, папа… Эта девушка не похожа на нашу маму. Ты правда рассказываешь о ней?

— Да, сынок. Это здесь, в лесу, где мы живём, она стала другой.

— А там, где ты её встретил… где это было? — заёрзал от нетерпения Авель.

— В Милане. В парке Семпьо́не.

— А что она там делала, если её дом здесь?

— Училась, сынок, — Альбано посмотрел на сына с лёгким удивлением. — Тогда, чтобы стать модисткой, нужно было окончить колледж. В том городе она жила, училась и работала примерно пять лет. За это время превратилась в настоящую синьорину — и неудивительно: она работала в доме мод, куда приходили заказывать наряды женщины высшего света.

— А сейчас?

— Сейчас мама работает в швейном ателье нашего захолустья, — с грустью констатировал отец.

— Как странно, папа. А почему она не осталась там жить и работать?

— На то были свои причины, — задумался он. — Одна из них — съёмное жильё, на оплату которого у неё уходили почти все деньги.

Он замолчал, не решаясь продолжить.

— Что, папа?

— Случилось ещё кое-что, что повлияло на её решение вернуться. Но об этом не стоит… Да и я, кажется, уклонился от темы. На чём я остановился?

— «По аллее тебе навстречу, как будто плывёт по воздуху, идёт стройная миловидная девушка», — весело процитировал Авель отца.

— Ах да… Ровные тонкие ножки ступают по золотой листве, причёска каре, алый беретик и туфельки-шпильки. Всё это тут же легло на бумагу. А её улыбка… Знаешь, проходя мимо, она улыбнулась мне. Улыбнулась — и пошла дальше. А я успел написать её ещё и со спины, уже на другом полотне.

— И что дальше, папа? — заинтригованно прошептал мальчуган.

— Дальше я заметил, что она проходит по этой аллее почти каждый день, возвращаясь с работы домой. Через месяц у меня был готов целый альбом сюжетов, где твоя мама стала персонажем номер один.

— И что случилось после?

— Потом я подарил ей этот альбом.

— А ещё позже?

— Началась наша дружба, — довольно улыбнулся отец.

— Но теперь… — замялся мальчик.

— Что теперь? — нахмурил брови Альбано.

— Нет, ничего, — решил Авель не развивать эту тему.

***

Той осенью Альбано принёс сыну трёхмесячного щенка рыжей масти, непонятной породы. Авель дал ему кличку Динго. Малыш был ещё совсем мал и глуп.

— Мы в лесу живём — и без собаки. Как-то это неправильно, — сказал Альбано возразившей Люсии. — Я собираюсь кроликов разводить, а у нас шакалы по двору гуляют. — Ладно, как знаешь, — нехотя согласилась она.

Глава тринадцатая

— Сегодня по радио будут транслировать футбольный матч.

— Когда освободишься?

— Не знаю, — пожал плечами кузен. — Может, в семь или в восемь.

— Это поздно, — прикусил губу Авель. — Тогда я пойду один.

Стоял холодный дождливый день. Пытаться вытащить друга из дома в такую погоду, да ещё при полном отсутствии у того интереса, было пустым занятием. Не став уговаривать, мальчуган отправился в одиночку.

Мелкий дождь противно хлестал по лицу. Авель, ёжась от сырости, втягивал голову в воротник, стараясь спрятать шею от холода. Ноябрь выдался на редкость дождливым. «Вот уже три недели Мафусаил тоскует в сыром одиночестве», — думал он, приближаясь к парадному входу библиотеки. Мафусаил, с тех пор как позволил поставить Ковчег на своих ветвях, стал ему другом — пусть безмолвным, не наделённым способностью двигаться и говорить, но всё же одушевлённым живым существом, понимавшим его.

Протяжно скрипнула тяжёлая дверь. Он навалился ещё раз, и она нехотя поддалась, впуская его внутрь. Продрогший мальчишка протиснулся в узкую щель. Изнутри дохнуло характерным для старых книг горьковатым запахом с оттенком ванили. Большой зал с местами для чтения и длинными рядами полок в тот день пустовал. Очевидно, погода не располагала к посещению книжного дома — не только кузену Авеля, но и остальным горожанам. Библиотекарша, сидевшая за антикварным столом цвета лесного ореха, приподняла сонные брови.

— Добрый день. Можно пройти? — тихо спросил он с присущей детям робостью, помявшись у входа.

Она ничего не ответила, и мальчуган расценил это как разрешение. Сняв сырое пальто и повесив его на вешалку, он прошёл в помещение со скупым освещением. Возможно, в нём и не было особой нужды, ведь большие арочные окна пропускали достаточно света, но в тот день и на улице его едва хватало. А тем, кому всё же требовалось больше, на столах стояли настольные лампы.

Авель направился к стеллажам и сразу занялся поиском нужного издания. Осмотревшись, заметил, что полки разделены по категориям. Среди пыльных рядов, заполненных корешками разной величины, толщины и цвета, царил совсем иной антураж. Он часто брал книги в детской библиотеке, но эта была совершенно другой и будила в нём нечто волнующее. Здесь жила своя атмосфера — прежде всего глубокая, располагавшая к поиску скрытых интеллектуальных сокровищ. Вспомнив, зачем пришёл, Авель двинулся вдоль тесных рядов, читая надписи на табличках. Он искал книгу, названия которой даже не знал.

— Что вы ищете, молодой человек? — возмутилась невысокая луноликая женщина с выпуклыми глазами и идиотским каре, напоминавшим немецкую военную каску.

Пристально разглядывая мальчика поверх засаленных линз, словно перед ней возникло некое насекомое, эта неприметная, напрашивавшаяся на колкости дамочка отнеслась к нему с подозрением. Толстые стёкла очков в массивной оправе придавали её лицу комический вид. Увидев её, Авель с трудом удержался от смеха. Она напомнила ему старую земляную жабу, какие по вечерам выползают ловить комаров. Хорошо, что кузен не пошёл с ним, — вдвоём они наверняка с хохотом вылетели бы на улицу. Вместе они превращались в двух маленьких бесов и порой вытворяли такое, что стыдно сказать.

Рыбьи глаза, увеличенные как минимум вдвое, уставились на него. Заведение было явно не детским, и присутствие мальчишки в образовательной библиотеке сочли неуместным.

— Ну? — приподнялась она угрожающе над столом. — Ты мне скажешь, что здесь ищешь?

— Мне нужна книга, — выдавил он, сглатывая слюну и с трудом сдерживая приступ иронии, всё же проступившей в виде едва заметной улыбки.

От неё не ускользнуло, что это была вовсе не улыбка вежливости. Очевидно, она давно знала, что её внешность может становиться причиной насмешек.

— Мальчик, это не детская библиотека. Ты, видимо, ошибся, — произнесла она строгим голосом, придав ему убедительности всем своим видом.

— Нет, синьора. Книга, которую я ищу, должна быть именно здесь.

— Допустим. Но это всё же читальный зал для взрослых, — произнесла она членораздельно, давая понять, что он должен покинуть недетское заведение.

