печатная A5
421
16+
SWRRF. 20?? (воспоминания из будущего)

Бесплатный фрагмент - SWRRF. 20?? (воспоминания из будущего)

Книга 5. Часть 2

Объем:
286 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4493-6513-2

SWRRF. 20?? (воспоминания из будущего) Книга 5. Часть 2

Натанзон. Продолжение (рассказ Виктории, собственноручно ею записанный,)

Первым членом его семьи, с которым я познакомилась была его внучка Юлька. Может, корректнее будет сказать: «Юлия». Но, надеюсь, если, вдруг, эти записки каким-то образом к ней попадут, она не обидится на мою фамильярность. Первые годы нашего знакомства она была для меня именно «Юлькой». Она только заканчивала первый класс, когда мы познакомились, а я уже «была большая», на пять лет старше. В этом возрасте это много. Звала её, как младшую сестру, Юлькой, и она на это имя тогда никак не обижалась. Но о ней я, думаю, смогу рассказать чуть подробнее позже.

Приехала она в первый раз — да и потом, в основном, приезжала, — в сопровождении немолодой женщины. Немолодой, но статной, красивой и элегантной. Она была очень похожа на мою бабушку. Не внешне, а чем-то неуловимым, привычками, манерами, особенностями разговора… И, судя по всему, с бабушкой они были давними подругами. Юлька назвала женщину бабушкой. Натанзона Юлька тоже называла дедушкой, точнее «Дедмиш». Меня сразу это удивило: почему юлькины дедушка с бабушкой не живут вместе. Три-четыре раза в год приезжали юлькины родители. С ними мне пришлось довольно мало общаться. В целом, это были нормальные симпатичные люди, только, как сказал как-то о них Натанзон, «зашуганные своей бестолковой жизнью». Когда они приезжали на пару дней, чтобы привезти сюда Юльку, или, наоборот, забрать её с собой, они были нервными, дёрганными, не выпускали из рук свои смартфоны и планшеты — помните, тогда лет десять-пятнадцать назад были такие, — и чем-то заняться с ими, просто поговорить, было невозможно. Но когда они приезжали дней на пять, или, как это обычно бывало в конце августа, дней на десять, а то и на пару недель, с ним можно было весело и интересно проводить время

Дело в том, что, когда они приезжали больше чем на пару дней, Натанзон — видимо, по заведённому ещё до моего приезда обычаю, — отбирал у них эти самые смартфоны и планшеты. Об особенностях наших информационных систем тех лет я лучше расскажу позже, когда речь пойдёт о Мэте. Сейчас совсем коротко.

