Снята с публикации
Тайна Олубару

Бесплатный фрагмент - Тайна Олубару

Дети Бледной Собаки хранят свои тайны…

ПРОЛОГ

1961 год. Мали. Бандиагара.

Алекс сделал тяжелый вздох. Карабкаться по крутым уступам плато оказалось не таким легким делом, как он себе представлял. Зато проводник, двухметровый симпатяга Понла, чувствовал себя прекрасно — легко поднимался по опасному песчанику, каким-то чутьем безошибочно угадывая, куда именно следует поставить ногу в кожаной сандалии, чтобы не упал ни один камень. Алекс вначале старательно следил за его ступнями, но вскоре понял — бесполезно, нужно самому приноравливаться к подъему.

— Эй, Понла, — крикнул он нарочито веселым голосом, чтобы не выглядеть неуклюжим янки в глазах малийца, — у тебя по два кольца на каждой руке. Зачем они? Чтобы не забыть, сколько в твоей спальне жен?

Понла остановился, присел на корточки, нависая над американцем, широко улыбнулся и выставил на его обозрение свои будто выточенные из черного мрамора руки с длинными растопыренными пальцами.

— Нет, эти кольца, — он вытянул левую руку, — от злых демонов. А эти, — вытянул правую, — приносят удачу. Если ты попросишь камни о милости, твой путь станет значительно легче…

Американец усмехнулся. Африка! Все здесь одухотворено и наделено характером. Может быть, это и так, все может быть…

У подножия плато осталась деревенька, где женщины в юбках самых ярких расцветок с утра до вечера из века в век толкли в ступах зерно. Их песни изредка перекрывали крики ослов. Иногда тишина взрывалась шумом полуголых ребятишек, которые, побросав дощечки с буквами на торосо, время от времени выскакивали порезвиться на улицу из-под крытого соломой навеса. Там, внизу, в деревне, Алекс бросил машину. Гигантское плато, издали похожее на искусственное сооружение для посадки звездолетов, принимало только пеших гостей.

С гидом ему повезло. В этой нищей стране, где люди мрут как мухи от библейской проказы, оспы, желтой лихорадки и каких-то новомодных вирусов ЦРУ, трудно встретить образованного человека. А Понла каким-то чудом умудрился выучить английский, французский, язык бамбара и еще несколько диалектов, в том числе догосо и торосо. К тому же Понла был молод, физически вынослив и нравственно здоров — идеальное сочетание для проводника в труднодоступной местности.

Наконец американец, вслед за своим провожатым, сумел подняться наверх. Но до места назначения было еще часов десять ходьбы. Плато простиралось на сотни километров.

Алекс, самый молодой профессор медицины одного из солидных университетов в Штатах, прибыл в Африку, повинуясь вдруг вспыхнувшему в нем зову. Но сейчас ему казалось, что им движет простой научный интерес…

Мужчины окольными путями прошли мимо брошенного глиняного поселения с пустынными улочками. И вышли на тропу, вьющуюся по окружности высокой скалы.

— Далеко еще? — спросил Алекс.

Плечи давил рюкзак, солнце палило вовсю. Он устал.

— Недалеко, — коротко ответил малиец, — совсем немного ходу.

Перевалило за полдень. Алекс шел на нетвердых ногах, зной стоял нещадный, и ему начали мерещиться какие-то красные пятна на скальных выступах впереди. Он вылил немного теплой воды из фляжки себе на лицо. Но красные пятна никуда не исчезли.

— Понла, может, я схожу с ума. Или это приступ галлюцинации. Я вижу пятна крови…

Негр обернулся к нему и поманил пальцем.

— Тише. Я хочу показать тебе кое-что. Вряд ли кто из европейцев видел это… Мы подходим к священному гроту догонов.

Они прошли еще немного вдоль скалы. Пятна, принятые Алексом за кровь, вблизи оказались рисунками, выполненными красной и белой краской. В этом-то как раз ничего странного не было: американец знал, что догоны отдают предпочтение красному цвету, сохраняя память о родине предков — звезде Сириус. Во всяком случае, именно такую, невозможную для ученых, расшифровку мифологемам загадочного племени тридцать лет назад дала французская научная экспедиция. Люди, занимающие первобытную ступень развития, обладали такими знаниями о космосе, что научный мир был вынужден назвать этот неоспоримый факт «безнадежным случаем». Однозначно опровергнуть или подтвердить какую-либо версию об информационном источнике этой этнической группы пока не удалось никому. Открытие французской экспедиции облетело мир и породило сенсацию…

Но еще кое-что в этой, и без того фантастичной, версии смущало умы. Какая-то временная нестыковка. Мифы догонов родились, если подвергнуть их математическому раскладу, относительно недавно. Ведь, по крайней мере, было доподлинно известно, что звезда, именуемая Сириус, казалась красной, то есть живой, еще во времена Сенеки и Птолемея. Но, судя по рукописям арабских астрономов, в десятом веке нашей эры звезда уже выглядела так же, как в наши дни — бледно голубым карликом, мертвым после взрыва…

Эта мысль не давала Алексу покоя с тех пор, как он узнал о догонах.

Возможна ли такая метаморфоза за каких-то несколько сотен лет? Алекс был готов даже поверить в катастрофу в системе Сириуса, из-за которой, по мифам догонов, на Землю и высадился звездный десант. Но ведь в таком случае она произошла позже гибели древнеегипетской цивилизации! Бред! Но с другой стороны…

Получалось, что пока мы, земляне, смотрим голливудские блокбастеры о внеземном вторжении, эти вторжения происходят у нас под носом?! Мы не хозяева своей планеты?! Нет, конечно же, нет. Должно быть, есть другое объяснение всем этим догонским загадкам.

Собственно, за их объяснением Алекс и прибыл в Мали.

Племя владело ключом к таким тайнам бытия, о которых человечество пока и не подозревало. Алекс задыхался не столько от жары и усталости, сколько от переполнявших его эмоций. И чем дальше вел его Понла, тем сильнее было возбуждение от ожидаемой встречи с догонами. Об их тайнах говорил весь мир. Тем более что в последнее время самым экстравагантным туристам удавалось добраться до плато и соприкоснуться с племенем.

— А ты знаешь, Понла, что меня поражает больше всего? Догоны имели четкое представление о красных и белых кровяных тельцах… Откуда это-то было им известно?!

Американец вновь поднял глаза на своего черного гида, уж слишком часто ему приходилось смотреть по сторонам или под ноги из-за сыпучей каменистой тропы, и осекся. Понла с волнением, которое Алекс впервые за неделю знакомства отметил в нем, глядел прямо перед собой. Впереди открывалась широкая пасть пещеры, каких много встречалось в песчаниковых скалах плато. Однако вход в этот грот украшало множество петроглифов, большая часть которых походила на графические кривые и какие-то сложные геометрические фигуры.

Мужчины вошли внутрь. Алекс ахнул от восторга.

Каменная ниша со сводчатым потолком оказалась неглубока. На ее стенах древние художники оставили неоспоримые свидетельства глубокой осмысленности своего существования. Совершенная графика изображений животных чередовалась с разновеликими красными спиралями с белым обводом, эллипсовидными кольцами с точкой в нижнем кольце, с изображением диковинных существ, напоминающих рыб в скафандрах… Алекс вглядывался в схематичные рисунки и радовался, как ребенок. Вопрос, откуда Понла знает этот грот, даже не возник в его голове.

А потом он увидел весьма необычный рисунок.

— Господи… Что это?! — вскрикнул ученый.

Колесница! И всадник на ней… Человек на рисунке по облику и одежде явно отличался от всех изображенных на стенах пещеры фигурок, условно обозначающих людей. Это был светлокожий рослый чужестранец, вооруженный мечом, с круглым щитом в руке. Он стоял, как захватчик, на двухколесной колеснице… Кто он? Откуда? Рим? Или, может быть, Крит? Нет. Между этими цивилизациями — тысячелетия… В общепринятую линейку времени такое никак не вписывается… К тому же общеизвестно, что Африка узнала о существовании колеса лишь с приходом европейцев! Или?…

А, может быть, вся эта история с догонами — лишь чья-то талантливая мистификация?! Алекс потрогал рукой краску — нет, не похоже на современную подделку.

Алекс долго стоял и вглядывался в петроглифы, перебирая в уме все возможные реальные варианты. Однако ничего не мог противопоставить древнему наскальному рисунку человека на колеснице…

— Что же это такое? — он ткнул пальцем на поразительно напоминающий римские фрески рисунок, — Как они могли нарисовать это?

— Сказать может только верховный жрец, — ответил Понла, — Но он сейчас головой в обители духов. Если тронуть его, можно обжечь руку…

Алекс вытащил блокнот и стал быстро зарисовывать наскальные изображения. Может быть, скрытый смысл кроется в их последовательности?

— Удивительно! — только и смог проговорить профессор, старательно копируя рисунки.

— Пойдем. Нужно успеть до сумерек, нельзя, чтобы мы оставались тут до темноты, — поторопил проводник.

В деревню жреца успели добраться как раз до первой звезды. Уже не в силах что-либо воспринимать, Алекс мгновенно уснул на крыше глинобитной мазанки под мириадами светил, которые всю ночь смотрели на него с африканского неба.

Утром его ждало разочарование. Таинственная деревня, в которой, по словам Понла, обитал верховный жрец догонов, оказалась простым селением, каких на черном континенте тысячи. Жизнь протекала прямо на улочках: двери хилых строений были распахнуты, их обитатели, пристроившись у порога, разговаривали, готовили обед, что-то мастерили. Еще большим разочарованием стало «шоу масок». Именно этот ритуал, в котором, как утверждала французская экспедиция, читалась космическая история племени догонов, и послужил формальным поводом для поездки Алекса в Африку. На самом деле его жгло любопытство узнать: правда ли, как утверждали французы, что догоны обладают феноменальным умением наращивать утраченные кости?

И вот сейчас, отсчитав несколько десятков долларов старейшине деревни, профессор ощущал себя полным идиотом, пошлым туристом, которого потчуют экзотической обманкой.

На площадке за строениями встали два десятка танцоров, их ноги скрывали черные шаровары, сверху были надеты пестрые юбки из скрученных толстых нитей. Обнаженные торсы украшали бусы из раковин каури.

Такой «диковинкой» Алекса удивить было трудно.

Лишь одна деталь костюма догонских танцоров выделяла это племя от всех прочих африканских племен: необычные, чудовищно уродливые и вместе с тем удивительно живописные, исполненные кубизма, ритуальные маски. Лишь когда на танцорах оказались их маски, ученый испытал приступ приятного волнения.

Алекс впервые увидел эти маски на черно-белых фотографиях тридцатых годов. И тогда, даже не представляя их богатой цветовой палитры, он поразился, как эти чудовищные, ни на что не похожие личины сходны с масками инков и ацтеков! Правда, кому бы Алекс после ни говорил об этом сходстве, неизменно сталкивался с одной реакцией. Над ним начали посмеиваться. Респектабельность в научных кругах превыше всего…

По легенде, гигантские маски догонов рассказывают о тройной звезде Сириус и сириусянах: разумных рыбах Номмо и длинноногих птицах Балако, тут для танца требовались ходули… Алекс напрягся, когда появился танцор на ходулях… Он ждал… и с каждой минутой в нем росло раздражение.

