16+
Телебайки

Бесплатный фрагмент - Телебайки

Трагикомические истории из жизни съёмочной группы

Объем:
266 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-2491-6

НИЧЬЯ

«Нива» со съемочной группой притормозила у ближайшей закусочной. Спецкора Андрея долго упрашивать не пришлось. Он тоже имел садовую голову на плечах. И голова эта болела.

— Ладно, Петя, уговорил! Пусть будет по-твоему, — проворчал он. — Но не более ста грамм! У нас впереди ответственная съемка. А то ты опять наваляешь, как вчера…

Что было вчера, телеоператор Петя помнил смазано, как бы в расфокусе. Вчера, поздно вечером, они вернулись из командировки, из села Верхний Макон. Там проходил ежегодный праздник Урожая. Его апофеозом явился банкет, где друзья изрядно поднабрались. А до этого было долгое и нудное заседание правления колхоза. Снимать «сидячки» и «говорящие головы» Петя не любил. Изнывая от однообразной фактуры, он принялся крупным планом отпечатлять туфли членов президиума, а потом переключился на их носы. Носы были на любой вкус: курносые, крючковатые, картошкой, с горбинкой, а один, ну, в точности — свиной пятачок. Это-то и припомнил ему спецкор.

Петя был человеком совестливым, а потому рефлектирующим. Впрочем, самоедство его покрывалось бесшабашностью нрава, — примерно так, как бейсболка покрывала его рыжий кокон.

Он был человеком полета. Коллеги называли его «властелином мгновения». Часто, наведя объектив на занимавший его объект, Петя приговаривал: «Остановись мгновенье, ты ужасно!». При этом профиль его лица обретал вид отточенной алебарды. Горящие глаза обращались в узкие щелки, рельефные губы смыкались в прямую линию, и даже, его тонкий нос, казалось, становился острее. Тут Петя выкладывался по полной.

Петя консервировал время.

В утробе забегаловки, куда они ввалились, разило воблой и перегорелым спиртом. Друзья взяли по сто граммов водки и по дольке лимона. Присели за столик.

— Что, Петя, налопопам? — предложил Андрей.

— Да что тут половинить! Разве это доза? Пей сам свой лопопам! — огрызнулся оператор и махом опрокинул стакан в недра своего ошарашенного «я».

— Петя, мы не упиваться пришли, а поправить здоровье!

— Да, Андрюша, тут ты прав! Водка исцеляет любую болезнь. Можно сказать все заболевания лечит. — Он пососал лимонную дольку и добавил: «Окромя алкоголизма».

Спецкор хмыкнул и отпил половину содержимого. Его душа, «перееханная трамваем», мало-помалу расправляла поломанные крылья. В этой фразе, некогда изреченной им же самим (в порядке самоидентификации), слово «трамвай» обозначало судьбу. Или рок.

Андрей был сухощаво-высок, но в речи и телодвижениях нетороплив. Как и Петру ему было тридцать с хвостиком, впрочем, мичуринская бородка клинышком, делала его более представительным.

Участвуя в попойках, Андрей строго придерживался своего фирменного стиля поведения. Как только перева́ливало за двести пятьдесят — сразу включал «песняка», независимо от места и ситуации. Это было его фишкой. Зычный голос, подобно сирене, парализовывал окружающее пространство, вызывая оторопь у окружающих. Предпочитал казачий фольклор. Часто, щуря глаза, искательно смотрел вдаль, как бы прислушиваясь к отдаленным аплодисментам.

— Ты, Петя не алкаш, — сказал он, поглаживая бородку. — А, всего лишь, жалкий любитель. И пустобрех.

Оператор обернулся на стойку и посмотрел на барменшу. Затем вперился взглядом в пустой стакан.

— Андрей, а ты знаешь, почему в народе говорят: «Между первой и второй промежуток небольшой»?

— Почему же?

— Объясняю. Вот ты сейчас выпил и стал другим человеком. Заметил? А этот другой — тоже хочет выпить! Для этого другого ты оставил пятьдесят грамм. Получается, ты с ним пьешь налопопам. Мой же, другой человек, как видишь, остался с носом! А я не хочу его обижать! Понимаешь? Ближних надо любить!

— Нет уж, Петя! Пусть этот твой «другой человек» подождет до окончания съемок!

Андрей допил свой стакан и направился к выходу. Оператор меланхолично поплелся за ним.

— Съемка, съемка, — ворчал он. — Какая может быть съемка в полуобморочном состоянии?

