Бесплатный фрагмент - Таэрион. Меч правосудия

Таэрион. Меч правосудия

Глава 1. Цена амбиций

Колёса повозки мерно стучали по утоптанной дороге. Лошади шли неспешно, покачивая головами в такт шагам, и это покачивание убаюкивало — если бы не мысли, которые не давали покоя.

Таэрион сидел на облучке, держа вожжи свободно, почти небрежно. Рядом с ним, прижавшись к его боку, дремала Кирани. Сзади, в крытом кузове, возилась Лира, молча перебирая узлы с припасами. Тариан устроился на краю, свесив ноги наружу и глядя на проплывающие мимо холмы.

Какое-то время все молчали. Потом сын поднял голову.

— Отец

— М?

— Почему Валхелла и Нифльгард воюют? Уже давно воюют. Всегда воевали?

Таэрион не ответил сразу. Чуть натянул вожжи, хотя лошади и так шли ровно. Посмотрел вперёд — на дорогу, уходящую за гребень холма.

— Не всегда, — сказал он наконец. — Было время, когда их не существовало. Ни Валхеллы, ни Нифльгарда.

— А что было?

— Была Тесела. — Он помолчал. — Маленькое государство на северо-восточном острове. Там правил твой шестой прадед по моей крови. Карос.

Тариан перестал болтать ногами.

— Шестой? Это очень давно.

— Пять сотен лет назад.

— Ого. — Мальчик переварил это. — И что с ним случилось?

Таэрион слегка усмехнулся — невесело.

— Он был храбрым человеком. Может быть, слишком храбрым. В те времена северо-восточным островом владели Марторы — государство, основанное из бывших разбойников, пиратов, беглых каторжников. Народу у них было в пятнадцать раз больше, чем в Теселе. Все соседние княжества платили им дань. Все, кроме Кароса.

— Он отказался?

— Отказался.

Тариан помолчал, обдумывая.

— Это правильно, — сказал он наконец с детской уверенностью. — Нельзя платить разбойникам.

— Наверное. — Таэрион не согласился и не возразил. — Два года они воевали. Карос дрался хорошо. Но силы были неравны. В конце концов Тесела проиграла. Половина народа погибла.

— Половина? — Тариан нахмурился.

— Половина. Карос понял, что продолжать войну — значит погубить всех. Тогда он пошёл на переговоры. Предложил Марторам мир через брак. Его сын Каэрион должен был жениться на дочери их вождя Хандуга.

— А Каэрион согласился?

Таэрион усмехнулся снова — на этот раз чуть теплее.

— Каэрион был бунтарём. Он уже любил другую — дочь ростовщика из своего города. Простую девушку. Когда узнал о сделке отца, не стал спорить, не стал просить. Просто выкрал её ночью и ушёл.

— Убежал?!

— Убежал

Мальчик хмыкнул — не осуждающе, скорее восхищённо. Таэрион покосился на него.

— Ты думаешь, это хорошо?

— Ну… он любил её.

— Да. Любил. — Таэрион снова замолчал. — А Хандуг, узнав об этом, решил, что Карос нарушил слово. Что Тесела его предала. Он собрал войско и за три дня стёр её с лица земли. Не просто победил — истребил всех, кого нашёл. Никого не осталось.

Тариан перестал улыбаться.

— Всех?

— Всех.

В повозке стало тихо. Лира за спиной у Таэриона перестала шуршать тканью. Кирани сонно пошевелилась, но не проснулась.

— А Каэрион? — тихо спросил Тариан.

— Каэрион узнал уже в дороге. Вернуться было некуда и не к кому. Его рода больше не существовало. — Таэрион говорил ровно, почти без интонации — так говорят о том, что давно стало фактом, но не перестало болеть. — Тогда он дал клятву. Сказал, что создаст новое государство — такое, которое уничтожит угнетателей и принесёт мир северо-восточным землям.

— И создал?

— Не сразу. Сначала он собирал людей. Учёных, бывших военных, ремесленников. Всех, кто разделял его мечту. Жил в постоянном движении — Марторы искали его. У него родились двое сыновей. Мартес и Нифель.

— Как Марторы, — заметил Тариан.

Таэрион посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Ты прав. Я никогда не думал об этом. — Он чуть помедлил. — Может, это было напоминание себе. О том, кого нужно победить.

Тариан кивнул, довольный, что заметил то, что заметил.

— В постоянных скитаниях и набегах Каэрион придумал кругосветы, — продолжал Таэрион. — Дома на колёсах. Шатры, которые можно было снять с места за час и увезти. Так кочевой народ стал неуловимым. Когда ему было уже девяносто пять лет — девяносто пять, Тариан — он наконец провозгласил своё государство. Валхеллу.

— Девяносто пять? — Мальчик вытаращил глаза. — Это же старый-старый!

— Очень старый. — В голосе Таэриона впервые появилось что-то похожее на тепло. — Он всю жизнь строил одну мечту. И дожил до неё.

— А потом?

— Потом он назначил сыновей — Мартеса и Нифеля — править на границах Валхеллы. И вскоре умер. Сыновья продолжили его дело.

— Дружно?

Таэрион помолчал.

— Поначалу. Но однажды на один из лагерей напала банда разбойников. Налетели неожиданно — люди не успели сняться с места. Пострадало много народу. Братья поспорили: Мартес говорил, что нужно двигаться быстрее, Нифель — что нужно защищаться иначе.

— Как?

— Нифель однажды видел народ, который жил среди каменных скал, за высокими стенами. Их было не победить — скалы защищали лучше любого войска. И он предложил брату: давай перестанем кочевать. Давай строить стены.

— А Мартес?

— Мартес отказал. Сказал, что это предательство мечты отца. Что Валхелла — кочевой народ и всегда им останется.

Тариан надолго замолчал, глядя на дорогу.

— Они оба были правы, — сказал он наконец.

Таэрион обернулся к нему. Посмотрел — долго, внимательно.

— Да, — сказал он тихо. — Оба были правы. В этом и беда.

— И Нифель ушёл?

— Ушёл. Забрал своих людей, своих воинов, всех, кто разделял его взгляды. Нашёл место со скалами и стенами. Построил Нифльгард. — Таэрион снова смотрел на дорогу. — С тех пор прошло триста лет. Война не прекращалась ни разу.

Тариан помолчал.

— Из-за того что братья поспорили?

— Из-за того что оба любили Валхеллу. Просто по-разному.

Повозка скрипела. Лошади шли. Кирани во сне чуть крепче прижалась к отцу. Лира за спиной молчала — и в этом молчании было что-то такое, что Таэрион почувствовал её взгляд, не оборачиваясь.

Тариан ещё немного посидел, глядя на уходящую назад дорогу. Потом спросил — тихо, будто не решаясь:

— Отец. А мы — мы сможем остановить эту войну?

Таэрион не ответил сразу. Долго смотрел вперёд.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но не попробовать — значит точно не сможем.

Больше никто ничего не говорил. Колёса стучали. Дорога тянулась вперёд.

Конец первой главы

Глава 2

Пишу.

— —

## Глава 1. Возвращение

Они остановились на гребне холма ещё засветло.

Таэрион спешился первым. Привязал коня к старому вязу, жестом показал Лире — стой. Она остановила повозку молча, без вопросов. За восемнадцать лет она научилась читать его жесты так же хорошо, как слова.

— Папа, мы приехали? — Тариан уже перебирался через борт.

— Сиди, — негромко сказал Таэрион. — Пока сиди.

Мальчик замер. Что-то в голосе отца остановило его вернее любого запрета.

Таэрион поднялся на самый гребень и лёг в траву. Достал из-за пояса небольшую подзорную трубу — подарок одного учёного из Академии, единственное что осталось от той жизни. Навёл на долину внизу.

Валхелла была там.

Он узнал её — и не узнал.

Кругосветы стояли. Не двигались, не готовились к переходу — просто стояли, вросшие в землю, как будто всегда здесь были и никуда не собирались. Над некоторыми из них торчали деревянные столбы с навесами — попытки пристроить что-то стационарное к тому, что никогда не было создано для стоянки. Улицы — если это можно было назвать улицами — были прямыми и пустыми. Никакого движения. Никакого шума.

Таэрион опустил трубу.

Валхелла его детства никогда не молчала. Она гудела — голосами, лошадьми, детским смехом, запахом костров и кожи. Она была живой. То что лежало сейчас в долине — дышало, но едва.

Он лежал так долго. Солнце сползало к горизонту.

