Бесплатный фрагмент - Театральные диалоги

Смерть актёра

Действующие лица

Актёр — старик. Высок, волосы гривой, халат золотой, усики черные. В первых действиях при смерти, не выходит.

Доктор — полон, невысок, без возраста. Поклонник Матильды.

Просто актёры:

Басов — мал ростом, злоречив, беспокоен, влюблен в Матильду.

Матильда — не молода, высокая, седая. Серьги, ожерелье, кольца, — все дорого, со вкусом.

Зоя — домоправительница Актёра. Серьёзна, верна, уверена в его гениальности, презирает остальных. Матильду не любит.

Сомов — лет 60, молодится, умён, острит, влюблен в Веру, пьет.

Вера (Вероника) — лет 40, спокойна, полновата, разведена с Марсовым.

Марсов — за 60, тип героя-любовника, шатен, надменен, и тут же улыбчив по обстоятельствам. Носит светлый костюм.

Действие первое

Гостиная. Высокая, темная комната с мебелью под старину: весы напольные с амурами, кресла, столик, огромный темный буфет. Матильда, Басов, Сомов.

Все в креслах кроме Марсова и доктора. Зоя в углу перебирает лекарства на буфете.

Матильда:

— Рано, рано…

Басов:

— Ну, да! Ста лет еще не стукнуло, — хмыкает.

Матильда спокойно:

— Будет тебе. По шесть выходов, премьеру под него Несветаев делать хотел — Наполеон на Елене.

Сомов смеётся.

Матильда холодно:

— Пьян?

Сомов:

— А как же? Уходит талант! Поминать и начал. Не знаешь, зачем я-то приглашен? Может, на память часы отдаст? Давно заглядываюсь!

Зоя зло:

— Хоронят уже, — гремит стеклом.

Сомов:

— Надо добро хоть подарком оставить. Старик при жизни им не разбрасывался. А почему? Это ж недорого: того продвинул, за этого шепнул. Говорят, и давали — не брал, — задумывается.

Зоя:

— При жизни-то!

Сомов спокойно:

— Жирку накопил… Может, и раздаст. Память там, речи, о Новодевичьем хлопочут… Благородный исход, так сказать…

Басов громко:

— Я, когда ему цветы в Кремлевском сделал, о фарфоре намекнул. Вся бригада работала, восемьдесят букетов. Перовские, да!

Матильда, поморщившись:

— Перестань!

Вера:

— Перовские?

Басов:

— Ну, да. Перу такое, в Америке. Самолётами возят, недёшево. — Сомов смеется, достает фляжку, пьет. — Аншлаг Перовский! Хороший ты бизнес завёл, это — твоё! А вот сцена для тебя неродная.

Басов, вскакивая:

— Ты с народом говоришь!

Сомов, прихлебнув:

— А ты со зрителем. Видел не раз. Видел. Ты — настоящий профи!! Не шутя!

Басов подозрительно:

— Ну…?

Сомов, хлебнув:

— Не сердись. Профи — это класс, это много, много. Ты профи высшего разряда, что там у токаря! Десятый, пусть двадцатый! Но, милый, ты — не артист! Н-да… Работяга высшей квалификации! Признаю: можешь почти всё, но это — как графоман: гладенько, ровненько. Ты даже в тон попадаешь, чудно! Но все же, Басов, ты — кусок текста с мимикой… Не горишь. Вот тот, на лежанке за стеной, он — да! С Даром! Завидую всегда. Неуважительно. Эх, токарь, попроси стакан у Зои, что я один?

Басов, раскачиваясь на каблуках:

— Засудил, да? Зритель Он! Нет, родной! Завистник. Севильского мне не простишь! Может, ты и сыграл бы лучше, но не надежен!

Сомов:

— Ты об этом? — поднимая фляжку.

Басов:

— Плевать на стакан. Тут через одного со стаканом репетируют. В ударе, Сомов! Аплодируют!! А не горящий приползает? Все на дублерах! Зритель! На тебя он пришёл, да не в ударе звезда! Театр — служба, долг! Фляжконосец, — падает в кресло.

Зоя:

— Может, уснул, а кричите. Дом здесь, а не театр.

Матильда:

— Да, да… Простите, — плачет.

Вера:

— Он сказал: уйдёт в полночь. Конверт там, — плачет.

Басов бежит за водой к Зое.

Сомов встает, обнимает за плечи Веру:

— Ну, ну…

Та встает и уходит с Матильдой.

Сомов:

— Не случилось режиссёром повелевать, хоть смерть свою поставлю. Павлин! Веру довели.

Басов:

— Любил покойник круженье лиц вокруг тела, так плати хоть! За юбилейный должен. Что там, в конверте, как думаешь? Налей, что ли!

Пьют.

Басов:

— Хотел освистать его в «Лире». Он оскорбил при вручении: народный, да не модный. Старайся, побегай по сериалам, или не приглашают? Смеялся. Сколько я ему бурных аплодисментов заделал?! У моих кисти отваливались, и все — в рассрочку.

Сомов:

— Не ной, им и держался тут, и шайку свою, свистунов, хлопальщиков тебе передал! Кормилец!

Басов грубо:

— Всё-таки зависть!

Сомов смотрит на портьеру перед дверью Артиста:

— Вроде, шторку повело, нет?

Басов:

— Да кому быть? Хозяин, говорят, затих со вчера.

Сомов:

— До вчера… Чем ты живешь, Андрей? Ну, внутри, был у тебя. Книг три шкафа, нечитанных, склеились! Я Аксакова выдернуть не смог. Не рыбак, не природник. Деньги, что ли, на голову перед зеркалом сыплешь? Знал такого. Страшный ты человек, Басов. Цельность твоя страшна. Человек — он ведь не пунктир. Сегодня пьян, завтра на Байкале нерпу спасает. Или в ресторан с чужой женой, а то на чавычу с блесной! Нет там тебя, Андрей, и не будет. Два развода — и один, — думает, подперев голову. — И я один.

Басов злорадно:

— Один! Помогла тебе твоя чавыча? А у меня брак, и второй! Пусть не судьба, но были женщины, скажешь, не те?!

Сомов, разливая:

— Не скажу. Фемины роскошные. Я сам чуть со второй не попался. Марго, вторая, ночью ко мне стучалась, минут двадцать. Ума хватило не открывать.

Басов, поперхнувшись:

— Маргарита? К тебе? Кольнуть захотел? Врешь!

Сомов машет рукой:

— Говорю: не открыл, да и после развода… Знаю таких: на тебе споткнулась, сбежала. Все-таки живой муж нужен, а ты… — машет рукой. — Но вот я один, упрекать не могу, прости, Андрей! Скручены мысли. Зачем мы здесь? А там проводы, потом неделю всю фальшь выплевывать. Боятся! Сказать «умер» боятся. Вера… Ушёл. Кто ушёл? Покойник! Куда? Здесь вопрос. О! Штора!

Басов:

— Ясно! Поплыл по коньячку: шторы, чавуча…

Сомов:

— Чавыча!

Басов тоже машет рукой:

— Меньше пафоса! Все пришли конверт понюхать, похрустеть завещанием. Сидишь, философ, не уходишь! Хе-хе… О, идут! Эти — точно наследницы.

Действие второе

Одновременно входят женщины и Марсов. Он во фраке и белом шарфе. Ухожен, породист.

Марсов:

— Мои собо… — смотрит на Зою, та отливает лекарство и исчезает.

Басов:

— Рано еще. Сказал — в полночь страну осиротит!

Марсов:

— А это как? Кому? Что, прям ровно??

Сомов презрительно:

— Да! Мы вот часы подвели, давай и ты.

Марсов хватается за часы.

Вера краснеет, качает головой на Сомова, тот занят пуговицей.

Марсов:

— Письмо вот… Дёрнули с такого суаре! Приди без фрака — выведут, ладно не выпнут. Я с Ланолинской из «Чайки» и кусок Шекспира на бис, — Басову: — Веришь? Хлопали — шампань в бокалах тряслась, — Сомову: — Во! Перстень подарили в знак… — показывает. — Сам хозяин надел! Тут — бац! Письмо! Не отпускали. Пришлось сказать. Уверяли, чтоб в Новодевичьем. Не сомневались, позвонили этому… Забыл! Ну, в общем, всех тузов оформляет.

Сомов:

— Куда же это оформляет?

Марсов:

Ну, куда… Туда, за оградку, торжественно! Город берет расходы. На Мерсе отправили, утром позвонят. Зоя, есть чего? В нервах весь, да! А что за конверт?