— Петя, тема закрыта! Не канючь!

— Это ты замолчи, чревовещатель хренов! — огрызнулся Петя. — Ну, кто ты без меня? Кто? Да без меня ты просто радио! Ра-ди-о!!!

У машины их встретил водитель Вадим — «добродушный трактор», как окрестил его Андрей. Он курил трубку.

— Ну что, бандерлоги, полегчало? — баском хохотнул он. — Эх, жизнь наша поломатая!

Вадим тоже не был обласкан судьбой. Бывший спецназовец, прошедший, по его выражению, «пот и кровь», повидавший смерть. Но добродушия при этом не утративший.

Петя вымучено улыбнулся. Ему было не до шуток. «Верхний Макон, Верхний Макон, — бормотал он, протискиваясь на заднее сидение. — Интересно, а как отмечают этот день в Ни́жнем Маконе? — Хотя… наверное, лучше об этом не знать!».

Он вспомнил приезд в село, как они устраивались в гостиницу. И как разыграл его Андрей. Да-а, это был не самый вдохновенный момент в жизни Петра.

В гостиницу, а, вернее, в Дом приезжих, как ее именовали в селе, Петя влетел при переполненном мочевом пузыре. Он второпях сунул свой паспорт Андрею.

— Андрюха, оформи номер. Мне нужно кой-куда забежать!

Петя метнулся по коридору, в надежде найти заветную комнату с литерой «М». Не обнаружив сего удобства (оно находилось во дворе), он заскочил в умывальню, открыл кран, и, оглядевшись, пристроился к раковине. Едва он приступил к процессу, как за спиной раздался гнуснейший женский голосок: «Ну, как вы устроились, дорогие гости?»

Петя похолодел и судорожно втянул живот. По ноге, пропитывая штанину, побежала горячая струйка. Он испуганно оглянулся и узрел, расплывшегося в улыбке Андрея. Тем же профурсетским голоском тот пронудел: «5:4, Петруша! 5:4! В мою пользу!»

«Нива» дернулась и остановилась, оборвав угорелые Петины воспоминания.

— Прибыли на точку, — объявил Вадим. — Выметайтесь! Я тоже схожу на выставку. Хочу немного окультуриться! Только меня не снимайте.

В выставочном зале народу было немного. Десятка полтора посетителей, не считая авторов полотен. Впрочем, народ постепенно подтягивался. Настало время открывать выставку. Перед собравшимися выступил председатель правления Союза художников города. Он долго и нудно разглагольствовал об особой роли «безобразительного» искусства в России. Помянул Кандинского. Посетители позевывали, переминались с ноги на ногу. Выставка их не впечатляла.

Пока оператор снимал картины и зрителей, — спецкор разыскивал известного в городе искусствоведа Добромилова. Взяли у него интервью. Петя, меняя ракурсы, продолжал снимать картины.

— Что за мазня?! — ворчал он себе под нос. — Бессмысленная мазня! Дичь какая-то…

К нему подошел Вадим. В глазах его прыгали смешливые зайчики.

— А как тебе вот эта картина? — спросил он, указывая на потолок.

Петя посмотрел наверх и увидел в углу на потолке дождевые потёки. Накануне прошел дождь, и крыша в павильоне дала течь.

— Да… эта «картина» не хуже других. Не хуже и не лучше.

Он задрал камеру вверх и средним планом отпечатлел живописные разводы.

Вернувшись на студию, спецкор вместе с оператором отсмотрели материал. Андрей приступил к раскадровке.

— Петя, а это что за картина? — спросил он, указывая на последний кадр. — Что-то я не припомню эту работу.

— Да разве все упомнишь! — усмехнулся оператор. — В этих абстракциях немудрено заблудиться. По мнению Добромилова, это одна их лучших работ на выставке. Называется «Дождливая рапсодия».

— А кто автор? Ты не запомнил?

— Почему же не запомнил… Запомнил! Автор твой однофамилец Маркин. Потому и запомнил. С тебя магарыч, Андрюха!

На этом друзья расстались. Спецкор отправился писать текст, а Петр, в приподнятом настроении поехал домой.

Вечером, в квартире оператора раздался телефонный звонок. Звонил спецкор. Он был вне рассудка.