Никакие телефоны, смартфоны, планшеты, а потом коммуникаторы и прочие средства связи у нас на прямую не выходили ни в какие общедоступные сети, да и, вообще, ни в какие сети. Только через систему «экранов», «шлюзов», всяких шифрующе-дешифрующих и аналитических программных комплексов. Внешние вызовы принимались и передавались на ваши дивайсы только, если пользователи и устройства, с которых они шли, были зарегистрированы в этой системе и прошли соответствующие проверки, и через специальные приложения, которые ставились на ваши дивайсы. Всякие прочие браузеры, мессенджеры и прочий программный хлам общего потребления блокировались. Но и среди вызовов от этих внешних контактов, прошедших через контроль нашей системы, от девяноста пяти до девяносто девяти процентов были информационным мусором, необязательным трёпом, который, ничего реально не давая, только мешал отдыхать. Чтобы уберечься от этого бессмысленного информационного перегруза, пока не появились современные коммуникаторы с достаточно развитой интеллектуальной начинкой, мы пользовались очень простыми устройствами. Чуть позже мы для них сами делали небольшие корпуса на 3D-принтерах. Но первые год-два использовали корпуса древних мобильных телефонов, купленных оптом за гроши у компьютерных старьёвщиков. Вы, наверное, уже не помните их, маленькие такие, примерно десять на пять сантиметров, пластиковые коробочки с небольшими экранчиками и маленькими кнопочками. «Начинка» этих телефонов вся выкидывалась, и ставилась нехитрая схемка, которая просто принимала вызовы с вашей учётной записи нашего коммутационного центра. Кроме голосовых вызовов, в виде текстовых сообщений (СМС, если помните) предавались сообщения мессенджеров и те же СМС, которые тогда ещё были в ходу. В принципе, с этих аппаратиков можно было связаться с любым внешним номером, но для этого его нужно было помнить наизусть. Список контактов в этих аппаратиках отсутствовал, не потому что его сложно было перенести в них, а намерено, чтобы не вводит людей в искушение. Входящие вызовы передавались не все. Только с пяти-шести, максимум, с десятка оговорённых номеров: дети, родители, начальник, те, кто вас «замещал» на работе, соседи, следившие за вашим квартирой и дачей, домашней живностью… Но и с этих номеров вызовы передавались не все. На каждый из этих номеров по вашему желанию задавался набор ключевых слов и фраз, по которым и определялась реальная важность разговора или сообщения и решалось, перенаправлять вам вызов или нет. Собственно интеллектуальные системы первого поколения в те годы были ещё на стадии доработки и тестирования, но у нас была достаточно «умная» программа автоответчика-секретаря, которая могла на требуемом уровне «поддержать разговор» и выяснить, стоит вас именно сейчас соединять с этим человеком или тут же передавать его сообщение, или можно просто пообещать, что вы свяжетесь с этим человеком при первой возможности. При желании вашему автоответчику-секретарю можно было придать ваш голос. В таких случаях, часто ваши знакомые и приятели, которые звонили и писали вам просто, чтобы потрепаться ни о чём — а исследования тех лет говорили, что до семидесяти процентов разговоров и сообщений были именно такого характера, — оставались в уверенности, что поговорили именно с вами. Вечером на ваш информационный терминал вываливался полный список поступивших к вам вызовов с полной записью разговоров и сообщений. И вы уж сами решали, стоит ли кому писать ответ или перезванивать.

Первые два-три года, пока не стали появляться более продвинутые средства связи, мы сами все ходили с такими «мобильниками». Они служили для нас средствами «внутренней связи» и заменяли чипы безопасности, пока такие не появились. Если что-то шло не так, вы не появлялись в положенное договорённое время в положенном договорённом месте, можно было определить, где вы находитесь, и экстренно связаться, чтобы узнать, что пошло не так.

Когда юлькины родители приезжали больше, чем на два дня, Натанзон выдавал им наши «мобильники», а их смартфоны и планшеты клал в специально отведённый под них ящик шкафа в его кабинете.

Первые пару дней у юлькиных родаков шла электронная ломка. Они через каждые десять-пятнадцать минут нервно хватались за наши «мобильники», тупо смотрели на них, потом досадливо прятали… Вечером после общего ужина, во время нашего обычного вечернего «заседания семейного клуба», сидели, как на иголках. В конце концов не выдерживали и, извинившись, убегали смотреть, кто им звонил-писал за прошедший день. А потом уединялись в дальних беседках и по часу-два трепались, переписывались по своим дивайсам. Но к концу третьего дня ломка почти проходила. А если они гостили дней десять, то на пятый день они даже забывали проверить вызовы за прошедший день. За день до отъезда им возвращали их дивайсы, чтобы прошла обратная адаптация. И мне кажется, это им в тот момент особой радости не приносило…

Всё эти технические пояснения я сделала для того, чтобы сказать, что иногда юлькина мама становилась нормальным человеком. Вместе с нами гуляла, играла, пыталась вникнуть, как и чему мы здесь учимся, чем ещё здесь занимаемся… Часто можно было видеть, как она с Юлькой или сама что-то пытается помогать Натанзону, или они просто уединялись где-нибудь, или вместе гуляли… И в такие моменты видно было, что эти люди — Натанзон и юлькина мама, — с большой нежностью и доверием относятся друг к другу. Иногда в те дни, когда здесь вместе с Юлькой были её родители, приезжала и юлькина бабушка. И тогда часто можно было видеть вместе втроём юлькину маму с Натанзоном и юлькиной бабушкой, и их всех вчетвером вместе с Юлькой. И в их взаимном общении чувствовались, простота, искренность, душевность…

Но главная странность была в другом. Несколько раз — не часто, на моей памяти раза четыре, — вместе с юлькиной бабушкой приезжал какой-то дедушка, примерно такого же возраста, как Натанзон и мой дедушка. Юлька его называла «Дедтоль». И когда он приезжал, его тоже часто можно было видеть, то вместе Натанзоном и юлькиной бабушкой, то с присоединившимися к ним самой Юлькой и её мамой… Они мило и дружелюбно общались, что-то вместе делали, играли… Но былой искренности и душевности уже в этом не было…

У меня хватало сообразительности и такта не спрашивать ни у Юльки, ни у Натанзона, что это за «Дедтоль». А у дедушки с бабушкой долго стеснялась спросить. И только тогда, когда мне было лет пятнадцать, и бабушка стала со мной разговаривать на «интимные темы», я отважилась спросить её об этом странном треугольнике: Натанзон, юлькина бабушка и «Дедтоль».