Зоя выносит поднос с графином. Марсов наливает. Косится на Веру:

— Несветаев без Наполеона теперь…

Басов оживленно:

— Интересно… Там он в креслах, под мышьяком, не встает. Старик и взялся. По-моему, двигаться надо и возмущаться, — кружится, — громить британцев! Такие монологи!

Марсов сверху вниз:

— Не светит, друг мой, тебе. Несветаев сказал Хрунову: одни звезды будут.

Басов тихо:

— Юпитеры, Марсы… И эта, Питерская-Грозовская!

Марсов, выпивая:

— Громская. Коллег знать бы надо!

Басов:

— Разве все клички ваши запомнишь.

Марсов:

— Не шути, хлопальщик!

Басов к Сомову:

— У меня фамилия. У нас в селе всего две их: Басовы да Телегины, но она моя! К моему телу! Греет. А эти — приемыши, лакеи! Сразу звезды расхватали!

К Марсову:

— Думаешь, не знаю, в чем родился? В какой фамилии пеленки мочил? Мне старик и сказал, когда Вера тебя турнула за Ланолинскую. Старик тебя и обозначил!! Жердяев! Псковского уезда! А Веру — ее в Веронику, конечно! Тьфу! — без спроса берет фляжку Сомова. — Ты хоть Сомов?! Может, Ершов?

Сомов серьёзно:

— Сомов, Сомов. Старик говорил: не звучит, мы люди театральные, публичные, вывеска нужна с большой буквы! Предлагал: Сибирский. Иван Сибирский! Отбился… Да. Мы — Курганские, и главное — сомов нет в озере, линь есть, окунь… — Басову: — Плесни! Не ссорьтесь, к плечу плечом гроб понесёте.

Все замолкают. Зоя выходит из-за шторы, смотрят на нее.

Марсов:

— Ну…?

Зоя ненавидяще оглядывает всех:

— Дышит… — уходит в угол.

Матильда:

— А ведь сегодня день смерти Сошкина, умер в сорок. Да что ж такое? Сорок! Ему и было сорок. Теперь и мертвому столько. Ох, совпало.

Зоя разбивает стакан.

Басов:

— Одногодки с ним… Наша-то, Полу Ермолова, о нём, как о гении. Глаза закатит, намекает о романе…

Сомов

— Я по приезду видел его в Островском, хотел уехать сразу… Недостижимо! Зачем тогда и школа? Учить! Материал нужен… Но Москва схватила, не убежишь! Ходишь, как в космосе, со всех боков горя

Марсов:

— Кто горит? — потягивает коньяк, не сводя глаз с Веры.

Сомов, не глядя, задумчиво:

— Имена…

Марсов:

— Я играл с ним!

Басов:

— Никогда не покраснеет!

Сомов искренне:

— Что ты?!

Марсов, откинувшись, глядя в себя:

— На гастроли взяли, в Ростов, Молчалин заболел, первая большая у меня. Сошкин за Столичной в номере при всех: чуть меня не оттеснил, новобранец! Ржевская не даст соврать!

Басов:

— И тут не краснеет!

Марсов серьёзно и обидчиво:

— Андрей, не нужно. Правду сказал, человек был. Вот за него выпью. Зоя!!! Зое плохо! — бросается подхватить Зою. — Вот, вот, сюда. Вера, воды! Как бы она за стариком… того…

Вера уводит Зою.

Матильда Марсову:

— Правда, что Сошкин тебе двушку свою поменял?

Марсов:

— Ну, да! Нас тогда пятеро в полуторке с сёстрами, он заскочил, растрогался. Он так-то, — подыскивает слова, — добрый, — улыбается. — Говорили: «Играет Сошкин, а вся группа с ложкой». Зал не дышал.

Сомов:

— Правда, что инфаркт старика шарахнул, когда Сошкин его от Чацкого подвинул?

Матильда хрипит, все смотрят на нее.

— Ничего, горло.

Звонок. Заходит доктор:

— Там открыто у вас, — Матильде целует руку, не отпуская. –Был с утра. Еще смотрел — странное дело, не должен бы так сдать. — хмурится. — Что-то знаем. Но, да: человек из одних поворотов! Вот на Кавказе…

Матильда отнимает руку. Отводит доктора.

Басов:

Чем ни занимаешься, как ни богат, все одно — доктору на поклон: вылечи! Аптеки, как универмаги, полки трещат, кошельки плачут! В связке работают! У меня гипертония старше этого Айболита. Живёт, родная! Анализов, санаториев, — живет! Ни одного к здоровью не вернули. Вы, говорят, творчески подвержены! Наверное, вы злодеев много играете. А, Сомов?

Сомов:

— А мне на генетику валят, дед бы послушал, резкий был человек, задница не даст соврать.

Марсов:

— Столица! Генетика столичная, это точно! У меня в Питере низкая, без Дербента гибель, ползу по Невскому, в Шереметьево — бац! За полторы сотни. О? Графинчик пуст. Зоя! Эх, забыл.

Зоя выходит в свой угол. Все молчат. Доктор с Матильдой идут к Артисту.

Сомов Марсову:

— Был тода на прогоне «Горя…», как он, Иван Евграфович?

Марсов значительно:

— Они со Стариком кофе в гримерной пили. Старик из Америки привёз, угощал. На втором монологе, смотрю, осел. Подхватили, кровь пошла. Стоцкий за ноги, я под грудь, вынесли к выходу. Скорую ждем, гляжу: моргает. Наклонился. «Сёстры у тебя, как васильки, а я вот один». Глаза у них точно васильковые! Откуда? Я вот с карими. Интересно!

Сомов нетерпеливо:

— Сошкин…

Марсов:

— Сошкин… Умер. Рука упала, левая. И все. Скорая и увезла. Сестра Надька уревелась, мать напугала. Чуть свадьба не расстроилась. Зоя! Зоя!

Все бегут, Зоя сползла вниз, лежит.

Действие третье

В пустую гостиную быстро входит доктор с блоком лекарств:

— Едва нашли! Интересный субъект, — заходит за штору к Актеру.

Оттуда выходит Матильда. Зоя, одетая, медленно подходит к углу, сбрасывая пальто на пол.

Зоя:

— Клюква не та. Пойду сделаю морс, морс, — уходит на кухню.

Матильда боязливо смотрит на нее.

Трое актёров молча занимают кресла.

Марсов:

— Ночное кафе! Ничего не могут украсть талантливо, только вывеску!

Сомов:

— Уж полночь близится… Что-то нехорошо, — Матильде: — Вера там? —

та кивает. — Ну-с, ждать недолго. Чую роялище в кустах. Старик так просто не уйдет. Что мы за народ? Я вот тоже собрался уходить…

Вера, тихо появившись, ахает, Сомов, быстро обернувшись:

— Да нет! Поближе собрался, в деревню. Дачу до ума доведу, и все! Братья, по репетициям!

Басов заинтересованно:

— Красуешься, небось?! Или…

Марсов:

— Словеса, сло-ве-са! Никто, никогда! Статистика. От слав — никто! Мы все — наполеоны! Только вперед! Наркота, родимые! Театр — лодка с наркоманами вдоль берегов со зрителями! И аплодисменты!

Сомов серьёзен:

— А ты не такой… — замялся.

Марсов:

— Не дурак, что ли? Не стесняйся! Марсов — простота. Марсов такой-сякой, сякой псковской, — достает коньяк и стаканчики. — А я, вот, для всех, вот, по-товарищески.

Сомов смущенно:

— Ты, Паша, прости, заигрались, уж не знаешь, где ты часто, — все пьют. — Правда! Идешь по тексту — хлоп! Ты же в гостях за обед благодаришь или любезничаешь на вечеринке — текст шпаришь!! Жуть! Я ведь говорил с психологом одним, сосед по даче. Удивил меня. Знает и говорит: спектакли не пропускает, — к Басову, — тебя в «Саду» сильно хвалил. У меня, толкует, чуть не основной доход от сценических. Есть такие, что сразу к Кащенко с сиреной. Только тренировки помогают на плаву барахтаться!

Басов:

— Тренировки?!

Сомов оживленно:

— Теория у него! Актерство — не норма! Это — не норма!

Марсов:

— Я уже — приложение к таблеткам. Лист у зеркала — когда и сколько, — Басову: — Веришь, я…

Басов:

— Да помолчи! — Сомову: — Давай теорию.