— Выхухоль ты рыжий! — вопил Андрей. — Выкидыш засохший! — Откуда ты взял эту «Дождливую рапсодию»?! Мне звонил Добромилов. Он посмотрел в новостях наш сюжет и утверждает, что такая работа на вернисаже не выставлялась! Ещё сказал, что никакого Маркина он не знает… кроме меня! Ты мне объяснишь, наконец, что все это значит?

— Успокойся, Андрюша. Это означает, что счет стал 5:5. У нас с тобой — ничья!

ЗУБ

— Идея, сама по себе неплохая, но уж больно рекламой отдает, — проронил Андрей, нарушив тишину в салоне.

«Нива», нервно повизгивая тормозами, выезжала за город на обледенелую трассу. Лобовое стекло нещадно секла ледяная крупа, вызывая внутренний озноб. Водитель и телеоператор молчали. Они привыкли, что спецкор время от времени вслух озвучивает занимавшие его мысли. И не нуждается в ответной реакции.

— Что за идея? — не выдержал Петя. — Я к тому — в каком ракурсе мне снимать этот детский дом? Как ты это подавать собираешься?

— Главреж предлагает сделать упор на двух конкретных сиротках: мальчике и девочке. Каждый из них расскажет о себе. Как они мечтают жить в семье, иметь маму и папу. Они будут читать стишки. Мальчик в конце синхрона споет песенку, а девочка станцует. Снимай побольше крупняков, особенно глаза. Много детских глаз. Ну, и массовку, как обычно.

— А сама-то идея в чём состоит? — переспросил Вадим — наш водитель.

— Евгенич попросил воспитателей детдома выбрать двух самых красивых и умных деток. Они с экрана покажут всем свои способности. И будут ждать своих будущих пап и мам. Из числа телезрителей.

— Вот, тварь! — обозлился Петя. — Рекламщик хренов! Мы, что, должны выставлять детей напоказ, как залежалый товар?.. На предмет их приобретения? И ты на это повёлся?

— Да нет, Петруччо! Ты не понял. Обычно ведь как бывает… Приходит в детдом молодая пара, приглядываются к деткам и выбирают понравившегося им ребенка. И ребенок безропотно принимает этот выбор. Сам он права выбора лишен. Наша задача — предоставить ему такую возможность! Возможность самостоятельного выбора. Он сам будет выбирать себе папу и маму из числа приглашенных. Теперь догнал?

— Погоди, погоди, — взъерошил Петя свой рыжий кокон. — Это что ж получается… Мы, значит, выдаем в эфир сюжет, потом в детдом приезжают телезрители, готовые принять данного ребенка в свою семью. И ребенок выбирает, например, из десяти семей ту семью, которая ему понравилась? Которая этому ребенку интуитивно ближе? Я так понял?

— Да. В этом и состоит замысел режиссера. Он его называет «гениальным». Через месяц-два, когда наберется достаточное количество желающих, мы снова будем снимать. Но уже двумя операторами. В одном помещении выбирать будет мальчик, а в другом — девочка. Все это будет в игровой форме, в процессе общения.

Впереди показался детский дом. Низенькое, обветренное здание в два этажа, запорошённое снегом. Затерянное в безлюдном лесу, среди метельной, ярящей стужи, оно, казалось, само было брошено на произвол судьбы.

Водитель припарковал «Ниву» у центрального входа.

— Все, мужики, прибыли на точку. Выметайтесь! Я буду ждать вас в машине.

— Да брось ты, Вадим, пошли с нами! Что тебе тут сидеть одному, среди пурги. Отснимем материал, потом нам поляну накроют. Пойдем-пойдем! — настаивал Андрей.

Вадим молча потянулся к бардачку и достал увесистый пакет. Лицо его слегка побагровело, на шее проступила белёсая полоска шрама — память о Хасавюрте.

— Вот, возьмите конфеты, угостите детей…

Андрей пожал плечами.

— Ну, как знаешь! Но на обед мы тебя все же вытащим…

Он обратился к Пете:

— Я тут тоже прихватил гостинцы для детей; еще кой-какие детские вещицы — жена велела передать… Бери камеру и штатив, а я прихвачу подарки.

На вахте их встретила бабуля, с наивной детскостью во взгляде.

— Доброго здоровья! Ждем… Давно вас ждем. Вам по коридору направо, кабинет заведующей в конце… Да вот, Вася проводит. Вахтерша окликнула проходящего мимо малыша:

— Вася, проводи наших дорогих гостей к Ольге Петровне!

Подойдя, Вася быстро оглядел всю амуницию съемочной группы, включая камеру и штатив. И протянул руку к пакетам с подарками.