И бабушка, с оговорками, что всё это личная жизнь, в которую не следует совать нос, но поскольку «мы» — то есть, они с дедушкой и я, — «не чужие ему люди… можно сказать, родные», рассказала мне их семейную историю.

Юлькина бабушка оказалась той самой девушкой, на которой Натанзон женился, когда вернулся в отпуск в Город после Афгана. Юлькина мама родилась, когда Натанзон учился в Академии. Потом они все поехали в Сибирь. Юлькиной маме было тогда года три. Но лет через пять их семья распалась. Распалась по многим причинам. Но, главное, этот распад организовал сам Натанзон. Натанзоновская дивизия была разбросан по глухомани на границе с Китаем. Нормальных школ там не было. Да и из тех, что были, учителя массово убегали. Натанзон с женой, конечно же, хотели дать дочери приличное образование. Это было уже начало девяностых и по словам бабушки, «был такой бардак… заплаты не платили, снабжения, считай, никакого… офицерские семьи на подножном корму жили… как в таких условиях вырастить нормального здорового ребёнка?». И уже, когда юлькиной маме было лет шесть, стал обсуждаться вопрос, чтобы жена Натанзона с дочерью переехали в какое-нибудь более цивилизованное место, хотя бы, в один с ближайших крупных сибирских городов. А сам Натанзон будет пытаться «перевестись в какое-нибудь более приличное место».

Но расставаться никому не хотелось, и с решением этого вопроса всё тянули время. А тут произошло «ЧП», в результате которого Натанзон получил свой ожёг. Что это было за «ЧП» бабушка мне толком объяснить не смогла. «Да я сама-то эту историю в подробностях не знаю. Так, разговоры Миши с дедом слышала… Тогда ж везде такой бардак был… дисциплины никакой… только на таких, как Миша и твой дед, вся армия тогда и держалась… а тренировки, учения проводить надо… а там же химоружие, отравляющие вещества, зажигательные смеси для огнемётов… спасибо, хоть жив остался»…

Пока Натанзона лечили, его жена и слышать не хотела, чтобы куда-то уезжать. Но как только Натаназон подлечился, стал на ноги, он с большей настойчивостью стал предлагать жене с дочерью переехать в какое-нибудь более благоустроенное и цивилизованное место… Была ещё одна проблема. «Все эти радиоактивные, отравляющие вещества…. Эти нервные нагрузки… они на мужском здоровье плохо сказываются… ну ты уже взрослая, понимаешь меня?» — бабушка тревожно изучающе смотрела на меня, я не очень понимала, скорее смутно догадывалась, но согласно кивала головой. «А Тоша тогда была ещё совсем молодой женщиной. Ей и сорока не было — юлькину маму звали Антониной, но между собой, когда рядом не было посторонних, Натанзон и бабушка, её называли Тошей. — У неё были определённые… физиологические… женские… потребности. Ну ты понимаешь?» — я неуверенно кивала головой.

В конце концов Натанзон взял инициативу на себя. У них был общий друг, который жил недалеко от Столицы, в Черногорске. Они туда часто ездили, когда оба писали свои диссертации. Натанзон в институт биохимии. Юлькина мама в институт физической химии. У неё диссертация была — что-то там по технологиям производства каких-то материалов. В том институте она познакомилась с человеком, который в неё влюбился. С Натанзоном они тоже познакомились и стали довольно близкими приятелями. При этом, тот человек никак своих чувств ни от Натанзона, ни от его жены не скрывал. Говоря словами бабушки, он был «человек порядочный, интеллигентный, и ничего такого себе не позволял». Только периодически вслух жалел, что не встретил Антонину раньше Натанзона.