Сомов:

— Маски прилипают! Кто чем не доволен в себе: ростом, весом, мастью! Все, буквально все довольны умом! Ну, нет людей сильно умнее их. Мозги крепки, и мысли наши быстры! Что быстрей сломается: топор или комп? А что чинить легче? Это те, другие — дурачки и больные! А мы — сами себе на уме. Ишь ты, на ум все опираются. Это — авторитет! Тонкая машина — тонкая поломка и незаметная. Это ж не ручка у топора сломается, сразу не работает. А тут работает. Но по больному графику уже. Так вот: артист заболевает сразу, при рождении. Из Щукинки, к примеру. Его и учат ненормальности.

Марсов:

— Ненормальные учат?

Басов смеется. Сомов тоже, жмет руку Марсову:

— Ещё прости, — продолжает. — Видишь ли, шпионы там, дипломаты агентские, эти рядятся, да не меняются. Задание там, долг по струне. Она и держит. Наша шайка чем живет? Правильно, други! Перевоплощением. А шкуры, куда залазим, разные шкуры! Чем автор талантливее, тем быстрей тебя роль бьет по мозгам. Тонкая машина. Тут царапнешь палец, кривишься не один день. А здесь яд изнутри… А ещё похлопают, успех. Гоняешь в башке, обсасываешь карамельку. Все! Застряло! Заняло место! Я вот трудно заучиваю… Забываю после выхода. Так эскулап говорит: свезло. Отторгает, мол, извилина чуждое. Но рюмку брошу в деревне.

Марсов:

— Никто! Никогда! Меня б давно повезли с мигалкой.

Басов:

— С мигалкой только скоробольных и премьеров. Нас тихо повезут. Это — за оградку с аплодисментами.

Марсов приносит бутерброды:

— А мне это не нравится, совсем. Я своим на Псковщине пьяненький похвалялся, мол, под овации закопают. Так бабка из-за стола вышла, кремень такая: «Вас так в пекле встретят, стуча копытами. Думать не моги, щенок такой», — ест. — Сейчас, думаю, права. Старики как-то всегда правы. Странно иногда. Вроде, техника, собак клонируем, Луну уже делим. А вот сказала она же: «Легковесен ты, Пашка. Не будет пути к женитьбе». Точно. Ну, и там разные советы были. Все, что отбросил, все к печалям.

Сомов:

— Мы — не отрезанные ломти, те хоть рядом с булкой. Мы — отброшенные! А тут вообще высохли в сухари!

Басов:

— Тонкая организация, ага. Просто истеричность. Обычный Гамлет… Кто? Зачем? Словеса! Работа, да, нервная, но народу необходимая. Отдохнуть, хлебнуть культуры! Читать не надо, страницы листать. Сел, кресло мягкое, в буфете заправился. Смотри себе: все хлопают, и ты к ним. Чувство почти партийное. Мы в зале, в зале Театра.

Не в кафешке! Значимость своя растет. Он лечит свои нервы, уставшие от станков, ДПС, соседей, бизнесов разных. Выходит здоровым. Ну, а мы — кто, куда: в палату, к бутылке, психологу. Жертвуем собой. Для народа.

Марсов задумчиво:

— Наверное, поэтому народных и дают.

Сомов смеется и обнимает Марсова, потом Басову:

— Ты, Андрей, о тоге хлопочешь, понимаю. Но поясни. Меценатовых времен лицедей знал свой шесток. Пишет человек иногда на века. Играют веками, сотни играют, и всех эта пьеска кормит, всех прославляет! Но смертен актер, а текст далее живет. Будь благодарен автору, что тебя поднял, зрителю — что денег принёс. Нет, всех растолкал, вот он уже и вещает, и учит, и сам себе верит. Тьфу! И уже депутаты, и уже полки скоро поведут. Лжец не может учить! А мы — лжецы! Иначе не сыграть!!

Марсов спокойно, останавливая Басова:

— Это понятно, заврались. Но бабы в основном. Чуть Клеопатру освоят, не подойди, так и помрут Клеопатрой. Здесь совсем тонкая… в смысле в голове.

Басов горячо:

— Плохо, плохо говоришь! Всех в мешок! Лицедеи! Шесток какой-то! Что шесток? Где он? Марсов! Где шесток? А, тоже не в курсе?! А на Меценатов плевал, они теперь за автографом лезут, а не мы в приёмные. Артист важен! Я столько дешевок сыграл, но как! Рыдали на плече авторы, себя не узнавали. Тебе не дали народного, психуешь.

Сомов устало машет рукой:

— Сошкина два раза оттирали, слышал.

Марсов:

— Ой, ладно. Он даже смеялся, говорил: «За меня касса голосует!», — задумчиво: — И не пил вот, хм…

Сомов:

— Аверкиев уверял, что он пьесу писал, горячо так писал, ночами, похудел. Аверкий в соседях жил, читал ему, до слёз.

Марсов:

— Это тот, которому Старик жилье в Крыму выбил? Говоришь, добро не делал!

Сомов хмуро:

— Я и сейчас удивляюсь.

Матильда, бледнея:

— Паша, дай воды, духота…

Марсов, подав стакан:

— Ну, по мне — сквозняк, вон штора…

Сомов:

— Штора…

Басов, все еще сердито:

— А вот Старик написал! И какую! Сам же там лесника играл! Артист написал!

Сомов:

— Да, не сходится ни пьеса, ни Аверкий, все не его, да и материал откуда? Лес, посёлок, девичья любовь, рыбалка там…

Басов:

— Зависть… сыграть, да, а вещь построить! Четыре сезона! И твой Саныч в ней хорош! Молодцом, объективно.

Матильда отходит к Зое, шепчутся.

Сомов:

— Драма добрая, люди хорошие, нет, не он!

Марсов:

— Купил, может. Расслоение сейчас, талант сидит в Кержаче каком-нибудь, бедствует. Письмо авторитету: продаю самое дорогое за двадцать пятьсот, отказные у нотариуса. У Ланолинской модистка кинулась сценарии лепить, вроде «Одеть богему», но в основном раздевает — материалу накоплено ого-го! Ну, и шантажирует помаленьку. Бросила мелки с сантиметром, и у Ланолинской уже дачу торгует! Я ей сказал: убьют тебя герои твои. Смеется. Коньяк разбавили, злодеи!

Басов:

— А чего двадцать пятьсот?

Марсов пожимает плечами:

— Всплыло. Часы покупал эти вот, двадцать пятьсот.

Сомов:

— Ведь он ни глагола, ни статейки более не обронил. Это — другая рука. Горячая, жизнь любит и знает.

Басов:

— Без пяти уже… Часы уже рычать начали.

Сомова передернуло, идет к часам. Доктор бежит почти, рядом Зоя:

— Зоенька, не ошибись! Мне бы нужно… да министр на проводе, — убегает.

Сомов:

— А ведь Старик не был на похоронах Сошкина?

Марсов:

— Странно, конечно, а ведь почти дружили. Гримерку-то его занял. Историческая! Титаны сцены! Но поехал сразу домохозяйку предупредить, там распорядиться, потом по властям. Он хорошо помог. Не пошёл, думаю, из-за Аверкия. Когда прощались, громко они препирались у входа. Мимо проходил, слышал. Аверкий ему: не обеднеешь, змей! Ну, старикан обидчив, и ушёл сразу.

Бьют часы, гаснет свет.

Действие четвертое

Трое в креслах. Марсов встает и уходит.

Басов:

— Я боюсь к Старику идти. Загляни, Вань?

Сомов:

— Да ну тебя! Программа «Время» прошла, и помер если, стране некому объявить. Бабы вернутся с больницы, тогда… Они знают, и мертвых не боятся. Хлопочут: обмыть там… У Толстого есть где-то… да, мы трусоваты: «Вы, мужики, как дети!». Наверное…

Как мыслишь? Хлебнула яду Зоя? Или все Вера выбила? Да кто свет погасил? Сплелось!

Басов зябко поводит плечами:

— Быстро все. Тень шуршит где-то рядом, Вера кричит, Матильда лежит, прям финал, и темнота, как занавес.

Сомов:

— Вроде, ходит в спальне…

Басов напряженно:

— Ты как к шторе прицепился, так и пугаешь себя, теперь меня. Чем доктор Старика-то пользовал, что Зоя, отравиться решила? Кстати, зачем?

Сомов мрачно:

— Теория у меня давно зреет, Андрей. Криминальная такая теорийка. Ты был в гримерке его? — кивает на спальню. — Меня, когда залило, перебросили к Старику, он в Нью-Йорке мастер-классы давал. Приехал, чуть весь театр не уволил! Меня полгода видеть не мог, шипел все. Чуть я к Бокину не ушёл.