— Можно мне лишь взглянуть на неё? — он посмотрел умоляюще.

— Нет, — обрубила она, выбираясь из-за пюпитра. — Даже если здесь есть то, что ты ищешь, ты не можешь взять книгу без взрослых, — добавила дамочка.

— Вот же жаба, — тихо бросил ей вслед мальчишка, когда та отвернулась, выползая в проход.

Что теперь делать, оставалось неясным. Ни отцу, ни матери он говорить не хотел. Дед для этого точно не годился. Чтобы кто-то пошёл с ним в библиотеку для взрослых, должна была быть веская причина. Рассказать о своей новой затее кому-то из них было просто немыслимо. Как они к этому отнесутся, гадать не приходилось. Вся его бурлящая идеями активность в их глазах давно выходила за рамки нормального. Лишь отец относился к нему с пониманием — и только он помогал в осуществлении авантюрных замыслов сына. Но в этом новом проекте Авель не был уверен даже в том, что отец его одобрит. Если он скажет «нет», потом что-то менять будет поздно. Поэтому мальчик решил дать начало проекту, не посвящая в него никого преждевременно.

***

Дожди неожиданно прекратились, и, как только немного подсохло, Альбано с сыном отправились в лес.

— Будет много опят, — подмигнул отец, доставая большую корзину.

Вороша опавшие листья, Авель вновь стал просить отца рассказать о себе и матери. Его не оставляло чувство, что они словно чужие друг другу. Их разговоры были короткими и скупыми, а проявления нежности становились редкостью. Авель пытался понять, что мешает им любить друг друга так, как об этом писали в книгах. В ответ на расспросы сына отец, как поначалу показалось мальчику, пустился в нравоучения:

— Запомни, сын, настоящие отношения между мужчиной и женщиной заканчиваются там, где прекращается дружба между ними.

— А любовь, папа?

— Дружба — это и есть любовь, только немного иная. А то, что многие вначале принимают за любовь, — на самом деле нечто другое: проходящее, мимолётное.

— Как это?

— Когда мужчина и женщина нравятся друг другу, между ними возникает притяжение. Это первичное влечение люди и путают с любовью, потому что оно чрезвычайно сильное и очень яркое — и им кажется, что это она и есть. Но это иллюзия. Один мудрый человек сказал: любовь никогда не проходит, а это проходит — значит, это не любовь. Настоящая любовь не возникает на пустом месте. Она как культурное растение: растёт, развивается и нуждается в заботе. Только бурьян растёт сам по себе, а она — результат усердного труда.

— Что ты хочешь этим сказать, папа?

— Когда люди женятся, как они думают, по любви, это не итог их любви, а лишь начало роста.

— Какого роста?

— Роста любви, которую они посадили. Если ты посадил дерево и ждёшь плодов, ты должен за ним ухаживать. Сначала оно даёт мало урожая, потом — больше, со временем — ещё. Но если перестанешь о нём заботиться, оно перестанет дарить плоды. Так и с дружбой — потому и говорят «поддерживать дружбу». Но почему-то люди думают, что дружбу нужно поддерживать, а любовь — нет.

— Так любовь и дружба — это одно и то же? — вопросительно посмотрел Авель на отца.

— В определённом смысле — да. Ты знал, что по линии моего отца мы происходим из старинного греческого рода?

— Нет, папа, не знал.

— Наша настоящая фамилия — Гре́си, то есть «греки». Из-за ошибки в церковных записях мы стали Гросси. Но это не так важно. В языке наших предков было четыре слова, обозначающие любовь: э́рос, фили́я, сторге́ и ага́пэ. Эрос — плотская любовь, страсть, именно она возникает первой. Филия — любовь-дружба, основанная на привязанности, общих интересах и уважении. Сторге́ — семейная любовь, проявляющаяся во взаимной привязанности. Ага́пэ — бескорыстная, безусловная любовь, не требующая ничего взамен; её считают божественной. Чтобы семья была счастливой, в ней должны присутствовать все четыре вида любви — или как минимум три последние.

— Значит, в нашей семье не хватает каких-то видов любви? — с грустью подвёл итог Авель.

— Не знаю, сынок. Возможно, и так. А ты как считаешь?

— Мне кажется, нам не хватает фили́и. То есть тебе и маме… и мне с мамой тоже.

— Похоже на правду, — сказал отец, склоняясь над пышным кустом опят. — Дружба между нами действительно не вяжется. Хотя вот у нас с тобой, особенно в последнее время, кажется, всё в порядке.

— Но почему с мамой так не получается?

— Не знаю, сынок. Мы все разные, и каждый сам решает, будет он открыт для дружбы или закроется от неё. Некоторые закрыты и даже не осознают этого.

— Может, она из-за деда такая? Он же её отец.

— Может… Скорее всего, так и есть, — сказал Альбано, укладывая грибы в корзину. — Эгоизм, сынок, портит жизнь и самим эгоистам, и тем, кто рядом с ними.

— И что нам делать, папа? Может, попробовать её изменить?

— Нет, так это не работает. Человек должен менять себя сам — у других нет такой власти.

— Значит, всё безнадёжно, и мы ничего не можем сделать? — Почему же? Помнишь про дерево? Чтобы оно приносило плоды, что нужно делать?

— Заботиться о нём, — улыбнулся мальчик.

— Верно. Заботься о своём дереве любви — и со временем другие деревья, те, что рядом, тоже начнут плодоносить.

— Спасибо, папа. Мне очень понравился наш разговор.

— Смотри, вот и Мафусаил. Зайдём в наш Ковчег?

Хотя разговор с отцом и получился тёплым и важным, Авель всё же не решился посвятить его в свои новые планы. Ему даже стало немного совестно оттого, что он держал затею в тайне.

***

В пятницу учитель дал всем задание подготовить материал для сочинения на тему животного мира их региона. Дождавшись, когда учитель освободится, Авель спросил:

— Синьор учитель, можно мне написать про птиц?

— Конечно, Авель. Ты можешь подготовить материал о любом животном, которое тебе нравится.

— Спасибо, я понял. Но у меня есть одна проблема.

— Какая? — он серьёзно посмотрел на мальчика.

— Мне нужна книга на эту тему.

— Отлично, так возьми её в библиотеке.

— Не могу.

— Почему? — он удивлённо поднял брови.

— Мне её не дают.

— Как это — не дают? — удивился он ещё больше. — Такого быть не может.

— Может, синьор, если это библиотека для взрослых.

— Постой, я тебя правильно понял? Ты хочешь взять книгу в библиотеке для взрослых?

— Да, синьор.

— А почему ты не возьмёшь её в детской?

— Там всё слишком упрощённо на эту тему, — сказал Авель так искренне, что учитель поперхнулся и закашлялся от неожиданности.

— Ладно, — улыбнулся он иронично. — Чем я могу тебе помочь?

— Не могли бы вы сходить со мной и поручиться за меня, чтобы мне дали книгу?