Натанзон написал этому их общему другу подробное письмо, в котором описал сложившуюся ситуацию, просил друга помочь устроить жизнь жене и дочери, «а там решайте сами, как у вас жизнь сложится», «если что, без разговоров дам развод». Через какое-то время — тогда ж электронной почты не было, писали обычные письма, и шли они долго, а в Сибирь и из Сибири, да ещё при тогдашнем бардаке, месяц, а то и дольше, — получает ответ. Друг безоговорочно соглашается сделать всё что в его силах и возможностях для жены и дочери Натанзона, «а дальше, как жизнь сложится, и как решит Антонина». Натанзон купил билеты до Столицы, где их должен был встретить их общий друг. И поставил жену перед свершившимся фактом. Та попыталась сопротивляться и, даже, повозмущаться: почему он всё решил без её ведома, за её спиной. Но у Натанзона был не опровергаемый аргумент — судьба их дочери.

Жена Натанзона с дочерью улетели в Столицу. А потом, не сразу, года через два, как сказал бабушка, «они сошлись», и Натанзон «дал развод». «Но всё равно — вздохнув закончила свой рассказ бабушка, — по-настоящему Тоша любила только Мишу и сейчас любит».

Бабушка была права. Я как-то до этого времени не обращала на это особого внимания. Но Натанзон с юлькиной бабушкой иногда уединялись, старясь не привлекать к своему уединению ничьего внимания. Но если я случайна натыкалась на них в каких-то укромных уголках, они выглядели так трогательно…

Один случай у меня перед глазами, как будто я только вчера его видела.

Вечером мы возвращались с переправы на Лошадиный остров. Я с Юлькой, и с нами ещё был то ли Вася, то ли Шалопай — уже точно не помню, может, и оба. Я взобралась по крутому берегу и невдалеке метрах в двухстах увидела сидящую на краю берега пару. На фоне яркой полосы заката видны были только контуры их фигур, как в театре теней: он нежно обнимает её за плечи, она положила ему голову на плечо, он прижался щекой к её макушке. Они сидят неподвижно, любуясь закатом. Парочка сбежавших от всех влюблённых подростков.

Тут на верх, наконец, выкарабкивается Юлька, тоже замечает эту пару и тут же устремляется к ней. Я еле успеваю схватить её за руку. «Это ж бабушка и Дедмиш», — возмущается Юлька и пытается вырваться. «Ну и что? — говорю я. — Что тебе от них сейчас надо. Дай людям спокойно посидеть вместе». Юлька вздыхает, но соглашается. Мы тихо уходим от них домой. И на ходу мне, вдруг, вспоминаются слова Натанзона: «В конце концов, я прожил счастливую жизнь. И мало что в ней стал бы менять». Наверное, это действительно счастье, на склоне лет так вот сидеть с дорогим тебе человеком и молча любоваться закатом. Как надо прожить жизнь, чтобы заслужить такое счастье?…

После папы и дедушки с бабушкой Натанзон стал самым близким мне человеком. Человеком, сыгравшим важнейшую роль в моей жизни, определившим мой жизненный путь. В те годы, когда я жила в Прибрежном, наверное, даже большую роль, чем дедушка с бабушкой. У меня с ними никогда не было пресловутого «конфликта поколений». Они всегда были самыми близким для меня людьми, которым я всегда во всём полностью доверяла, которые всегда меня понимали… Но годы, которые я прожила в Прибрежном совпали с моим «тинейджерством». Я пыталась уходить от их, как мне казалось, излишней опеки, критически относилась к иным их взглядам, требованиям, назиданиям… Как все в этом возрасте, больше доверяла мнению друзей. И других «авторитетов», «образцов для подражания» … И это большое везение, когда на твоём пути в такие годы встречаются в качестве «внешних авторитетов» такие люди, как Натанзон.

Он был для меня тогда, можно сказать, всем, защитником, советчиком, другом, наставником, учителем….