Басов:

— Шарлатан!

Сомов мрачно:

— Да нет! Ищет гениальность в себе. Они, режиссеры, приболевшие поболе нас, игрунов. Переставляют пешки на сцене, тоже наполеоны. Тоже дети. Ищут черную кошку гениальности. А ее нет в постановщиках, нет в игрунах. Все мы — комментаторы авторов. Это, если повезет. Гений — всегда творец, и только творец. Он — дерево, самовыросшее, живородящее, стоит в золотых плодах… А мы бегаем. Собираем, подрезаем, а то и выкорчевываем. Стыдоба. На даче сад у меня будет!

Басов:

— Вишневый? Ты как вышел из гримерки, пути не видно. Давай ближе.

Заходит Марсов с коньяком.

Сомов:

— Эх, вовремя!

Басов:

— А сыр?

Марсов достает сырки и шоколадки.

Басов:

— Бабская закусь, — разливает. — Иван о криминале толкует, на гримерке Старика споткнулся.

Марсов:

— Я был не раз. Душно и с духами тяжкими, все стены в жильцах бывших. Старик запирал сам, но ключик был у меня, в буфете нашёл. Опа! Подошел. Но гешефт свой был, экскурсы тайно устраивал для театралов, особо заболевших. Так головы у многих кружились от одних портретов. До слёз! Хорошо платили. А если за столиком фото…

Сомов:

— А ведь Он убил бы тебя!

Марсов спокойно:

— Убил бы.

Сомов:

— Сошкин висел? Портрет?

Марсов:

— Не заме… ой, нет его!

Сомов:

— А должен, должен висеть!

Басов:

— Что ты сказать не решаешься? На вот, опрокинь и поделись.

Марсов:

— Я давно вижу: все хмуришься на Старика, чего-то подводишь, стреляй уж. Сегодня ничему не удивлюсь. В кафе вон второй флакон Дагестана в подарок дали. Тысячный ночной выпивоха я. Ничего не выигрывал никогда! — читает: — «Багратион». Богатыри — не мы! Ослабели. Но герой на бутылке коробит. Извини, генерал!

Наливает.

Сомов, решившись, встает. Пройдя комнату, садится:

— Думаю, Сошкин убит. Старик мог убить и хотел убить. И убил.

Марсов печально смотрит:

— Надо бросать, Ванечка!

Басов, не поднимая головы:

— Кофе?

Сомов кивает:

— Потом к нему. Знал, где Иван Евграфович рукопись держал. Думаю, читал. Взял рукопись, и помог. Помог.

Басов:

— Там ему, Сошкину, на гастролях в Европах графиня, из наших, часы подарила. Растрогалась, фабержевские. Искали. С концом. Коли Старик-то взял, жаден был.

Марсов ошеломленно:

— Если для моего розыгрыша, завязывайте. Он, может, сейчас отходит. Розыгрыши у них, да серьёзно так, фуф!

Сомов:

— Чацкого дали Сошкину, Старика оттёрли, на репетициях мест не было, народный точно его, старая гвардия млела. Ржевская об ордене толковала, он же о театре на родине мечтал. Ну, чтобы создать, построить, руководить и жить, жить у Себя. Мечта! Легко нёс талант свой, хотел до родины донести.

Марсов:

— Да, да. Ржевская точно вспомнила, часто повторял: в столице, мол, взял школу, загрузился, чем мог, надо и родине долг отдать. Стоп! Стоп! А вы не шутите!!!

Басов смотрит в себя:

— Пили с ветеранами в «Славянском», я с краюшку на подхвате, заказ там поторопить… «автографов» оттереть. Сошкин всегда символично рюмку столичной за весь вечер. Слышу, старик горячится. Встал, лицо свекольное, И Евграфычу чуть не криком: не пинай профессию! Какая Греция?! Кто это слышал? Слёзы — значит, дошел до точки искренности. А ты…

Ну, усадили, пьют. Потом Ягодов старший пояснил: формула у древних греков была, ну, понятия Театра древнего: если слёзы у героя натуральные, забросать камнями. Вроде непрофессионально, — усмехается. — Старик-то наш не то, что слёзы, он в «Лире» рыдал, там министр в ложе, говорят, сразу в госпремию его. Шкоду взял. Этот может. Памятлив.

Сомов:

— Про слёзы читал у него…

Марсов:

— У кого?

Сомов нехотя:

— Иван Евграфович писал в письмах, о рыбалке тоже.

Басов:

— Какая еще рыбалка? Где ты письма достал? Марсов! Ты всю свою подарочную выдул?

Марсов меланхолично:

— А толку? Ни в одном глазу с вашими криминалами. Глаз дергается. Интриги — одно, на то и театр. Наигрались в злодеев. Но убить? Не преступил бы. И что за письма, а?

Сомов:

— Я, когда с Бокиным не сговорился, пошёл в «Купеческий».

Марсов кивает:

— Знаю, уха хороша.

Басов:

— Не перебивай, ухоед!

Сомов:

— Сижу, графинчик… Подходит Стоцкий. «Садись, хмур чего?». А он: «Если Бокин возьмет тебя, и меня притяни. Сил нет! За доску бронзовую голосовали, Сошкину. Старик всех нагнул, мол, и так рядами висят, и не народный, и почти ушёл в свою Сибирь. Многих обидел».

Тут серьёзно меня вдарило, конечно, и свое жгло. Ржевская адресок дала пенат Евграфыча. Приехал. Как родного встречали, отогрелся, чуть не женили. Не вру. Писал Сошкин тётке своей, от нее полчердака тряпья. Но письма любовно в коробке. Набор «Красная Москва» от него же. Ночь читал, в поезде перечитывал. Вот сердце. И рыбак, как я. И обороты такие, свои. Щёлкнуло! Знакомое в строчках. Я к пьеске Старика — он!

Марсов:

— Кто? Помедли, как телеграф!

Басов:

— Это уже — улика. Письма где?

Сомов:

— Отдал, редактирует, — смущенно. — Поклонница, человек журнальный, говорит: материал хорош.

Марсов:

— Да кто он-то? Кто — улика?

Тихо заходит Старик. Полу халат с кистями, мягкие домашние брюки, белая рубашка. Лицо сухое, усики тёмные, парик почти натурален. Старик держится прямо. В руке пистолет. Садится к столику напротив всех.

Старик Сомову:

— Знал, что копаешь. О письмах предполагал, руки не дошли. Думал: коньяк да дача не отпустят. Знать, не одному мне за оградку. Или после финала в крематорий бросят? Устал, хотел тихо порешить себя. Не дал, уцепился Сомов. Проглотить решил. Ну, значит, вместе. Тихо сидим. Буду думать.

Сомов:

— Зою ты послал с ядом?

Старик морщится:

— Сама, дура, надумала. Для себя готовил. Знала, где стоит, все уговаривала. Трясёт от излияний, чудится один театр! Везде! Сны! Были сны, а теперь — ряды, кресла. Сейчас сам с револьвером. Убить тебя хочу. Дожил.

Сомов:

— Не впервой. У меня компания хорошая — Сошкин. Или еще кого-то в антракт вечный отправил?

Старик:

— В маньяки меня норовишь. Прыток. Сошкин… Сошкин — принцип, — Марсову и Басову: — К буфету подвинулись, — Басову: — Не бледней, вы останетесь… играть.

Басов зло:

— Это от волнения, всегда у меня.

Старик:

Точно. Ты когда деньги пересчитывал, всегда бледнел, хе-хе, — Марсову: — Там вторая дверца над тобой, достань Наполеона, и мне плесни.

Марсов хлопочет, наливает всем, вид ошеломленный и вопросительный, смотрит на Сомова.

Старик, пригубив, серьёзно Сомову:

— Сошкин… Этот колхозник, — Сомов дёргается. — Колхозник, колхозник! Полез, как бык, к алтарю полез. Теоретик! Ты, пока в сыщики не кинулся, был Нашим. Сомов, Сомов! Ты всегда был в нашем строю, ты вырос в столичного артиста! Мы приняли тебя, у нас ты. К Бокину ли, даже к Грайкину уйди, а все белкой в общем колесе. Говорят: корпоративный дух, цех! Профсоюза не хватает. Нет, брат Иван! Мы поглубже, мы из тех корней, по которым кровушка московская бежит издревле.