Учитель задумался: ученик, обычно летающий в облаках, просит о такой простой, но при этом необычной услуге — что это с ним?

— Хорошо, Гросси. Библиотека рядом. Встретимся у входа, — сказал он, посмотрел на часы и добавил: — Через пятнадцать минут.

Габриэль Гарсия, школьный учитель Авеля, со свойственной ему пунктуальностью ровно через пятнадцать минут появился на пороге библиотеки, как и обещал.

— Пойдём, Гросси, — махнул он рукой переминавшемуся с ноги на ногу мальчугану, стоявшему поодаль от входа.

Дверь недовольно визгнула ржавыми петлями и с протяжным воем захлопнулась вслед за ними. Миновав полумрак небольшого тамбура, учитель деловито шагнул внутрь.

— Buon pomeriggio [1], синьора Моретти. Как поживаете? Как обстоят дела у нашей почтенной библиотеки?

— Добрый день, синьор Гарсия. Спасибо, всё хорошо. Давно вы нас не жаловали своим вниманием. Чем могу быть вам полезна?

— Здесь со мной мой ученик, Авель Гросси. Будьте любезны помочь ему найти книгу, которую он ищет.

— Хорошо, постараюсь сделать всё, что могу. Но на кого мне оформить абонемент? У нас библиотека для взрослых, — она бросила беглый взгляд на Авеля.

— Он почитает здесь, сделает необходимые заметки — и на этом всё. Если этого недостаточно, оформите на меня.

— А, ну если так…

— В таком случае должен откланяться. Надеюсь, Авель Гросси, ты подготовишь стоящий материал. Ты единственный в классе, кто отнёсся к заданию настолько серьёзно, что даже пошёл в городскую библиотеку. Признаюсь, ты приятно меня удивил, — сказал он, похлопал мальчика по плечу и удалился.

Выдержав паузу, пока синьор Габриэль Гарсия не скрылся за дверью, Моретти наконец обратилась к мальчишке:

— Ну, говори, что ищешь, — она недовольно насупилась.

— Мне нужна книга про хищных птиц.

— Птицы, птицы… — повторила она. — Пойдём, это там, в четвёртом ряду.

Они прошли между стеллажами до середины ряда.

— Здесь, на этих полках, найдёшь то, что тебе нужно. Если понадобится лестница, она вон там, — указала она вглубь прохода и направилась к своему привычному месту.

Авель принялся просматривать корешки с названиями. Потратив около получаса, он так и не нашёл того, что искал. Оставались верхние полки, до которых ему было не дотянуться. Он вспомнил про лестницу.

Пробегая глазами предпоследний ряд, Авель наткнулся на книгу под названием «Искусство фальконерии». Она не выглядела потрёпанной — очевидно, её долго никто не снимал с полки. Заметный слой пыли покрывал и верхний срез, и торец обложки. Открыв титульную страницу, он прочёл год издания — 1929-й. Предвкушая удачу, осторожно спустился со скрипучей стремянки и направился к месту в читальном зале.

Книга совсем не была зачитана, имела ещё не потёртый вид и сохраняла типографский запах. Правда, бумага уже пожелтела и казалась хрупкой на ощупь. С нетерпением открыв её, Авель быстро пробежал глазами оглавление:

1. История фальконерии.

2. Выбор птицы.

3. Содержание.

4. Приручение.

5. Обучение.

6. Тренировки.

Наконец-то он держал в руках книгу, которую так долго искал. Руководство по воспитанию ястребов и других соколиных оказалось простым и лаконичным. Авель принялся за чтение. Оно увлекло его настолько, что он не заметил, как прошло несколько часов. Солнце садилось всё ниже и ниже, и в конце концов его оранжевый диск заглянул в окно читального зала. Когда косые лучи плеснули светом ему в лицо, Авель опомнился: он уже давно должен был быть дома.

«Теперь мне попадёт от матери», — с тревогой подумал он.

Мальчуган закрыл почти дочитанную книгу и поднялся, чтобы отнести томик на место. Взобравшись на лестницу, он быстро воткнул её в пустующее пространство, которое она занимала ещё три часа назад. Спустившись на ступень ниже, вдруг ощутил, как защемило в груди: он не мог с ней расстаться.

Оглянувшись и убедившись, что библиотекарша не наблюдает за ним, Авель сунул книгу за пояс, прикрыв её свитером.

— Спасибо, синьора Моретти. Я закончил читать. Уже поздно, мне надо домой.

— А где книга?

— Я поставил её на место, — пробормотал он испуганно.

— Ты должен был принести её мне, чтобы я зарегистрировала возврат.

— Простите, я не знал. Пойду возьму её снова, — сказал он, раскаиваясь в душе в своём поступке.

— Ладно, не нужно. Это моя оплошность. Я сама могла бы найти её и сделать отметку, что книгу взяли, а потом вернули.

Авель выскочил из библиотеки с ушами, красными от стыда. Он украл книгу — и теперь жалел об этом.

«Я обязательно верну её, как только хорошо изучу», — сказал он себе, утихомиривая вопившую совесть.

[1] Добрый день (итал.).

Глава четырнадцатая

Динго подрос, стал преданным спутником, сопровождавшим парнишку во всех его приключениях. В нем скрывалось столько неудержимой энергии, что казалось, он мог взорваться, как бешеный садовый огурец. Стоило пристегнуть к нему поводок, как он тут же бросался вперед и тащил за собой хозяина с резвостью скоростной лебедки. Путь от дома к Мафусаилу занимал теперь вдвое меньше времени и усилий. Взлетая наверх по огибавшим ствол спиральным ступеням, пес принимался визжать и лаять от жгучего нетерпения оказаться на палубе. Чем ему нравилась смотровая площадка, понять было сложно. Может быть, тем, что оттуда он мог наблюдать ту лесную жизнь, что остается невидимой для человека. Лишь небольшой досадный для пса участок пути, от подножия до первой ступени, его приходилось затаскивать. Научить собаку взбираться по лееру было уже из области сказок.

В тот день на платформе Ковчега мальчуган и этот рыжий разбойник грелись в теплых лучах уже не по-зимнему щедрого солнца. Залитое ярким светом лесное пространство сияло весенними красками — февраль подходил к концу. Распустились примулы, разукрасив подлесок кудрявыми шапочками, которые разбрелись по склонам разноцветными овцами. Белые, розовые, голубоватые и фиолетовые букетики источали божественный аромат весенней коллекции Апеннинских лугов. Потеплело настолько, что даже проснулись дикие пчелы, выбрались из зимних убежищ вездесущие ярко-зеленые ящерицы и даже порхали бабочки. Хотя зима ещё продолжалась, пробуждение этих созданий оповестило, что весна на пороге. Все пернатое царство немедля встретило буйную ярь оглушительной песней множества голосов.