— Таэрион. — Лира подошла неслышно, легла рядом. Посмотрела в долину без трубы — просто смотрела. — Сколько их там?

— Трудно сказать. Тысячи три, может четыре. — Он помолчал. — Раньше было вдесятеро больше.

Лира ничего не сказала. Только чуть сдвинулась ближе к нему плечом.

— Стражи на въезде, — продолжил он тихо. — Двое. Вооружены плохо. Держатся так, будто сами не знают зачем стоят.

— Гуннар разоружил их?

— Не разоружил. Просто не учил. Зачем учить тех, кого не боишься? — Таэрион снова поднял трубу. — Они забыли как держать копьё. Смотри — вон тот, левый. Держит его как пастух держит посох.

Лира прищурилась, хотя с такого расстояния всё равно не могла разглядеть.

— Что будем делать?

— Ждать темноты. Войдём не через главный въезд.

Они вернулись к повозке. Тариан сидел прямо, с напряжённым лицом — слышал достаточно чтобы понять: что-то не так, но не настолько много чтобы понять что именно. Кирани спала, свернувшись на тюках с припасами.

— Папа, — тихо спросил Тариан, — это Валхелла?

— Да.

— Она не такая как ты рассказывал.

Таэрион посмотрел на сына. Долго.

— Нет, — сказал он наконец. — Не такая.

Больше мальчик не спрашивал.

— —

Они двинулись в обход когда небо потемнело достаточно. Таэрион вёл коня в поводу, повозка ехала медленно, без огня. Лира сидела на козлах, Тариан — рядом с ней, натянув капюшон.

Объездная тропа заросла. Раньше по ней гоняли скот на дальние пастбища — теперь трава стояла нетронутой по пояс. Ещё один знак.

Таэрион нашёл то что искал — старый проход между двумя кругосветами на южной окраине. В детстве здесь была граница лагеря, дальше начинались выпасы. Теперь кругосветы стояли вплотную, но между ними оставалась щель — достаточная для человека, но не для повозки.

Он остановил лошадей. Прислушался.

Тишина. Где-то далеко кашлял ребёнок. Больше ничего.

— Здесь ждите, — сказал он Лире. — Я войду один. Посмотрю.

— Долго?

— Нет

Он протиснулся в щель и оказался внутри.

Запах ударил первым — дым, прелая кожа, что-то кислое. Не грязь — скорее усталость, въевшаяся в само дерево кругосветов. Таэрион шёл медленно, держась в тени. Ни огней, ни голосов. Люди давно разошлись по домам — или тем что называли домом.

Он завернул за угол и чуть не столкнулся с человеком.

Старик. Сидел прямо на земле, прислонившись спиной к колесу кругосвета. Укрытый рваным плащом, с миской на коленях. Поднял голову — и они несколько секунд смотрели друг на друга в темноте.

Таэрион не двигался.

Старик прищурился. Потом медленно, с усилием, поднялся на ноги. Миска упала, покатилась по земле. Он не обратил внимания.

— Ты, — сказал он хрипло. Не вопрос — утверждение.

— Тихо, — негромко сказал Таэрион.

— Я тебя знаю. — Старик шагнул ближе, вгляделся. Глаза у него были острые, несмотря на возраст. — Я тебя помню ещё мальчишкой. Ты сын Кардона. Таэрион.

Таэрион не подтвердил и не опроверг. Просто смотрел.

Старик вдруг согнулся — не в поклоне, скорее просто осел, как будто что-то внутри него наконец отпустило после долгого напряжения. Плечи затряслись. Он не плакал — или плакал, в темноте было не разобрать.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Восемнадцать лет я думал что ты мёртв.

— Я жив, — сказал Таэрион тихо.

— Вижу. — Старик выпрямился, вытер лицо рукавом. — Зачем вернулся?

Таэрион посмотрел на него. На рваный плащ, на миску на земле, на руки — когда-то крепкие руки воина, теперь изработанные и пустые.

— За своим, — сказал он.

Старик долго молчал. Потом кивнул — медленно, как будто взвешивал каждое слово которое собирался сказать.

— Тогда тебе нужно знать всё. — Он покосился по сторонам и понизил голос до шёпота. — Но не здесь. Здесь у стен есть уши. Здесь всегда есть уши.

Конец второй главы

Глава 3. Старый воин

Орвас шёл быстро для своего возраста.

Таэрион не ожидал этого — глядя на рваный плащ и согнутую спину думал что придётся подстраиваться под медленный шаг. Но старик двигался уверенно, без колебаний, выбирая путь в темноте как человек который знает каждый камень.

— Далеко? — тихо спросил Таэрион.

— Нет. Есть место. — Орвас не оборачивался. — Раньше там был загон для лошадей. Теперь пустой. Патрули туда не ходят — нечего охранять.

— Часто патрулируют?

— Каждую ночь. Четыре смены. Гуннар боится темноты. — В голосе старика не было насмешки — только усталая констатация. — Восемнадцать лет боится. И правильно делает.

Они вышли за крайние кругосветы. Здесь трава была выше, воздух холоднее. Орвас свернул за полуразвалившуюся изгородь и остановился. Огляделся. Прислушался. Потом опустился на бревно у старой кормушки.

Таэрион сел напротив.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. В темноте лицо Орваса было почти неразличимо — только белые брови да блеск глаз.

— Ты изменился, — сказал старик наконец.

— Восемнадцать лет.

— Не в этом. — Орвас покачал головой. — Ты стал тяжелее. Внутри. Это видно.

Таэрион не ответил.

— Я помню тебя мальчишкой, — продолжил старик. — Ты всегда был с книгой. Все смеялись — сын Кардона, а воевать не умеет, только читает. — Он помолчал. — Потом ты уехал в Академию. Потом… всё случилось. Кардон объявил что тебя казнили.

— Ты верил?

Орвас помолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не верил. Кардон плакал когда объявлял. Я видел. А правители не плачут по казнённым предателям.

Таэрион опустил голову. Что-то в груди сжалось и отпустило — как бывает когда долго несёшь тяжёлое и наконец кладёшь на землю.

— Расскажи мне про Валхеллу, — сказал он. — Всё что знаешь.

Орвас вздохнул — долго, как человек который не знает с чего начать потому что начало было слишком давно.

— Гуннар пришёл тихо, — начал он. — Это первое что нужно понять. Он не завоёвывал — он вошёл как гость. Твой отец сам его позвал. После того как ты… после объявления — Кардон сломался. Это я видел своими глазами. За одну ночь стал другим человеком. Гуннар был рядом, говорил правильные слова, помогал. Умный был. Очень умный.

— Шанду помогал ему.

Орвас резко поднял голову.

— Ты знаешь про Шанду?

— Знаю.

Старик долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, как будто это всё объясняло.

— Шанду. Да. Он был при твоём отце тридцать лет. Все доверяли ему как себе. — Голос Орваса стал тише. — Когда Кардон умер и Гуннар объявил себя Расичем Шанду стоял рядом. Первый подтвердил законность. Старейшины не посмели возразить — если Шанду говорит что так надо значит так надо. Так они думали.

— А кругосветы? — спросил Таэрион. — Почему стоят?

— Гуннар запретил переходы. Сказал — незачем кочевать, нужно строить. Говорил красиво. Про стабильность, про будущее. Народ устал от скитаний — согласился. — Орвас посмотрел куда-то в темноту. — А потом оказалось что стоячий народ легче считать. Легче контролировать. Легче забирать у него зерно и скот.

— Оружие?

— Собрал на третий год. Сказал — незачем простым людям держать мечи, для этого есть стража. Народ опять согласился. Устал. Запуган. — Орвас сжал кулаки на коленях. — Я не согласился. Спрятал свой меч. Он у меня до сих пор есть — только уже не знаю смогу ли поднять.

Таэрион смотрел на старика. На руки, которые когда-то держали оружие. На плечи, которые ещё помнили как это — стоять прямо.

— Сколько таких как ты? — спросил он. — Кто помнит. Кто не согласился внутри.

— Немного. — Орвас покачал головой. — Молодые не знают другой жизни. Им уже тридцать — а они никогда не видели Валхеллы в движении. Для них кругосветы это просто дома. Странные дома на колёсах — и всё. Средние — те что помнят — сломлены или напуганы. Остались только старики. А старики долго не живут.

— Но живут.

Орвас посмотрел на него. Потом усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Живут, — согласился он. — Назло.

Таэрион открыл рот чтобы спросить про Элори — но Орвас вдруг поднял руку.

Стоп.