Хотя, строго говоря, он ничему меня не учил, он никогда формально не был моим учителем ни по какому предмету, ни в какой науке. Это был принцип, сознательно выбранный дедушкой с бабушкой и Натанзоном — не брать на себя роль моих прямых учителей. Они, конечно, определяли, чему я должна учиться, к какому уровню знаний и умений я должна стремиться, ненавязчиво контролировали мои успехи, время от времени выступали в роли «репетиторов», проводили для меня что-то вроде коротких спецкурсов, семинаров или лабораторных работ, когда считали, что я туго въезжаю к какую-то тему, или, когда считали, что какую-то тему не с должной точностью и глубиной мне объяснили. Но, в целом, их участие в моём образовании сводилось к подбору учителей, конкурсов, олимпиад, разных тематических лагерей, фестивалей, в которых я должна была участвовать.

Система моего образования сложилась не сразу. Первые систематические занятия у меня начались только где-то через полгода после того, как я приехала в Прибрежный. Требовалось время, чтобы всё продумать и организовать. К тому же этот период совпал с местными летними школьными каникулами. Так что я с середины апреля почти до октября, формально нигде ничему не училась. Но на самом деле…

Я никому не хочу навязывать свою точку зрения, но, на мой взгляд, есть три основных принципа, подхода в обучении любой науке. Первый, говоря биологическими терминами, — «филогенетический», когда науку преподают, следуя истории её развития. Таким образом почти везде преподаётся физика начального уровня. Второй условно можно назвать «системным», когда отталкиваются от современных представлений, от современного понимания основных законов, принципов и их взаимосвязи, современной научной картины мира, общепризнанных парадигм соответствующих наук. Так, в основном преподаётся химия и биология. Третий принцип — когда тебя погружают в решение практической задачи. И ты изучаешь сразу комплекс законов в их взаимосвязи. Но в третьем способе есть два уровня. Одни чисто научно-экспериментальный, или инженерно-технологический, когда ты знакомишься с некими законами одной науки в их взаимосвязи, в соединении с некоторыми смежными законами двух-трёх других наук. Более глубокий уровень — когда ты решаешь реальную «жизненную задачу», где в естественной увязке соединено множество законов разных наук. Понятно, что предложенное деление условно, оптимальное обучение строится на соединении этих трёх подходов, можно говорить только о доминировании того или иного подхода в конкретном учебном курсе…

Впрочем, меня куда-то не туда занесло. Какое-то педагогическое эссе получается.

Я эту педагогическую тему затронула только для того, чтобы сказать, что эти первые полгода я, вроде бы, ничему систематически не учась, но реально незаметно для себя была погружена в постоянно решение всяких «жизненных задач». Хотя, элементы систематичности были. Сверхзадачей, которую поставили тогда для себя дедушка с бабушкой и Натанзон, было, за то время, пока я валяю дурака, до начала учебного года, подготовить мою образовательную программу. Существующие учебные программы для школы по всем дисциплинам они рассматривать не стали. Они отталкивались от того уровня знаний, который требовался от первокурсников лучших университетов и институтов по соответствующим наукам. И, отталкиваясь от этого уровня знаний, выстраивали в обратном порядке те уровни знаний, по которым я должна была подниматься. Пользуясь затёртым образом познания, как подъёма на вершину, они намечали строительство лестниц с вершины к её подошве, к тому реальному уровню знаний, который был у меня. Понятное дело, они не были столь самонадеянны, чтобы самим в деталях прорабатывать эти «ступени в граните познания» по всем наукам и по всем темам этих наук. Они вытаскивали свои учебники, по которым учились, советовались со своими многочисленными друзьями и знакомыми, не только с теми, кто непосредственно был связан с педагогической деятельностью, но просто с классными, по их мнению, специалистами в соответствующих областях. Вечерами по часу-полтора они всё это обсуждали, то в дедушкином кабинете, то в кабинете Натанзона. Меня на эти обсуждения не приглашали. Но и не скрывали их, когда я случайно забредала к ним. В таких случаях я тут же от них уходила, потому что понять, что они обсуждают, мне было сложно, а значит не интересно. Но когда они начинали, как они полагали, приближаться к «подошве», мне подбрасывали какие-то задачки, небольшие вопросники, я, вдруг, нарывалась на какие-то беседы-обсуждения: у меня пытались выявить мой реальный уровень знаний и соображалку по соответствующим предметам и темам.

Первоначальную процедуру уяснения моих реальных познаний я, правда, прошла сразу в ближайшую пару дней, после того достопамятного вечера, когда я решила остаться у дедушки с бабушкой. Как я понимаю, этот уровень их особо не впечатлил. Прежде всего, мои познания в математике, физике, химии и биологии, которые их интересовали в первую очередь.