Весна и лето были любимые времена года Авеля. Когда проходили тоскливые дни затяжных дождей, а вокруг все оживало и возрождалось, в его душе разгоралось новое пламя. Покачиваясь в удобном плетеном кресле, которое сделал отец, Авель заканчивал путешествие по страницам очередного романа. «Путешествие к центру Земли» всколыхнуло сердце на путь новых открытий. Альбано рассказывал сыну, как в одиночку бродил по этим горам в поисках приключений. Как искал золото и драгоценные камни. Как нашел сеть глубоких пещер, уходящих под землю. Мальчуган мечтал их найти, но отец, зная характер сына, ни за что не сказал бы ему, где находятся те лабиринты. Пещеры — место опасное и определенно не для детских игр. Отец держал их локацию в тайне, но Авель был бы не Авель, если бы отказался от поисков.

Дочитав последнюю фразу: «Кто знает, какие тайны ещё скрывают недра Земли?», он закрыл книгу, положив её на колени. Скучающий Динго, дремавший у его ног, поднял томные веки. В умных глазах пса промелькнула надежда на что-то веселенькое. Убедившись, что пока перемен не предвидится, он положил правую лапу на левую, лениво зевнул и опустил грустную морду.

Вдруг наверху, там, где сплетаются ветви Мафусаила, быстро скользящая тень привлекла их внимание. Динго тут же ожил, отнял морду от пола и вытянул нос в сторону кроны дерева. Взгляд его карих глаз неподвижно застыл. Увидев там нечто, пес зарычал, выразив недовольство. Вскинув голову, Авель взглянул на причину его беспокойства: на одной из ветвей сидела большая пёстрая птица из семейства соколиных.

В течение трех зимних дождливых месяцев мальчуган почти не имел возможности навещать свою резиденцию. Очевидно, дерево ей окончательно приглянулось. Видимо, это место она сочла безопасным, облюбовав старый граб ещё с осени. Мальчику соседство пришлось по душе, он даже пытался приносить ей сырое мясо. Но птица его не трогала, хотя Авель оставлял его на крыше Ковчега. Она, разумеется, не находилась там постоянно, и Авель не видел её каждый раз, когда туда приходил.

Весна набирала силу, и в марте, когда погода была благосклонна, Авель наведывался в Ковчег почти каждый день. Ему там так нравилось, что он даже уроки там делал. Тогда-то он и заметил, что ястреб стал прилетать на дерево чаще обычного. Понаблюдав за птицей, мальчик заметил, что на центральном стволе на высоте восьми метров от крыши Ковчега есть большая рогатина в виде трезубца. На месте сочленения трех ветвей была крупная седловина. Очевидно, там птица свила гнездо, но снизу этого нельзя было увидеть.

Авель решил проверить свою догадку. Когда они с отцом нашли на скалах гнездо орла с птенцами, Альбано сказал, что к нему нельзя прикасаться руками, чтобы не оставить свой запах — иначе орёл может бросить выводок. Помня об этом, Авель надел перчатки. Дождавшись, когда птица покинет гнездо, полез наверх, захватив веревку. Гладкий ствол был серьезным препятствием для незваных гостей, но для Авеля Мафусаил стал родным домом. С тех пор как они с отцом основали на нем свою резиденцию, мальчик изучил каждый сук и изгиб его узловатого тела и знал его как себя. Это давало преимущество, но всё же попасть наверх оказалось задачей сложной.

Попытавшись подняться хотя бы немного, Авель понял, что это опасно. Ствол хоть и схож с перекрученным телом каната, взобраться наверх без страховки было бы безрассудством. Период строительства послужил для мальчишки практикой, и теперь он в какой-то мере владел и техникой альпинизма. Забивая в ствол скобы, оставшиеся после работ на дереве, он шаг за шагом продвигался наверх. Несколько раз замирал, прижимаясь к дереву, чтобы не спровоцировать возвращавшегося ястреба на агрессию. Как только тот покидал гнездо, Авель тут же возобновлял восхождение. Оставалось преодолеть последнюю пару метров. Сердце так колотилось, что казалось, вот-вот его выдаст.

Когда Авель наконец достиг седловины, его охватила безмерная радость: перед ним оказалось гнездо. Три жёлтых, вечно голодных рта наперебой тянулись к его лицу, издавая негромкий писк. Ему захотелось чем-нибудь их накормить, но при себе не нашлось ничего съедобного. С минуты на минуту могла вернуться мать. Следовало спускаться — неизвестно, как хозяйка кроны отреагирует на вторжение.

Едва ему почудилось, что сверху скользит тень ястреба, он, не мешкая, соскользнул вниз по верёвке. Её оставил привязанной к последней скобе. «Она мне ещё пригодится», — подумал парнишка, сохраняя канат для следующих восхождений.

В тот миг, когда он увидел птенцов, в голове родилась дерзкая мысль — приручить эту сильную птицу. Возможность подобного он осознал задолго до этого. Всё началось с отцовской любви к кинематографу, стремительно набиравшему популярность. С появлением кинотеатра в их городке Альбано не пропускал ни одной премьеры. Он часто ходил в зал с сыном, иногда — с Люсией, хотя та не любила многолюдных мест. Одна из картин, где главным героем выступал отважный воин-кочевник, и зажгла воображение мальчика: властелин азиатских степей не только виртуозно владел конём и оружием, но и подчинял себе хищную птицу.

Мысль эта не казалась Авелю наивной. Небо над долиной постоянно бороздили ястребы, которых он нередко видел вблизи, на деревьях. А то, что всё произошло не где-нибудь, а прямо здесь, над крышей Ковчега, он воспринял как редчайшую удачу, упускать которую было нельзя. С этого момента он стремился узнать всё о приручении ястреба. Оставалось лишь дождаться, когда птенцы подрастут и окрепнут. Из книги он уже знал: до полной зрелости проходит пять — шесть недель, но забирать птицу из гнезда следует раньше. Теперь важно было, чтобы каникулы начались до того, как птенец повзрослеет — иначе времени на воспитание не останется.

***

Погружённый в мысли, Авель спешил домой после школы. Желая сократить путь, он свернул во дворы, которых по настоянию матери обычно избегал. Пройдя переулки, вышел на последнюю улицу, где тогда ещё существовал проход на пустырь, давно исчезнувший. Дорога тянулась между двумя рядами стихийной застройки — лачуг, сараев и гаражей. «Шанхай», как называли этот район, представлял собой скопище «скворечников», служивших кладовками и мастерскими для местных умельцев. Постройки из досок, кирпича, листового металла и прочего хлама неизменно притягивали взгляд Авеля. За некоторыми скрывались крошечные самозахваченные участки — огороды с луком и чесноком. Мать строго запрещала ходить здесь, но хаос серых нагромождений тянул мальчика необъяснимой силой.

Обогнув ржавый гараж, вылезший прямо на дорогу, Авель едва не наткнулся на троих мужчин. Пьяные и увлечённые разборкой, они его не заметили. Пройти мимо он не решился и, помедлив, юркнул за угол. Донеслись ругань, шум потасовки и глухие удары. Он выглянул — двое избивали третьего: один держал, другой бил кулаками по лицу. От увиденного внутри всё сжалось и заныло. То ли страх, то ли боль перехватили дыхание — словно били его самого.