Ритмичные танцы знаменитого ритуала Сиги под пение и барабанные отбивки, конечно, произвели бы впечатление на всякого, кто столкнулся с таким шоу впервые. Но Алекс не нуждался в том, чтобы его удивили — он смотрел на все глазами исследователя и видел, что танцоры просто отрабатывают программу, а таинственный смысл древнего ритуала ускользает из танца, как душа из мертвого тела.

— Не нравится? — удивился Понла, переводя слова старейшины.

После многочисленных публикаций последних двух лет сюда потянулись туристы, для племени общее любопытство обернулось коммерческой выгодой…

— Я бы хотел узнать, о чем говорят эти движения, что скрыто в них? — Алекс шейным платком вытер лоб — жара его мучила, но он терпел.

Столько мечтать об этой поездке, столько сил потратить на нее — и все зря…

Пока танцоры завершали свой номер, Понла что-то долго объяснял старейшине, а тот однообразно кивал головой. После получасового танца Алекса неожиданно пригласили под навес, где был накрыт скромный по скудости африканских обычаев стол.

— Что хочет знать этот человек о детях Бледной собаки? — медленно спросил олубару, хранитель масок, у проводника. Он восседал, как статуя, на высоком сиденье, в то время как молодая женщина, одетая лишь в цветные глиняные бусы и плетеную юбку, разливала ароматный травяной напиток, заменяющий здесь чай.

— Наш друг — ученый, врач, его удивляют ваши знания о крови, звездах и вселенной, — ответил Понла с почтением.

— Врач?

Олубару внезапно встал, подошел к Алексу, заглянул в его глаза так, что тому показалось, будто олубару прощупал его внутренности. Затем удовлетворенно кивнул и жестом пригласил гостя за собой. Втроем с Понла они прошли деревушку и остановились перед круглым домом из банко — глины, смешанной с нарезанной соломой.

— Пусть войдет и осмотрит мою дочь, — сказал хранитель масок, — если он способен вылечить ее, то я сам стану посредником между ним и богами…

Алекс дрожащей от волнения рукой отодвинул плетеный полог хижины. Лучи света пробивались сквозь щели конусовидной соломенной крыши. На циновке лежала девочка лет пятнадцати. Когда вошел чужак, она резко вскинула плечи, посмотрела на него темными, испуганными глазами и вновь без сил уронила голову на свою подстилку…

…Спустя пять лет Алекс уезжал из Африки с молодой женой. Сначала новобрачные переночевали под тарахтение старого вентилятора в номере маленького отеля городка Дженне. Удушливый воздух вяло перемешивал подернутый ржавчиной потолочный вентилятор. Но этот вечер цвета маренго запомнился им навсегда: с неба упали первые крупные капли…

Затем они доехали до Бамако, оформили все необходимые документы и вылетели в Америку.

В Африке начался сезон дождей.

Часть первая

Глава 1

2001 г. Судан.

— Ну что, сынок, прикурим?

Мишка оторвал глаза от иллюминатора. Ночная Москва сейчас светилась в темноте как гигантская спиралевидная галактика, в ней было столько электричества, что казалось, будто электрические поля уходят высоко в небо.

«Интересно, а если бы можно было посмотреть на Москву не сверху, а глубоко под землей, электрической отражение было бы таким же сильным?», — подумал парень.

— А что, уже можно? — вслух произнес он и подмигнул офицеру, здоровяку с глубокими морщинами на прокопченной солнцем коже у смеющихся глаз.

— Тебе все можно. Думаю, ты единственный русский школьник, к услугам которого целая миротворческая эскадра.

Мальчишка усмехнулся. Да уж, попал, так попал. Когда отчим в последнем приступе гнева, сверкнув глазами, сжав кулаки, грозно спросил: какую страну выберет Мишка для исправления, у того как-то само собой сорвалось с языка: Судан. Что это, где это?! Какого лешего, вообще?! Но факт случившегося налицо: московские огни растаяли в ночи, а он, вчерашний московский школьник, тринадцатилетний Михаил Остроумов, летит на самом настоящем военном транспортнике Ан-124 «Руслан» в Африку, а если быть точным, в какую-то песчано-каменную дыру под названием Судан. Даже в самом названии была запечатана смертная скука нищеты и однообразия, уж Мишка-то, которого мать повозила по лучшим европейским и американским университетам в тщетной надежде, что у того откроется «нюх» на нужное ему образовательное учреждение, имел представление…

— Интересно, и что ты там делать будешь? — спросил офицер, ему, похоже, не спалось, пристал, как банный лист, пока другие контрактники дремали под монотонный гул воздушных двигателей.

Мишка пожал плечами. Предки решились на поступок, который он сам в глубине души осудил не по-детски. Ну, мало ли чего ляпнул в сердцах! Судан… Откуда, из каких глубин подсознания, выплыло это слово?! И что? Нужно было упаковать ребенка в летающую махину как груз гуманитарной помощи и отправить в забытый богом и людьми край?!

— Завидую тебе, — вздохнул офицер, — Судан — это новый мир, опасная страна. Там начинаются приключения, о которых могут только мечтать настоящие мальчишки…

— Вы серьезно? — удивился парень.

— Конечно, — офицер окинул быстрым взглядом салон и, убедившись, что служивые пользуются ночным временем суток по прямому назначению, извлек из накладного кармана штанов мягкую кожаную фляжку.

— Хлебни-ка для храбрости! — велел он Мишке.

Тот не стал прикидываться паинькой, запанибратски принял фляжку, открутил колпачок, хлебнул, не нюхая. И зря.

— Что за дрянь?! — парень выпучил глаза, — У меня чуть печень не прожгло!

— О, молодца, знаешь уже, где она находится, печень, мать ее, — похвалил офицер, — А это не дрянь, что б ты понимал! Это — первейшее обеззараживающее средство, контрабандный товар, ясно? Привыкай, сынок. Меня, кстати, Василий Петрович зовут, тоже привыкай.

— Вы что, опекать меня там будете? — нахмурился Мишка.

— Боже упаси, детсад — не мой профиль. Моя задача — доставить тебя на место и передать в надежные руки. Для продолжения учебного процесса. Буду контролировать издалека и не навязчиво, не требушись.

— Чему ж вы завидуете? Всего лишь очередная попытка привинтить меня к парте. Пусть даже с помощью африканской экзотики. Лучше бы в деревню сослали.

Офицер с удовольствием отхлебнул, закрутил крышку и спрятал фляжку в своем широком кармане. Затем впялился в подростка карими, уже навеселе, глазами.

— А тому я завидую, что нам вот, — он обвел рукой сонный салон, — болтаться на одной точке миссии, то ли месяц, то ли год. Если повезет — свозят нас на экскурсию в Абу-Симбел. А так… Одна радость — кости прожарить на солнце да ждать обещанный следующий российский самолет с одеялами для арабов… А ты будешь в гуще жизни. Посещать колледж будешь, если повезет — пешком. Ходить в кафе, надеюсь, «Макдональдс» там уже есть? Научишься курить травку, опять же, если повезет, конечно. Стоп — этого я тебе не говорил! Будешь флиртовать со знойными девчонками, представляешь, им даже загорать не надо, они от рождения черные! Да, кстати, обязательно попробуй суданский чай. Обязательно! — И тут вояка зашелся подозрительным беззвучным смехом.

Мишка снова отвернулся к иллюминатору. Вот как родители представляют его учебу «за границей»! Самое удивительное, что мать и пальцем не шевельнула, чтобы отговорить отчима от этой странной затеи. Ладно бы, решили изолировать сына от московских развлечений где-нибудь на Бейкер-стрит или на Таймс-сквер… Нет, это, конечно, в сложившихся обстоятельствах было исключено.

— Его следует отчислить и выдать «желтую карточку» за, мягко говоря, неспортивное поведение!

Это было в конце мая. Директор колледжа повысил голос так, что Мишке, сидевшему за дверью и чесавшему мозоль на костяшках левой руки, стало любопытно: о чем можно рассказывать предкам в течение часа да еще с прибавлением модуляции к финалу речи… Ну, бьет стекла. Но тут же вставляются новые, к тому же Мишка собственными глазами видел счет на обучение в этом заведении. На такие деньги он мог бы нанять вертолет МИ-8, залить полный бак, и гнать две тысячи километров, не важно, в какую сторону…

— Он игнорирует все социальные правила и барьеры! Нельзя, чтобы ребенок рос без уважения к социальному общественному институту! Из него не выйдет то, на что вы рассчитываете и во что вкладываетесь.

Мишка навострил уши. Дело, оказывается, не в разбитых стеклах, не в сигаретных бычках в кадках с пальмами, не в борще, который сегодня во время обеда директор опрокинул на свой щегольской синий костюм, когда Мишка, на спор, юркнул рядом и тот выронил свой поднос с едой… А за таковские слова подножки мало! За таковские слова… Мишка задумался.

— Наши выпускники становятся гордостью лучших университетов мира, это успешные, развитые во всех отношениях люди. И могу сказать, что за всю долгую преподавательскую практику я не видел, чтобы из подобного шалопая, как ваш сын… простите, я очень уважаю вас и искренне желаю ему добра… чтобы из подобного, скажу прямо, хулигана вышел хоть какой-то толк… Может, вам и правда подумать о том, чтобы он занялся спортом? Хотя… честно вам скажу, в спорте с его безалаберностью мириться не станут тем более… никто… — директор понизил голос, видимо, основные «пары» были выпущены, он сумел убедительно и с большим достоинством провести встречу с его предками…

Мишка перестал ковырять мозоль — он две недели отрабатывал удар левой по «груше» и не только по ней, в результате колледж не досчитался нескольких подходящих для отработки удара предметов учебного процесса, а сын министра юстиции получил здоровенный фингал, сам знает — за что. Положение, на Мишкин взгляд, было ерундовым, стоило ли поднимать шумиху вокруг пары сломанных стульев, синяка и тому подобной дребедени? Значит, кляуза была. Мало ему фингала…

За дверью директора возникла опасная тишина, Мишка вздохнул. В конце концов, незачем было его сюда определять, тут — сплошные снобы, у которых заранее прописана вся их дальнейшая биография. На чистых детских лбах с ранними продольными морщинами будто выведена вывеска с кричащими неоновыми буквами: «карьера»! Да, учиться здесь было престижно, это означало, что сотня нижних ступеней на проторенной предприимчивыми родителями жизненной лестнице успешно преодолена… Но какая скука!

За лето Мишка и позабыл о том инциденте. Но не забыли остальные.

Сейчас, в последние дни августа, все обернулось серьезнее некуда. У отчима был крутой и злопамятный характер, в этом мальчишка убедился…

— А ты знаешь, что название столицы Судана — Хартум переводится с арабского как хобот слона? — вновь оживился Василий Петрович.

Мишка взглянул на него и отметил, что фляжка, вновь появившаяся в его руках, теперь уже выглядела совсем отощавшей.

— Какое мне до этого дело? — огрызнулся парень.