Узел жизни — Театр! Клуб великий. Вот Английский клуб был. Решали много, серьёзно промеж картами и биллиардом. Тоже узел. Мы — притяжение, роскошь чувств, флирта, романов великих людей, скала культуры! Да сотни пьес не зажглись бы, когда б авторы не пьянели в театрах. Сомов! Ноблес! Положение обязывало быть настоящим. Мы многое можем и всегда могли. В кремле Жители менялись! Но все шли к нам: премьеры, короли… Ложи царские.

Спроси понаехавших, что вцепились в столицу? «Ну, тут театры», — все скажут. Сами раз в десять лет, когда родня тюменская в гостях, билеты купят. Властям кланяемся, есть такое, поклон все любят. Да, пожалуйста, артист спиною гибок, от Мольера и королей пошло. Любезнейшая публика! — кривляется. — Она и прославит нас, и к нам же за автографами, с поклоном. Колесо, Сомов! У властей вечеринка — где Марсов, где Сомов? Скажешь, не ходил? Мольеры ходили и нам завещали.

Сомов:

— Мольер — писатель, мы — его роли, и ты — его роль.

Старик:

— Врешь! Он — Артист! Он сам — театр! Артист с даром писания. Иначе его и не прочтешь правильно. Тем и велик, что писал, уже видя каждого в ролях. Вот это и есть великие пьесы. Все остальное — литература, пусть гениальная, но не наша, не театральная.

Сомов иронично:

— «Годунов», например.

Старик, горячась:

— И «Годунов», да. И «Годунов»!! Не умаляю. Но тут форма для шедевра взята сценическая. Ее и читать можно с восторгом. Но восторг общий, словесный. Строчка сама горит!

А есть наши, родовые! Островский один, а Чехов? Жил среди нас. Для нас жили, писали. Ценили.

Сошкин! Я на юбилее Ягодова речь говорил. Великий артист сам является соавтором: раскрывает, обостряет. Хорошая была речь. Ягодов прослезился. Мастодонт, а заплакал. Там и я тоже… Искренним был, нашу, Сомов, профессию возвышал! А когда по столикам расползлись, Сошкин и ляпни нам, нам в лицо. Мол, надо честь и место знать актерству, о нас то есть. Сила в слове, толковал. Артисту к автору жаться и не затенять. Видите ли, можем идею испортить, а то и подменить. Чеховым тыкал: комедию написал, а корифеи — в драму… и пошёл: «В тогах шагнули в город, гордецы, сцена выше кресел, куражитесь, букетов с перстнями ждете, но чтоб без помидоров! Острил. Говорил: галерка выше вас. Счастье — когда есть, кого любить, а вы все обожания требуете от народа. Сами его знать не хотите».

Демагог. Для кого из кожи выпрыгиваем? Вам, говорит, экран вечность подарил, вот и пузыритесь. Нажал кнопку, хлоп! Пошла опять гениальность. Его прямо трясло от «гениальности». Но так и говорят: «золотой фонд»! А? Что? Повыбрасывать все пластинки с Карузо, Собиновым? Куда он вел? Болен, да, болен! А нас осмеивал: «Служите в театре! В окопах отстреливаетесь. Чужое подняли, уже убитое. Ушла империя, и служба с ней ушла. Работайте, и с шестка не свалитесь».

Марсов:

— Шесток таинственный… — пьет.

Басов:

— Не Сошкин трясся, тебя трясло. Зависть трясла. Пока Евграфыч играл, тебе вату подкладывали — худел. А как спровадил мэтра, пополнел, хоть в Фальстафы. — Сомову: — Это перед тобой монологи оправдательные! Ружье еще бы вынес!

Марсов меланхолично:

— Чеховское?

Старик грозно:

— Молчать, остроумец! Вероника умолила тебя не трогать. Играл бы трактористов на Брянщине своей!

Марсов тихо:

— Мы пскопские…

Старик презрительно машет на него, и к Сомову:

— Тебя, умник, после скандала в кабаке лично из черного списка вычеркнул, поручился перед комитетом.

Сомов:

— О! Слышал, да не верилось. Есть, говорят, судилище тайное, людей, как карты перебирают, и отбрасывают, тоже, как бумажки. Не удивлен, что и вы там. Рука не устала пистолетик держать? Не убегу, интересно.

Старик, успокаиваясь, дирижирует пистолетом. Басов не сводит глаз, усмехается.

Старик:

— «Интересно»! Сомов ты Сомов, глупый Сомов. Тебя великое к груди прижало, не оценил. Интересно ему. Пойми, Иван: тексты — дело библиотечное, для немногих. Себе не ври — кто хоть с книгой? Ладно — купил. Пусть — прочёл… Но понять, Ваня, не всем дается. Мы и есть — переводчики на зрительский язык. Человек — зритель, не читатель. Ковыряйся в буквах. Философий напустят, умничать любят. Затуманят человека, а он хороший, он уставший, Вань, а то и совсем с высшим образованием, как я, например, или вон они, — машет пистолетом на Басова, тот следит за рукой, — а понять красоты хочется, но попроще. Проводник к красоте нужен, Ваня, авторитетный, заслуженный, чтоб зритель поверил.

Сомов:

— Как ты?!

Старик:

— Как мы! Сошкин… Сошкин многих заразить бы мог. Там зритель, и он — народ. Народ и судья. Артиста судить будет Сомов!!! Зритель за своего парня Артиста держать будет. С усмешкой смотрит на шутов!

Сомов:

— Мы от них — как Дарвин от обезьян. Других предков и нет. А вам, после народного, хоть ключ на зад вешай!

Марсов:

— «Ключи на заду» … все умничают!

Старик:

— О! Слышал! Переводить им, пояснять про камергеров. И — да! Из героев, из площадных. Но вышли, вырвались, и теперь свою дворянство у нас. Зря насмешничаешь, своё. Ты портрет Демидова помнишь? Среди горшков цветочных Рюрикович стоит. В третьем-то, внучатом поколении из холстинки, в сараях смеялись над бродячими шутами. С ними и поднялись. В таких же портретах висим теперь!

Сомов:

— В бронзе хочешь повиснуть на стене? На место Сошкина? И по смерти раздавить норовишь? Огорчу: скульптор Хлебников, которому поторопились аванс дать, Ивана Евграфыча не переплавил. Стоит бюст, смотрит на меня, когда навещал днями раньше. А тебе теперь стенка театральная не светит, Ваше Сиятельство, или как вас — Князь Театральный??

Старик убеждающе:

— Не ёрничай, это все в сараях осталось. Ты посмотри на этих победителей советской власти: первым делом кошелек, а потом как на титулы кинулись, толстуху эту выписали полу Романову, устала грамоты баронские им писать. И все, все! Уже ты и министр, и генерал, главразведчик — мало! Хочу быть царицей морскою! Чуют, где мундир настоящий, с веков. Новодел и хорош, да запах не тот. Поближе к вечности захотели. Нет дворянина у фамилии, хоть купец. Нет его — хоть в казаки или в татары, лучше в киргизы, они там все чингизхановсих кровей. И нам свое нужно, Сомов. В артисты пошёл, столица дала добро. Пиши отказную от своей Челябинской деревни.

Сомов:

— С Курганской я, Ваша милость, двести лет стоит.

Басов:

— А я на трёхсотлетие был у своих, там бревна чёрные уже, а греют, и крепкие.

Старик:

— Зря тянул вас, колхозники!

Басов встает, потягивается:

— Ну, финал! Больно вы, князь, легко пистолетом машете. Антураж, фальшивка. Вспомнил: на столике видел палехском.

Заходят Вера с Матильдой, обе вскрикивают. Старик роняет оружие, хватается за сердце, падает. Марсов с Басовым усаживают его в кресло. Вера вбегает с таблеткой. Матильда опирается на буфет.

Действие пятое

Все молча сидят. Сомов держит руку Веры. Марсов грызет ногти. Басов со стаканом возле Матильды. Появляется доктор:

— Всё, едут. Через полчаса заберут.

Матильда валится на Басова. Доктор отдает конверт Вере. Та, отшатнувшись, кивает Сомову.

Доктор:

— Шкатулка в головах, я не трогал.

Сомов Марсову:

— Принеси.

Марсов вздыхает, приносит шкатулку:

— Я там лицо прикрыл накидушкой со столика. Он с языком прикушенным, жутковато.

Матильда стонет, Вера кусает губы.

Сомов сердито, всем:

— Нам до чужих бы разобраться, да подумать, что из дома не выносить. Вере с этим жить, да и мы увязли. Договориться сильно нужно! Значит, тромб, доктор? — тот кивает, с Марсовым пьют. — Ну-с, главное — без криминала. О Сошкине я молчу. — смотрит на Веру, та кивает сквозь слёзы. — Паша, дай ножик, тот, у сыра.