В Англии, вообще-то, в целом, неплохая система образования. По крайней мере, была такой до недавнего времени. Сейчас почти везде, стараниями тьюторов и защитников не понятно чьих и каких прав, она деградирует. Только в разных местах с разной скоростью. Главное достоинство английской системы, в том, что она достаточно гибкая, и включает вполне эффективные механизмы выявления одарённых детей, желающих реально учиться. Но эта же гибкость имеет и теневую строну. Каждая школа, каждый педагог имеют большую свободу в определении, чему и как учить, на каком уровне сложности. Чтобы воспользоваться преимуществами английской системы образования, надо в этой системе ориентироваться, знать, что ты хочешь от неё получить, и иметь какой-то «стартовый капитал», можно чисто финансовый, но лучше, в виде реальных знаний и способностей.

Я могу только догадываться, по каким соображениям моя мать выбирала ту английскую школу, где я училась, но, очевидно, соображения получения мною глубоких знаний по математике и естественным наукам, не были приоритетными при этом выборе. Вообще-то, я ничего особо плохого о школе, где я училась, сказать не могу. Во многом, наверное, потому, что я там была среди лучших учениц и мне учёба там давалась легко. Почти по всем предметам я сразу училась по TOP Set’ам. Только по французскому, который я тогда реально вообще не знала, я первые два триместра изучала по Medium’у (меня только за два-три месяца до отъезда немного натаскали по нему, когда мать неожиданно для себя узнала, что английский в Англии это родной язык, а в качестве иностранных там учат один-два европейских языка, и потому для поступления в приличную школу надо хоть как-то знать ещё одни иностранный язык). Экзамены сдавала тоже по High Paper, причём по математике по level 6 (в нашей школе это был высший уровень). Но особых усилий мне это не стоило. Почти всё, что мы изучали по математике в 7 и 8 английских классах, мы уже прошли в моей начальной русской школе. Поэтому бабушка, когда наспех проверила, что я реально знаю по математике, пришла в ужас, потому что по здешний системе я должна была переходить осенью в седьмой класс, но реально почти ничего не знала по курсу математики пятого и шестого класса, даже, для обычной школы… Но математика — это отдельная история. К ней я вернусь, когда я буду рассказывать о бабе Нине.

Как и во всех английских школах, у нас был обязательный естественнонаучный курс — Science. Я сообщила об этом, когда у меня спросили, что я изучала по физике, химии и биологии. Мне тут же выдали несколько листов бумаги с ручкой и предложил написать всё, что я могу так вот сразу вспомнить из того естественнонаучного курса, который я изучила. Я, конечно, сейчас совсем не могу вспомнить, что я тогда реально знала по этим наукам, и что я в конце концов написала. Помню, что написала немного, пару страниц. И это были какие-то общие фразы, про то, что всё в мире состоит из атомов и молекул, а всё живое — из клеток, что-то о превращениях этих молекул и атомов, которые проходят в химических реакциях, общее строение Солнечной системы, вспомнила, что любое вещество может быть в жидком, газообразном и твёрдом состоянии, что всё в мире движется под действием каких-то сил… Посмотрев моё «эссе», меня попросили кратко, как я их понимаю, написать несколько определений, формул, законов. Кажется, формулу расчёта скорости, плотности вещества, закон всемирного тяготения, закон Архимеда, боровскую модель атома, чем отличается вес от тяжести, тяжесть и массы, какие-то физические единицы, вроде, паскаля и джоуля, формулу расчёта работы и мощности, виды химических реакций, символы основных химических элементов и простых соединений вроде воды, что такое фотосинтез, способы размножения растений, общее строение семян и растений… и всё такое.

Из всего этого я достаточно уверено смогла написать формулу расчёта скорости и закона Архимеда, изобразила модель атома, вспомнила про хлорофилл и, что у всех растений есть корень, стебель (ствол), листья и плоды… Меня тогда попросили назвать учебники, по которым я училась. С удивлением узнали, что у нас был один учебник и по химии, и по физике, и по биологии. Авторов его я не помнила, название помнила смутно, что-то вроде «Gate to science» или «Entrance to Nature»… Но хорошо помнила его обложку и, благодаря этому, за пару минут нашла его в Интернете. Минут за десять дедушка с бабушкой и Натанзон просмотрели этот учебник. Переглянулись. Бабушка сказала: «Научпоп». Натанзон добавил: «При этом примитивный и бездарный». Дедушка резюмировал: «Бестолковщина. Ерунда полная. Разве что для детского сада сгодится».