За иллюминатором стояла непроглядная темень, города «выключились». А дома осталась любимая собака Лизка, единственное существо, с которым у Мишки было полное взаимопонимание. Из-за этого взаимопонимания мать с отчимом запретили Лизке вход в дом, ей приходилось довольствоваться верандой…

Парень прикрыл глаза и представил, как Лизка кидается ему на шею. Нет… на грудь, конечно… Поднимаясь на задние, дрожащие от нетерпения, лапы, лижет ему лицо, смотрит в глаза своими преданными глазами настоящей беспородной дворняги… А потом цепляет за рукав или подол куртки и тянет играть. Они любили играть с мячом… Лизка, Лизка! Если бы только тебя можно было взять с собой! Но Мишка не понял даже, как он оказался в этом громадном самолете, в чреве которого кроме людей в военной форме находилась крупная техника и какие-то грузы, которые российское правительство передавало в дар Судану…

— Не понятно, — вслух проговорил свою мысль подросток.

— Чего не понятного? Вот долетишь, поживешь, увидишь… Увидишь! — проговорил еще раз офицер, бултыхая у уха опустевшую фляжку, — Засосет тебя жизнь в Судане, как пылесос. Или хобот слона.

Глава 2

Рассвет в Африке похож на взрывную, торжественную, как рождение ребенка, симфонию. Он приходит тихо, с угасающим светом звезд. Сначала наступает точка окончательного безмолвия, потому что ночь тоже похожа на музыку. По мере того, как бледнеет небо, со всех сторон поднимаются, растут звуки жизни. Шорох песка, змей и варанов, проснувшийся ветер, треск насекомых, крики животных и возгласы птиц смешиваются сначала до одури и вдруг начинают греметь в унисон, будто ликующие колокола.

Это длится недолго, какой-то миг. А потом все растворяется в свете окончательно поднявшегося солнца.

Но каждый, кто становится свидетелем нового рождения дня в Африке, испытывает ошеломляющее чувство родства со всем сущим. Несколько минут рассвета в Сахаре следует встречать стоя, как при исполнении национального гимна…

Дэвид стремился сюда ради африканских рассветов.

Надвигался вечер. Ночлег должен был застать его прямо посреди пустыни. Дэвид Томпсон, археолог, придерживаясь хорошей скорости, передвигался на арендованном джипе, каждую секунду опасаясь застрять в мягком песке. Сюда, на северо-запад Судана, нередко заходят движущиеся дюны Ливийской пустыни. Чуть зазеваешься за рулем — и тебе грозит верная смерть: никогда не знаешь, какой высоты бархан встретится на пути, а лететь с отвеса — в этом приятного мало.

Дэвид не выглядел, как «рельефные» парни американских боевиков, но пустыня за пятнадцать лет приучила его ко всяким неожиданностям. Он был худ и высок, с лицом, темным то ли с рождения, то ли от загара. Как только в его родной Калифорнии наступала зима, он садился в самолет и летел в какую-нибудь африканскую столицу, чтобы оттуда на зафрахтованном транспорте передвигаться в заранее намеченных направлениях. Так Дэвид на протяжении многих лет умудрялся избегать зимы, он уже забыл, как выглядит снег. Впрочем, хороший снег отличается от хорошего песка лишь цветом, не более.

В свои тридцать пять Дэвид усвоил в Африке одно: здесь нужно забыть про часы. Время и собственный возраст на черном континенте замирают тем вернее, чем глубже к его сердцевине пробирается путник.

Месяцы вынужденного «кабинетного» пребывания на родине с годами казались Дэвиду все более долгими, он отчетливо фиксировал каждый час, каждую минуту калифорнийской жизни. Но ничего не поделаешь — нужно было зарабатывать деньги. У Дэвида неплохо выходило с беллетристикой, «африканские» очерки сделали ему имя и приносили достаточный доход.

Он любил Африку. Месяцы, проведенные тут, летели незаметно. На берегах капризного Нила или Красного моря, с его четко выделяющимся на спутниковых снимках, будто человеческим, хребтом, в сухих пустынях, похожих из космоса на пронизанную кровеносной системой живую ткань, время сначала с трудом впускало чужака в свое плотное пространство, а, впустив, заставляло поверить в бесконечность. День сливался с днем, а вместе они становились частью вечности.

В Африке Дэвид ощущал себя частью вечности.

Он пробирался к горному массиву, где сходятся границы трех государств — Ливии, Египта и Судана. Хотелось увидеть своими глазами наскальные шедевры, сохранившиеся вопреки тысячелетиям.

Когда-то один итальянский натуралист, выполнявший в этом районе задание итальянского военного Географического института, сумел очень точно перенести на кальку сотни наскальных росписей. Несколько месяцев назад, роясь в архивах Национальной библиотеки, Дэвид увидел репродукции этих плоскостных одноцветных рисунков без чередования теней. На них как на слайдах запечатлелись подробности первобытного быта. Домашние животные, быки и коровы, козы и антилопы соседствовали с высокими, маскулинными, широкоплечими мужчинами. Мужчины пренебрегали одеждой, зато были все как один вооружены луками, а в их волосах воинственно торчали перья страуса.

Художник был щедр: здесь же его рука изобразила хижины скотоводов. В шалашах проглядывались предметы домашнего обихода, корзины и сосуды из обожженной глины. Не обошел вниманием художник и прекрасную половину человечества: нарисовал женщину, которая держит за руку ребенка. Ее бедра прикрывала лишь крохотная плетеная юбочка, зато шею и грудь украшали многочисленные подвески, бусы и ожерелья. Должно быть, женщина была красива, от мочек ушей до щиколоток ног… Чем-то она напоминала мать Дэвида. Мать умерла, когда ему исполнилось десять лет. Для отца ее смерть стала непоправимой трагедией…

Перед этим своим последним отъездом он, как всегда, навестил отца, Алекса Томпсона, давнего клиента частной психиатрической клиники. Расходы по содержанию тянули значительную долю бюджета Дэвида. Но другого выхода не было. Отец давно и безнадежно болел, так утверждали медики. Диагноз: маниакально-депрессивный синдром. Страшное дело…

— Куда ты едешь? — спросил тогда Алекс, вонзив в сына свои пронзительные бесконечно ясные голубые глаза.

Дэвид на свиданиях постоянно испытывал сомнения в диагнозе медиков. Ну не может человек с таким ясным взором быть сумасшедшим…

— В Африку, папа. Ты же знаешь.

— В Африку…

Африка была темой «сдвига», врачи советовали обходить ее стороной. Но Дэвид не мог. Это слово, возможно, и травмировало психику отца. Зато действовало на него как энергетик. Воспоминания моментально встряхивали его обычно вялое состояние. При упоминании об Африке отец становился как скоростной автомобиль, в котором повернули ключ зажигания…

…Машина все-таки нырнула глубоко вниз по бархану.

— Черт! — выругался Дэвид.

Эти двигающиеся как волны дюны! Говорят, они есть даже на Марсе. Нельзя, чтобы мысли обволакивали сознание и погружали в дремоту…

То и дело переключая передачу на переднюю ось, Дэвид проехал еще с полкилометра, замысловато виляя меж высоких дюн, пока, наконец, каким-то чутьем не выискал твердый грунт с куцым деревцем. Днем деревце давало жидкую тень, но и это в пустыне счастье.

Здесь Дэвид остановил джип. Отличное место для ночевки.

Он достал из багажника пластмассовый таз, налил туда немного воды из канистры, установил раскладной стул, разулся и окунул горячие ноги в воду. Вздохнул и опять задумался.

…Во время последнего визита Дэвида поразило, с каким хладнокровием, будто у собаки, медсестра принялась осматривать рот отца, проверяя, проглотил ли он очередную нейролептическую таблетку. Нет, не мог он быть сумасшедшим… Алекс равнодушно разинул рот. И пока сестра придирчиво изучала все закоулки его старой пасти, весело скосил глаза на сына,.

Однако у Дэвида не хватало сил и уверенности, чтобы начать борьбу за освобождение отца из-под опеки психиатрических служб. Имя Алекса Томпсона давно служило мощным раздражителем в научном мире. После смерти жены он будто слетел с катушек: стал публиковать одну за другой дерзкие статьи, в которых доказывал теорию большого взрыва, основываясь на африканских мифах. Сначала над ним смеялись. Но когда он начал выступать с лекциями, которые собирали десятки, а затем и сотни слушателей, ученые мужи возмутились. И предали его анафеме. Вспомнили, что свою карьеру медика он в молодости оборвал внезапным исчезновением в африканских дебрях, откуда явился спустя пять лет настоящим «дикарем».

«Если всякие свихнувшиеся медики начнут манипулировать космогоническими терминами, мир свихнется окончательно!» — эта фраза директора Департамента науки стала сигналом к обостренному вниманию к личности Алекса Томпсона, профессора медицины, любителя в области историко-археологических изысканий. Последствия не заставили себя ждать. Сначала профессор лишился работы и возможности публикаций. Затем ему пришлось съехать в крохотную квартирку на окраине города. А потом и вовсе — поменять место жительства. Постепенно Алекс опускался все ниже, пока не уткнулся подбородком в грязную стойку захудалого бара. После попытки суицида он и оказался в этой клинике. Здесь в него вцепились крепко…

— Подними-ка язык, профессор! — скомандовала толстая медсестра.

Здесь звание звучало как прозвище, не более.

Когда она, наконец, ушла, неплотно прикрыв за собой дверь комнаты свиданий, Алекс резко схватил Дэвида за рубашку и с силой притянул к себе.

— Слушай меня внимательно, — в чрезвычайном возбуждении прошептал он, хотя таблетка должна была бы пройтись по его взъерошенным нервам как равняющий чугун утюга, — Я знаю один секрет. Главный секрет Африки. И я должен передать его тебе.

Дэвид тяжело вздохнул. Отца преследовали призраки…

— Папа, никаких секретов, тебе нужно успокоиться. Хочешь, я позову доктора?

Только что взбудораженный взгляд тут же потух, отец стал похож на обычного больного с затравленными беспокойными глазами.

— Нет, не надо доктора. Хорошо, хорошо. Никаких секретов нет. Не беспокойся.

Дэвид встал, показывая, что спешит.

— Тебе что-то нужно, папа? Меня не будет два месяца. Или три…

Алекс обиженно мотнул головой.

— Тогда давай прощаться…

— Ты помнишь маму? — неожиданно спросил старик, когда сын обнял его.

— Конечно, помню. Я всегда ношу ее фотографию в портмоне, — Дэвиду было жалко своего дряхлеющего отца, но что он мог поделать?

— Тогда ты должен выполнить мою просьбу ради памяти о ней. Возьми мои дневники, — Алекс сейчас и вправду выглядел как умалишенный, — И не забудь спросить меня: что значат рисунки…

Дэвид напрягся. Он читал все рецензии и отзывы на лекции отца. Алекс Томпсон слыл шарлатаном. Но, возможно, он был просто фантазером…

— Ладно, забудь, — больной почувствовал настроение Дэвида и отвернулся к стене, — А теперь иди.

Когда Дэвид уже переступал порог комнаты, Алекс крикнул ему в спину:

— Мои дневники! Прочти их. Они хранятся в семейном сейфе!