— Давайте я вам помогу! Вон как много всего! А мне вчера пять лет исполнилось… Я уже большой!

Андрей с улыбкой протянул ему самый легкий пакет.

— Ну, раз большой — неси!

Они двинулись по коридору.

— А я знаю! Вы приехали Гришу и Катю по телевизору показывать.

Петя хмыкнул:

— Да всех вас покажем. Всех! И тебя тоже…

Вася остановился.

— Ольга Петровна сказала, что показывать будут только Гришу и Катю. Она их выбрала в телевизор. А меня не выбрали (он вздохнул). У меня зуб выпал! Вот и не выбрали…

Вася задрал голову и показал передние зубы. Одного не хватало.

— Это ты сам так решил? — спросил Петя.

— Сам! А скоро у меня зуб вырастет?

Журналист и оператор переглянулись.

— О! Чуть не забыл, — воскликнул Петя. — У нас тут для тебя подарок есть! Андрей, достань джинсы; они в синем пакете. По-моему, ему подойдут.

— Нам не разрешают брать подарки у гостей. Нам их потом воспитатели раздают. У кого не хватает. А у меня одёжки хватает!

— Ну, возьми конфеты, хотя бы… Заодно друзей угостишь.

Андрей достал пакет, что передал Вадим и протянул малышу. Тот прижал его к груди и вприпрыжку побежал в зал.

Своих «дорогих гостей» Ольга Петровна встретила широченной улыбкой, тождественной распростертым объятиям. За кофе обговорили детали предстоящей съемки, внесли коррективы.

— У нас тут из Районо будут два представителя, — важно отметила директриса. — Вы их снимите! Они хотят несколько слов сказать на камеру.

— Нет, нет! Чиновников мы снимать не будем, — категорично заявил Андрей. — Только детей и воспитателей. И небольшой синхрон с Вами.

Директриса сменила тему.

— Ой, знаете, что у нас девочки отчебучили! — защебетала она. — Мы Катеньку готовили к выступлению, разучивали с ней стишок, обращение к будущей маме репетировали… А потом решили ей челочку сделать. Четырехлетняя малышка с челкой — это так мило! Так вот, две ее подружки, Света и Нина, тайком взяли ножницы и тоже себе челки обрезали. Они, глупенькие, решили, что их тоже удочерят.

Ольга Петровна рассмеялась.

— Давайте писать интервью, — предложил Петя.

Он внезапно ощутил полынную горечь в горле, подступающую из сердца. И вспомнил о Вадиме: «Сидит себе в машине, музыку слушает… И в ус не дует!»

Покончив с синхроном, съемочная группа, сопровождаемая директором, переместилась в зал, где их уже ждали дети. Петя нервничал. Ему хотелось побыстрей закончить съемку — сократить боль в душе. Он стремительно перемещался по залу, менял точки, выбирал наиболее выигрышные ракурсы. Не щадя себя, крупным планом снимал сиротливые глаза: карие, дымчато-серые, голубые… Эти беспощадно-голодные глаза, жаждущие любви.

Потом было обращение-мольба Кати и Гриши к будущим родителям. И незамысловатый трогательный концерт «на закуску».

После окончания съемки подошел Андрей.

— Петь, приглашают на обед. Как-то неудобно уйти.

— Поехали лучше на канал! Там и пообедаем…

— Ну, как скажешь! Собирайся. Я пойду на улицу, подышу. Кажись, распогодилось. Оператора обступили дети. Они хватались за ножки штатива, пытаясь заглянуть в камеру. Петя поднимал их, невесомых воробушков, одного за другим, и давал посмотреть в видоискатель.

— Ну что, все посмотрели?

Воспитатели стали выводить детей из зала. Рядом оставался один малыш.

— А-а, это ты, Вася! Тоже хочешь посмотреть?

— Нет, не хочу. Я хочу… я, вот тебе… подарок принес…

Вася протянул руку и раскрыл ладонь. На ладони лежал молочный зуб.

— Спасибо, Вася! Это очень ценный для меня подарок! Спасибо…

Помедлив, оператор расстегнул карман, что ближе к сердцу, и достал серебряный образок.

— А это тебе от меня.

Малыш взял в руку иконку.

— Это кто? — задохнулся он. — Это моя мама?

Глазки его засияли.

— Это Божья мама. И твоя тоже! Ты будешь с Ней разговаривать, и Она будет тебя утешать. А еще Она будет исполнять твои добрые желания…

Прощай, Вася!