Таэрион замер.

Где-то слева — шаги. Не одна пара. Две, может три. Мерные, тяжёлые — люди в сапогах идут не таясь, знают что здесь их земля.

Патруль

Орвас уже двигался — беззвучно, удивительно быстро для своего возраста, пригнувшись за кормушку. Таэрион скользнул следом, прижался к старому дереву, задержал дыхание.

Шаги приближались.

Между досками изгороди проступили силуэты — двое. Факел у одного, копьё у другого. Шли вдоль внешней границы лагеря, переговаривались вполголоса. Слов было не разобрать — только ленивый тон людей которые делают привычное и давно неинтересное им дело.

Таэрион не двигался.

Орвас рядом не дышал.

Патруль прошёл мимо. Шаги удалялись. Свет факела скользнул по траве и пропал за поворотом.

Они ещё долго сидели неподвижно. Потом Орвас медленно выпрямился — по суставам хрустнуло — и тихо выдохнул.

— Каждую ночь, — повторил он шёпотом. — Восемнадцать лет каждую ночь.

Таэрион поднялся. Посмотрел в сторону куда ушёл патруль. Потом на Орваса.

— Мне нужно вернуться к семье, — сказал он тихо. — Завтра ночью снова. Ты расскажешь остальное.

Орвас кивнул. Потом, когда Таэрион уже повернулся уходить, негромко сказал:

— Она жива.

Таэрион остановился.

— Элори. Твоя мать. — Орвас смотрел на него в темноте. — Больна. Давно. Но жива. Я думал ты захочешь знать.

Таэрион стоял спиной к нему. Долго.

— Где она? — спросил он наконец. Голос был ровный — слишком ровный.

— Завтра, — сказал Орвас. — Завтра расскажу всё.

Конец 3 главы

Глава 4. Землянка

Дети уснули быстро.

Кирани — ещё до того как Лира успела укрыть её вторым одеялом. Тариан держался дольше — лежал с открытыми глазами, смотрел в низкий отолок землянки, думал о чём-то своём. Потом и он затих.

Лира задула одну свечу из двух. Вторую оставила — совсем в темноте здесь было неуютно, земляные стены давили.

Она вышла наружу.

Таэрион сидел у входа на плоском камне. Смотрел в сторону холмов — туда где за темнотой и расстоянием угадывалась Валхелла. Лира села рядом. Не вплотную — чуть в стороне, плечом к плечу.

Ночь была тихой. Где-то далеко кричала ночная птица — раз, другой, потом замолчала. Небо над холмами было тёмным и глубоким, звёзды стояли неподвижно.

Они молчали.

Лира не спрашивала что он видел. Не спрашивала что узнал, что думает, что будет дальше. Она умела молчать рядом — это было одним из первых что он в ней заметил, ещё тогда, в другой жизни, когда он был просто Себаем и косил сено на отцовском поле.

Прошло какое-то время.

— Землянка хорошая, — сказал он наконец. — Сухая.

— Тариан нашёл в углу старый горшок, — ответила Лира. — Обрадовался как будто клад.

— Он всегда радуется таким вещам.

— В тебя

Таэрион чуть повернул голову. Лира смотрела вперёд — на те же холмы, на те же звёзды.

— Я в детстве горшкам не радовался.

— Ты в детстве радовался книгам. Это хуже. — В её голосе была едва слышная улыбка. — Книги тяжелее возить.

Он негромко усмехнулся. Первый раз за этот день.

Лира чуть сдвинулась — совсем немного, почти незаметно. Плечо к плечу стало теплее.

Таэрион смотрел на холмы. Думал о том что увидел сегодня ночью. О народе который разучился двигаться. О старике который восемнадцать лет сидел на земле у колеса кругосвета и ждал. О детях которые спят за его спиной и не знают куда занесла их судьба.

Он поднял руку и осторожно, как будто боясь спугнуть что-то хрупкое, убрал прядь волос с её лица. Лира не шевельнулась. Только чуть прикрыла глаза.

— Я не знаю сколько это займёт, — сказал он тихо. — Месяцы. Может больше.

— Я знаю.

— Это будет опасно.

— Я знаю, — повторила она.

— Дети—

— Таэрион. — Она наконец повернулась к нему. Посмотрела прямо — спокойно, без страха, без упрёка. Просто смотрела. — Я знаю всё это. Я знала когда мы выезжали. Я знала ещё раньше — когда ты сказал что хочешь вернуться.

Он смотрел на неё.

— Тогда зачем поехала.

— Потому что ты бы поехал один, — сказала она просто. — А одному незачем.

Он не нашёл что ответить. Просто взял её руку — она была прохладной, немного шершавой от лука и работы — и сжал. Лира не убрала руку. Сжала в ответ.

Они сидели так долго. Звёзды медленно двигались над холмами. Свеча в землянке догорала — тёплый свет чуть вздрагивал в проёме входа.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказала Лира наконец. — Не про Валхеллу. Просто что-нибудь.

Таэрион подумал.

— В Академии был старый садовник, — сказал он. — Никто не знал его имени. Все звали просто — старик. Он каждое утро поливал один куст у восточной стены. Маленький, кривой, ничего особенного. Я однажды спросил его зачем — там же тень, ничего не вырастет. Он сказал — растёт. Просто медленно.

Лира слушала.

— Я тогда не понял, — продолжил Таэрион. — Думал — чудак. А потом, чуть погодя, куст зацвёл. Один раз, на два дня. Белые цветы. Мелкие совсем. Но зацвёл.

— А садовник?

— Стоял рядом и смотрел. Больше ничего.

Лира помолчала.

— Хорошая история, — сказала она тихо.

— Да, — согласился Таэрион.

Где-то за холмами снова крикнула птица. Потом стихло.

Лира положила голову ему на плечо. Он не шевельнулся — только чуть крепче сжал её руку.

Землянка за спиной дышала тихим сном детей. Холмы впереди молчали. Валхелла ждала.

Но сейчас — прямо сейчас — был только этот камень, это плечо, эта рука в его руке.

Этого было достаточно.

Конец 4 главы

Глава 5. Цена ожидания

Они встретились в том же месте.

Орвас пришёл раньше — сидел на бревне, завернувшись в плащ, и смотрел на звёзды. Когда Таэрион бесшумно появился из темноты старик даже не вздрогнул.

— Ждал, — сказал он просто.

— Долго?

— Нет. — Орвас опустил взгляд со звёзд. — Я давно не сплю по ночам. Привык.

Таэрион сел напротив. Сегодня он пришёл один — Лира осталась с детьми в укрытии за холмами, в двух часах хода от лагеря. Место они выбрали вчера утром — старая пастушья землянка, заросшая кустарником, невидимая с дороги.

— Элори, — сказал он без предисловий. — Где она?

Орвас помолчал. Потёр ладони — то ли от холода, то ли собираясь с мыслями.

— Её кругосвет стоит в центре лагеря. — Он говорил тихо, размеренно. — Гуннар не тронул его. Оставил на том же месте где он всегда стоял при Кардоне. Даже покрасил заново на третий год — говорят сам распорядился. Красивый жест.

— Жест, — повторил Таэрион.

— Именно. Жест. Все видят — Гуннар чтит вдову правителя, заботится о ней. А то что при этом двое его людей дежурят у входа круглые сутки — это так, для её же безопасности. Она ведь больна, слаба. Мало ли что.

Таэрион смотрел на него.

— Он держит её как доказательство, — сказал он.

— Да. Пока она жива и у всех на виду — Гуннар законный правитель который милосердно позаботился о старой хозяйке. Если она умрёт — он устроит пышные похороны и будет скорбеть громче всех. В любом случае он выиграет.

— А если она заговорит?

— Она не говорит. — Орвас покачал головой. — Давно. Болезнь забрала голос раньше чем всё остальное. Люди думают что она просто угасает. Те кто видел её в последний раз говорят — лежит, смотрит в потолок. Узнаёт ли кого — неизвестно.

Что-то сжалось в груди у Таэриона — резко, как удар. Он не показал этого. Только чуть сильнее сжал колени руками.

— Я должен её увидеть.

— Знал что скажешь. — Орвас посмотрел на него прямо. — И скажу тебе прямо — сейчас это невозможно.

— Почему

— Двое у входа это только те что видны. Есть ещё один внутри — он живёт там постоянно, якобы слуга. Шанду поставил его три года назад когда Элори совсем слегла. — Старик поднял палец. — Плюс центр лагеря — это не окраина. Там всегда люди. Чужое лицо заметят сразу.