Разрезает конверт:

— Почерк, хоть на выставку, бумага, как шёлк. Князья… — Вере: — все, все, не буду.

Достает очки.

Басов:

— Да, ну!

Сомов кивает и начинает:

— Так: Я такой-то, заслуже… народ… ясно. А, вот! Последняя воля.

Признаю Веронику своей дочерью, оставляя имущество полностью. А фарфор — в Русский музей, если откажут — в музей театра. Туда же коллекцию программок и автографов, и моих костюмов. Лечившему меня доктору машину марки Шкода и гараж.

Все смотрят на доктора, тот ошеломленно благодарит:

— Ни сном, ни духом, Верочка…

Та пытается успокоить его.

Сомов:

— Басову, моему коллеге, малый конверт с долгом и ружье 18 века, предположительно Островского.

Все смотрят на Басова.

Басов:

— Нет слов, благородно…

Сомов:

— Матильде, верному другу, мои картины за жертву.

Та плачет.

Звонок. Доктор бежит к телефону.

Сомов:

— Подпись, народный и т. д.

Отдает малый конверт Басову, тот хочет пересчитать. На него смотрят, он смущенно прячет в карман:

— Там в спальне два Айвазовских доказанных, поберечь надо.

Вера:

— Я тут не смогу…

Сомов быстро:

— Конечно, конечно, дачу довести до ума, буквально чуть!

Вера Марсову:

— Павел, ты бы взял чего на память.

Марсов:

— Иван о часах вздыхал, так теперь и…

Сомов, вставши, ему:

— Бери, Паша. Возьми, да они… как вспомнишь…

Марсов, ободряясь:

— Спасибо, люди добрые! Там даже место придумал, мы…

Осекается. Вера отворачивается. Марсов с серьёзным видом жмёт руку Сомову.

Матильда:

— Я уезжаю. Прямо сейчас. В Карловых квартира. Заявление вчера положила, — Басову: — Вызови такси!

Он выходит. Матильда ищет, находит листок, смотрит на Веру.

Входит доктор:

— Зоя, тромб.

Все молчат. Басов входит.

Матильда:

— Сама… Какой тромб?

Басов:

— Через пять минут будет.

Матильда, решившись:

— Вера, прочти, как уеду. И прости, или не прощай.

Уходит. Басов за ней. Шум машины.

Марсов:

И чего там, Вера?

Та читает, Сомов подхватывает ее, Вера плачет. Сомов поднимает записку, смотри на Марсова.

Марсов:

— Что ты? Белый вон, совсем мел мелом.

Сомов:

— Жизнь это, Паша. И Большой, и Малый, и Академический! Вера — дочь Матильды и Сошкина!

Марсов:

— Бразилия!

Сомов:

— Рома нет?

Живая вода

Старый дачный дом сталинского академика.

Геннадий — внук академика, неудачливый писатель, пробующий себя в жанре детектива. За 40, живет на продаже унаследованных вещей деда и коллекционных монет отца.

Жена — Александра, давно перешла от равнодушия к презрению и начинает ненавидеть мужа. Мечта жизни — Крит, где отдыхала каждый год, но уже второй сезон от безденежья пропадает.

Дочь Тася — замужем по расчету.

Муж — карьерист в МИДе, Иван. Оба облизываются на дачу.

Вера ведет всю его переписку и перепечатку. Она его однокурсница и внучка лучшего друга деда. Она влюблена в Геннадия всю жизнь, о чем он не догадывается, в отличие от жены. Вера разведена, живет рядом, работает в Москве. Она — хозяйка оружейного магазина и мастер по стрельбе.

Любовник Веры — генерал тайных дел, карьерист, человек более коммерческий, чем военный. Умен, даже не зол, но все портит цинизм, искренний и давний. Хочет жениться на Вере. Кошатник страстный.

Бывший любовник Веры, теперь друг — старый профессор психологии, вдовец, воюющий с детьми. Всегда где-то рядом с нею.

Домработница с дочерью — Нонна с Далей. Убирают у всех по дням. Нонна молчалива и решительна. Знает о всех всё и всё хранит. Одинока. Пресекает дочь в разговорах. Та необразованна и любопытна. Дружит с шофёром — охранником генерала Раулем.

Рауль — шофер и охранник генерала, влюблен в Далю с серьёзными намерениями. Гордится дедом — героем, испанцем. Рисует акварелью.

Жена генерала — приезжает за деньгами и поскандалить.

Дочь генерала Аня — умна, иронична, дипломница худ. института. Приезжает с подругой на пленэры и с Жорой, сыном олигарха. Их брак — мечта родителей.

Жора — скрытен, спокоен, вежлив. Жертва острот подружек.

Фёдор — бывший вахтёр этого закрытого поселка. Попивает. Мечта: жениться на Нонне, с которой прижил дочь, но дочь об этом не знает. Грибник, рассказчик, вдовец. Дочь родная, законная, живет в Москве, замужем. У него дом, последний от деревни, застроенной дачами. В доме дед, глубоко за сто, и снимающий угол художник Павел (Пабло).

Часть первая

Сцена первая

Дом писателя.

Писатель вскрикивает:

— Убит! Иностранцем, агентом, — быстро пишет.

Входит жена в спортивном костюме.

Жена:

— Молча писать можно? Кот упал с холодильника.

Писатель:

— У него подушка жировая. Да и что ему на холодильнике делать? Я сегодня мыша видел.

Жена, вздрагивая:

— Ой! Где?

Писатель:

— В спальне…

Жена:

— Нарочно ты? Да?

Писатель, посмеиваясь:

— Пусть ловит…

Жена:

— Ловит… Тут многие мышей не ловят. И почему мыша, а не мышь?

Писатель:

— Повадки. Чувствуется самец. Резок в движении. Смел.

Жена:

— И как жить? Отвлекись! — тот машет рукой. — Да, да, твори давай. Сожрут мыши рукопись! Я в магазин, мышеловку брать. — тот машет, она, уходя: — На Крите нет ни мышей, ни мышов. — в сторону: — И тебя…

Уходит.

Заходит Нонна с дочерью и ведрами:

— Доброго вечера!

Писатель раздраженно:

— Ах, не вовремя! — убегает с рукописью.

Дочь:

— С приветом!

Нонна строго:

— Замолчи! С веранды начинай, живей! — та уходит.

Голос в прихожей:

— Хозяева! Чего открыто всё? А, Нонна, привет!

Заходит профессор:

— Думал, ты у меня сегодня. Ушел, чтоб не мешать. — Нонна вытирает диван, профессор садится. — Мои на меня в суд подали. Делиться. Думаю, скоро киллера наймут. Претенденты…

Нонна:

— Отдай всё да живи в охотку. По шести комнатам не устал ходить?

Профессор:

— Принцип, Нонночка, не дам втоптать!

Нонна:

— Себя топчешь, старый! Слов напридумывают и маршируют под них, грамотеи. Принципы! Как же! Гордыню холите! Уели друг друга — подвиньтесь.

Профессор:

— А где творческий?

Нонна:

— Убежал от тряпки наверх, пишет. Повеселел. Получается, видать.

Профессор:

— Вот они, Нонночка, и тешат себя. Назовутся писателями и маршируют — герои печатного листа. Всю коллекцию распродал, не знаешь? — та качает головою.

Входит жена с покупкой. Нонна удаляется.

Профессор:

— В суд подали, знаешь?

Жена Писателя:

— Здравствуйте! Да, знаю.

Профессор:

— И что — засудят единокровные?

Жена:

— Есть шанс.

Профессор:

— О! И это — адвокат мой!

Жена:

— Юрист. На полставки. Долг отдайте. Мне надо.

Профессор:

— Отдам. За аренду привезут, и отдам.

Жена:

— Мириться нужно. Жадны вы, профессор.

Профессор:

— Подождать не могут, стервятники! Давление вот…

Жена уходит. Профессор дремлет. Нонна входит. Рёв кота, крики женский и мужской. Нонна роняет тряпку.

Профессор, вскакивая:

— Что, что?

Входит Писатель:

— Кот в мышеловку попал. На сыр с ноготь польстился, дегенерат! Поперек себя шире, дармоед!

Профессор:

— Может, он на мышь кинулся, ну, когда приблизилась, так сказать, в азарте.

Писатель:

— Один у него азарт: сожрать, что кладут, и украсть, что не дадут. Я его в детективе выведу и в пятой главе утоплю, скотину!