Эти дневники — три толстые тетради, исписанные мелким стремительным почерком отца, лежали сейчас в рюкзаке Дэвида. Она начал пролистывать их в самолете и увлекся чтением, будто приключенческим романом.

Как же жаль, что он был так глуп и не расспросил отца раньше… Но ничего…

Дэвид встал со своего раскладного стула, когда пустыня потемнела окончательно. Вытащил из сумки еду, поужинал. Затем залез в спальный мешок и уснул.

Перед сном он дал себе обещание, что сразу по возвращении в Калифорнию заберет отца из клиники и посвятит беседам с ним столько времени, сколько понадобится. Хоть всю оставшуюся жизнь…

Глава 3

Старик не сомкнул глаз всю ночь. С вечера его травили воспоминания. Зачем только он поддался своему миссионерскому порыву. Нет, зачем он вернулся в Америку! Если бы он мог предположить тогда, чем это обернется. Загадки всегда будут увлекать людей. Но нельзя развенчать все тайны. Нельзя.

Когда-то он узнал секрет, с которым не смог справиться. Этой тайной поделился с ним олубару, никогда не снимающий маску с лица. Почему догонский жрец выбрал именно его, Алекса, для своих откровений?

Старик повернулся на бок. Казенная койка тверда, как брошенная на землю циновка. Ночами в клинике для душевнобольных ему было особенно тяжело: он оставался один на один со своими мыслями, в которые, как ядовитые стрелы врагов, внезапно вонзались чьи-то страшные крики. Поначалу у Алекса от этих полуночных воплей, усиливающихся во время полнолуния, замирало сердце. Сейчас ничего, привык. У каждого из пациентов, годами находившихся здесь, были свои причины кричать по ночам.

Алекс по ночам плакал. Его угнетала не обстановка, от которой можно было и впрямь сойти с ума. Угнетала мысль о собственной ошибке. Ошибке, которая, видимо, стоила жизни его жене. Если бы он не увез ее с родного плато, она по-прежнему оставалась бы живой, ее удивительный молодой румянец по-прежнему играл бы на черной коже.

— Тайна должна оставаться в колодце твоего сознания, только там она может сиять чистым светом, — предупреждал его жрец, — а если ты вынесешь тайну наружу, она потеряет свою силу, умрет в твоих руках. Тайна должна светить только избранным.

Он не послушал учителя. Лилит умерла не из-за смены климата, конечно…

Когда он вернулся домой со своей Лилит, так он называл ее с той самой ночи в Дженне, Америка встретила его с прохладцей. К браку с неграмотной африканкой знакомые отнеслись с вежливым недоверием, и Алекс быстро сам охладел к прежним связям. Тем более что за пять лет его малийской жизни в Калифорнии многое изменилось. Хотя, возможно, внешние перемены были не так очевидны, как его собственное внутреннее перерождение. Возвращаться не было смысла, теперь-то он знал это точно. Ведь Африка, настоящая черная Африка, поглотила его без остатка.

Он проникался любовью постепенно, но неумолимо. Каждая следующая минута, проведенная на плато, была для него откровением: здесь самое необычное казалось обыденным, а все повседневное поражало своей спокойной вселенской простотой.

Ему следовало стать частью красоты в простоте. А он вернулся сюда… Зачем? Тайна должна была оставаться на дне колодца…

Когда Лилит умерла, просто не смогла проснуться однажды утром, он, наконец, понял. Долго держал ее остывающую черную ладонь в своей ладони. Ему самому казалось, что и его душа отделилась от тела. Он заметил через какое-то время, что в комнате полно людей, они что-то говорят, обращаясь к нему, вот врач в белом халате поднял стеклянный шприц и пустил из его иглы тонкую струйку лекарства…

Алекс не мог пошевелиться, тело оцепенело, утратило волю к движению. И вдруг он увидел, как руку со шприцом отвела в сторону другая, маленькая, рука. Десятилетний сын смотрел на него и, широко раскрывая рот, то ли громко говорил что-то, то ли кричал. Но до Алекса не доносилось ни звука.

Только на второй или даже третий день он стал отходить. Будто стена, отделявшая его от всех, начала истоньшаться. Прошел еще год, и Алекс заметил однажды, как его маленький сын молча что-то готовит на кухне, накрывает на стол, подкладывает мясо ему на тарелку. Алекса прожег стыд. Все это время их с Лилит сын существовал сам по себе, не нарушая отцовского затворничества.

С того вечера они начали разговаривать. Алекс заговорил об Африке. Он говорил с упоением, произнося вслух все, что отпечаталось в его голове за те молодые годы. И ему казалось, будто он опять проживает давно и безвозвратно ушедшее. Он смаковал каждый острый миг своих воспоминаний, перебирая, будто ботаник гербарий, все травы, запахи и вкусы, все камни, ночи и дни, проведенные на громадном обрывистом плато со скалами, которые ветра тысячелетий продули так, что в некоторых местах поющие пещеры соединились многокилометровыми тоннелями.

Не нужно было уезжать оттуда.

— Однажды, когда после большого дождя река вышла из берегов, дух Номмо, приняв вид прекрасной женщины, выплыл на поверхность, переплыл реку и сел на берегу, — рассказывал вместо сказки на ночь Алекс своему сыну зимними вечерами, — Человек по имени Игибе увидел ее и полюбил. «Приходи искать меня завтра утром», — ответила она, когда он позвал ее в свой дом. Вернувшись назавтра, он увидел, что рядом с рекой течет ручей из нектара цветов, а в нем плавает женщина. Она обернула вокруг своей головы змею апа веру, думая таким образом напугать Игибе…

— Пап, а что это за змея? — обрывал Дэвид.

— Она зеленая, падает с неба вместе с дождем, — пояснял Алекс, — все просто: на языке догонов «апа» значит «дождь», а «веру» — «зеленый». Слушай дальше. Игибе не испугался змеи и решил взять женщину в жены. С помощью гиены, которой он дал в награду барана, Игибе заставил ее выйти из ручья. Он увел ее с собой и предложил ей свою циновку. Змея при этом превратилась в зеленое каменное ожерелье на шее женщины.

— Как у мамы? — вспомнил Дэвид.

— Как у мамы. Но когда снова пошел дождь, и река вышла из берегов, женщина сказала: «Я оставила в реке свои каури, я пойду их искать». Она ушла и пробыла там два дня. Игибе взял с собой гиену и пошел за ней… Но когда они нашли женщину, она молчала и не шевелилась, будто статуя. Она замолкла навсегда. И когда Игибе сдался, жители деревни обмазали ее глиной так, что получился алтарь в виде столба. Ее зеленый камень — дуге, воплощение змеи, положили сверху. А Игибе стал молчаливым жрецом у этого алтаря…

Дэвид немного подумал и спросил:

— Пап, а ты тоже был молчаливым жрецом?

Алекс улыбнулся и поправил одеяло на кровати сына. Нет, хватит молчания…

— Спи, завтра я расскажу тебе другую историю про женщину, которая искала в реке свое украшение из раковин каури…

А после того, как все мифы догонов были рассказаны у детской постели, Алекс стал писать свои статьи. Они упали на подготовленную почву: загадки альтернативной археологии входили в моду и пользовались спросом в научно-познавательных журналах. Но чем больше рассказывал, потрясая читательское воображение, Алекс Томпсон, тем больше гнева он вызывал в научной среде. Хуже того, вступая в перепалку с проповедниками традиционного научного подхода, он терял энергию, окончательно отрываясь от того, что пережил когда-то в Мали.

Он просчитался. Совершил огромную ошибку, наверное, даже предательство… Да, предательство. Ведь он практически раскрыл в своих статьях и выступлениях то, что догоны тщательно укрывали от посторонних глаз и ушей несколько столетий. Цели своей не добился. Тайна, поднятая на всеобщее обозрение со дна колодца, умерла в его руках.

Вот и расплата: клиника для душевнобольных.

Начинало светать. И Алекс погрузился в бессильную дрему. В тяжелеющем сознании мелькнула мысль о том, что его сын, Дэвид, еще может что-то исправить…

Во всяком случае, благодаря Алексу Томпсону ему передалась тяга к африканской земле. А это что-то да значит.

Глава 4

Самолет с гуманитарным грузом приземлился на забетонированную поверхность. Люди с военной сдержанностью встретили момент приземления.

— Держись меня, а пока сиди тут до особых распоряжений, — скомандовал Василий Петрович.

Мишка хмуро смотрел в иллюминатор, пока военные, обмениваясь короткими репликами, разгружали борт. Картина открывалась безрадостная: редкие пальмы и глиняная земля в красном мареве рассвета.

— Так. Поднимайся, малец. Пошли знакомиться с новым ПМЖ, — крикнул Василий через несколько минут прямо в ухо мальчишки.

Выглянув из салона наружу, Мишка пожал плечами: дыра — дырой. На окраине летного поля валялись обломки самолета, прямо по курсу стояло бедненькое, в восточном стиле, здание аэропорта. По взлетной полосе спокойно ходили люди в белых чалмах, халатах и с оружием. Судя по жестам и быстрой речи, здешние жители отличались крайней эмоциональностью.

— Тут тебе не рай для буржуа, — прокомментировал обстановку Василий Петрович, перехватив унылый Мишкин взгляд, — Тут главное — скорость мышления и выдержка характера. Впрочем, сам поймешь, если не дурак…

Арабы быстро работали у российского самолета, перетаскивая на себе тяжелые коробки через все поле. Чем-то хаос этого аэродрома напоминал движение муравейника. На самом деле, смысл и цели были, конечно… Вон готовится к взлету Ил-76, на него только что загрузили большую партию белых мешков, погрузчик как раз отъезжает в сторону железных терминалов… Самолет казался опасно ветхим, видимо, в России его списали в утиль по бумагам, а на самом деле продали «налево»…

— Пошли, что ли, — здоровяк чуть подтолкнул Михаила в спину и бросил ему под ноги рюкзак.

Мальчишка вскинул рюкзак на плечо. И поплелся за офицером к зданию аэропорта.

Солнце быстро поднималось над горизонтом. Ветер сухими шлепками бил по лицу, чувствовалась близость пустыни. Здесь не средиземноморское побережье, здесь климат иной…

Мальчишка и офицер были уже в двух шагах от входа в аэропорт, как за спиной раздался мощный взрыв. Василий автоматически откинул парня вперед и упал на него, прикрыв собой. Мишка только и успел сделать один вдох.

Через секунду-другую парень услышал множество криков, как будто разом завопила целая толпа. Василий встал и огляделся. Поднялся и Мишка…

То, что он увидел на взлетной полосе, заставило его задрожать всем телом. Изношенный Ил упал, только-только оторвавшись от земли, и полыхал теперь на обочине хартумского аэродрома, пугая редких пассажиров, прибывших сюда чартерными рейсами.

— Стоять тут! Вот, мать твою… — выругался Василий и побежал во всю прыть к обломкам — выяснить, что случилось.

«Ничего себе, — подумал Мишка, — первый день в Судане, и такая штука. Спасибо предкам, позаботились…».