Жертва рухнула на землю, но почти сразу попыталась подняться. Тогда один из нападавших — высокий блондин с бледно-зелёными глазами и уродливым шрамом через всю щёку — выхватил нож и ударил его в живот. Тот, судорожно хватая воздух, опустился на колени и медленно осел. Чуть выше пояса расползлось тёмное пятно.

— Бледный, зачем ты его порезал?! — заорал другой.

— Пусть сдохнет здесь, как собака, — процедил Бледный, вытирая окровавленный нож о одежду поверженного.

Авель рванулся было бежать, но тут же замер. По грунтовой дороге, приведшей его сюда, навстречу шёл Александр. Между гаражами оставался узкий просвет — мальчуган протиснулся туда и, забившись как можно глубже в заваленный хламом проём, опустился на пол. «Наверное, надо было идти Александру навстречу», — мелькнуло в голове. Но внутренний голос твердил: такой шаг стал бы фатальным.

Услышав шаги, Авель присел ещё ниже, стараясь слиться с бесформенной кучей мусора. Дальше щель сужалась и едва позволяла стоять. Наконец промелькнул силуэт. Александр — тот самый Аранья — прошёл мимо, не заметив его. Осознав это, мальчуган облегчённо выдохнул. Со стороны драки снова донёсся шум.

— Стой там, Александр, не подходи. Что ты здесь делаешь? — грубо осадил его Бледный.

— Иду в сарай. Мать просила принести сухой розмарин и тимьян.

— Оставь корзину, я сам принесу. Иди домой.

Александр небрежно швырнул корзину на землю и, засунув руки в карманы, побрёл обратно.

— Бледный, он же нас сдаст! — заорал другой.

— Тихо! — зашипел Бледный в ответ. — Это мой балбес, и он ничего не видел. Кроме нас, свидетелей нет. Скажем, что нашли его здесь уже мёртвым.

— А что, действительно! Пришли в сарай за картошкой, а тут труп лежит. Кто что докажет?

Разговор доносился едва различимо. Авель понял: пора выбираться. Он протиснулся глубже. С другой стороны, за гаражами, начиналось подножие склона и тянулся лес. «Если бы только перемахнуть этот холм — я уже дома», — мелькнула мысль, пока он осторожно продвигался вперёд. Но сухие ветки и разный хлам под ногами мешали даже пошевелиться.

Он попробовал нащупать путь к выходу — и тут же усугубил положение: нога наступила на мусор, и резкий треск переломившихся веток выдал его присутствие.

— Кто там ещё? — зарычал Бледный, высовываясь из-за угла.

Хруст повторился, и сомнений не осталось — его обнаружили.

— Там кто-то есть, — указал сообщник на узкую щель, подходя ближе. — Это мальчишка! — заорал он истошно. — Он всё видел!

— Не ори, придурок. Хватай его и вытаскивай, — встревоженно оглянулся Бледный.

— Как я его схвачу? У меня туда даже нога не пролезет.

— Эй, малец, поди сюда. Что ты там делаешь? Иди к нам, не бойся, — поманил его меченый.

Авель не ответил и лишь забился ещё глубже.

— Как тебя зовут? Покажи хотя бы свою мордашку.

Он намеренно отвернулся, скрывая лицо. Мысль о том, что его могут узнать, пугала сильнее ножа: даже если удастся сбежать сейчас, потом они всё равно где-нибудь его настигнут.

— Присмотри за ним, — рявкнул убийца. — Я за тяпкой, в сарай.

Авель изо всех сил пытался протиснуться дальше, но гаражи сходились клином, и щель становилась всё уже. Пространство впереди почти исчезло. В этот момент вернулся мокрушник с мотыгой.

— Отойди, придурок. Ты стоял прямо у выхода. Как ты его не заметил? Если улизнёт — точно донесёт в полицию.

Он ухватился за рукоять и сунул тяпку вглубь, пытаясь зацепить Авеля за одежду. Мальчуган увернулся и протиснулся ещё дальше — теперь дотянуться стало невозможно.

— Бледный, нужно брать его с другой стороны. Отсюда не достанем.

— Копчёный, беги туда. Лови его там, а я буду выкуривать отсюда.

Копчёный бросился вдоль гаражей, судорожно озираясь и выискивая проход.

— Нигде не пролезть! Ни одной лазейки! — растерянно подскочил он к Бледному.

— Ломай калитку в огород и заходи оттуда. Шевелись, придурок, пока он не смылся.

— Сам придурок, — огрызнулся сообщник. — Это ты кашу заварил, я тут вообще ни при чём.

— Заткнись, непричёмыш, а то и тебе кишки выпущу, — холодно пригрозил меченый.

— Может, подпалим мусор? Сам вылезет, — предложил Копчёный.

— Нам сначала жмурика спрятать надо, пока сюда кто-нибудь не нарисовался, — занервничал Бледный.

— Ты же говорил, представим всё так, будто нашли его здесь.

— Да, но мы не знаем, что делать с пацаном. Если сбежит и потом заявит?

— Пусть заявляет. Кто поверит мальцу, если нет трупа? А вот если есть труп и ещё один малолетка — тогда дело точно не спустят на тормозах.

— Ты прав, — процедил Бледный. — Мы теряем время. Скоро соседи повылазят — тогда всё пойдёт к чёрту. Затащим пока в сарай, а потом решим, что с ним делать. Родни у него нет, искать начнут не сразу.

— Эй, пацан, сиди тихо и не высовывайся, — рявкнул Копчёный.

— Мы здесь и за тобой следим. Дёрнешься — на ремни порежу.

С перепугу Авель просидел в укрытии ещё около получаса, пока не появились двое других мужчин. Один возился с дверью соседнего гаража, другой что-то объяснял ему про электричество в кооперативе. Тогда Авель решил: преступники ушли.

Он осторожно стал протискиваться к выходу. Выглянув, никого не увидел. Только голоса доносились из-за прикрытой гаражной двери.

Сделав несколько неуверенных шагов, он заглянул за угол. Место убийства пустовало: труп исчез, следов не осталось. Если бы не яркая, въевшаяся в память картина, Авель решил бы, что всё это померещилось.

Домой он вернулся опустошённым. К еде не притронулся. Родителей ещё не было. Он упал на кровать — и сон накрыл его мгновенно.

Глава пятнадцатая

Пришло время летних каникул. Он свободен. Школа осталась позади до самой осени. Птенцы подросли, оперились, навострили взор на пробный полёт. Медлить больше нельзя: ещё немного — и он их потеряет. Начинающий фальконьере решил забрать питомца.

Дождавшись, когда их мать отлучилась, он нацепил рюкзак и, прихватив рыболовный сачок, быстро полез по уже готовым ступеням. Поднявшись наверх, осторожно заглянул в гнездо. Момент оказался волнительным: птенцы, прежде не видевшие никого, кроме матери, мгновенно насторожились, готовые выпрыгнуть. Авель медленно опустился и пристегнул себя карабином к верхней скобе — руки освободились. Сняв рюкзак, повесил его на ближайший сук. Надев перчатки, достал угощение — сырое мясо, приготовленное заранее. Приподнявшись, аккуратно дал по кусочку каждому.