— Я могу войти под другим именем. Как лекарь, как торговец.

— Можешь. — Орвас кивнул. — Но не сейчас. Гуннар на прошлой неделе ужесточил проверки на въезде — кто-то из соседнего селения рассказал что видел чужаков в окрестностях. — Он многозначительно посмотрел на Таэриона. — Ищут. Пока не знают кого. Но ищут.

Таэрион молчал.

Ждать. Он знал что это правильно. Знал что Орвас прав. Но восемнадцать лет он не знал жива ли мать — и теперь когда она была в двух часах ходьбы сидеть и ждать казалось почти невыносимым.

— Сколько, — спросил он наконец.

— Недели две. Может три. Пока проверки не ослабнут. — Орвас помолчал. — Она держится. Орвас бывает рядом — я передаю ей еду через одну женщину которой доверяю. Элори знает что за ней смотрят. Она терпеливая. Всегда была.

— Да, — сказал Таэрион тихо. — Всегда была.

Они помолчали.

— Расскажи мне про Гуннара, — сказал Таэрион наконец. — Как он правит. Чего боится. Где слабые места.

Орвас чуть прищурился — как человек который ждал именно этого вопроса.

— Гуннар умный, — начал он. — Это первое что нужно понять и никогда не забывать. Он не жестокий без причины — жестокость привлекает внимание, создаёт мучеников. Он предпочитает другое. Усталость. Он изматывает людей медленно — налогами, запретами, мелкими унижениями которые по отдельности кажутся терпимыми. А вместе превращают человека в скот который только ест и спит.

— Шанду управляет им?

— Шанду направляет. — Орвас покачал головой. — Гуннар не марионетка — у него есть своя воля и своя гордость. Но Шанду знает этот народ лучше чем сам Гуннар. Знает кого бояться, кого купить, кого сломать. Он как тень — невидимый но везде.

— Где он сейчас?

— При Гуннаре. Всегда при Гуннаре. — Орвас помолчал. — Есть одна вещь которую ты должен знать. Гуннар боится одного.

— Чего?

— Призрака. — Старик посмотрел на него. — Твоего призрака. Восемнадцать лет прошло — а он до сих пор иногда спрашивает у Шанду — точно ли мёртв. Точно ли казнили. Шанду каждый раз подтверждает. Но Гуннар спрашивает снова. — Орвас чуть улыбнулся — едва заметно. — Значит где-то внутри он не верит.

Таэрион медленно кивнул.

— Значит призрак ему и нужен, — сказал он тихо — скорее себе чем Орвасу.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Ты уже думаешь как действовать.

— Думаю

— Тогда скажу ещё одно. — Орвас наклонился чуть вперёд, голос стал совсем тихим. — Народ сломлен — но не мёртв. Я вижу это. Молодые не знают другой жизни но чувствуют что что-то не так. Среднее поколение помнит — и ненавидит молча. Нужна только искра Таэрион. Просто искра.

Таэрион смотрел в темноту за изгородью. Где-то далеко — в двух часах хода — спали его дети. Лира не спала, он знал. Сидела у входа в землянку и смотрела в ту сторону откуда он должен был вернуться.

А ещё дальше — в центре лагеря — лежала его мать и смотрела в потолок.

— Две недели, — сказал он наконец.

— Может три, — осторожно добавил Орвас.

— Две, — повторил Таэрион. — Я найду способ.

Орвас посмотрел на него долго. Потом кивнул.

— Найдёшь, — согласился он. — Ты всегда находил.

Конец 5 главы

Глава 6. Мать

Орвас пришёл к землянке на рассвете.

Таэрион не спал — сидел у входа, смотрел как светлеет небо над холмами. Услышал шаги издалека, узнал — старик ходил тяжело, с характерным скрипом левого колена.

— Рано, — сказал Таэрион.

— Придумал кое-что, — ответил Орвас и опустился рядом на камень. — Слушай.

Лира вышла из землянки через несколько минут — молча встала в проёме. Орвас говорил тихо и коротко. Утром меняется стража — новая смена первые полчаса сонная и невнимательная. Есть женщина которой я доверяю — она иногда носит Элори еду под видом помощницы. Если Лира войдёт как целительница с детьми — стража пропустит. Семья с детьми не вызывает вопросов. Потом под предлогом свежего воздуха выведет Элори наружу. А там — мой дом рядом.

Когда он замолчал Лира спросила только одно.

— Когда?

— Завтра утром, — сказал Орвас. — Лучшего времени не найти.

Лира кивнула и ушла обратно в землянку. Таэрион смотрел ей вслед.

— Она смелая женщина, — сказал Орвас тихо.

— Да, — согласился Таэрион. — Всегда была.

Таэрион не спал всю ночь.

— —

Лира вошла в лагерь через главный въезд.

Она шла уверенно — не быстро, не медленно, как человек который знает куда идёт и зачем. За плечом — холщовая сумка с травами и склянками, которые собрали накануне вечером. Рядом — Тариан и Кирани, притихшие, серьёзные. Орвас предупредил — дети делают любого взрослого обычным. Семья с детьми не вызывает вопросов.

Стража на въезде скользнула по ним взглядом. Один зевнул. Пропустили.

Лира шла через лагерь не глядя по сторонам — только вперёд, только к центру. Кирани держалась за её руку. Тариан шёл чуть сзади и молчал — он один знал куда они идут и зачем.

Кругосвет Элори стоял там где и сказал Орвас — в самом центре, немного в стороне от остальных. Выкрашенный заново, с резными ставнями. Красивый. Как клетка украшенная для вида.

У входа — двое. Один сидел на чурбане, второй стоял прислонившись к колесу. Оба смотрели на Лиру без особого интереса.

— Целительница, — сказала она спокойно. — Орвас попросил посмотреть на старую хозяйку. Говорит совсем плохо стало.

Стражники переглянулись. Один пожал плечами — Орваса в лагере знали, старик был безобидным.

— Долго не задерживайся, — сказал тот что сидел.

Лира кивнула и вошла.

— —

Таэрион ждал в доме Орваса.

Старик жил в маленьком кругосвете на самой окраине — тесном, низком, пахнущем деревом и старостью. Таэрион сидел в углу на низкой скамье и смотрел на дверь. Орвас сидел напротив и молчал. Говорить было не о чем — оба знали что осталось только ждать.

Время шло медленно.

Потом за дверью послышались шаги — лёгкие, осторожные. Таэрион встал.

Дверь открылась.

Лира вошла первой. За ней — Тариан с Кирани. А за ними, опираясь на руку Лиры, медленно переступила порог женщина.

Таэрион не сразу узнал её.

Он помнил мать другой — прямой, быстрой, с острым взглядом который замечал всё. Эта женщина была маленькой и лёгкой как будто из неё вынули что-то важное. Седые волосы убраны назад. Лицо — тонкое, почти прозрачное. Руки — те самые руки которые когда-то плели ему волосы и перевязывали разбитые колени — сейчас держались за Лирину руку как держатся за единственную опору.

Она подняла глаза.

И сразу — без паузы, без сомнения — посмотрела прямо на него.

Узнала

Таэрион не успел ничего сказать. Элори сделала шаг вперёд — неверный, слабый — и он шагнул навстречу и поймал её раньше чем она упала. Она была лёгкой. Невыносимо лёгкой.

Она не плакала. Только вцепилась в него руками — крепко, совсем не слабо — и уткнулась лицом ему в плечо. Он почувствовал как она дышит — часто, прерывисто, как человек который долго бежал и наконец остановился.

— Мама, — сказал он тихо. Первый раз за восемнадцать лет.

Она не ответила — голоса не было давно. Но руки сжались крепче.

Они стояли так долго. Орвас смотрел в сторону. Лира увела детей к дальней стене — Кирани смотрела широко открытыми глазами, Тариан — опустив голову.

Потом Элори чуть отстранилась. Подняла руку — медленно, с усилием — и коснулась его лица. Провела ладонью по щеке, по лбу. Как будто читала его пальцами — проверяла что он настоящий.

Таэрион не двигался.

Она смотрела на него. В глазах не было слёз — только что-то тихое и огромное для чего не было слов. Потом взгляд скользнул за его плечо — на Лиру, на детей. Таэрион обернулся.

— Это Лира, — сказал он. — Моя жена. — Помолчал. — А это Тариан. И Кирани.

Тариан шагнул вперёд — неловко, но прямо. Поклонился.

— Бабушка, — сказал он тихо. Первый раз произнёс это слово — и оно прозвучало непривычно и правильно одновременно.