Судан встречал неприветливо…

Переминаясь с ноги на ногу, мальчишка простоял минут десять, ожидая возвращения Василия. К окнам аэропорта прильнули испуганные иностранцы, а вот в местных жителях катастрофа, похоже, не вызвала обычного в таких случаях шока. Разве что добавила еще больше суеты в их передвижения. Мишке мужчины в чалмах сейчас казались все на одно лицо.

— Что там? — спросил паренек запыхавшегося здоровяка, он вернулся тем же галопом, глаза Василия возбужденно горели.

Офицер встал рядом, странно посмотрел на мальчишку, вытащил новую, до краев, флягу из другого кармана и сделал здоровенный глоток.

Мишка мгновенно почувствовал себя причастным необычной, пиратской какой-то, атмосфере, которая существует лишь на дальних, не тронутых цивилизацией, географических широтах. Поймав себя на этой мысли, он усмехнулся. Да, теперь родительская пуповина точно порвалась… Наступил черед новой, его, Мишки Остроумова, жизни. Как там, Хартум — хобот слона?

— Чего лыбишься? Люди погибли… — гаркнул офицер и вытер ребром ладони стекающий с висков пот.

— Я… я просто… — немного оробев, парень пытался подобрать правильные слова.

— Ладно. Извини, брат, — Василий примирительно хлопнул его по плечу, — Такая тут ситуация… Сам теперь видишь. Пилот — наш был, русский, контрактник. Черт его потянул в Судане работать. Видел же, на чем летать приходится. Смертники, их мать… Пошли, там ждут тебя, небось.

«Ага. Заждались, наверное, лимузин наняли», — подумал Мишка.

Офицер и паренек вошли в здание. Обойдя очереди, ведущие через таможенный контроль, Василий подвел Мишку к какому-то местному служивому в униформе, протянул документы на парня, и сделка была совершена окончательно: Михаил Остроумов, российский гражданин, прибыл на продолжительный срок в столицу Судана на обучение. По родительской прихоти и собственному легкомыслию.

— Добро пожаловать в Африку, — сказал на английском служивый и протянул парню его загранпаспорт с суданским штемпелем о прибытии.

Офицер подвел Михаила к линии таможенного контроля перед выходом в зал ожидания. И высмотрел в хаосе толпы надпись на высоко поднятой кем-то табличке: «Михаил. Россия».

— Ну, патрон, тебе туда. Вон к тому дядьке. Если что случится — звони мне, — Василий протянул парню бумажку с нацарапанным кое-как номером, — А вообще, не горюй и не переживай. Коли что, на твоей стороне весь личный состав российской авиационной группы. Да и в новостях покажут. Извлекай выгоду из любого положения, парень! — и он добродушно потрепал Мишку по загривку своей грубой широкой ладонью.

Когда Михаил повернулся к нему спиной, на нетвердых ногах направляясь к встречающему, он еще некоторое время чувствовал на затылке взгляд Василия…

Группа российских военных по мандату Совета Безопасности ООН должна была переправиться на юг Судана. Там, в «чистом поле», где-то в сахарской пустыне, им предстояло разбить лагерь и обустроиться на неопределенное время. Михаил это знал. Но юг Судана — это сотни километров от Хартума. Мальчишка до боли сжал кулаки, чтобы не позволить своему лицу выдать то, что было у него на сердце.

…Хартум обдал горячим воздухом с запахом пыли. Встречающий оказался болтливым «лицом арабской национальности» по имени Махмуд. Всю дорогу, управляя довольно рискованно дешевенькой «японкой», Махмуд выспрашивал про Москву, о которой имел очень смутное представление. Мишке приходилось быть вежливым, хоть это и стоило усилий. Когда пригород окончательно поглотил машину, юрко ныряющую между типично африканскими двухэтажными домами, просветы улиц стали неясными, хотя никакого запаха дыма Мишка не ощущал.

— Песчаная буря? — спросил он у шофера.

О пыльных и песчаных бурях парень был наслышан. Приятного мало.

— Нет, что вы! — отмахнулся Махмуд, — Буря прошла стороной. Ерунда, пыльный сумрак, он скоро исчезнет.

Машина въехала в центральную часть суданской столицы. Михаил отметил про себя, разглядывая город в окно, что его положение, в общем, не такое уж катастрофическое: кое-где мелькали интернет-кафе. Постройки и в центре Хартума оказались приземисты, не высоки, если и попадались здания из стекла и бетона, то они напоминали разбитые временем режимные учреждения советского периода и были малопривлекательны. Зато в городе раскинулось много уютных парков, улицы обрамляли ровные посадки деревьев, а на всем лежала едва уловимая печать колониального стиля Британской империи. Ничего воинственного в этом тихом и скромном городке Михаил своим взглядом туриста не углядел. И это его даже слегка разочаровало.

Как он и предполагал, дом, который отчим определил для его проживания, оказался одним из лучших по местным меркам строений в самом престижном районе города. Когда машина прибыла к месту назначения, из двухэтажного особняка с колоннами на крыльце вывалила вся семья «принимающей стороны».

— Доктор Сиддик, — представился высокий смуглый мужчина с твердой щеточкой усов, прикрывающих верхнюю губу, — Рад приветствовать вас, Михаил Остроумов, в нашем доме…

Глава 5

Снимки из космоса пока дают единственное цельное представление о массиве Уэйнат. Фотографии показывают, что горы состоят из ряда гранитных комплексов и имеют почти идеальную кольцевую форму. Они похожи на розу в пустыне. Ученые не могут прийти к единому мнению о причине такого строения массива. Они просто не знают, как его объяснить. Может, это кратер от удара метеорита, жерло потухшего вулкана или же искусственное сооружение?

Собственно, решение поехать к массиву Дэвид принял еще дома, но когда спускался с трапа самолета в Хартуме, план действий созрел окончательно.

Архивная находка, сделанная им несколько месяцев назад, была чрезвычайно интересна. Тогда он обнаружил рисунки — красные спирали, скопированные итальянским исследователем в пещерах Уэйнат много лет назад. И вот, откинувшись в бортовом кресле, археолог перелистывал одну из дневниковых тетрадей отца и наткнулся на точно такие же рисунки. Это совпадение поразило его. Однако помимо спиралевидных малийских петроглифов отец зарисовал и другую наскальную гравюру, и она была любопытнее всего. Потому что рисунок изображал человека, управляющего колесницей. Такой петроглиф никак не мог появиться у первобытного племени догонов.

Да и спиралевидные рисунки Уэйнат вызывали сомнение. Как могли похожие узоры возникнуть на таком расстоянии друг от друга? Может, отец и вправду был ловким манипулятором, шарлатаном? Дэвид решил, что лучшим свидетелем в пользу или против отца станет сама Африка. Точнее, та таинственная малийская пещера, в которой, судя по дневникам, отец бывал не один раз. И если окажется, что спирали и рисунок с колесницей на самом деле существуют в пещере догонов, тогда…

А что — тогда?!…

В тот момент Дэвид так задумался, что его багаж сделал несколько кругов на ленте транспортера. Версии вырастали одна за другой, но выглядели не прочнее детской башенки из песка. Археологу показалась очень соблазнительной идея найти и идентифицировать спиралевидные наскальные изображения, находящиеся в разных частях Африки. В конце концов, ни в Уэйнат, ни на догонском плато Бандиагара в Мали он еще не бывал. А очерки о труднодоступных местах, скрывающих загадки, способные пошатнуть представление о древнем мире, ценятся весьма и весьма…

И все-таки, при чем тут колесница? Явный перебор. Отец допустил какую-то ошибку…

Дэвид просчитал каждую мелочь своего маршрута. Поход к древним картинкам Уэйнат, хорошо видным лишь при правильном освещении солнца — так следовало из отчета итальянца, был не из легких. Археолог прикинул, что на него может уйти до пятнадцати дней. Примерно столько времени понадобится и на получение разрешения от местных чиновников на исследование в Мали.

Он подал запрос на краткосрочную экспедицию в нагорье Бандиагара, на этом самом плато отец и прожил пять лет, как следовало из дневников. И со спокойной душой отправился на арендованном автомобиле к Уэйнат.

Там, близ колодца Айн-Дава нагромождения округленных и отполированных обломков скальной гранитной породы образовали углубления и расщелины, на стенках которых древние художники изобразили свою повседневную жизнь: оружие, одежду, всевозможные предметы и животных. Если верить словам итальянского натуралиста, Дэвида ждало настоящее сокровище: сорок плит и тридцать сводов в скальных укрытиях, покрытых росписями. Может, среди сюжетов натуралистического стиля найдется что-то новое, что-то еще более занятное, что ускользнуло от итальянца.

…Рассвет в Африке он не проспал бы никогда. Организм сработал как часы в минуту полного безмолвия. Археолог открыл глаза. Все повторилось для него в тысячный раз. Он дождался, когда первые лучи солнца окрасят пустыню в нежно розовые тона и поднялся.

— Айн-Дава, — проговорил вслух Дэвид, лишь для того, чтобы услышать собственный голос, — А еще Каркус ат-Талах, на востоке от Уэйнат…

Он был неплохо подкован в различных областях естественных наук. Во всяком случае, топонимика была одним из его «коньков». По-таджикски «айн» означает «источник», по-арабски — «глаз», а в Мавритании, сердце Африки, все виды колодцев носят название «айна». То же со словом «бава» или «даба», что на языках Азии значит «перевал через горы». Для сведущего человека географическое название может сказать о многом. Видимо, тысячи лет назад языковой барьер между людьми был куда большей условностью, чем мы думаем сейчас.

Он мечтал об этом континенте еще до университета. Рассказы отца, впитанные в детстве, проложили прямой путь в Африку, с ее кочевой жизнью. Дикий бездорожный материк все больше вытеснял из Дэвида цивилизованную Америку, возвращаться домой хотелось все меньше. После смерти матери понятие «дом» вообще как-то размылось и перестало отдавать конкретикой. Жилище — это ведь еще не дом, это… просто жилище. Для Дэвида оно давно превратилось в безжизненный островок, напичканный бытовой техникой, книгами и сувенирами. Как все это мертво в сравнении с тазом, в котором теплая вода обнимает уставшие ноги по щиколотку, с колючим воздухом и пронзительным чувством полной свободы, которую можно испытать, лишь оставшись один на один с ее величеством Природой…

Африка навсегда!

Дэвид еще раз помочил ноги во вчерашней воде, за ночь вода в тазу остыла.

…И тут он заметил, что прямо на него из красного рассветного воздуха Сахары мчится черный всадник. Следом клубилась темно-желтая песчаная пыль.

Всадник приблизился. Теперь Дэвид разглядел темные глаза незнакомца. Голову бедуина по обычаю пустыни укутывал шарф-куфия, наполовину прикрывая черное, блестящее, как агат, лицо. Тело надежно спасал от жары темный бурнус с капюшоном.

— Ас-Салям алейкум! — произнес археолог универсальное арабское приветствие. После пожелания мира ни один истинный мусульманин не причинит вреда путнику.

Наездник внимательно осмотрел чужака, джип и весь скарб, особенно долго его взгляд задержался на тазу с водой, в которой Дэвид за минуту до этого мыл ноги. Затем бедуин щелкнул пальцами, что на восточном языке жестов выражает досаду.