Съемочная группа возвращалась на канал. Спецкор безучастно и вздыхательно смотрел на мелькающие мимо деревья, время от времени записывая что-то в планшет. На заднем сиденье, запрокинув голову, сидел оператор, смежив ресницы. Но он не спал. Он думал о Васе. В его глазах неотступно стоял, обживая душу, голубоглазый мальчик, пяти лет отроду, ребенок, подаривший ему частичку себя. И эта частичка теперь лежала у Пети в кармане близко к сердцу.

А в то же время, в сиротском доме, грустил одинокий мальчик с серебряным образком в руке. Он стоял, прижавшись лобиком к холодному стеклу, и смотрел вдаль на зимнее солнце. Он искренне верил, что где-то там, в сияющих лучах, находится его счастье.

ПОЭТ

По дороге на студию Вадим за баранкой был угрюм, на шутки товарищей не реагировал. Съемочная группа возвращалась с очередного редакционного задания — снимали сюжет на сахарном заводе.

— Что приуныл, джигит? Хочешь сказать, что жизнь не сахарная… Лучше вспомни, что у нас в багажнике лежит! — не отставал телеоператор. (В багажнике лежал мешок сахара — презент директора завода).

— Мотор что-то греется. А до канала еще километров тридцать, — вздохнул Вадим.

Он остановил машину и полез под капот. Вернулся мрачный.

— Ёк-макарёк! Весь тосол вытек! Надо бы воды залить…

— Тут вот небольшой хуторок будет по правой стороне. Давай заедем, напоим твоего коня, — предложил спецкор.

Вдали показались приземистые домишки у небольшого озера, поросшего камышом. «Нива» съехала на грунтовую дорогу, раскисшую от прошедшего накануне дождя. Из-под колес полетели наперегонки комья размякшего чернозема.

— Ничего! — успокоил всех Вадим. — Я второй мост подключил. Прорвемся!

Остановились на зеленой лужайке у озера; вышли поразмяться. На бережку стоял сухощавый старик в плащ-палатке, рядом — собака. Она неторопливо подошла к Вадиму, обчуяла его кругом, затем и остальных.

— Эк тебя разбрюхатило! — развел руками спецкор. — Да ты, мать, на сносях!

Следом подоспел хозяин. Он был в легком подпитии; щуря глаза, сканировал логотип на дверце, потом оглядел незнакомцев.

— Хек-хек, — прокашлял старик. — Телевидение к нам пожаловало! Хек-хек. Что стряслось-то?

Андрей улыбнулся:

— Интервью у тебя будем брать, дед! Расскажешь про жизнь свою. Как зовут-то?

— Хек-хек-хек… Харлампием кличут. Хек-хек…

— А собаку как зовут?

— Жулькой зовут.

— Как фамилия?

— У Жульки?

— У Жульки, у Жульки! Вспоминай! Что стал в пень? Давай докашливай что-ли!

— Хек-хек…

Харлампий растерялся; глаза его заволокло, будто он думал на китайском языке.

— Дык какая фамилия? Хек-хек. Что-то я не домекаю. С одноразки не понять.

Линялый его взор вдруг просветлел. Проклюнулась мысль:

— Дык Кусочникова её фамилия! Ведь я Кусочников, значит, и она Кусочникова.

— А отца её как звали?

— Хек-хек… дык от Полкана она. Был у соседа Полкан, он с ейной матерью дружил.

— Получается: Жулия Полкановна Кусочникова. Теперь все ясно! — подытожил Андрей.

Водитеть и оператор больше не могли сдерживать смех. У Вадима даже слеза просеклась:

— Ну, уморил! Уморил дед!

— Ладно, хватит вам над дедом смеяться! У него свой строй в голове, — подмигнул Харлампию оператор. — Как поживаешь, любезнейший?

— Дык как поживаю… хек-хек, — тяжело плавать в серной кислоте! Доволакиваю старость! Дохилел вот до семидесяти пяти… Измерцался яхонт! С бабкой живу тута… безвылазно… Да какая с ней жизть! Одни свары да стравы. Крякнула моя молодость! Давно уж крякнула!

Старик вздохнул и достал из-под полы початую бутылку самогона.

— Нету ли у вас гулячей кружки? Хек-хек… Чкнём винца?

Друзья переглянулись.

— Винцо у тебя какое-то мутное, — передернул плечами Вадим. — Самогон с брагой вперемежку.