Элори смотрела на внуков долго. Потом на её лице что-то дрогнуло — медленно, как лёд по весне — и она улыбнулась. Беззвучно, одними губами.

Таэрион отвернулся.

Орвас деликатно кашлянул.

— Долго нельзя, — сказал он негромко. — Стража скоро начнёт спрашивать.

Таэрион кивнул. Подвёл мать к скамье, помог сесть. Сел рядом. Взял её руку.

— Я вернулся, — сказал он. — Я здесь. — Помолчал. — Я всё исправлю.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сжала его руку — один раз, крепко — и отпустила. Как будто сказала всё что хотела сказать.

Лира уже стояла у двери.

— Пора, — сказала она тихо.

Таэрион встал. Посмотрел на мать — маленькую, сидящую прямо несмотря на всё, с тем же острым взглядом который он помнил. Болезнь забрала у неё многое. Но не это.

— Я приду снова, — сказал он.

Она кивнула. Один раз. Уверенно.

— —

Они уходили порознь — сначала Лира с детьми, потом через время Таэрион через другой выход. Орвас проводил его до окраины и остановился.

— Она ждала, — сказал старик. — Всё это время ждала. Я видел.

Таэрион не ответил. Смотрел на холмы впереди.

— Долго ей осталось? — спросил он наконец. Голос был ровный.

Орвас помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но то что сегодня произошло — это ей нужно было. Может больше чем любое лекарство.

Таэрион кивнул. Пошёл вперёд.

Орвас смотрел ему вслед пока он не скрылся за холмом.

Конец 6 главы

Глава 7. Дым

Агна не спала.

Она никогда не спала крепко в эти ночи — тридцать лет прожито, а сон всё равно чуткий, как у зверя. Особенно когда дежурила у старой Карды. Особенно в последние недели.

Элори лежала тихо. Дышала — медленно, с длинными паузами между вдохами которые Агна научилась считать. Три года она приходила сюда каждый день. Три года смотрела как эта женщина угасает — достойно, без жалоб, с прямой спиной даже лёжа.

Агна сидела у изголовья и штопала что-то при свече. За стенкой кругосвета была ночь — тихая, без ветра.

В какой-то момент она подняла глаза.

Элори смотрела в потолок. Как всегда. Но что-то было другим — Агна не сразу поняла что. Потом поняла.

Она улыбалась.

Не той слабой гримасой которая иногда появлялась когда Агна приносила еду. По-настоящему улыбалась — тихо, как человек который вспомнил что-то хорошее и унёс это с собой.

Агна встала. Подошла. Взяла руку Элори — она была тёплой и лёгкой.

И неподвижной

Агна долго стояла так. Свеча горела. За стенкой была ночь. Потом она осторожно, бережно сложила руки Элори и накрыла её покрывалом до подбородка.

Вышла наружу.

Стражник у входа вскинул голову.

— Карда Элори умерла, — сказала Агна.

— —

Гуннара разбудили до рассвета.

Он не любил когда его будили. Знал это про себя — знал и не стеснялся. Сон был единственным временем когда можно было не думать, не взвешивать, не просчитывать. Поэтому когда за дверью раздался осторожный стук он сел на постели уже в плохом настроении.

— Что

Вошёл Шанду — тихо, как всегда, как будто не шёл а перетекал из одного места в другое. В руке свеча. Лицо — непроницаемое.

— Карда Элори умерла, — сказал он. — Ночью. Во сне.

Гуннар молчал несколько секунд.

Потом встал. Подошёл к окну. Долго смотрел в темноту за ставнями — ничего там не было, просто темнота, но он смотрел.

— Народ знает?

— Уже расходится весть.

— Быстро.

— Да, — согласился Шанду.

Гуннар повернулся. Посмотрел на советника — долго, изучающе.

— Это плохо или хорошо?

Шанду чуть наклонил голову.

— Зависит от того как поступить дальше.

— Я спрашиваю твоё мнение.

— Элори была Кардой. — Шанду говорил ровно, тщательно подбирая слова. — Для старого поколения она была последней живой нитью с прежним временем. Её смерть может всколыхнуть память. Старую боль. Старые вопросы.

— Значит плохо.

— Значит нужно действовать быстро и правильно. — Шанду поставил свечу на стол. — Похороны должны быть сегодня. Достойные. Вы должны присутствовать лично. Говорить о ней с уважением — и о Кардоне, и о прошлом Валхеллы. Народ должен видеть что вы чтите её память.

Гуннар слушал. Кивнул.

— Подготовь речь.

— Уже думаю над ней.

— Хорошую речь, Шанду. Такую чтобы старики плакали.

Шанду поклонился.

— Будет сделано.

Гуннар снова повернулся к окну. За ставнями начинало светать — едва заметно, самый краешек рассвета.

— И ещё, — сказал он не оборачиваясь. — Усиль наблюдение в эти дни. Смерть Карды — это момент когда люди становятся сентиментальными. Сентиментальные люди говорят лишнее.

— Понимаю

— Иди

Шанду вышел так же бесшумно, как вошёл. Гуннар остался один. Смотрел на рассвет.

Элори умерла.

Он думал об этом спокойно — без радости, без сожаления. Просто факт. Она была частью этого места, частью его власти над ним — живое напоминание народу что он достаточно милосерден чтобы не тронуть вдову прежнего правителя. Теперь этой части не было.

Ничего. Шанду прав. Нужно действовать быстро и правильно.

Он начал одеваться.

— —

Весть разошлась по лагерю ещё до рассвета.

Агна сама не понимала как — она сказала только стражнику, тот послал другого за старшим, но к тому времени как небо начало светлеть люди уже выходили из кругосветов. Молча. Без команды. Просто выходили и стояли.

Старики снимали шапки.

Женщины средних лет — те что помнили как Карда Элори объезжала лагерь верхом, как решала споры, как говорила тихо и без лишних слов и все слушались — эти женщины плакали не стесняясь. Молодые смотрели на них и не понимали до конца почему — но чувствовали что что-то важное ушло. Что-то что было здесь до Гуннара, до запретов, до каменных улиц и ленивой стражи.

Орвас узнал от Агны — та прибежала к нему первому. Он долго сидел молча. Потом встал, надел свой лучший плащ — старый, протёртый на локтях, но когда-то дорогой — и вышел.

— —

На рассвете он пришёл к землянке.

Таэрион уже стоял у входа. Увидел лицо Орваса — и всё понял ещё до того как тот открыл рот.

— Ночью, — сказал Орвас тихо. — Тихо. Агна говорит — улыбалась.

Таэрион ничего не сказал. Смотрел куда-то мимо старика — на холмы, на светлеющее небо.

— Гуннар устраивает похороны к полудню. Сам будет присутствовать.

Молчание

Из землянки вышла Лира. Посмотрела на мужа. На Орваса. Всё поняла без слов.

— Мы пойдём, — сказала она тихо. — Я и дети. Как простые жители. Никто не обратит внимания.

Таэрион посмотрел на неё.

— Это опасно.

— Нет. — Она покачала головой. — Опасно тебе идти. Нам — нет. Мы чужие лица в толпе.

Он молчал долго. Потом кивнул.

— —

Лира вошла в лагерь с детьми когда солнце стояло уже высоко.

Народу было много — больше чем она ожидала. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и молчали. Лира провела детей поближе — не в первые ряды, но так чтобы было видно.

Погребальный костёр был сложен в центре лагеря — высокий, аккуратный. Рядом с ним — кругосвет Элори, с открытыми ставнями. У входа стояли люди Гуннара в чистых плащах.

Потом появился он сам.

Гуннар шёл медленно — не потому что спешить было некуда, а потому что умел ходить так чтобы его замечали. Высокий, широкоплечий, в тёмном плаще без украшений — специально, Лира это почувствовала сразу. Никакой роскоши. Только скорбь.

За ним — Шанду.

Лира увидела его и на мгновение перестала дышать.

Она узнала это лицо. Видела его один раз — мельком, когда спасала Таэриона у реки. Но не забыла. Такие лица не забываются.

Это он убил ее отца.

Шанду шёл за Гуннаром тихо и спокойно — с видом человека у которого нет никаких причин для беспокойства. Опущенные глаза. Сложенные руки. Скорбящий советник на похоронах уважаемой женщины.

Лира почувствовала как Кирани сжала её руку — крепче обычного. Посмотрела на дочь. Кирани смотрела на неё — не на костёр, не на Гуннара — на неё. Что-то почувствовала.