— Быр?

Дэвид достаточно изучил Африку, чтобы кое-что знать о нравах местных жителей. Словом «быр» здесь, в суданской части Сахары, презрительно называли англичан — пережиток колониального прошлого.

— Америка, — Дэвид привстал с раскладного стула и приподнял панаму.

— Куда направляешься, ковбой? — спросил бедуин на английском, голос всадника звучал грубо.

Дэвид постарался вложить в свою рекламную улыбку все хваленое американское дружелюбие.

— Я — ученый. Еду к Уэйнат. Хочу посмотреть на наскальные рисунки Айн-Дава.

— Вижу: ученый, — всадник на гарцующей лошади объехал американца, тот чувствовал себя под его пристальным взглядом очень некомфортно.

Кто знает, что у него на уме? Дикая нищая страна…

— Что именно тебя интересует? — настойчиво повторил бедуин.

Дэвид достал сигарету и закурил, предложил пачку и собеседнику, тот отрицательно качнул головой.

— Однажды один итальянец обнаружил в пещерах Уэйнат любопытные наскальные рисунки. Спирали. Что это значит, ученые пока сказать не могут. А у меня есть кое-какая идея. Вот я и хочу увидеть рисунки собственными глазами, чтобы потом высказать свои предположения и прославиться на весь мир. Что вы об этом думаете? — Дэвид миролюбиво улыбался.

Всадник помедлил с ответом.

— Думаю, тебе не стоит ехать туда. Думаю, тебе нужно вернуться в город, — произнес, наконец, он.

— Но я не могу. Я слишком дорого заплатил, я пересек океан, — попытался шутить археолог, — к тому же колодец уже недалеко…

— Ты ищешь гробницу белого фараона? — ухмыльнулся бедуин, казалось, его удивляло, что иностранец в одиночку забрался туда, куда не ступает нога европейца.

Дэвид же от этой реплики оторопел. Она отозвалась в голове как щелчок.

Ему и в голову не приходило провести более широкую параллель с критской или греческой цивилизацией, на которые намекал рисунок с колесницей… Ах, как все переплетено! Великолепная мысль, учитывая, что еще мать фараона Хеопса, реконструктора (а не строителя, как думают дилетанты) пирамид в Гизе, была блондинкой, и к тому же красавицей. Да и Афродита недаром куталась в длинную золотую копну волос… Светлые волосы стали символом сексуальности на всем востоке, проститутки, чтобы походить на богиню любви, нещадно осветляли свои шевелюры… Вероятно, корни этого явления следует искать в глубокой древности…

Белая мать фараона… Отец, все и проще и сложней, чем можно себе вообразить!

— Прости, друг. Но ты ошибаешься. Я ученый, а не спекулянт-журналист, который сочиняет глупые истории. Я не ищу гробницу белого фараона, потому что не верю в сказки, — примирительно изрек Дэвид.

— Хорошо, — всадник усмехнулся, — Ты не ищешь гробницу. Хорошо, друг. Но двигаясь к колодцу, ты ищешь больших проблем. И не говори потом, что я не предупреждал тебя!

С этими словами бедуин натянул поводья и умчался прочь в том направлении, куда пролегал путь археолога.

— Вот дьявол, — выругался Дэвид, зашнуровал кроссовки, бросил в кузов свои вещи и вновь сел за руль.

Итак, следовало бы проанализировать и собрать максимально полный материал о проникновении «белых» культур на территорию черной расы… Разумеется, исследование вопроса стоит трудов и некоторого риска. Ведь ответ можно найти не в кулуарах библиотек, а в самых темных уголках Африки.

Впрочем, что терять?

Глава 6

— Мальчик, вставай! — женщина ласково провела по его голове и пощекотала ухо.

«Мама!», — чуть не вскрикнул сквозь сон Мишка, но сумел сдержаться. Мать никогда так не будила его.

Он открыл глаза.

— Меня зовут Адиля, если ты забыл, — улыбаясь, произнесла жена доктора Сиддика.

Она что-то поправила в бельевом шкафу. На тумбочке рядом с кроватью стоял поднос с дымящимся чаем и круассаном. Михаил втянул в себя воздух. В комнате к аромату благовоний, от которых вчера он уснул сном праведника, примешивался знакомый аромат семейного утра…

— Вставай, сегодня — первое сентября. Наши дети уже отправились в колледж. А тебе нужно осмотреться…

Она говорила нараспев, постоянно что-то делая руками, будто собственным словам не придавала никакого значения. Уложив на стуле чистые вещи для мальчишки, еще раз ему улыбнулась и скрылась за дверью. Мишка потянулся.

Вчерашний день сейчас казался продолжением сна. Семейство доктора было довольно многочисленным, четверо детей, два мальчика и две девочки, старшей лет десять-двенадцать… И она — Адиля, маленькая улыбчивая женщина, на которой держался весь дом. Именно ее присутствие снимало напряжение, все-таки он тут чужак, вроде собаки, которую решили приютить.

Правда, отчим за их гостеприимство перечислил доктору Сиддику кругленькую сумму. Значит, можно чувствовать себя как дома…

Мишка приподнялся, сел в постели, поставил на коленки поднос и с удовольствием сделал большой глоток чая… И тут же выплюнул прямо на поднос. Что за дрянь?! Парень скривился. И он сразу вспомнил дурашливую улыбочку Василия Петровича, когда тот советовал попробовать чай в местной заварке. Кажется, суданцы сильно перебарщивают со сладким. Чай в равных пропорциях содержал воду и сахар…

Восток — дело тонкое, господа-товарищи…

Покончив на этом с завтраком, оделся, благо, туалетная комната была тут же. Нужно отдать должное — отчим все предусмотрел…

…Когда Мишка садился в машину, Адиля поцеловала его в лоб. Мать никогда не целовала его в лоб…

Махмуд, личный шофер доктора Сиддика, вез Мишку в колледж, не спеша, арабы вообще никогда никуда не торопятся. Поскольку запоминать дорогу не было смысла, Мишка просто пялился в окно, изредка подавая реплики беспрестанно болтающему водителю.

— Вчера по всем каналам передавали новость про взрыв в аэропорту, — сообщил Махмуд, — В Америке говорят про теракт. А на самом деле самолет крылом задел электропровода…

— Пилот разве не видел, куда летел? — удивился Мишка.

— Почему не видел? Видел. Только с управлением не справился. Просто навигационная система отказала.

— А зачем ему навигационная система? Видимость отличная была.

— Значит, пьян был. Русские много пьют, — невозмутимо ответил водитель.

Михаил отвернулся к окну. Вчера позвонил отчим и сухо поинтересовался, как его встретили в Судане. Михаил был так же сух, до неприличия сух — это он увидел по глазам Адили. Но такие у них с отчимом установились отношения. Противоборство. Чья возьмет. Мог бы, между прочим, и поволноваться, все-таки, по новостям объявили про теракт. Но он слишком рационален, чтобы волноваться постфактум. Ведь с Мишкой ничего не случилось.

Ну, и ладно! Проблема лишь в том, что мать стала такой же, как отчим…

Машина мягко подкатила к комплексу хартумского университета, в его колледже и предстояло учиться Михаилу.

— Тебе повезло, — весело сказал шофер, — здесь много девочек.

— Симпатичные? — поинтересовался парень.

— А кто знает? Закон шариата…

…К концу дня у Мишки страшно гудела голова. И было от чего. Ему предстояло на английском учить арабский, на котором преподавались все предметы! Такого подвоха парень не ожидал. Английский-то он знал, более-менее мог общаться, догадываясь там, где словарного запаса не хватало. Но чтобы на этом своем, честно сказать, среднем знании английского учить арабскую тарабарщину?! Миссия невыполнима! Спасибо, отчим, вот в чем фокус. В таких условиях волей-неволей будешь корпеть над учебниками.

— Какой вы выберете факультет? — поинтересовались у Мишки в университете.

И он, назло всем родительским планам о его карьере на поприще политологии, выпалил:

— Медицинский!

Глава 7

Доктор Сиддик преподавал в этом же университете, он был на хорошем счету в Хартуме — уважаемый, авторитетный и во всем благополучный человек. Потому-то выбор юриста в русском консульстве пал именно на него, когда влиятельный московский чиновник обратился со странной просьбой: пристроить пасынка в респектабельную семью на период обучения. Насколько мог затянуться этот период — ответа не было. Видимо, заказчик предполагал, что он будет недолгим. Во всяком случае, просьба была осуществима, а гонорар существенным. Здесь, в Хартуме, в деньгах нуждались все…

Нуждался, остро нуждался в них и сам доктор Сиддик. За фасадом благополучия старательно скрывалась бедность. Жене Сиддика вот уже четыре года как поставили диагноз: лейкемия. Самое страшное было позади, химиотерапия приостановила рост раковых клеток. Но Сиддик всегда был начеку: он хорошо помнил, как в первое время этапы ремиссии чередовались с внезапным повышением температуры. И тогда вновь нужно было приобретать баснословно дорогие препараты…

Слава богу, последний год жена чувствовала себя лучше. Но бремя долгов давалось Сиддику очень тяжело. Потому появление в его семье русского подростка стало большим облегчением.

Сейчас Сиддик шел в административный корпус на встречу с ректором. Предстояло обсудить вопрос отправки студентов на учебные стажировки в англоязычные страны. Соответствующая статья расходов была заложена правительством Судана, но далеко не все студенты могли попасть в группу. Сиддик надеялся убедить ректора увеличить список уезжающих хотя бы на пять человек. Разговор планировался не из легких. Поэтому доктор старался думать только об аргументации в пользу такого решения. Деньги, он был уверен, можно изыскать и в самом университете. Ведь обучение иностранцев, таких как русский мальчик, стоило немалых сумм… Правда, пример сомнительный, поскольку иностранцев среди студентов совсем немного. Значит, можно попытаться решить вопрос с практикой в России, через отца этого мальчика… В консульстве сказали, что он занимает очень высокий пост в правительстве…

— Добрый день, доктор! — приветствовала его секретарь ректора — Марджани.

Наверное, Марджани была единственной молодой женщиной в Хартуме, которой позволялось ходить в общественных местах без шелы — большого черного платка и гишуа — черной газовой вуали. Этой привилегии ректор добился для девушки, поскольку ей часто приходилось сопровождать его на светских приемах с иностранцами.

Женщины в Судане — существа практически бесправные, хотя революционные новшества коснулись и их: они могут получать образование и могут работать. Но каждый день и на улице и дома любой мужчина вправе обвинить их в непристойном поведении без доказательств. И тогда женщин, невзирая на возраст и статус, полиция запирает в тюремную камеру или подвергает публичному избиению плетью. Сорок ударов за ношение брюк — обычное наказание. По мнению властей, брюки на девушке выдают ее причастность к молодежным бандам…

Марджани любила брюки и без смущения носила облегающие джинсы. Она была европейски воспитанной особой, высокий пост ее шефа служил ей гарантией неприкосновенности и ограждал от неприятностей с полицией.

— Добрый день. Господин ректор у себя?

— Да, он ждет вас, — девушка учтиво улыбнулась посетителю.

Доктор Сиддик открыл дверь кабинета.