Харлампий неторопливо вытащил из бутылки газетную затычку, смачно отхлебнул и посмотрел через бутылку на свет.

— Свекольный! Хек-хек… У нас дешевизнь! Нет лучше от лечения. Ну, не хотите — как хотите. Добил вот последний грош! А до пенсии еще…

Он замолчал, беззвучно шевеля сухими губами. Стал загибать пальцы. Дойдя до безымянного, вздохнул:

— Девять дней ащё до пенсии!

Внезапно лицо его просияло догадкой.

— Робята! Хек, -хек… Покажите в телевизоре моего соседа. Меня не надоть! Я ноль без палочки. А сосед — тот да! Сосед у меня сличность знаменитая!

— Чем же он так знаменит, сосед твой? — усмехнулся оператор. — Тем, что самогонку свекольную гонит?

— Да не самогонку он гонит, а стихи! Хек-хек… Пит у него кличка.

— Печатается где-нибудь… пиит ваш? — заинтересовался спецкор.

— Раньше печатали в районном брехунке, а теперича перестали печатать. Хужей стал писать. А раньше были знатные стихи! Хек-хек… Знатные!

— Этих рифмоплетов у нас пруд пруди! — съязвил оператор.

— Харлампий, а ты помнишь какое-нибудь его стихотворение? — подключился водитель. — Можешь на память прочесть?

— Не смешите мои тапочки! — рассмеялся спецкор. — Вадим у нас тоже из этого сословия. Из племени графоманов!

— Дык чего ж вам прочитать? Хек-хек… Он про любовь хорошо писал. Про молодость свою. Сейчас-то в одинках живет, на пенсии. Хек-хек… Я всего стиха не упомню… Один кусочек только.

Старик снова отхлебнул из бутылки, — глаза его повлажнели.

— Ну, так слухайте!

      Мне не вернуть твоих ясных очей
В эту осеннюю стужу!
Горстку тех дней и ночей —

     Белых и черных жемчужин.

— Хек-хек… ну как вам стих? Пондравился? Чего сникли-то?

Повисло молчание. В глазах у навострившей уши Жульки отобразилось неподдельное изумление.

— Вот что! — вышел из оцепенения Андрей. Ноздри его хищно расширились, как у легавой, внезапно напавшей на след зайца. — Петя, бери камеру, будем снимать сюжет. А Вадим пока машиной займется.

— Еще чего! — обиделся водитель. — Я тоже хочу познакомиться с местным гением. Залить радиатор — минутное дело!

— Ладно, пошли с нами. Харлампий, проводишь нас?

— Чего ж не проводить-то! Тут рядышком. Дорогу только перейти… грязюку эту… по камушкам. Хек-хек… Такая пакостная ныне осенница!

Перейдя дорогу, друзья завернули в небольшой переулок и остановились перед высокими железными воротами, сплошь исписанными мелом. А неподалёку — несколько мешков со стеклотарой.

— Хек-хек… Вот тут Пит и живет… в прохолость. Сидит дома один, оклепавшись затворами.

— Ничего себе! Это он что? Стихи на воротах написал? — изумился Петя. — Офигеть!

— Дык я ж вам говорил! Не печатают его ныне в брехунке! Хек-хек… Вот он на воротах и пишет. Кажный день — новый стих. Сегодня на меня написал. Видите вверху надписано: «Соседу Хеку»?

— А тебя что? Хеком величают? — спросил Вадим. — Хек это вроде рыба такая есть.

— Рыба тут ни при чем! Хеком меня в деревне прозвали за кашель мой. Хек-хек… дык я не обижаюсь.

— Нет, ну это ж надо! Надо же такое придумать… на воротах стихи публиковать! — поднял вверх большой палец Андрей. — И давно он это практикует?

— Да лет пять как начал дивить народ. Хек-хек… мы уж попривыкли. С утра собираемся, читаем. А в первый раз как увидели — у нас с пересмеху животы подвело!

— А что за мешки с бутылками? — поинтересовался оператор. Он что… пьющий… ваш пиит? Неужто можно столько выпить?

Харлампий рассмеялся…

— Дык это ж мы ему бутылки собираем. Всей деревней! Хек-хек… Чтоб книжку напечатали.

Старик снова достал бутылку и вмиг опустошил ее. Затем отнес в общую кучу и торжественно погрузил в мешок. Оператор довольно крякнул: он успел отснять сие действие.

Спецкор тем временем изучал «письмена» на воротах.