Убедившись, что они его не боятся, Авель решил выждать ещё несколько дней. Забрать птенцов сразу означало бы полностью взять их пропитание на себя. Он выбрал иной путь — прикармливать того птенца, которого приметил, пока тот окончательно не привыкнет. Резкое отлучение от семьи напугало бы птицу, и тогда сближение стало бы почти невозможным: ястреб мог увидеть в нём врага.

Так Авель кормил всех троих примерно неделю. Разумеется, больше всего доставалось его избраннику. Забрать всех он не решался — прокормить и тем более воспитать троих оказалось бы непосильной задачей. Каждый подъём сопровождался условным сигналом: мальчик заранее свистел в бамбуковый свисток, сделанный собственными руками. Теперь птенцы знали — приближается друг с угощением. После кормления он осторожно гладил их по спинкам, пока позволяло время. Так они привыкали к нему всё больше, пока окончательно не стали ручными.

Настал момент, когда птенцы окрепли и в любой день могли улететь. Теперь сачок казался ненужным: Феликс — так Авель назвал своего избранника, самого крупного из троих — позволял брать себя руками. Чтобы не травмировать птицу, он решил подмешать в мясо снотворное. Стащив у Люсии таблетки, попытался рассчитать дозу по весу. Вот здесь и пригодилась математика, которую он так недолюбливал. Ошибка могла стоить птице жизни.

Всё прошло гладко: Феликс сидел на своей жерди внутри Ковчега. Но вместе с радостью возникли и новые заботы — встал вопрос о добыче мяса для нового члена команды. Состав теперь выглядел так: Авель, Динго и Феликс. Двое находились на полном обеспечении семьи Гросси, третий — пока нет. Носить мясо из дома означало неминуемые подозрения и, как следствие, взбучку. На выручку пришла копилка, куда он весь год складывал монеты.

К тому же дважды ему повезло подобрать купюры средней стоимости на тротуаре — этому нехитрому приёму научил кузен Оливер. У гастронома с винным отделом по вечерам собирались пьянчуги. В пылу разговоров они не замечали, как из карманов выскальзывали деньги: руки постоянно ныряли туда — то за спичками, то просто по привычке. Нужно было лишь пройти мимо и подобрать находку. Особенно щедрым оказывался первый день месяца, когда люмпен-пролетариат, как называл их Альбано, получал зарплату и тут же пропивал её. Такой способ добычи средств Авеля не смущал: деньги уходили не на низменные желания, а на дело.

Запасов хватило, и он решил потратить их на Феликса. Помимо свежего мяса, которое покупал ежедневно в ближайшей мясной лавке, потребовались защитная кожаная перчатка и капюшон для птицы. Обо всём этом он, разумеется, узнал из книги, утащенной из читального зала.

В субботу Люсия отправилась на рынок. Для неё это напоминало ритуал — почти как воскресный поход в церковь. Обычно Авель сопровождал мать без особого энтузиазма: она долго обходила прилавки, выбирая овощи, которые муж не мог вырастить на каменистом участке, торговалась, и это его утомляло. Но в ту субботу мальчику не терпелось оказаться там. У главного входа сидел кожевенных дел мастер — именно он был нужен Авелю.

— Добрый день, синьор. Можете сделать мне одну вещь?

— Какую? — без интереса взглянул кожевник. — Всё, что я делаю из кожи, перед тобой, — пояснил усатый, в меру упитанный мастер, источавший профессиональный запах кожи и пота.

— Нет, здесь этого нет.

— Тогда говори, что ты ищешь, — оживился мужчина, задетый таким замечанием.

Авель вынул из ранца книгу, раскрыл на нужной странице и показал иллюстрацию.

— Мне нужна такая перчатка на левую руку, эта шапочка и этот поводок с браслетами.

Кожевник внимательно рассмотрел изображения и, широко улыбнувшись, произнёс свою любимую фразу:

— Любой каприз за ваши деньги, синьор фальконьере! Ты, малыш, явно задумал заняться соколиной охотой. Только вот у нас в краях уже мало кто в этом смыслит. Книжка, конечно, хорошая, — он бегло пролистал страницы. — Но такому делу лучше учиться у настоящего мастера.

— Так вы сможете сделать эти вещи?

— Сделать — смогу, — кивнул кожевник, возвращая книгу. — Но соответствие требованиям останется под вопросом. Я их давно не видел вживую.

— Мне кажется, они совсем простые. Я бы и сам справился, будь у меня кожа.

Мужик рассмеялся.

— Ладно, малыш, ты мне нравишься. Покажи руку.

Он тщательно замерил руку от запястья до локтя, ладонь и обхват предплечья, делая пометки на серой бумаге, подстеленной под изделия.

— Приходи в следующую субботу — всё будет готово, — подмигнул мальчику черноглазый маэстро с золотой серьгой в ухе.

— И сколько это будет стоить?

— Сойдёмся по цене вон того портмоне, — сказал он, указав на товар и взмахнув узлом чёрных, как смоль, кудрявых волос.

— Хорошо, я согласен! — выпалил Авель. — До следующей субботы! — крикнул он уже на ходу, догоняя мать.

Глава шестнадцатая

Феликс оказался смышлёным и быстро освоился в новой компании. Став питомцем и спутником Авеля, он схватывал всё на лету — как в прямом, так и в переносном смысле. Динго он не боялся и в присутствии пса вёл себя спокойно. Цыган справился со своей задачей, чем немало порадовал мальчугана. Забрав экипировку у мастера, Авель решил, что настало время познакомить питомца с семьёй: хотелось как можно скорее приучить Феликса и к другим людям, тем более что дома он мог уделять ему больше времени.

Несмотря на всю свою привлекательность, резиденция Мафусаила всё же оставалась тесной для свободолюбивой птицы. Сидеть взаперти, пока отсутствовал его друг, птенцу вряд ли хотелось, и Авель решил разместить его на вместительном чердаке дома Гросси. То помещение, скорее мансарда, вполне подходило: просторное, светлое, позволявшее ястребу даже немного летать.

Родители до последнего момента ничего не знали об этой затее. Люсия туда не поднималась вовсе. Альбано заглядывал редко. Днём чета пропадала на работе, а по вечерам Феликс, сытый и спокойный, тихо сидел на коряге, которую Авель притащил ему из леса. Понимая, что шила в мешке не утаить, мальчуган наконец решился показать птицу. С отцом трудностей он не ожидал, но вот Люсия… Как она воспримет новое увлечение сына? Раньше Авель не оставлял Феликса на выходные — скрыть такую крупную птицу в эти дни казалось невозможным.