Лира разжала пальцы. Выдохнула медленно. Снова сжала руку дочери — уже спокойно, уверенно.

Не сейчас.

Гуннар остановился у костра. Обвёл взглядом толпу — медленно, не торопясь. Люди замерли.

Он заговорил.

— Валхелла потеряла сегодня больше чем просто женщину, — сказал он. Голос был низким, ровным, хорошо поставленным. — Она потеряла память. Живую память о том каким был этот народ в лучшие свои времена.

Лира слушала. Рядом стоял Тариан — напряжённый, с плотно сжатыми губами. Кирани держалась за её руку.

— Карда Элори была женщиной достойной величайшего уважения, — продолжал Гуннар. — Она пережила многое. Потери которые сломили бы любого. Она потеряла мужа. Потеряла сыновей. — Он сделал паузу. — И всё же она оставалась прямой. Оставалась Кардой до последнего дыхания. Это редкость. Это то чему все мы можем учиться.

В толпе кто-то всхлипнул.

— Я скорблю вместе с вами, — сказал Гуннар. — Как правитель этого народа — скорблю. Как человек который имел честь знать её — скорблю. Валхелла не забудет Карду Элори. Я обещаю это.

Он замолчал. Опустил голову.

Тишина была такой что Лира слышала как потрескивает разгорающийся костёр.

Лира смотрела на Гуннара — на правильную скорбь на правильном лице — и думала о том что этот человек держал Элори под стражей три года. Что его люди стояли у её двери днём и ночью. И сейчас он скорбел. Громче всех.

А Шанду стоял за его плечом и молчал. Тихий. Незаметный. Живой.

Когда Гуннар замолчал и толпа зашевелилась Лира заметила ещё одного человека.

Стоял чуть в стороне от остальных — один, без свиты. Одет скромно, ничего лишнего. Но плащ был застёгнут на пряжку с гербом которую Лира не знала. Мужчина не плакал, не разговаривал с соседями. Просто стоял и смотрел на костёр — спокойно, как человек выполняющий поручение.

Когда церемония закончилась он первым ушёл.

Лира проводила его взглядом. Потом перевела глаза на Гуннара — тот уже принимал соболезнования от старейшин, говорил что-то тихо, кивал. Шанду стоял рядом и молчал.

Она смотрела на них обоих и думала что не знает кто из этих двоих опаснее.

Тариан тронул её за рукав. Она посмотрела на сына. Он не сказал ничего — только смотрел на Гуннара с таким выражением что Лира тихо сжала его плечо. Удерживая.

Не сейчас.

Костёр разгорался. Дым пошёл вверх — прямо, без ветра.

— —

На холме Таэрион видел этот дым.

Он стоял один — Орвас ушёл в лагерь, сказал что должен быть там. Таэрион не возражал.

Дым поднимался прямо и ровно. Таэрион смотрел на него не отрываясь.

Там внизу стоял Гуннар и говорил правильные слова. Там стояла Лира с детьми среди чужих людей. Там горел костёр.

А он стоял здесь.

Призрак не приходит на похороны собственной матери. Призрак смотрит издалека на дым.

Он помнил её руки. Как она коснулась его лица в доме Орваса — медленно, как будто читала пальцами. Как сжала его руку один раз и отпустила. Как улыбнулась внукам — беззвучно, одними губами.

Она дождалась. Увидела. И ушла с улыбкой.

Таэрион закрыл глаза.

Стоял так долго. Ветер тронул траву на холме — тихо, едва слышно.

Потом услышал шаги снизу — лёгкие, знакомые. Открыл глаза.

Лира поднималась по склону. Тариан и Кирани — за ней. Тариан шёл с опущенной головой. Кирани несла в руке что-то маленькое — полевой цветок, сорванный где-то по дороге.

Они подошли и встали рядом. Кирани протянула цветок отцу.

Таэрион взял. Посмотрел на него. Маленький, белый, уже чуть помявшийся.

Опустился на колено и положил цветок на землю — здесь, на холме, откуда был виден дым.

Больше ничего сделать было нельзя.

Они стояли вчетвером и смотрели пока дым совсем не растаял в небе.

— —

Вечером пришёл Орвас.

Таэрион сидел у входа в землянку. Орвас сел рядом. Долго молчал.

— Народ сегодня другой, — сказал он наконец. — Смерть Карды что-то разбудила. Старое что-то. — Помолчал. — Гуннар это тоже почувствовал. Я видел его лицо когда он уходил. Не ожидал что так много людей придёт. Что так будут плакать.

— Был там один, — добавил Орвас помолчав. — С пряжкой Нифльгарда на плаще. Я узнал герб. Постоял, посмотрел на костёр и ушёл первым. Говорят Гуннар принял его ещё до церемонии — соболезнования от Моргена.

Таэрион помолчал.

— Соболезнования, — повторил он тихо.

— Да, — сказал Орвас. — Так говорят.

Помолчали

— Шанду был там, — сказала Лира тихо. Она до этого молчала весь вечер.

Таэрион посмотрел на неё.

— Знаю.

— Стоял и скорбел. — Она помолчала. — Красиво скорбел.

Больше она ничего не сказала. Но Таэрион видел — потому как она держала руки, потому как смотрела в темноту — что внутри у неё что-то изменилось сегодня. Стало тверже.

— Гуннар говорил хорошо, — сказал Тариан. Он сидел чуть поодаль. — Красиво говорил. Я чуть сам не поверил.

Таэрион посмотрел на сына.

— Это опасней чем плохой правитель, — сказал он тихо. — Тот кто умеет говорить красиво и лжёт при этом — опасней того кто просто жесток. Запомни это.

Тариан кивнул. Медленно — как человек который не просто соглашается а действительно запоминает.

Орвас смотрел на них троих и молчал.

— Ты говорил про искру, — сказал Таэрион наконец.

— Говорил.

— Она уже есть.

Орвас кивнул — медленно, уверенно.

— Есть, — согласился он.

Таэрион встал. Посмотрел на тёмные холмы.

— Хватит ждать, — сказал он.

Конец 7 главы

Глава 8. Рукопожатие на пепле

Граница между Валхеллой и Нифльгардом всегда была местом, где пахло сталью и страхом. Но сегодня здесь пахло мёдом и дорогими благовониями.

В большом шатре, поставленном точно на меже двух земель, было прохладно. Гуннар сидел в резном кресле, глядя на человека напротив. Морген, правитель Нифльгарда, выглядел старше, чем при их последней тайной встрече, но в его глазах по-прежнему блестела та холодная расчетливость, которая сделала его хозяином каменных городов.

Морген неспешно пригубил напиток из золотого кубка.

— Элори мертва, — сказал он, и это не было вопросом. — Шанду подтвердил.

— Ночью. Тихо, — ответил Гуннар. — Народ скорбит. Похороны прошли… удачно. Я сказал всё, что они хотели услышать.

Морген едва заметно усмехнулся.

— Теперь нам не нужно играть в прятки, сын. Пока эта женщина была жива, в людях теплилась надежда на возвращение старой крови. Теперь старая кровь остыла в костре. Настало время для новой истории.

Гуннар подался вперед.

— Ты уверен, что они примут перемирие? Триста лет мы резали друг другу глотки.

— Они примут его, потому что они устали, — отрезал Морген. — Мы объявим, что в знак уважения к памяти великой Элори я прощаю твое «изгнание». Мы скажем, что её смерть открыла нам глаза на бессмысленность вражды. Мы предложим им мир, торговлю и защиту. И они купят это, Гуннар. Купят за миску похлебки и право не оглядываться по ночам.

— А Валхелла? — Гуннар прищурился.

— Валхелла станет жемчужиной в короне Нифльгарда. Ты останешься правителем, но налоги будут идти в мою казну, а твои воины станут моими пограничниками. — Морген встал и подошел к карте на столе. — Мы объединим наши земли. Больше никаких кочевий. Никаких кругосветов. Мы построим здесь дороги и заставы.

Гуннар тоже встал. Он чувствовал, как власть, о которой он мечтал, наконец становится абсолютной, пусть и под крылом отца.

— Значит, завтра мы объявим об этом?

— Завтра, — кивнул Морген. — На рассвете. Это будет «Великое Примирение».

Таэрион узнал об этом через два дня, когда Орвас буквально ввалился в землянку, бледный и запыхавшийся.

— Они празднуют, — выдохнул старик, опускаясь на сундук. — Таэрион, они празднуют «Мир».