— Да-а… Нестандартно… Зело нестандартно… Ритм не соблюдается, рифма непредсказуема, появляется в неожиданных местах. Вид какого-то скоморошества. Но не рифмоплетство. Какая-то новая форма… Это публике должно понравиться, — бурчал он себе под нос.

А написано было следующее:

СОСЕДУ ХЕКУ

Разбирать шалопутную твою жизнь —

не моё собачье дело!

Нас сводит в могилу алкоголизм,

судьбы круша.

Ладно, если б только тело —

всё равно пойдёт червям на потребу.

Но душу охмуренную не примет Небо.

Зачем Богу безумная душа?!

В топку чрева подбрасывая «поленья»,

снедаемый страстью пылкой,

ты повышаешь градус закабаления

каждой последующей бутылкой.

Надо волю поиметь — дать костру перегореть!

Пора тебе изменить отношение

к зловредному зелёному змию.

Алкоголь не удовольствие и утешение,

а охмурение и разрушение.

Долой химическую эйфорию!

Закончив чтение, Андрей быстро огляделся и дал указания оператору:

— Сними этот дом, с привязкой к местности; несколько планов села; отдельно ворота; крупным планом — стихи. И Харлампия у ворот… Ну, да что я тебя учу — сам знаешь!

Завершив наружную съемку, съемочная группа, ведомая захмелевшим Харлампием, последовала в дом поэта. С опаской ступив на прогнившее крыльцо, остановились у входной двери, обитой ржавым дерматином. Харлампий постучал в окно.

— Заходите, открыто! — послышался решительный баритон.

Мужчина, встретивший их, никак не соответствовал своему внушительному голосу. Был он хлипкого телосложения, к тому же плешив. Но эти лучистые глаза! Про них можно было написать отдельную повесть.

— Иван Петрович, — представился он. — С кем имею честь?

— Андрей, журналист, — протянул руку Андрей.

— Петр, оператор.

— Вадим, водитель.

— Мы бы хотели, Иван Петрович, снять про вас сюжет, — Вы человек искусства, безусловно, талантливый, … Думаю, людям будет интересно познакомиться с вашим творчеством… вашим вглядом на… — смешался в речи Андрей.

— Искусство, творения, талант, — усмехнулся поэт. — Как мне все это настохорошело! Не люблю высокопарных слов. Вообще, искусство — это большая редкость, должен вам заметить! А я всего лишь сочинитель. Отчасти — сумашедший… Да-да… у меня бывают припадки… чего скрывать! Кто-то называет это вдохновением… — Он, как саблей, махнул рукой. — Но не пытайтесь меня унасекомить. У вас этот номер не пройдет!

Иван Петрович нервно прошелся по комнате, ероша седые виски. Подумав, сел за стол.

— Впрочем, я готов! — решительно заявил он. — Зачем заставлять себя упрашивать! К чему это слащавое бабское кокетство?! — Такой антураж вас устроит? — он указал на стол, заваленный рукописями и множеством исписанных листов.

— Вполне! — мгновенно собрался Андрей. — Петя, включай камеру! Хотя погодь! Чашку с алычой убери из кадра.

— А мне можно к Питу присоседиться? Хек-хек-хек… рядком посидеть?

— Мы тебя уже сняли, Харлампий! — огрызнулся оператор. — Хочешь к чужой славе примазаться?

Интервью было занятным. Иван Петрович рассказал, что многие годы проработал ветеринаром, пока не развалился колхоз. Сейчас он на пенсии; все свободное время отдает сочинительству — написанию стихов. На вопрос о том, почему он пишет в такой необычной манере, поэт ответил, что традиционная форма ему давно наскучила.

— Поэтическая мысль не должно быть скована рамками условности, — страстно убеждал поэт. — Поэзия — это мысль в электрическом поле чувства. И эта мысль должна сама рождать форму — ритмику и рифму, максимально действенную в каждом конкретном случае.

— Обычно, ведь что происходит? — продолжал он. — Поэт берет свою мысль и втискивает ее, например, в клетку четверостишия. А мысли подчас бывает тесно в этой клетке, и потому она становится скомканной; либо эта клетка для нее велика — отсюда и лишние слова. Я придумал новую форму и назвал ее смысловой строфикой. Суть ее в том, что мысль сама формирует строфу, отливается в неповторимую форму. Отсюда и ритмика неповторимая. Образно говоря, сочинитель не по шпалам шагает, а как бы идет по лесной тропинке. И рифма у него не чередуется механически, через равные промежутки, как принято, а появляется только там, где она необходима: для усиления поэтической мысли. Все эти средства имеют только одну цель: максимальное воздействие на слушателя. Но редактор районной газеты этого не понимает! Оттого и перестали мои стихи публиковать.