Генерал входит с Верой:

— Кого это утопишь?

Писатель:

— Кота…

Вера смотрит пристально.

Генерал горячо:

— Котов топить — горе нажить. Тебя слушать страшно. Возьму от вас. Кс, кс, — уходит в комнаты.

Вера:

— Закончил четвертую?

Писатель протягивает:

— Знаешь, по-моему, хорошо…

Вера:

— Глаз горит? Пошло?

Писатель:

— Пошло, кажется.

Входит жена:

— Скрылся! С мышеловкой сбежал! Привет!

Вера кивает:

— Пойду, завтра стреляем. Кубок. Рано ехать.

Уходит.

Жена:

— Нонна, ты закончила?

Уходит. Муж идет наверх. Профессор спит.

Сцена вторая

Беседка у поселка — общее место гуляний. Рауль и Даля.

Рауль протягивает картину:

— Вот.

Даля:

— Что это?

Рауль:

— Дома откроете. Выходной? Генерал уехал?

Даля:

— Спит, в три ночи вернулись.

Рауль:

— Я с каким-то лохматым тебя видел.

Даля:

— Художник, чудик. У Фёдора снимает. Просил моделью, в кредит.

Рауль:

— Что?

Даля:

— Рисовать будет, а продаст — со мной расчёт! С весны в шлепанцах ходит

Рауль:

— Я поговорю с ним. Айвазовский! — звонит генерал. — Есть! — Дале: — Бегу! Проснулся, чтоб…

Сцена третья

Там же. Тася, Иван. Садятся.

Тася:

— Говори! Точно?

Иван:

— Завтра утвердят. И Лондон ждет! Тася, решай с писателем! Мой подпишет, и тода задаток…

Тася:

— Поторопился домик обещать, Ванечка. Ладно, ладно. Думаем. Матери звякнула, она… А! Идёт.

Жена Писателя (мать Таси): подходит, сжав губы, недовольна:

— Что у вас, интриганы? Кота не видели?

Тася:

— Ма, какой кот? Ваня в Англию утверждён!

Мать, оживляясь:

— Меня стразу выпишете!

Иван:

— Шеф мой домом вашим болен с новогодних. Я обещал.

Теща угрюмо:

— Тогда тебе — Сомали, зятёк, а мне — вечная деревня с дурачком деревенским. Я здесь каждое утро старею безвозвратно. У всех шансы, лотереи… А мне? Монеты украсть? Цен не знаю.

Иван:

— Я прошу очень. Скандал в родне — конец карьере! Мне уехать надо! Надо! — кусает губу. Стоит.

Тася:

— Ма! Задумка есть… — уходят. Слышится: — Редактор…

Сцена четвертая

Там же. Фёдор расстилает газету, разливает. Появляется профессор.

Фёдор:

— Вы, господин профессор? — довольным тоном: — Работает Сибирь!

Профессор садится:

— Какая Сибирь?

Фёдор:

— Закон тайги: у костра раскинул ужин на двоих, кто-нибудь и выйдет! Будешь?

Профессор:

— Свой? — тот кивает, выпивают, жуют. — А у меня, Фёдор, полу родственники замок хотели менять, собака отбила, вот сосисок несу, — достаёт, оба едят сосиски. — Отбила, да. Они взятку ей бросали — куриную ногу.

Фёдор:

— Скажете! Все куры колотые, химические — для дикого роста. Гормоны! С Одинцова мужик оперный переел кур-то, титьки выросли, и с баса на тенор пересел. Драма. Правда, платить стали жирнее, арий для теноров поболе.

Профессор:

— По законам психологии должны меня, Федя, однофамильцы в ликвид пустить. Буду отказную в случае трагичного конца писать, на фонд какой-нибудь. Пусть судятся до инфаркта. Знаешь фонд приличный? — выпивают и едят сосиски.

Фёдор:

— Нонна ходит к престарелым, за реку. Дом солидный. Но беден, директора ищут. Он на кашках инвалидных усадьбу в Европах оформил. Любому рублю рады. Нонне даю с халтурки. Замок сломали?

Профессор:

— Сломали. Зайди… В кустах зверь, вроде.

Фёдор вглядывается:

— Кот. Толстый какой! — Бросает сосиску. — Толстый, а голодный.

Профессор:

— С капканом? Если капкан, — писательский. Надо сказать. Вздремнуть… — засыпает.

Подходит Нонна. Уставшая, садится:

— У Власовых машинка сгорела, сходи. Заплатят. Замоталась.

Фёдор:

— Зря ко мне не идешь. Уедем на родину, в Галич.

Нонна:

— Тебя с родины в люльке привезли. Может, и пошла бы. Такие страхи по ночам! Жутко! И ноет, ноет. Но с бутылкой тебя делить не хочу.

Фёдор тихо:

— Хочешь, сейчас брошу? — кидает бутылку.

Слышен крик:

— А-а! В голову!

Фёдор убегает.

Сцена пятая

Столовая писателя, все четверо едят, зять едва брезгливо тыкает вилкой, хозяин быстро глотает и перечитывает своё. Жена кивает дочери.

Дочь:

— Батя, очнись от тетрадки!

Писатель:

— Это — не тетрадка. Может, слава моя, а там и денежки… для вас.

Дочь:

— Для нас?

Писатель:

— Мне хватает. Вот вазу деда династии Мин продам генералу, и год с макаронами.

Жена писателя:

— А о котлетах, то есть о нас, не думаем!

Дочь:

— Кстати, на Крите есть котлеты?

Жена:

— Последнее, о чем думается на Крите, — макароны с подливкой и котлетой.

Дочь:

— Ма! Слушай, бать! Я тут перечла твоё старое. Просто славно и умно как!

Писатель:

— Правда? Ты, вроде, не охотница была…

Дочь:

— Мудрею, Батя. Думаю, надо тебе полное издать. Знаешь, велюр, художника привлечем, Глазунова!

Писатель:

— Умер он.

Дочь:

— Ну, живые остались авторитеты!

Писатель:

— А деньги, дочь умная? Ваз не хватит.

Зять:

— Есть вариант: ваш дом…

Писатель:

— Ага, опять! Нетушки! Вот издам детектив, на все хватит.

Жена, вскакивая:

— Узнавала. Конверт толстый издателям, потом кофе нальют да выслушают!

Зять:

— Имя нужно. Чтобы лауреат или скандальный какой… Вы забыты, простите.

Дочь:

— Бать! Разозлись! Издайся по богатому. Дело жизни! Дом — ничто, а память о Писателе — все!

Писатель:

— Иезуиты! Думал об этом! Но боюсь — творчество осмеют, скажут: солома в сафьяне, да тут вы еще без угла оставите. Эх, Тасенька, ничего моего…

Жена:

— Хоть в этом повезло доченьке!

Дочь:

— Ма, бать! Вам присмотрена чудная дача за рекою. На трюмо адрес. Уже бежим, — целуются трое.

Писатель стучит карандашом по зубам с задумчивым видом.

Сцена шестая

Дом Фёдора. Художник, бедно одетый, в дорогом большом шарфе, рисует в альбоме. Дед макает хлеб в блюдце с маслом.

Заходит Фёдор, с порога:

— Попал в человека бутылкой, случайно попал… Что он там в кустах делал?

Художник:

— Насмерть?

Фёдор:

— Ой, не пугай! Крик… Я побежал! Нонна там.

Художник:

— Лежит, наверное, кровушкой истёк…

Фёдор:

— Замолчи, прошу. Ты вообще молчать должен!

Художник:

— Это почему?!

Фёдор:

— Должен за три месяца. Плюс чай — раз по шесть. Ночью встаешь, и на кухню.

Художник хладнокровно:

— Продаю полотно!

Фёдор:

— Врешь! Как должник, врешь! Ну, кому? А?

Художник:

— Генералу. Подарок нужен иностранцу, партнеру по бизнесу. Тот от модерна русского ногами сучит. Знаток! Все грамотные пошли, плюнуть не в кого — критики, аналитики. На, глянь…

Фёдор пристально смотрит:

— Пятна, вроде, и стрелы, кажись, рожа синяя слева.

Художник:

— У тебя рожа синяя бывает! Это — кот, потерянный в ночи.

Фёдор:

— Писательский, толстый?

Художник:

— Биографии художнику не интересны. Мгновенье! Останови его — и ты велик! Генерал старьё приволок, чушь старая в старой раме. На ней и сработал. Да прошелся кое-чем, типа древность. Генерал сказал: проскочит.