Таэрион, который в это время разбирал с Тарианом чертежи патрулей, замер.

— Какой мир, Орвас?

— Морген прислал гонцов. Гуннар объявил, что вражда закончена. Что теперь мы братья с Нифльгардом. Народ… народ радуется, Таэрион. Они выкатили бочки с медом. Они думают, что война ушла навсегда.

Тариан вскинул голову.

— Но это же ложь! Морген ненавидит нас, он всегда хотел наши пастбища!

Таэрион медленно выпрямился. В его глазах отразилось пламя свечи — холодное и острое.

— Это не мир, Тариан. Это капитуляция. Гуннар продает Валхеллу за право сидеть в своем кресле без страха. Он использует смерть моей матери как обертку для яда.

Он подошел к стене землянки и сорвал с крюка свой плащ.

— Они хотят перемирия? Хорошо. Мы дадим им такое перемирие, которое заставит Моргена пожалеть, что он вообще пересек границу.

— Что мы будем делать, отец? — спросил Тариан. В его голосе уже не было детского любопытства — только готовность.

— Мы не дадим им объединиться, — сказал Таэрион. — Если Гуннар хочет показать Моргену, что Валхелла усмирена, мы покажем ему, что она охвачена пламенем. Мы начнем с их «торгового пути». Завтра караваны Нифльгарда должны почувствовать, что земля Валхеллы под их ногами всё еще умеет гореть.

Лира, стоявшая в тени у очага, тихо добавила:

— Теперь они сами развязали нам руки. Если они объявили мир, значит, любые «разбойники» в лесах — это проблема Гуннара перед лицом его нового господина. Мы заставим их ссориться.

Таэрион кивнул.

— Именно. Мы станем той трещиной, из-за которой их союз развалится на куски.

Когда Орвас ушел, в землянке воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров. Таэрион сидел у стола, его пальцы машинально перебирали старые чертежи, но мысли были далеко.

Кирани подошла к нему и тихо положила руку на плечо.

— Папа, если наступил мир… значит, нам больше не нужно прятаться? Значит, мы сможем поставить свой кругосвет в долине, как остальные?

Таэрион посмотрел на дочь. В её глазах, несмотря на всё пережитое, еще теплилась надежда на простое, понятное детство. Он почувствовал, как к горлу подступил ком. Ему хотелось сказать «да», но ложь была бы сейчас опаснее меча Гуннара.

— Знаешь, как охотится степной паук, Кирани? — тихо спросил он.

Девочка покачала головой.

— Он не нападает сразу. Он плетет паутину, которая почти не видна на солнце. Муха думает, что летит по чистому полю, пока не чувствует, что её крылья прилипли. И чем больше она радуется свободе, тем сильнее запутывается.

Тариан, сидевший в углу и точивший наконечник копья, резко поднял голову.

— Морген — это паук. А Гуннар — тот, кто держит края паутины.

— Верно, — Таэрион встал и подошел к очагу. — То, что они называют «миром» — это просто способ связать нам руки без единого выстрела. Валхелла привыкла сражаться с врагом, которого видит. Но она не знает, что делать с врагом, который приходит с улыбкой и везет мёд.

Лира в это время разбирала травы. Она работала молча, но Таэрион видел, как напряжены её плечи. Она знала, что за этим «миром» последует уничтожение всего, что им дорого.

— Нам нужно показать людям, что паутина уже здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Пока они не уснули слишком крепко.

Таэрион подозвал сына.

— Тариан, завтра мы сменим тактику. Раньше я хотел просто выждать. Теперь мы начнем действовать. Гуннар пообещал Моргену безопасные дороги. Это его главное обещание. Если дороги станут опасными, Морген спросит с Гуннара. А если Гуннар начнет наказывать свой народ за «неспособность навести порядок» — народ начнет спрашивать с него.

— Мы пойдем к Старому Провалу? — в глазах Тариана вспыхнул азарт.

— Нет. Провал подождет. Сначала мы пойдем к южным колодцам. Там завтра будет проходить первый «посольский» караван с дарами. Мы не тронем людей. Мы сделаем так, чтобы их дары не доехали в сохранности.

Таэрион взял со стола тяжелый плащ и накинул его на плечи.

— Собирайтесь. Ночь будет долгой. Кирани, ты остаешься с матерью. Твоя задача — следить за дымом. Если увидишь три столба с южной стороны — значит, пора уходить глубже в лес.

Лира подошла к мужу и поправила ворот его плаща. Её взгляд был полон тревоги, но голос оставался твердым.

— Возвращайтесь до рассвета. Призрак должен исчезать вместе с туманом.

Таэрион кивнул, взял лук и жестом позвал сына. Они вышли в холодную ночную мглу. Глядя им вслед, Лира поняла: этот день официально закончил их изгнание и начал их войну. Войну не за трон, а за само право Валхеллы оставаться собой.

Над холмами висела полная луна, освещая долину, где в лагере Гуннара всё еще слышались отголоски праздничных песен. Люди праздновали свою погибель, не зная, что двое теней в лесу — их единственная надежда на спасение.

Конец 8 главы.

Глава 9. Горный шепот

Южные колодцы были стратегической точкой. Единственное место на протяжении тридцати миль, где караван мог напоить три сотни лошадей перед переходом через каменистое плато.

Капитан Брок, грузный мужчина с лицом цвета сырого мяса, ехал во главе кавалькады. За его спиной тянулись десять крытых фургонов — «дар примирения» от Нифльгарда. Там были ткани, мёд и стальные слитки. Морген не скупился: покупка целого народа требовала красивых жестов.

— Поторапливайтесь! — рявкнул Брок. — К закату мы должны быть на плато. Не хочу ночевать в этих холмах.

Стражники, молодые парни из Валхеллы, неохотно задвигались. Они были одеты в новую форму нифльгардского покроя, которая стесняла движения. Они не заметили двух теней, застывших среди серых камней на склоне выше.

— Видишь, Тариан? — прошептал Таэрион. — Они совершают главную ошибку. Они думают, что если их много, они в безопасности. Но толпа — это лишь большая мишень.

Тариан крепко сжимал лук. Его руки не дрожали, но сердце билось сильно.

— Когда начинаем?

— Сейчас. Но помни: мы не убиваем своих. Эти парни внизу — плоть от плоти нашего народа. Мы бьем по их уверенности.

Таэрион достал небольшую глиняную флягу с составом из Академии. Это было мощное слабительное на основе болотных трав. Через минуту тишину ущелья прорезал резкий свист. Тяжелая стрела вонзилась прямо в бочку с медом. Из наконечника повалил густой, едкий дым.

— Нападение! — закричал Брок.

Стражники заметались в дыму. Тариан, словно горная кошка, скользнул к колодцу, разбил флягу о внутреннюю стенку желоба и так же бесшумно исчез. Сверху посыпалась щебенка, создавая иллюзию сотен бегущих ног.

Через десять минут всё стихло. Дым рассеялся. На склонах никого не было.

— И это всё? — Брок вытер пот. — Жалкие разбойники.

Он приказал напоить лошадей. Они еще не знали, что через два часа у всего каравана начнется такая резь в животах, что воины не смогут держать поводья. А кони просто лягут на землю.

Два дня спустя в придорожной корчме на окраине лагеря двое стражников, вернувшихся из того каравана, сидели над кружками эля.

— Я тебе говорю, Миккель, это были не люди, — шептал один, оглядываясь. — Камни падали сами. А голос? Ты слышал шепот? «Валхелла не прощает предательства».

— Брок говорит, это просто лесные бродяги, — хмуро ответил второй.

— Бродяги не растворяются в воздухе! — Стражник перекрестился. — Люди говорят, это Призрак. Тот самый младший сын Гаэриона. Тот, кого старый Кардон вывел в степь и велел убить восемнадцать лет назад.

— Гаэрион сам отдал приказ, — кивнул Миккель, понизив голос. — Помнишь, как говорили? Что небо тогда почернело. Свои же руки подняли на свою кровь по приказу отца. Теперь он вернулся. Мертвые, которых предали собственные отцы, — самые страшные призраки. Они не успокоятся, пока земля не умоется кровью предателей.

— Гуннар тогда еще был у Моргена, он не видел той казни, — добавил первый. — Он не знает, с чем столкнулся. Он думает, что можно просто договориться с Нифльгардом и всё забудется. Но кровь Гаэрионов не забывает.

Они не знали, что за соседним столом, низко надвинув капюшон, сидел Орвас. Старик едва заметно улыбался.