На этом интервью закончилось. Оператор попросил поэта выйти на улицу: написать стихи на воротах. После съемки все вернулись в дом.

— Петя, сними рукопись в руках Ивана Петровича, с переводом на лицо, — попросил напоследок Андрей. — На дальнем фокусе.

— «На дальнем фокусе», — хохотнул поэт. — Ну, никак не можете вы обойтись без ваших фокусов!

— Ваше желание исполнено, шеф! — откликнулся оператор. — Уже отснял!

— Вот и ладушки, — открыл шкаф поэт. — Теперь можно и чайку попить (он достал заварку). — Остался ли у меня сахар…

— Я чай не буду, — заявил Петя. — Я, с вашего позволения, алычи поем.

И поставил себе на колени миску с алычой.

— Вы мне вот что скажите, — обратился он к поэту, уплетая сочные плоды. — Чем, по-вашему, отличается талант от гения? Я вот думаю, что талантливые люди пишут в какой-либо одной, известной форме. Например, в форме сонета или поэмы. А гении — это те, кто эти формы придумывает. И ими потом пользуются все остальные. Вот вы, Иван Петрович, создали новую форму…

Тут Петя поперхнулся и схватился за горло. Он судорожно пытался схватить воздух широко раскрытым ртом. Лицо его приняло фиолетовый оттенок.

— Косточка в дыхалку попала, — констатировал поэт. — Я же предупреждал: не надо меня возносить! Разговорунился! Хватайте его за ноги, поднимайте!

Петя оказался в воздухе, головой вниз. Голова его беспомощно болталась, как резиновая груша.

— Трясите его, трясите! — торопил Иван Петович. — Авось выскочет… Сильней трясите!

Спустя некоторое время, он выхрипнул: «Номер не прошел! Глубоко застряла… в трахее…».

Дело принимало трагический оборот.

— Пит, да сделай что-нибудь! — стенал Харлампий. — Спаси его! Ты же могёшь!».

— Кладите его на спину, — распорядился бывший ветеринар. — Держите за плечи. Крепко держите!

Он схватился за отвороты Петиной рубашки и резко дернул. Посыпались пуговицы. Потом обратился к Вадиму: «Дай мне ручку со стола и одеколон… вон на шкафу стоит. Еще ножик перочинный, что в стаканчике». Выхватив ручку из рук недоуменного Вадима, поэт быстро раскрутил ее с двух концов и вытряхнул стержень. Оставшуюся трубку протер одеколоном и протянул Андрею: «Держи!». Затем протер лезвие ножа и, прищурившись, вонзил нож в ямочку, пониже кадыка. Из ранки послышалось сипение; под кадыком стал надуваться кровавый пузырь. Взяв трубочку от авторучки, Иван Михайлович мгновенно вставил ее в ранку. Трубка загудела, наподобие свирели; воздух из легких стал циркулировал в ту и в другую сторону. Лицо оператора начало розоветь, глаза вошли в свои орбиты.

— Слава тебе, Господи! — перекрестился поэт. — Боялся, что трубка окажется выше алычовой косточки. Тогда бы всё… хана!

— Доктор дорогой, спасибо вам! — облегченно выдохнул Андрей.

— Спасибо, док! — поддержал его Вадим.

— Я ж говорил, какая это знаменитая сличность?! — заметил Харлампий. — Хек-хек… а вы сумлевались…

— Ну, какой я доктор, улыбнулся Иван Петрович. — Бывший ветеринар… и не состоявшийся поэт. Но, как видите… я тоже могу фокусы показывать!

Оператор тем временем пришел в себя. Опустив голову, он с ужасом смотрел на кончик качающейся ручки, торчащей из его груди. Он беззвучно открывал рот, пытался что-то сказать.

— Петя, не пытайся говорить, — не получится, — прижал к губам палец, его спаситель. — До голосовых связок воздух не доходит… Но ты вне опасности! Сейчас тебя отвезут в хирургию; через неделю будешь как новенький целковый… Где-то у меня был лейкопластырь, — надо зафиксировать трубку.

Он открыл аптечку, достал пластырь и вздохнул:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.