Но меня тут же оставили в покое. Не стали больше ничего спрашивать, доставать с какими-то заданиями и разъяснениями. Они все втроём просто молча ушли. Но через какое-то время стали по одному возвращаться. Каждый приносил по пятнадцать-двадцать книг правильного, по их мнению, «научпопа». Книги были самых разных годов выпуска. Какие-то они, видимо, ещё сами читали в годы своей юности, какие-то покупали своим детям, то есть моему папе с братом и юлькиной маме. И не только по математике, физике, химии и биологии, как можно было ожидать. Были книги и по географии, истории, всемирной и российской, и истории литературы, музыки, живописи, биографии писателей, учёных, художников… Эти книги постоянно дополнялись новыми, изданными недавно, но прошедшими, очевидно соответствующую «цензуру». А на моём информационном терминале, который Мэт к тому времени уже настроил, появился специальный раздел: «Это стоит знать», — с множеством всяких тематических ссылок…

С какими-либо конкретными заданиями, требованиями, чтобы я что-то сегодня непременно изучила или порешала, ко мне не приставали. Но, зато, во время отдыха после второго завтрака, обеда, полдника и ужина, обсудив какие-то события и общие проблемы, меня всегда, как бы невзначай, спрашивали: «Ну а ты, что интересного узнала сегодня?» И я должна была рассказать, какую задачку решала, какие опыты, эксперименты провела, какой закон мироздания для себя открыла, или о каком интересном событии, факте истории, географии я узнала… Не важно о чём. Это мог быть рассказ об искусственном выращивании кристаллов, о том, как передвигается каракатица, почему острые предметы колются, почему не падает юла, рассказ об экспедиции Беринга или путешествиях Пржевальского, о Гёбекли-Тепе, истории зеркал …. Но две-три «интересности» каждый раз я должна была рассказать. Всё это тут же обсуждалось, дополнялось, увязывалось с другим фактами, законами, событиями…. Сказать: «Да ничего я такого нового сегодня не узнала», — было невозможно. Я поначалу — пока не «втянулась» в здешнюю жизнь и позволяла себе немного бесцельно бездельничать, убивать время какой-нибудь тупой ерундой, — несколько раз попробовала так ответить. Пожав удивлённо плечами, небрежно сказать: «Да, вроде, ничего такого нового сегодня не было». Всё на мгновение стихало, замирало. На меня смотрели удивлённо, озадаченно и с каким-то соболезнованием. Как на неожиданно заболевшего человека. И кто-то, обычно бабушка, спрашивал: «А чем же ты сегодня занималась?». Я начинала что-то мямлить в своё оправдание. Но меня уже никто не слушал. Все тут же переключались на обсуждение общих проблем и дел, а я, как бы, оказывалась за прозрачной перегородкой, отделявшей меня от жизни этих людей. Я, как бы, оказывалась совсем чужая для них, не интересная им… Я, понятное дело, тут же обижалась и, первые раза два-три, обиженная, тут же уходила. Моего ухода, казалось, никто не замечал. И я, даже, как-то раз, тут же вернувшись в свою комнату, стала собирать вещи с намерением в отместку уехать, раз они меня все не любят, и я им не нужна… Но в конце концов мне хватало самокритичности, честности перед собой, чтобы признаться самой себе, что дело не в том, что меня не любят. И гордости, чтобы понять, что я сама себя унижаю своей ленью и бестолковостью…

Особенно обидно было, когда в такие минуты за столом сидели Вера или Шалопай, или Юлька с Мэтом. Тем более, когда вместе с Верой и Шалопаем, был кто-то из их одноклассников. (Вообще-то «Шалопай» — это было прозвище для самых близких. И дальше, наверное, не следует этого моего друга так назвать. Звали его Виктор. Но это имя он не любил… Впрочем, о нём, я собираюсь рассказать попозже, а пока буду дальше называть его Виктором или Витей).

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.