Легенда о Призраке, которого предала собственная семья, начала расползаться по Валхелле быстрее лесного пожара. И в этой легенде Гуннар выглядел лишь жалкой марионеткой Нифльгарда, которая не понимает, что настоящие хозяева этой земли вернулись из небытия.

Главный кругосвет Гуннара был залит мягким светом нифльгардских ламп. На столе, среди карт и свитков, стоял кубок с напитком, к которому правитель не прикоснулся.

Капитан Брок стоял навытяжку, стараясь не морщиться от остаточных болей в желудке. Его рассказ о «тумане» и «голосах» в тишине шатра звучал нелепо.

— Значит, — Гуннар медленно поднял взгляд на капитана, — элитный отряд Валхеллы, усиленный моими лучшими людьми, был повержен… чем? Дымом и грязной водой?

— Мой господин, это было спланировано, — оправдывался Брок. — Они знали, куда бить. Они знали, когда мы расслабимся.

— Они? — Гуннар усмехнулся, глядя на Шанду, стоявшего у книжной полки. — Кто эти «они»? Горстка оборванцев, недовольных налогом? Или просто конокрады, которым повезло найти в горах залежи вонючей травы?

— Люди говорят разное… — Брок замялся. — Шепчутся о тенях. О том, что это кара за мир с Нифльгардом.

— Хватит! — Гуннар ударил ладонью по столу. — Твои люди наелись протухшего мяса и испугались собственной тени в тумане. Иди и скажи им: если еще раз караван задержится из-за «призраков», я найду капитана, который умеет отличать магию от обычного разбойничьего налета. В лесах полно дезертиров и тех, кто не хочет работать. Это просто банда, Брок. Обычная, смертная банда. Свободен.

Когда Брок вышел, Гуннар тяжело вздохнул и придвинул к себе кубок.

— Ты ему не поверил, — негромко заметил Шанду, не оборачиваясь.

— Поверил в то, что он напуган как девчонка, — отрезал Гуннар. — Слушай, Шанду, я знаю этих людей. Они суеверны. Дай им повод, и они увидят в упавшем дереве гнев богов. Мы только что объявили мир. Конечно, найдутся те, кто захочет его сорвать. Какая-нибудь мелкая свора, возомнившая себя героями старых легенд.

Шанду подошел к столу и взял один из наконечников, найденных на месте.

— Обычные разбойники не используют такие смеси для дыма, Гуннар. Это требует времени и… определенного склада ума.

— Или просто удачи, — отмахнулся Гуннар. — Не ищи глубины там, где её нет. Если мы начнем искать за этим «высший смысл», мы сами раздуем этот пожар. Для нас это случайность. Неприятная, глупая случайность. Мы усилим патрули на юге, и на этом всё.

Шанду промолчал. Он видел, как Гуннар сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев. Гуннар хотел верить в «случайность». Ему было жизненно необходимо в неё верить.

В землянке в это время было тихо. Таэрион сидел у очага, очищая наконечники стрел от сажи. Тариан спал на подстилке из шкур, его дыхание было ровным и глубоким — первый боевой опыт вымотал его больше физически, чем морально.

Лира подошла к мужу и села рядом, положив голову ему на плечо.

— Ты думаешь, они поняли?

— Нет, — Таэрион едва заметно улыбнулся. — Гуннар слишком горд, чтобы признать очевидное. Сейчас он убеждает себя, что мы — просто кучка бродяг. Он накажет Брока, усилит охрану и будет ждать, что всё затихнет.

— А оно не затихнет? — спросила Кирани, выныривая из-под одеяла.

Таэрион обнял дочь.

— Нет, маленькая. Оно только начинается. Самое сложное в нашей работе — это не вылазка. Самое сложное — это заставить врага сомневаться в собственном рассудке.

— Папа, а почему мы не забрали лошадей? — сонно пробормотал Тариан, приподнимая голову. — Мы могли бы их продать или…

— Нам не нужны лошади, сын. Нам нужно, чтобы Гуннар начал совершать ошибки. Когда он поймет, что «случайности» повторяются слишком часто, он начнет злиться. А когда он разозлится, он покажет свое истинное лицо народу. И тогда люди сами вспомнят, кто они такие.

Таэрион посмотрел на огонь. Он знал, что впереди недели, а может и месяцы мелких, изматывающих укусов. Он не собирался рубить голову гидре сразу — он собирался заставить её истечь кровью от тысячи мелких порезов.

Лира накрыла его руку своей.

— Нам нужно завтра собрать ягоды и коренья. Жизнь продолжается, Таэрион. Даже если мы — тени.

Он кивнул. В этом был их якорь. Пока они оставались семьей, занимались простыми делами и заботились друг о друге, они оставались людьми. А для Гуннара они должны были оставаться кошмаром, у которого нет имени. Пока что.

Конец 9 главы.

Глава 10. Треснувший кубок

Воздух в главном шатре Гуннара был пропитан запахом дорогого табака, воска и тонким ароматом нифльгардских благовоний, которые здесь казались чужеродными. Напротив правителя Валхеллы стоял Олрик. Посол Нифльгарда был облачен в дорожный камзол, расшитый серебром, и держался подчеркнуто официально. Несмотря на свой высокий статус, он помнил, перед кем стоит: Гуннар был не просто вождем кочевников, он был сыном Архонта Моргена.

— Мой принц, — Олрик склонил голову в глубоком, но быстром поклоне. — Ваш отец прислал меня не для того, чтобы омрачать вашу радость от долгожданного мира. Но он крайне обеспокоен судьбой каравана «примирения». Десять повозок отборной стали и тканей застряли на полпути, а лошади пали от странной хвори прямо у колодцев. Морген спрашивает: неужели земля Валхеллы так истощила силы ваших людей, что они не могут уберечь подарок своего Архонта?

Гуннар медленно повернул тяжелый перстень на пальце. Слова посла, хоть и облеченные в форму заботы отца о сыне, били по его самолюбию. Каждое «мой принц» звучало как напоминание о том, что он здесь — лишь наместник, обязанный отчитываться за каждый шаг.

— Передай моему отцу, Олрик, что дороги в горах всегда были испытанием для слабых духом, — голос Гуннара был холодным. — Досадная случайность с водой уже исправлена. Мои люди очистили пути, и новый караван выйдет завтра на рассвете. Валхелла твердо держит свое слово.

— Отрадно это слышать, — Олрик едва заметно улыбнулся одними губами. — Ведь застава на Быстрице — это не просто здание. Это символ нашего единства. Морген выделил лучших мастеров и ждет, что к полнолунию первые бревна лягут в основание стен. Он очень рассчитывает на вашу… исполнительность.

Когда посол покинул шатер, Гуннар с силой сжал кубок, стоявший на столе. Металл жалобно скрипнул.

— «Исполнительность»… — прошипел он. — Он говорит со мной как с десятником на стройке.

Шанду, всё это время безмолвно стоявший в тени гобеленов, подошел ближе. Его шаги были неслышны на тяжелых шкурах.

— Олрик лишь повторяет то, что думает ваш отец, Гуннар. Для Моргена этот мир — сделка. И если сделка начинает приносить убытки вместо порядка, он ищет виноватых. Будьте бдительны. Случайность у колодцев может оказаться лишь первым звеном в цепи. Тот, кто это сделал, знал, куда бить.

— Это просто банда недовольных пастухов, Шанду! — Гуннар обернулся к советнику. — Мы переловим их и повесим на въезде в лагерь. На этом их «цепь» закончится.

Пока в центре лагеря Гуннар пытался справиться с уязвленной гордостью, Таэрион и Тариан уже были в нескольких милях к западу. Они обосновались в густом, пахнущем хвоей и сыростью ельнике над рекой Быстрицей. Река здесь была бурной, зажатой между скалистыми берегами, и её шум заглушал любые звуки леса.

— Смотри внимательно, Тариан, — шептал Таэрион, указывая на изгиб реки, где пенилась вода. — Вон там, под той нависшей скалой, течение образует воронку. Это самое опасное место для плотов. Если плот пойдет прямо — он проскочит. Но если его чуть развернуть…

Они провели последние два часа, подготавливая «ловушку». Таэрион использовал свои знания механики, полученные в Академии. Вместо того чтобы просто рубить веревки, он соорудил систему подводных зацепов. Они вбили несколько длинных кольев в дно реки под углом, скрыв их под бурлящей пеной. К кольям были привязаны тонкие, но невероятно прочные жилы, которые Таэрион обработал специальной смолой, чтобы они не скользили.