— О, проходите, проходите, присаживайтесь! — ректор любезно привстал из своего кресла под большим портретом президента страны.

Сиддик поздоровался с шефом и опустился на стул у полированного стола с витыми ножками.

— Что у вас? Опять хлопочите о ком-то, я прав?

Сиддик смущенно улыбнулся. И положил на стол папку с анкетами своих самых одаренных студентов.

— Да, господин ректор. Думаю, эти молодые люди принесут нашему государству много пользы, если смогут пройти стажировку в развитых странах…

— Но список отправляющихся на стажировку уже утвержден. Я не могу произвести замену, это вызовет скандал. Вы же знаете, как составлялся этот список.

Сиддик знал. Северный Судан, несмотря на строгость мусульманских законов, был охвачен коррупцией больше, чем другие страны арабского мира. Все как везде: богатые богатели, бедным приходилось уповать лишь на свои силы и удачу.

— Это — самые достойные студенты нашего университета. Но им не посчастливилось попасть в списки. Однако я могу обосновать необходимость… Прошу вас, взгляните на их анкеты. А деньги, думаю, можно изыскать, если установить контакт с российской стороной. Думаю, я мог бы помочь в этом.

— Вот как? — удивился ректор.

— Да. Видите ли. Сейчас в моей семье живет тот мальчик, русский, о котором я говорил вам неделю назад. Его отец — сотрудник аппарата Президента России.

Ректор выглядел крайне заинтересованным.

— Это интересно. Выкладывайте-ка подробности вашего плана, я готов его рассмотреть, — обнадежил он и позвонил секретарше, — Марджани, будь любезна, принеси нам чего-нибудь холодненького…

Глава 8

Теперь Дэвид вел машину по бесконечным базальтовым осыпям, едва справляясь с тяжелыми подъемами. Он уже сто раз пожалел, что не взял себе спутника. Погибнуть в этой чертовой глуши, где дорогу постоянно усложняют то крутые спуски, то скопления камней, ничего не стоило. Но выхода нет, он действительно зашел слишком далеко. Гигантские скалы, до которых, казалось, уже рукой подать, звали его, словно были наделены энергией притяжения.

Внутрь Уэйнат, от которого отходят второстепенные массивы, пробраться можно лишь узкими ущельями. Здешние скалы напоминают жуткий пейзаж мертвых мегаполисов после завершения эпохи людей. Эти высокогорные плато, прорезанные глубокими извилинами равнин — высохших рек, практически не изучены из-за своей труднодоступности.

Дэвид вел джип в полной тишине. Безмолвие действовало угнетающе, как пытка. Чтобы порвать глухое молчание, американец поначалу пел песни в голос. Но вскоре отказался от своей затеи — слишком много внимания уходило на борьбу за каждый новый метр. Сейчас он страшно устал.

Сахара — наименее дружелюбное место на планете. С библейских времен она считалась дном высохшего моря, проклятой землей, не пригодной для жизни человека. Однако Дэвид отлично знал, что в этой легенде нет ничего, что роднило бы ее с реальным прошлым. Ведь здесь, вопреки расхожему мнению, никогда не было моря. Сходство исключительно внешнее, а встречающиеся на каменистых местах — хамадах раковины устриц всего лишь напоминают о незапамятных временах третичного периода, когда Земля была планетой динозавров в преддверии глобального ледникового периода. Соль, попадающаяся на низменностях пустыни, свидетельствует лишь об испарении озер, песок — результат эрозии, вызванной бесконечными дождями. Да, некогда территория Сахары переживала период пышного расцвета, здесь было много воды и зелени. Когда-то ливни были здесь привычным явлением… Этот рай представлял собой полную противоположность существующему нынче иссушающему аду.

Античные историки и географы сообщали, что засуха настигла Сахару еще за пятьсот лет до нашей эры. Первым о здешних дюнах, оазисах и соляных курганах сообщил Геродот. Бедуины или номады укрепляли бурдюки с водой под животом верховых лошадей — вода уже в ту пору была главной ценностью пустынной Сахары. Однако здесь еще встречались слоны, жирафы и хищные животные. Но вскоре все исчезло окончательно, остались только сухие русла рек и речных долин, потрескавшиеся без влаги.

Так что же случилось, почему из Сахары ушла жизнь? Возможно, случилась планетарная катастрофа, из-за которой моментально поднялась температура воздуха, повлекшая за собой значительные испарения? Ученые выдвигают множество версий, но так и не дают исчерпывающего ответа на вопрос о причине загадочного высыхания Сахары. Ведь всего лишь несколько тысяч лет назад тут все было иначе…

Когда-то эти опасные безмолвные ущелья, по которым сейчас пробирался Дэвид, и впрямь походили на улицы и проспекты для многочисленных здешних обитателей. И это доказывают бесчисленные следы их пребывания, зафиксированные на естественных горных мольбертах — на стенах пещер. Сотни и тысячи росписей. По самым скромным расчетам эти картинки в два раза старше пирамиды Хеопса.

Время в Африке путается в клубок и удивляет странными метаморфозами…

Судя по рисункам, жизнь здесь цвела: племена людей были также огромны, как и стада животных. Рассказы о быте и ритуалах древних людей подробно описывают их борьбу за существование: лучники, преследующие стадо быков или убивающие бегемотов из своих утлых пирог, воины, бьющиеся на палицах, резво бегущие антилопы. И люди и животные в те времена могли наслаждаться сочной травой, чистыми реками, лесами, пальмовыми рощами и долгими дождями Сахары…

Какой на самом деле была та жизнь? Может быть, совсем сказочной. С одноглазыми циклопами, драконами и гигантами. То, что стало для человечества мифом, в Сахаре периода дождей могло быть реальностью. Трудно в это поверить, но приходится: громадные скелеты великанов, найденные в Африке, служат тому подтверждением. Вот и на наскальных гравюрах Сахары крошечные фигурки соседствуют с изображениями людей-гигантов.

Кто скажет: что это? Символизм, свойственный негроидной расе, или все же натурализм, характерный для культуры долины Нила?

Дэвид всем своим существом верил — сказка здесь была былью. Эта вера передалась ему не только от отца, но и от темнокожей матери, странной, совсем не похожей на обычных американок, женщины. Мать Дэвида говорила на языках торосо и догосо, и еще на каком-то странном диалекте, слова на котором можно произносить лишь шепотом…

До сих пор считалось, что изображения Сахары никак не связаны с рисунками остальной Африки. Да, у сахарских рисунков есть роднящие их с египетскими черты… По крайней мере, так считают академисты. Но самые древние изображения настолько самобытны, что аналогов им нет нигде в мире. Они скрыты от взора посторонних в подземных галереях. Углубления в песчанике уводят под скалы, где и находятся защищенные от солнца и бурь пещеры с теми рисунками, что искал Дэвид.

Рисунки Сахары уникальны. Так как же могло случиться, что отец нашел точно такие же рисунки где-то в догонской пещере Мали?

Глава 9

Марджани поставила на поднос напиток из газании. Поправила прическу. И вошла в кабинет шефа.

— И какой же именно пост занимает отец вашего подопечного? — ласково спросил ректор.

Доктор Сиддик чуть замешкался. Ему казалось неделикатным говорить об этом так прямо. Но делать было нечего — в конце концов, он сам нацепил наживку на крючок.

— Он очень солидный чиновник, господин Хашим. Его должность — заместитель руководителя аппарата правительства.

— О, согласен. Это высокий пост, — ректор, казалось, взвешивал возможные перспективы, — Но, должно быть, он строгий отец, раз отправил своего ребенка именно в нашу страну. Или же… А вам не приходило в голову, что это сделано неспроста?

Марджани разлила напиток по чашкам, предварительно положив на блюдца салфетки.

— Но после развала Советского союза официально наши страны — в нейтралитете, — пожал плечами Сиддик, — Вряд ли русских интересует наша нефть.

— Зато она интересует американцев, а русских всегда будет интересовать то, что хотят знать американцы, — парировал ректор с многозначительной миной, — Все американцы занимаются шпионажем. В таких обстоятельствах наше правительство не зря предпочитает сотрудничество с Китаем…

Марджани тихо прикрыла за собой дверь.

Работа в главном университете страны в качестве правой руки руководителя ставила ее на отдельную социальную ступень в обществе, где женщины всегда были в подчинительной роли. Марджани чувствовала себя в Судане «чужой среди своих». Частые поездки в Европу, знакомство с западной культурой не могли не наложить отпечаток на ее личность. Ей казалось, что, если порвать с Африкой окончательно, то можно начать новую, сильную и настоящую жизнь. Где и с кем — об этом она пока не думала. Главное — выбраться…

Марджани занялась текущими делами. Нужно было сделать несколько рабочих звонков, написать и разослать официальные письма. Работой она занималась как настоящий профессионал, отлично понимая, что следует относить в категорию первостепенного, а что может подождать. Она имела хорошую деловую хватку.

Прошло менее получаса, и доктор Сиддик вышел из кабинета воодушевленный разговором, это было заметно по его лицу.

— Марджани, зайди, пожалуйста, — попросил Хашим после его ухода.

Ректор, в отличие от Сиддика, пребывал в странно сумрачном расположении духа. Он хорошо умел притворяться, это секретарша знала за ним давно.

— Собери мне всю возможную информацию об этом мальчике, его зовут Михаил Остроумов, — ректор прочитал сложное русское имя по бумажке, — И, разумеется, мне нужна информация о его отце. Ты должна была слышать часть нашего разговора…

Марджани улыбнулась. Конечно.

Кому как не ей знать истинное положение вещей в университете. Да, ректору приходилось крутиться, чтобы механизм работал как часы. Да, приходилось идти и на компромиссы. На стажировку за границу действительно отбор шел не по успехам в зачетке, а по состоянию родительских кошельков. Конечно, это не могло пройти незамеченным. Конечно, такой наивный и самоотверженный человек, как доктор Сиддик, должен был обратить внимание ректора на странное несоответствие, и этому его справедливому волнению не стоило давать хода.

А ведь революция в Судане сорок лет назад началась именно из-за акции протеста среди студентов хартумского университета. Тогда они первыми в голос заговорили об экономическом кризисе, о ситуации на негритянском юге страны — кровопролитная гражданская война длилась десятилетиями…

Но юг и север Судана всегда были в конфликте, еще со времен фараонов.

— Марджани, поверь моему слову — раскол неминуем, — частенько пророчески мрачно говорил ректор, — И потому нам нужно самим позаботиться о себе, скоро правительству будет совсем не до нас… Южный Судан рано или поздно станет независимым государством…

Марджани понимала шефа буквально. Вот и сейчас она хорошо чувствовала его состояние.

— Я все сделаю, господин Хашим, сейчас же наведу справки.

— Ценю тебя за понятливость, дорогуша, — одобрительно кивнул ректор, — Думаю, у русских все же есть кое-какие соображения насчет нас. Ведь раскол неминуем… Во всяком случае, ситуация с появлением этого мальчика может сыграть нам на пользу. Иди.