И вот настал момент, когда все оказались дома, включая Феликса. Авель поднялся на пропахший новым жильцом чердак. Ястреб дремал на своей коряге. Надев перчатку, мальчик тихо свистнул, подавая команду. Феликс вспорхнул и, бесшумно планируя, пересёк всё пространство мансарды. Обхватив когтями предплечье мальчика и устроившись на своём месте, он тут же получил кусочек мяса. Несмотря на отсутствие опыта в изготовлении сокольничьей амуниции, мастер справился достойно: перчатка из толстой кожи надёжно защищала руку от острых когтей. Авель пристегнул Феликса к поводку и неторопливо спустился вниз.

— Маам! Паап! — позвал он родителей, остановившись у входа в дом.

— Чего тебе? — донёсся голос Люсии.

— Выйди, я хочу тебе кое-что показать.

— Я завтрак готовлю. Не можешь оставить свои дела на потом?

— Нет, мам, пожалуйста, выйди.

— Ох уж этот несносный ребёнок! — Люсия появилась на пороге с мокрой тряпкой в руках.

— Вот, смотри, мам, — Авель гордо протянул руку с сидящим на ней ястребом.

— Боже мой! — воскликнула она, отшатнувшись. — Ты кого в дом принёс?! Совсем спятил?! Альбано, скорее сюда! Посмотри, кого он притащил!

Заметив, что Феликс занервничал, Авель осторожно отступил от дверного проёма.

— Что тут происходит? — выглянул наконец глава семейства, пока не находя причин для тревоги.

— Да вот же! — Люсия ткнула пальцем в сторону сына, который спрятал птицу за распахнутой дверью. — Посмотри, этот олух коршуна в дом притащил!

— Это не коршун, — спокойно сказал Альбано, присмотревшись. — Это ястреб.

— Да какая разница?! — вспыхнула мать. — Он что, теперь с нами жить будет?! Неси его обратно в лес! Где ты его нашёл?

Отец вопросительно посмотрел на сына.

— Пап, за завтраком всё расскажу.

За столом Авель поведал, как выкормил и приручил птицу. Люсии это, разумеется, не понравилось, и она ещё долго ворчала.

— Это ты во всём виноват, — упрекала она Альбано. — Ты ему позволил, и теперь он целыми днями пропадает в лесу.

— Мам, я хорошо школу закончил в этом году, как ты хотела, — попытался оправдаться Авель.

— Ладно, — постановил отец. — Что сделано, то сделано. Не кипятись, Люсия. Он ничего дурного не натворил. Ну приручил птицу — и что с того?

— У нас куры по двору ходят. Есть кролики. Он же всех передушит!

— Кролики в клетках, а куры… Ястребы и так у нас их таскают.

— Вот именно, — подытожила Люсия. — Те прилетают, а этот тут постоянно будет.

— Может, он тогда и станет чужих отгонять, — попытался урезонить её Альбано.

— Да, надейся. Хочешь волку овец охранять поручить?

— Хватит, — отрезал отец, поднимаясь из-за стола. — Оставь мальчишку в покое. Пусть растёт и развивается.

— Всё равно не по душе мне эта затея, — буркнула Люсия и вышла.

— Смотри, чтобы соседи его не видели, — сказал Альбано сыну. — Иначе, когда у кого-нибудь пропадёт курица, обвинят нас.

Глава семнадцатая

Море стало для Авеля ещё одной болезненной страстью. Бирюзовая гладь, уходящая вдаль, пробуждала в нём особые чувства. Но дружба с морем складывалась тяжело: он не умел плавать, а бывать на пляже ему строго запрещали. При этом море находилось совсем рядом — стоило выйти из ущелья, и городская улица, тянувшаяся под сенью огромных сосен Жеффрея, мягко спускалась к галечному пляжу.

Отец тоже тянулся к морю и часто уходил на берег с альбомом для зарисовок. Место это радовало глаз. В древности округлую бухту облюбовали греки. За пределами гавани начиналась дикая зона, казавшаяся ещё притягательнее. Отвесные береговые скалы слоистой структуры вздымались более чем на сотню метров. Их прорезали тёмные провалы ущелий, после которых скалы снова поднимались, изгибаясь застывшими следами тектонических сдвигов. Сверху их венчал густой лес, а на отвесах, цепляясь корнями за голые камни, каким-то немыслимым образом удерживались сосны.

В раннем детстве отец регулярно водил Авеля на пляж. Альбано терпеливо пытался научить сына плавать, но наука не поддавалась. Со временем походы к морю становились всё реже, и это породило в мальчике тихую, тянущую тоску.

Летом кузен Оливер тайком убегал на берег, скрываясь от родителей. Он увлёкся рыбалкой и заразил этим Авеля. Дружба их была странной: месяц, два или три — не разлей вода, затем ссора, и разлука могла затянуться на недели. Таким был Оливер — то рядом, то снова растворявшийся в шумной ватаге соседских мальчишек.

Очередная ссора оставила Авеля одного, и в тот день он оказался на пляже без компании. Перебравшись через гряду волнорезов, он взобрался на мол. Бетонная стена, защищавшая гавань, давно стала излюбленным местом рыбаков. С высоты пяти метров открывался вид на размеренную жизнь морских обитателей. В тихие летние дни, когда штормы обходили берег стороной, а вода оставалась кристально прозрачной, можно было рассмотреть всё богатство подводного мира Лигурийского моря.

Насадив на крючок креветку, Авель забросил леску. Удочкой он не пользовался — дорого и неудобно; катушку с леской легко было спрятать в карман. Клевали в основном зеленушки да морские собачки — рыба несъедобная. Он снова закинул крючок. Среди медленно колыхавшихся водорослей лениво скользили сытые рыбы. Всё это больше напоминало игру: благодаря деду рыбы в доме хватало, нужды в ней не испытывали.

Полуденное солнце слепило глаза. Поверхность воды плясала серебристыми бликами, утомляя взгляд. Июльский зной усиливался жаром раскалённого бетона волнорезов. Небольшой отлив оголил рукотворные блоки, густо облепленные чёрными мидиями. Ярко-зелёные водоросли, оказавшись на воздухе, источали терпкий йодистый запах. Морская гладь убаюкивала, и мальчишка прикрыл глаза.

Перед ним поплыл ярко-зелёный ковёр. Откуда-то возник калейдоскоп, закружились разноцветные стайки рыб, а поверхность над ними зашевелилась магическим блеском.

И вдруг на фоне этой палитры мелькнуло нечто иное — живое, ни на что не похожее. Авель приблизился, но существо мгновенно скользнуло в тень и спряталось за камнем. Он медленно двинулся следом. Морское создание обогнуло глыбу и снова исчезло. Авель осторожно коснулся раздвоенного хвоста. Плавник выскользнул из руки и, описав плавную синусоиду, скрылся.

Он сделал шаг вперёд — и замер. В толще кристально чистой воды прямо перед ним парила морская нимфа: голубоглазая девушка неземной красоты. Янтарные волосы лучами колыхались вокруг лица. Гибкое тело, извиваясь, напоминало мурену. Она опустилась ко дну и тут же вернулась, улыбнулась, протянула морскую раковину — и исчезла во мгле.