Дед:

— Нету вкуса в масле!

Фёдор:

— Подделка одна! Пальму доят, и масло из нее. Везде химия. Как живем?

Дед:

— Нету вкуса в жизни! Отсюда и в еде пустота. Брюхо ту пустоту перетирает, и кровь пустая. Кого ты бутылкой?

Фёдор:

— Если б знал…

Дед:

— Пили? Пустая, значит, живой.

Фёдор:

— Успокоил, старый! Пряник будешь?

Едят пряники. Стук в дверь.

Сцена седьмая

Генерал с картиной, Вера у беседки.

Генерал:

— Развожусь, Верочка. Одно дельце закончу — и отставка. И сразу в развод. Хочешь на Крит? Жена не надышится!

Верочка:

— Пятно на лацкане…

Генерал:

— А! У художника работу принял. О нее, наверное.

Верочка:

— Сколько дал?

Генерал:

— Кому? А! Сто зеленых.

Верочка:

— А не сорвёт?

Генерал:

— Подарок нужному! Так пойдешь за меня?

Вера:

— Подумаю.

Слышен шум мотора.

Генерал:

— Детки писателя поехали. Дожмут его. Есть монетка, Верочка, у него, всего дома стоит. Нам бы поговорить об этом, — Вера задумчиво смотрит. — Ладно, не все сразу. Пора!

Уходит.

Вера берет телефон:

— Несу, несу!

Уходит. И сразу появляется Аня, дочь генерала, подруга, жених.

Аня:

— Вроде, мелькнул отец родной.

Подруга:

— Вроде, женщина мелькнула… Рядом.

Аня хладнокровно:

— Не ново. Чего к дому не подъехать? Иди по пыли.

Жора:

— В городе пыль. Хороший поселок. У меня тут жильё старики присматривали, да нет продажных.

Аня:

— Зайти нужно к одному человеку. Вы у реки погуляйте. Я подойду.

Те уходят, она смотрит на часы.

Запыхавшись, подходит Даля:

— Чего звонила?

Аня:

— Помощь нужна, — подаёт деньги. — Аванс.

Шепчутся, уходят.

Сцена восьмая

Дом писателя. Он сидит, перебирая монеты. В сене открыт сейф. Стук. Поспешно прячет их и закрывает сейф.

Входит Вера:

— Продаешь?

Писатель:

— Книга, Вера. Понимаешь, решился. Снится книга. Переплёт тёмный такой, с фамилией.

Вера:

— Деды просили жить здесь. Сами и места все объехали, юродивый какой-то деревню указал. Вода, говорил, живая тут. Помнишь родник?

Писатель:

— Вера, Вера! Не бей прошлым. Помню. Где родник тот?! Засыпали. Дачу тестю генеральскому ставили. И нас вот засыпят скоро… Не устоять, Верочка. Книге порадоваться. Город есть — Галич, Фёдор говорил. Уеду. Грибы там в шляпу. Тася, девочка, когда деточка была, сказки просила… Глядит сейчас, как глядит! Жить не хочется. На диване сплю. Жена греческий учит в постели, за Критом замужем. Книга — вершина, Вера. Над диваном, зятем, макаронами, — надо всем! Купит ли кто? Не знаю, не важно, Вера! Один прочтёт и позвонит, значит, случилось. Все, можно в Галич, — садится, смотрит сквозь Веру.

Вера:

— Я тебе деньги достану, не трожь дом.

Писатель:

— Не дом, Вера, мы важны. Дом — тьфу! Ночь была… Ай яй! Клялся монеты не продавать, монеты… Откусывал по кусочку от Памяти — и на рынок. Все, Вера, съел. Все прошлое скушал. Оно не может командовать, Вера, жизнью. Оно — часть, часть жизни. Я ухожу в Галич. С книгой. А прошлое им оставлю… Ночь была…

Вера:

— Монеты отдай сейчас.

Писатель:

— Ты, ты что, Верочка?

Верочка:

— Сейчас отдай, сейф открой, скажи: украли…

Писатель:

— Ты так смотришь… Вера, взгляд…

Вера:

— Живее. Утром звони в полицию, — он медленно достает коробки, оглядываясь. — Я верну. Спи.

Там же. Жена и дочь Писателя.

Жена:

— Всё подписал… Странно. Ты весь задаток художнику увезла?

Дочь:

— Уткин, ма!

Жена:

— Уткин… Дай немного, я ж просила.

Дочь:

— Зачем тебе?

Жена:

— О-ох! Ты себя слышишь?! Мне сорок пять! Зачем. И в Доме проживаю.

Дочь:

— На, на. Не шуми… Где он?

Жена:

— Зашла, спит. — обе замечают открытый сейф. — Во как! У супруга монетки, похоже, украдены.

Дочь:

— К лучшему! Мосты горят. Сделка завтра. Кусок тебе на Крит останется. Не звоним о монетах до сделки!

Жена:

— А он? В хижину эту? — уходят, оглядываясь на сейф.

Там же. Появляется тень. Подходит к сейфу, идёт наверх. Вздыхая, медленно входит профессор:

— Диван, да. Вот, — садится, засыпает.

Спускается тень, звонит:

— Взято всё, — уходит.

Вера с генералом заходят.

Вера:

— Отдам гранки. — кричит: — Прозаик, выдь к народу!

Генерал смотрит на сейф. Быстро подходит. Глядит пристально на Веру. Та прислушивается.

Вера:

— Писатель! Тихо… — оба глядят друг на друга.

Жена быстро, не видя никого, входит, хватается за сумочку:

— Кто здесь? Вокзал закончился, туземцы машут…

Генерал:

— Кому?

Жена глядит, не удивившись:

— Вам машут, всем, главное — мне… Муж был?

Вера серьёзно:

— Кричим, тихо.

Жена:

— А нужен?

Вера:

— Отпечатку…

Жена:

— Ты одна и веришь в его писательство.

Поднимается, напевая. Наверху крик. Вера бежит. Генерал садится на профессора. Тот кричит. Генерал отскакивает. Сбегает Вера, подходит к генералу, тот пятится. Вера с телефоном выбегает, слышно:

— Скорая! Человек умирает!

Часть вторая

Сцена первая

Изба Фёдора. Ужинают трое: Фёдор, дед и молодой художник.

Фёдор:

— Говорят, хирурги борются.

Художник:

— Им бы деньги на борьбу подкинуть, — и к победе. К выздоровлению то есть.

Фёдор:

— Дом запродали, хоть нотариуса в операционную вызывай: подписант в кризисе, приезжал человек важнющий.

Художник:

— Чем его?

Фёдор:

— Ножом, вроде. Дед, сметанки черпай! Художник ставит…

Художник:

— С тобою-то в расчёте?

Фёдор:

— До зимы кантуйся. Коньяк хорош был… Где шарф-то?

Художник:

— У реки потерян. Он у меня и плащом, и одеялом служил. Иностранец подарил. Портрет в переходе. Хлебушка подай. А дед не пьёт?

Фёдор:

— Никогда! И молчит что-то сегодня. Не прорицает… Дед, ешь давай!

Дед:

— В доме кровь пролили. Воду закопали, дождутся. Привёл на место, и вот…

Художник:

— Кого привёл-то?

Дед:

— Старика. Друг-то его всё насмешничал. Хороший человек, а в насмешках, как ёж в листьях, — не доберешься… Ждите беды, ногами воду топчут.

Фёдор:

— Прорицает.

Художник:

— Откуда он?

Фёдор:

— Зимой прибился, давненько уже. Ты босиком можешь при минус тридцать?

Художник:

— Уже холодно. Чаю согрей…

Фёдор:

— Ест помалу, когда и совсем днями ни крошки. Библия у него и сумка. Нонна любит с ним молчать, он с Нонной разговорчив.

Художник:

— Хочу писать его: натура богатая, бескорыстная, сидит хорошо, рисунок не лихорадит. Дед, будешь на портрет сидеть?

Дед смотрит сквозь обоих:

— Немного сочиться стало, я попил малость, Нонна взяла убогим… Полегче, — уходит спать.

Художник:

— Да и нам пора, а?

Фёдор:

— Пошли.

Входит Тень.

Сцена вторая

Беседка. Жора с подругой.

Подруга Ани:

— Возьми меня, я верная, умная. Вот не богата, есть такой грех. Привычек нет, не дура. Жора, не пожалеешь. Она с тобою шутит, ты — шлейф, Жора. А я — тыл с большой буквы.

Жора спокойно: