Бесплатный фрагмент - Таинственный незнакомец

Глава 1

Это было зимой 1590 года. Австрия была далека от мира и спала в своей колыбели; в Австрии по- прежнему царило средневековье, и оно обещало оставаться там вечно. Некоторые даже отодвигали это время на столетия назад и говорили, что по ментальным и духовным меркам в Австрии все еще царила эпоха Истинной веры. Но они говорили это как комплимент, а не как оскорбление, и это было воспринято именно так, и мы все гордились этим. Я хорошо помню это, хотя был всего лишь мальчиком; и я также помню, какое удовольствие это мне доставило. Да, Австрия была далека от мира и спала, и наша деревня находилась в центре этого летаргического сна, находясь в центре Австрии. Она мирно дремала в уединении холмистой и лесной глуши, куда новости со всего мира почти никогда не доходили, чтобы потревожить его сны, и была бесконечно покойна. Впереди текла спокойная река, ее поверхность была разрисована очертаниями облаков и отражениями дрейфующих ковчегов и каменных лодок; за ней поднимались лесистые склоны к подножию высокого обрыва; с вершины обрыва нависал огромный замок, длинная цепь его башен и бастионов была оплетена виноградными лозами; за рекой, в лиге слева, виднелись покрытые лесом холмы, изрезанные извилистыми ущельями, куда никогда не проникало Солнце; а справа над рекой нависал обрыв А между ним и холмами, о которых только что говорилось, лежала обширная равнина, усеянная маленькими домиками, утопавшими среди фруктовых садов и тенистых деревьев. Вся местность на много лиг вокруг была наследственной собственностью принца, чьи слуги всегда содержали замок в идеальном для проживания состоянии, но ни он, ни его семья не приезжали туда чаще, чем раз в пять лет.

Когда они пришли, это было похоже на то, как если бы явился владыка мира и принёс с собой все великолепие его королевств; а когда они ушли, то оставили после себя спокойствие, похожее на глубокий сон, который следует за оргией. Эзельдорф был настоящим раем для нас, мальчиков. Нас не слишком донимали учёбой в школе. В основном нас учили быть добрыми христианами, почитать Деву Марию, Церковь и разных святых превыше всего. Помимо этих вопросов, от нас не требовалось многого знать, и, по сути, нам не разрешалось этого делать. Знание, по общему мнению, было вредно для простых людей и могло вызвать у них недовольство судьбой, уготованной им Богом, а Бог не потерпел бы недовольства Своими планами. У нас было два священника. Один из них, отец Адольф, был очень ревностным и усердным священником, к которому относились с большим уважением.

Возможно, где-то и были священники получше отца Адольфа, но в нашей коммуне никогда не было ни одного, к кому относились бы с таким благоговейным уважением. Это было потому, что он абсолютно не боялся дьявола. Он был единственным известным мне христианином, о котором действительно можно было так сказать. Люди испытывали перед ним глубокий страх из-за этого, поскольку думали, что в нём должно быть что-то сверхъестественное, иначе он не мог бы быть таким смелым и уверенным в себе. Все люди с горьким неодобрением отзываются о дьяволе, но всегда делают это почтительно, отводя глаза и сглатывая слюну, а не легкомысленно; но путь отца Адольфа был совсем другим; он называл его всеми оскорбительными именами, какие только приходили ему на ум, и это заставляло содрогаться всех, кто его слышал; и часто он даже отзывался о Нём презрительно и издевательски; тогда люди крестились и быстро уходили от него, опасаясь, что может случиться что-то ужасное.

Отец Адольф действительно не раз встречался с Сатаной лицом к лицу и неоднократно бросал ему вызов. Об этом было известно всем. Отец Адольф сам говорил об этом. Он никогда не делал из этого секрета, а говорил прямо. И тому, что он говорил правду, было доказательство, по крайней мере, в одном случае, поскольку в тот раз он поссорился с врагом человеческим и даже бесстрашно запустил в него бутылкой вермута; и вот там, на стене его кабинета, было красноватое пятно в том месте, куда она ударилась и разбилась. Но больше всего мы любили и сочувствовали другому священнику, отцу Питеру. Некоторые люди обвиняли его в том, что он в разговорах с окружающими говорил, что Бог — сама доброта и он, поверьте уж на слово, не пройдёт и тысячи лет, как найдёт способ спасти всех своих бедных человеческих чад. Это были ужасные слова, но никогда не было никаких абсолютных доказательств того, что отец Питер сказал это; это было просто не в его характере, потому что он всегда был добрым, кротким и правдивым, как гвоздь. Его обвинили не в том, что он говорил это за кафедрой, где все прихожане могли слышать и свидетельствовать, а только снаружи, в разговоре; в врагам легко это подстроить или переврать на свой лад.

У отца Питера был враг, и очень могущественный, астролог, который жил в полуразрушенной старой башне в долине и проводил ночи, изучая звёзды. Все называли его Звездочётом и знали, что он может предсказывать войны и голод, хотя это было не так уж трудно, потому что война тут у нас была всегда, и, как правило, где-то поблизости был и голод. Но он также мог прочесть жизнь любого человека по звёздам в большой книге, которая у него была, и найти потерянное имущество, и все в деревне, кроме отца Питера, благоговели перед ним. Даже отец Адольф, бросивший дерзкий вызов Дьяволу, проникся искренним уважением к Астрологу, когда тот проходил через нашу деревню в своей высокой остроконечной шляпе и длинном развевающемся одеянии с большими золотыми звёздами, держа в руках большую книгу и посох, который, как было известно, обладал немереной магической силой. Говорили, что сам епископ иногда слушал астролога, поскольку, помимо изучения звёзд и пророчеств, астролог демонстрировал большое благочестие, что, конечно, производило благоприятное впечатление на епископа.

Но отец Питер не доверял астрологу. Он открыто называл его шарлатаном — мошенником, не обладающим никакими ценными знаниями или способностями, выходящими за рамки возможностей обычного и довольно низкого человеческого существа, что, естественно, заставило астролога возненавидеть отца Питера и возжелать его уничтожения. Именно астролог, как мы все полагали, придумал историю о шокирующем замечании отца Питера и донёс ее до епископа. Говорили, что отец Питер сделал это замечание своей племяннице Маргет, хотя Маргет отрицала это и умоляла епископа поверить ей на слово и избавить ее старого дядю от бедности и позора. Но епископ был непоколебим и не стал слушать женские бредни.

Он отстранил отца Питера от должности на неопределённый срок, хотя и не зашёл так далеко, чтобы отлучить его от церкви на основании показаний только одного свидетеля; и вот отец Питер отсутствовал уже пару лет, а у другого нашего священника, отца Адольфа, была своя паства.

Это были тяжёлые годы для старого священника и Маргет. Они были любимцами публики, но, конечно, все изменилось, когда они попали в тень недовольства епископа. Многие из их друзей окончательно отдалились от них, а остальные стали холодными и обходили их до стороной.

Когда пришла беда, Маргет была прелестной восемнадцатилетней девушкой, и у неё была лучшая голова на плечах во всей деревне. Она учила крестьян играть на арфе и зарабатывала на одежду и карманные деньги собственным трудом. Но теперь её ученики уходили один за другим; о ней забывали, когда деревенская молодежь устраивала танцы и вечеринки; молодые люди перестали приходить в дом, все, кроме Вильгельма Мейдлинга, но его можно было бы пощадить; она и её дядя были печальны и покинуты своим пренебрежением и позором, и солнечный свет исчез из их жизни. На протяжении двух лет дела шли всё хуже и хуже. Одежда изнашивалась, добывать хлеб становилось всё труднее и труднее. И вот, наконец, наступил конец. Соломон Айзекс одолжил все деньги, которые был готов вложить в покупку дома, и предупредил, что завтра заберёт их обратно.

Глава 2

Трое из нас, мальчиков, всегда были вместе, и так было с колыбели, мы с самого начала полюбили друг друга, и с годами эта привязанность только усиливалась: Николаус Бауман, сын главного судьи местного суда; Сеппи Волмейер, сын владельца главной гостиницы, «Золотой Олень», в котором был красивый сад с тенистыми деревьями, спускающимися к реке, и прогулочные лодки, которые можно было взять напрокат; и я был третьим — Теодор Фишер, сын церковного органиста, который также был лидером деревенских музыкантов, учителем игры на скрипке, композитором, сборщиком налогов в коммуне, могильщиком и во многих других отношениях супер-полезным гражданином, которого все уважали. Мы знали холмы и леса так же хорошо, как их знают птицы, тропинки — как олени или кабаны, потому что всегда бродили по ним, когда у нас было свободное время — по крайней мере, когда мы не плавали, не катались на лодках, не ловили рыбу, не играли на льду и не скатывались с холма. И мы гуляли по замковому парку, а это было доступно очень немногим. Это было потому, что мы были любимцами старейшего слуги в замке — Феликса Брандта; и часто по вечерам мы приходили туда послушать, как он рассказывает о старых временах и странных вещах, покурить с ним (он научил нас этому) и выпить кофе, потому что он служил на войне, и участвовал в осаде Вены; и там, когда турки были разбиты и прогнаны, среди захваченных трофеев оказались мешки с кофе, и пленные турки объяснили, что это за диво-плоды и как из них приготовить приятный напиток, и теперь он всегда держал кофе при себе, чтобы пить самому, а также удивлять им несведущих.

Когда началась гроза, он продержал нас всю ночь; и пока снаружи гремел гром и сверкали молнии, он рассказывал нам о привидениях и всевозможных ужасах, о битвах, убийствах, увечьях и тому подобных вещах, и внутри было приятно и уютно; и всё это он рассказывал, основываясь в основном на своем собственном опыте.

На своем веку он повидал много призраков, ведьм и чародеев, а однажды заблудился в горах в полночь во время свирепой бури и при блеске молнии увидел, как Дикий Охотник в ярости несётся по ветру, а его призрачные собаки гонятся за ним сквозь клубящиеся тучи. Также однажды он видел инкуба, и несколько раз мимо него пролетела огромнвя летучая мышь, которая согласно поверьям, высасывает кровь из шей людей, пока они спят, мягко обмахивая их своими крыльями и таким образом поддерживая их сонливость до самой смерти.

Он призывал нас не бояться сверхъестественных существ, таких как призраки, и говорил, что они не причиняют вреда, а просто бродят вокруг, потому что им одиноко и они отчаянно нуждаются в добром внимании и сострадании; и со временем мы научились не бояться и даже спускались с ним ночью в комнату с привидениями в подземельях замка. Призрак появился только один раз, и то очень смутно, бесшумно проплыл по воздуху, а затем растаял; и мы почти не вздрогнули, так хорошо он нас обучил и подготовил. Он сказал, что иногда привидение появлялось ночью и будило его, проводя липкой рукой по его лицу, но не причиняло ему вреда, а только требовало сочувствия и внимания. Но самым странным было то, что он видел ангелов — настоящих ангелов с небес — и разговаривал с ними. У них не было крыльев, они носили одежду, говорили, выглядели и вели себя как обычные люди, и вы бы никогда не узнали в них ангелов, если бы не те удивительные вещи, которые они совершали, недоступные смертным, и то, как они внезапно исчезали, пока вы с ними разговаривали, что тоже было удивительным делом,.не посильным ни для одного смертного. И он сказал, что они были приятными и весёлыми, а не мрачными и меланхоличными, как призраки.

Именно после такого разговора одним майским вечером мы встали на следующее утро и плотно позавтракали вместе с ним, а затем спустились вниз, перешли мост и направились в горы слева, к лесистой вершине холма, которая была нашим любимым местом, и там мы растянулись на траве в тени огромного вяза, чтобы отдохнуть, покурить и поговорить обо всех этих окружающих нас странностях, потому что они всё время крутились у нас головах и всё больше потрясали нас. Но мы не могли курить, потому что были беспечны и забыли кремень и огниво.

Вскоре из-за деревьев к нам направился юноша, он сел и заговорил дружелюбно, как будто был с нами знаком. Но мы не стали отвечать ему, потому что он был незнакомцем, а мы не привыкли разговаривать с незнакомцами и стеснялись их. На нём была новая и хорошая, новая, чистая одежда, и он был красив, и у него было обаятельное лицо, и приятный голос, и держался он легко, грациозно и непринужденно, а не сутулился, не был неуклюжим и неуверенным в себе, как большинство других мальчиков. Мы хотели подружиться с ним, но не знали, с чего начать. Потом я вспомнил о трубке и подумал, не воспримет ли это как проявление доброты, если я предложу её ему. Но тут до меня дошло, что у нас нет камина, и мне стало жаль себя, настолько яразочаровался. Но он поднял на меня сияющий и довольный взгляд и сказал:

«Огонь? Нё берите в голову! О, это всё так просто, я всё устрою. Я был так поражён, что не мог вымолвить ни слова, и в итоге, сами понимаете, я ничего не сказал и помалкивал, как рыба. Он взял трубку и затянулся, табак тут же озарился красным огоньком, и вверх поднялись спирали голубого дыма. Мы вскочили и собрались бежать, потому что это было естественно; и мы действительно пробежали несколько шагов, хотя он страстно умолял нас остаться и дал слово, что не причинит нам никакого вреда, а только хочет подружиться с нами и составить компанию. И мы остановились, и постояли, и хотели вернуться, полные любопытства и изумления, но боялись отважиться. Он продолжал уговаривать нас в своей мягкой, убедительной, обволакивающей манере; и когда мы увидели, что труба не взорвалась, все живы и ничего не произошло, наша уверенность мало — помалу возвратилась к нам, и вскоре наше любопытство превозмогло страх, и мы отважились вернуться — но медленно и готовые бежать при любой тревоге.

Он старался расположить нас к себе, и у него это получалось; невозможно было оставаться неуверенным и робким, когда человек был так серьёзен, прост и мягок и говорил так увлекательно, как он; нет, он покорил нас, и вскоре мы были довольны и чувствовали себя комфортно, к иоту же он был болтлив, и рад, что мы нашли этого нового друга. Когда чувство скованности прошло, мы спросили его, как он научился делать эту странную вещь, и он ответил, что вовсе не учился этому; это сразу было для него естественным, как и другие вещи — другие любопытные вещи.

— Какие именно?

— О, несколько, я не знаю, сколько именно.

— Ты позволишь нам посмотреть, как ты это делаешь? Сделай, пожалуйста! — спросили остальные.

— Ты больше не убежишь?

— Нет, конечно, не убегу. Пожалуйста, сделай. Хорошо?

— Да, с удовольствием, но, знаете ли, вы не должны забывать о своем обещании.

Мы сказали, что не будем, и он пошёл к луже и вернулся с водой в чашке, которую он сделал из листа, подул на нее и выплеснул, а это был кусок льда в форме чашки. Мы были удивлены и очарованы, но больше не боялись; мы были очень рады, что оказались здесь, и попросили его продолжать и сделать ещё что-нибудь. И он сделал. Он сказал, что угостит нас любыми фруктами, которые нам понравятся, независимо от того, по сезону они или нет. Мы все закричали одновременно; «Апельсин!» «Яблоко!» «Виноград!»

— Они у вас в карманах! — сказал он, и это была правда. И они тоже были ужасно вкусными, и мы съели их и пожалели, что их было так мало, хотя никто из нас этого не сказал.

Ты найдешь их там, откуда они пришли, — сказал он, — и всё остальное, чего потребует твой аппетит; и тебе не нужно называть то, что ты хочешь; пока я с тобой, тебе нужно только пожелать и полезть в карман.

И он сказал правду. Никогда еще не было ничего более чудесного и интересного. Хлеб, пирожные, конфеты, орехи — всё, что хотелось, всегда было под рукой. Сам он ничего не ел, но сидел и болтал, и делал одну забавную вещь за другой, чтобы развлечь нас. Он вылепил из глины крошечную игрушечную белку, и она забралась на дерево, уселась на ветку у нас над головой и залаяла на нас. Затем он смастерил собаку, которая была не намного больше мыши, и она загнала белку на дерево и танцевала вокруг дерева, остервенело лая, и была такой живой, какой только может быть любая собака. Она пугала белку, бегала между деревьями, и преследовала их, пока они обе не скрылись из виду в лесу. Он слепил птиц из глины и выпустил их на волю, и они улетели, распевая песни.

Наконец я набрался смелости и попросил его рассказать нам, кто он такой.

— Ангел! — просто сказал он, выпустил на волю последнюю птицу, хлопнул в ладоши и заставил её улететь. Когда мы услышали это от него, нас охватил какой-то обволакивающий благоговейный трепет, и мы снова испугались; но он сказал, что нам не о чём беспокоиться, у нас нет причин бояться ангела, и, что бы то ни было, мы ему нравимся. Он продолжал болтать так же просто и непринуждённо, как и всегда; и пока он говорил, он слепил толпу маленьких мужчин и женщин размером с ваш палец, и они усердно принялись за работу, расчистили и выровняли в траве пространство площадью в пару квадратных ярдов и начали строить на нём хитроумный маленький замок, а женщины мешали раствор и носили его вёдрами на головах на самую верхотуру строительных лесов, как это всегда делали наши мастерицы, и мужчины, укладывающие кирпичную кладку, — пятьсот этих игрушечных человечков оживленно сновали туда — сюда, усердно трудясь и вытирая пот со своих крошечных лиц, таких же естественных, как жизнь. С захватывающим интересом мы наблюдали за тем, как эти пятьсот маленьких людей шаг за шагом возводят замок, придавая ему форму и симметрию, но это чувство благоговения вскоре прошло, и мы снова почувствовали себя как дома. Мы спросили, можно ли и для нас наделать людей, и он согласился, и велел Сеппи сделать пушки для стен, а Николаусу — алебардщиков в нагрудниках, в поножах и шлемах, а мне — налепить кавалерию с лошадьми, и, распределяя эти задачи, он называл нас по имени, да, он звал нас по именам, но так и не сказал, откуда он их знает. Тогда Сеппи спросил его, как его самого зовут, и он спокойно ответил: «Сатана», — и протянул длань, и поймал ею маленькую женщину, которая падала с лесов, и поставил её на место, сказав: «Она идиотка, кто ж так отступает назад и не замечает, что творится вокруг.»

Его имя застало нас врасплох, и наша работа выпала у нас из рук и разлетелась на куски — пушка, алебардщик и дюжина лошадей, которых я успел слепить. Сатана рассмеялся и спросил, в чём дело.

Я ответил:

— Ничего, просто мне показалось, что это… довольно странное имя для ангела.

Он спросил, почему.

— Потому что это… это… ну, это его имя, понимаете.

— Да, он мой дядя.

Он произнёс это спокойно, но у нас на мгновение перехватило дыхание и забились сердца. Он, казалось, этого не заметил, но одним движением починил наши алебарды и прочее снаряжение, и отдал нам готовые фигурки и сказал:

— Разве вы не помните? — Когда-то я сам был ангелом.

— Да, это правда, — сказал Сеппи, — я об этом не подумал, — «До грехопадения он был безупречен.

— Да, — сказал Николаус, — он был безгрешен.