Марджани и сама отлично понимала, что Судан, внешне спокойный, похож на пороховую бочку, готовую взорваться и разнести все в тартарары. Революция, начавшаяся когда-то с гибели хартумского студента-коммуниста от рук полицейских, привела к падению диктатуры генерала Аббуда. Тогда и сам Хашим был в числе тех преподавателей университета, кто подписал коллективное требование правительственной отставки. Но прошли годы, а положение в стране постепенно вновь вернулось к тому, против чего выдвигали свои лозунги демонстранты столичной площади Абдель Монейм. На христианский юг по-прежнему налетают кочевники-джаньявиды и профессиональные банды севера и берут в плен всех, кто физически крепок, в основном это — молодежь и дети. Работорговля в песках пустынь северного Судана — дело обычное, хоть правительство и отрицает ее…

Марджани проверила кое-какие документы и набрала номер русского посольства.

Глава 10

Мишка рассудил, что сумма, внесенная семейству Сиддиков за его проживание, разрешает многое. И посему возвращался из университета пешком. В конце концов, здоровяк Василий именно этой свободе передвижения позавидовал больше всего. А раз так, Мишке надо сразу показать, кто хозяин положения. И осваивать пешие маршруты.

Он шел по чистым улицам Хартума, не особо заботясь об ориентирах и кратчайшей дороге. Машина плелась позади, отставая, в зависимости от наличия пробок и светофоров, на несколько метров. Мальчишка чувствовал себя наследным принцем. К тому же от зданий университета было совсем близко до моста, перекинутого через Голубой Нил. Но Мишка решил сделать разведку, обойдя сначала несколько ближайших кварталов.

Центр Хартума представлял собой незамысловатую сеть прямоугольных улиц малой этажности. Он сливался с торговой частью города: хартумский сити состоит сплошь из офисов крупных фирм, банков и торговых площадей. Тут же, недалеко друг от друга, располагались различные храмы: православной, католической, коптской церквей, все — постройки времен английской колонизации. Дальше, через несколько улочек с мелкими лавками, что делало их похожими на рынок, имелся указатель на набережную. Парень заметил его и твердым шагом свернул в направлении стрелки. Водитель, Мишка отчетливо услышал его недовольный возглас, кое-как повернул за мальчишкой. Ему приходилось очень непросто. Правила дорожного движения в Судане, как и во всей Африке — весьма относительны.

На берегу дышалось немногим лучше: в это время года воздух здесь, кажется, состоял лишь из жара и пыли.

На набережной Мишка сбавил шаг, тут было чем полюбоваться. Белый Дворец республики, здания министерств и иностранных посольств, причудливая современность в архитектуре ислама… Меньше бросался в глаза общий контраст между роскошью и нищетой построек. Именно на набережной находились театр, выставочный зал, библиотека…

И вдруг парень услышал истошный крик. Метрах в десяти от него собралась небольшая толпа зевак, с которой смешались полицейские в светло-голубой форме. Мишка ускорил шаг.

Крики усилились. Парень подбежал к толпе и увидел дикую, невообразимую картину. В круге толпы, как зверь на арене цирка, металась женщина средних лет. Двое полицейских подстегивали ее кнутами, стараясь задеть кончиками хлыстов открытую кожу лица. Женщина, вся укутанная в темную одежду с накидкой, извивалась и кричала, ее красные шаровары мелькали в разрезах восточного балахона. Крики были какие-то гортанные, булькающие, хрипящие. И, хоть плети опускались на ее тело без остервенения, даже с какой-то ленцой, просто из назидательных побуждений, от этих криков казалось, что женщину просто разрывают на части. Но никто из стоящих зевак и прохожих даже не пытался ее защитить.

Мишка сжал кулаки. Плеть вновь оставила на лице женщины кровавую полосу. И парень не сдержался. Оттолкнул кого-то из зевак и ринулся прямо под хлыст. Острая боль движущегося по инерции кнута пронзила его — удар прошелся по спине. В следующую секунду парень почувствовал, что кто-то подхватил его под мышки и грубо встряхнул. Женщина все еще истошно кричала, видимо, унижение было сильнее боли…

Толпа активно переговаривалась, показывая на мальчишку.

— В чем дело? — полицейский, понимая, что перед ним иностранец, говорил на английском.

Мишка несколько секунд приходил в себя. Адреналиновый взрыв в крови был такой силы, что полицейскому пришлось напрячься, чтобы удержать парня.

— Почему вы бьете эту женщину? Никто не имеет права поднимать руку на беззащитного человека! — Мишка орал по-русски, выбрасывая в воздух все, что накопилось в нем за эти последние дни, его колотило от бешенства, от страха и жалости к себе.

Толпа удивленно комментировала происходящее. Женщина жалобно подвывала, но и ее внимание теперь приковала сцена, главным героем которой стал подросток.

— В чем дело? Кто ты такой? — вновь задал вопрос полисмен.

Тут, наконец, подбежал Махмуд, еще за несколько шагов он начал что-то выкрикивать и отчаянно жестикулировать.

— Простите его, господин полицейский, — торопясь, громко говорил водитель, при этом всовывал в руки полисмена какой-то документ, — простите его, он тут недавно.

Второй полицейский взял бумагу водителя, внимательно посмотрел на нее, и с еще большим вниманием стал вглядываться в лицо Махмуда. Мишка отчаянно пытался вырваться из цепких рук. Ничего не получалось. Героическая сцена мало-помалу теряла накал, превращаясь в юношескую истерику.

— Я служу у доктора Сиддика. Уважаемый человек. Профессор, — тараторил водитель, — А мальчик гостит в его доме.

— Кто он? — полицейский, не мигая, смотрел на Мишку.

У того от обиды потекли слезы по щекам.

— Русский!

— Русский? — переспросил, будто не доверяя словам Махмуда, один полицейский.

Слово полетело по толпе, передаваемое на разные интонационные лады. Мишкины ноги коснулись земли.

Фыркая, как недовольный кот, которого потянули за усы, парень плюхнулся на сиденье автомобиля.

— Ай-яй-яй! Разве ты не знаешь, что в каждой стране свои обычаи? — Махмуда прорвало, слова потекли тем же потоком, что и бурные воды Голубого Нила, — Полиция делает свое дело. Женщина должна была сесть на землю и спокойно ждать, когда к ней подойдет офицер. А эта — сама виновата. Стала кричать «Хватит, хватит!». Стала бегать и звать на помощь. А бегать нельзя. Нужно повиноваться. Если не повиноваться полиции, можно получить за раз пятьдесят ударов кнутом. А потом — тюрьма. И никаких объяснений… У каждой страны свои правила. Зачем ты вмешался?

Мишка хмурился и смотрел в окно.

Судан проникал в него страхом и болью. На спине ныла рана от хлыста. Но это лишь один случайный удар… А если бы их было полсотни?

Глава 11

Доктор Сиддик пил утренний кофе и неторопливо читал газету. Он придерживался консервативных взглядов во всем, особенно в ритуалах быта. Сиддик втайне гордился своей семьей, своим домом, собой… Слава Аллаху, жена все еще с ним и детьми…

Зазвонил телефон.

— Я скажу, что ты уже выехал на работу, — предложила Адиля.

Вчера она очень испугалась за русского мальчика, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы пробиться к нему: он пулей вылетел из машины, взбежал по лестнице и заперся в своей комнате. Махмуд в красках рассказал об уличном ЧП. Сиддик пережил несколько крайне неприятных минут. Но Адиля, кажется, все уладила. Только бы Аллах подарил ей еще много дней жизни, ей нельзя волноваться…

— Ничего. Я сам, — он поднялся из-за стола и взял телефонную трубку.

— Доктор Сиддик, — голос Марджани звучал немного нервозно, — господин Хашим желает с вами поговорить. Я переключаю.

Сиддик взглянул на жену. Она понимала его без слов.

— Господин Хашим? — Сиддик почему-то взволновался.

— Да, дорогой мой доктор Сиддик, да, это я. Что у вас вчера произошло? Что за скандал с вашим русским гостем?

У Сиддика сердце ушло в пятки. Откуда он знает?

— Мальчик возвращался домой. И стал свидетелем наказания женщины… Но мы ему уже объяснили… Жена поговорила с ним…

— Вот что, Сиддик. В интернете этот случай выложен со всеми подробностями. В толпе кто-то незаметно снял стычку на видео. Вы понимаете, что такое интернет? Всемирная паутина, Сиддик. Скандал. Так что поздравляю, ваше имя прозвучало на весь мир в связи с этой историей. Думаю, дошло до Президента…

— Мое имя?! — Сиддик сел на стул и промокнул разом взмокший лоб салфеткой.

— Да. Ваш водитель очень старался убедить полицию в том, что мальчик принадлежит хорошему окружению… Это проблема, Сиддик. Благодаря такому скандалу Америка получает дополнительные бонусы, понимаете? Насилие над личностью, публичное избиение женщин и тому подобная чепуха… Нет, не чепуха, конечно. Но наш с вами общий план поставлен под угрозу. Что, если отец мальчика отреагирует так, как должна отреагировать любая любящая семья?

Сиддик не знал, что ответить. Он даже и представить себе не мог, что вчерашний случай будет иметь какой-то резонанс. Нужно было что-то предпринять… Или пообещать… Что же делать?!

На помощь, как это часто бывало, пришла жена. Она мягко отняла телефонную трубку у обескураженного супруга.

— Господин Хашим, добрый день, — приветствовала ректора Адиля, — Я сама поговорю с отцом мальчика. Сердце подсказывает мне, что ему не придется уезжать в Россию. Он сам не хочет этого, господин Хашим. Пока я не могу сказать вам больше… Но я чувствую, что у этого ребенка трудности… в семье.

Ректор помолчал, обдумывая ее слова.

— Хорошо. Я понял вас. И… постарайтесь сделать так, чтобы мальчик был всем доволен. Вы меня понимаете, Адиля? Абсолютно всем доволен. В конце концов, случай уникальный… — Хашим соображал, как же все-таки обернуть неприятную ситуацию на пользу.

Адиля выглядела спокойной. Сиддик внимательно смотрел на свою жену и ждал. Она мудрая женщина.

— Не волнуйтесь, господин ректор, мальчик в нашей семье как дома.

— Да. Вот что, — Хашиму пришла в голову хорошая мысль, — Было бы неплохо организовать для него экскурсию по Судану. У нас есть что показать, как вам кажется? В конце концов, в прошлом мы многим обязаны русским. Пусть он увидит нас с лучшей стороны. Я даже готов продумать маршрут… моя помощница могла бы сопровождать вашего гостя в поездке… Да, именно так мы и сделаем. Марджани выглядит как любая европейская девушка. Она — прямое доказательство того, что наша страна избавляется от вековых пережитков. Решено! — ректор отключил связь.

Сиддик зашуршал газетой, аккуратно складывая ее. Глотнул остывший кофе.

— Господин ректор предлагает организовать для мальчика экскурсию по Судану, — Адиля улыбнулась мужу, — Мне кажется, с этого и следовало начинать. Мальчик пережил стресс, он один в чужой стране. Не стоит слишком загружать его учебой, пока он не поймет, что здесь ему рады.

— Ты права, — Сиддик поднялся из-за стола, ему сразу стало легче от слов жены, — Ты права, дорогая. Не говори ничего нашим детям.