Авель распахнул глаза, не сразу понимая, сон это или явь. Затем снова закрыл веки. В руках лежала крупная жемчужница. Створки раскрылись, переливаясь радужным перламутром, и в глубине покоились две идеальные сферы — две жемчужины, одинаково прекрасные и разные. Он протянул руку, но понял: взять удастся лишь одну. Каким-то необъяснимым знанием он осознал — выбор неизбежен. Правая манила чёрным блеском, левая сияла серебристо-белым светом. Авель замешкался. Вспышка света заставила его зажмуриться.

Он открыл глаза. Видение оказалось настолько ярким, что реальность возвращалась с трудом. В висках пульсировала боль, подступала тошнота. Всё закружилось. Стало ясно: солнечный удар. Авель попытался подняться, но силы подвели — мир потемнел, и он полетел вниз.

В ушах загудело, словно зазвенели тысячи крошечных колокольчиков — звук всплывающих пузырьков. Тело ударилось о воду, и она сомкнулась над ним. Очнувшись, он попытался вдохнуть, но грудь сжало, а удушье заставило отчаянно бороться.

Внезапно чья-то рука схватила его за шиворот и потянула вверх. Авель вырвался на поверхность, судорожно глотая воздух и кашляя, не понимая, что его тащат к берегу. Лишь когда ноги коснулись твёрдого камня, он осознал: его спасли — и перестал барахтаться.

— Ты в порядке? — послышался голос у него за спиной.

Перепуганный мальчик мало-помалу пришёл в себя и обернулся. Перед ним стояла милая черноглазая девочка с косой цвета кофейных зёрен, смотревшая на Авеля с нескрываемым любопытством.

— Что, нахлебался воды? — спросила она, расплываясь в улыбке.

— Да… немного, — выдавил он растерянно.

— Давай руку, — протянула она ладошку.

Опасаясь, что она его не удержит и он снова сорвётся в море, Авель упёрся локтями в скользкий бетон. Подтянувшись, взобрался на выступавший из воды блок, покрытый шерстью зелёных водорослей. Среди хаотично наваленных кубических монолитов, которые в большинстве своём складывались в подобие пирамид, встречались и удобные площадки. Они служили местами отдыха для рыбаков и детей. Последние, разумеется, застолбили самые привлекательные участки: там оставляли одежду, грелись на солнце, играли в карты и ныряли в воду.

— Что случилось? — спросила девочка.

— Кажется, я упал в воду, — он смущённо отвернулся, не выдержав пристального взгляда её выразительных глаз.

Подобно только что спасённому мокрому котёнку, Авель испытывал неловкость: мысль о том, что он едва не погиб и обязан жизнью этой девчонке, жгла сильнее солнечного удара. Вода стекала с одежды, его слегка трясло — то ли от холода, то ли от пережитого, а может, от всего сразу.

— Ты точно в порядке? — переспросила она. — Ты весь дрожишь. Тебе лучше снять мокрую одежду.

— Я перегрелся на солнце и, кажется, потерял сознание, — неловко оправдался он. — Поэтому меня знобит.

— Так вот в чём дело, — нахмурилась она. — Давай снимай. Пока придёшь в себя, она хоть подсохнет. Если у тебя тепловой удар, тебе вообще нужно домой.

— Спасибо, мне уже лучше, — выдавил он улыбку.

Она улыбнулась в ответ.

— Я Лекса. То есть Алексия. Моя мама работает здесь, в порту, и я почти каждый день прихожу на этот камень. А тебя раньше не видела.

— Я знаю, что ты Алексия, — улыбнулся Авель. — И ещё… у тебя очень красивая мама.

Девочка распахнула глаза.

— Мы знакомы?

— Немного. Помнишь мальчика и кровь на затылке?

Она задумалась.

— Я Авель. Обычно мы ходим дальше. С кузеном доходим до конца мола и купаемся у тех волнорезов, — он указал рукой на отдалённую гряду.

— Понятно. Туда я не хожу — там мальчишки нагишом купаются.

— Если честно, я и сам там бываю редко. Я не умею плавать, — признался он, покраснев.

— Не умеешь плавать?

— Нет…

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Рыбачу.

— О-о, — деловито кивнула она. — Тогда тебе опасно находиться у воды. Если бы меня здесь не оказалось, ты мог утонуть. И рыба досталась бы тебе не ты — а наоборот.

— Родители запрещают мне ходить на море, — пробормотал он, чувствуя, как щеки заливает жар.

— Хочешь, научу? — неожиданно предложила она.

Авель недоверчиво посмотрел на неё и пожал плечами.

— Отец много раз пытался. Ничего не вышло.

— Значит, ты плохой ученик? — лукаво поддела она. — Или боишься воды?

— Нет, просто не получается.

— Ладно. Если завтра придёшь сюда, научу.

— Договорились, — с едва скрываемой радостью согласился он.

***

На следующий день, как и обещал, Авель пришёл на то же место.

— Смотри, это просто, — сказала Алексия и нырнула в воду. — Следи за руками… теперь за ногами. А теперь попробуй сам. Спускайся сюда.

Он осторожно соскользнул на утопленный бетонный куб, где глубина доходила лишь до груди. Убедившись, что здесь безопасно, попытался повторить движения.

— Нет-нет, не так! — рассмеялась она. — Смотри ещё раз.

Он попробовал снова, но лишь неуклюже болтал ногами.

— Да нет же, неправильно! — заливалась смехом Алексия.

Авель продолжал беспомощно плескаться, пытаясь плыть по-собачьи.

— Вот видишь, у меня ничего не выходит, — сказал он с обидой.

— Ладно, не сердись, — смягчилась она. — Ты видел, как плавают лягушки?

— Конечно. У нас рядом с домом есть ручей, там их полно.

— Тогда делай так же. Но сначала смотри, — она ухватилась за край камня. — Представь, что ты лягушка. Просто лягушка.

Алексия сделала несколько плавных движений — действительно очень похожих.

— Ну, запомнил? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Да, — ободрился он наконец.

Её глаза кофейного цвета загадочно искрились на солнце и сияли такой радостью, что мальчуган уже был очарован. Она же, не замечая его влюблённых взглядов, учила с таким азартом, что, казалось, и топор поплыл бы. Но Авель никак не мог подружиться с водой и выглядел ещё менее плавучим, чем упомянутый инструмент. Он и без того не мог отвести от неё глаз, а она ещё требовала внимательно следить за каждым движением.

— Теперь ты должен сделать так же, — повелела Алексия.

Он ухватился за скользкий бетон и попытался изобразить движения хорошо знакомых ему земноводных.

— Нет, нет! — сказала она уже строже. — Ну не так же! Представь: ты лягушка. — Она схватила его за лодыжки, направляя движения. — Да-да, вот так, вот так, молодец! — смеялась она. — Теперь пробуй руками, а потом всё вместе.

Он попытался, но тело упорно тянуло вниз.

— Не могу, — вырвалось у него, почти со слезами.