Бесплатный фрагмент - Светлогорье

Пролог. Глава I
«Вечер в Светлогорье»

За окном уже виднелся белёсый ободок Луны и слышались скрипучие вздохи ветра. Осень на Юге России удивляла с каждым годом всё больше и больше. Раньше, по воспоминаниям тяти и своего бати, природа здесь была спокойной, тёплой. Люди приезжали сюда, чтобы запомнить отголоски лета. Сейчас же осень была иной. Промозглый ветер пробирал до косточек, забирался куда-то в душу и холодил молодые сердца. Голые сучья то и дело стучали в высокие окна, словно корявые руки старухи, что пытается дотянуться до твоей шеи и перекрыть воздух. Но внутри всегда было тепло.

В доме Долгоруковых ничего не поменялось. Гостиная всегда оставалась местом встречи старых приятелей по вечерам, куда также приходили соседские парни, мужчины, чтобы выпить в компании, поиграть в карты, просто отдохнуть душой. В комнате всё осталось так, как он запомнил: старое резное кресло у камина, большой чёрный рояль, на котором когда-то играла младшая дочь Долгоруковых, круглый стол у окна, за которым сейчас играли в карты юнцы, и широкая софа в центре гостиной.

Звон бокалов отдавался по комнате неприятным эхом. В камине потрескивали брёвна, которые подкинул Николай. Молодые парни — соседские юнцы, их друзья и братья — сидели за круглым, дубовым столом и играли в карты. Кто-то загадывал желание проигравшему, кто-то отщёлкивал неслабые щелбаны. Смех и басистые голоса звучали в этом доме не часто, но всё-таки иногда звучали.

— А вот тебе! — молодой парень чувственно бросил одну из трёх карт на стол, отбиваясь. Его кучерявые волосы привлекали внимание гостивших у Николая офицеров и курсантов. Светлое лицо слегка подрумянилось от выпитого алкоголя, но больше всего запоминались его большие руки. Его длинные пальцы и жилистые предплечья. Он был не самым старшим, но и не самым младшим в компании гостивших. Николай изредка поглядывал на него. Кого-то этот парень напоминал… Юнец повернул две оставшиеся карты. Тузы. Он громко засмеялся, кидая их на стол. — А Вы снова в дураках, господин Рудовский!

Михаил, так звали этого весёлого балагура, чувственно хлопнул по плечам сидящего перед ним офицера, изображая погоны «дурака». Молодые люди залились смехом и лишь господин Рудовский не смеялся. Он смотрел на оставшиеся карты и не мог поверить в свой проигрыш. Михаил поднялся. Он поправил свою рубаху и, прицелившись, отвесил звонкий щелбан сопернику. Смех стал громче, что не осталось без внимания Николая.

— Ну что же, господин Рудовский, — Михаил поднял свой бокал с домашним вином и отпил значительную часть, прикусывая свой кулак после. Он зажмурился и издал такой причмок наслаждения, что сидящие за столом парни сами потянулись за алкоголем. Михаил раскрыл веки. Его глаза сверкали в полутёмном помещении, которое освещал камин и несколько канделябров. Молодой человек сел на стул вальяжно, закидывая ногу на ногу. — Вы проиграли. А потому расскажите нам о Вашей первой любви! Мы же играли на желание, верно?

Михаил вальяжно посмотрел на нескольких спутников за столом. Они кивали и поддакивали молодому человеку, выпивая вино следом, пытаясь издать ту же реакцию, что и победитель ранее. Николай лишь покачал головой. Он сидел на софе и смотрел на камин. Маленькие искорки поднимались вверх, уходя в трубу, а там уже превращаясь в тёмный дым. В том самом кресле, где всегда сидел его покойный батюшка, сейчас угрюмо сидел его приятель, университетский друг и просто хороший, как он считал, человек — Алексей Оболенский.

Николай взглянул на него украдкой. Время не щадило его друга, да и самого хозяина тоже. Алексей теперь был не молодым красавцем, а обычным мужчиной сорока лет. На его лице теперь отчётливо виделись морщины, лоб слегка был сморщен из-за его внутреннего напряжения. Он не смотрел ни на карты, ни на алкоголь. Алексей словно был внутри себя, и лишь его плечи заметно вздрогнули, когда молодые люди упомянули первую любовь. Николай заметил вспыхнувший огонёк в его глазах, который так же быстро потух. Он облизнул пересохшие губы и пододвинул к приятелю бокал вина.

— Да что Вы, Михаил Александрович! — офицер потёр лоб и насупился, пытаясь справиться с внутренним чувством разочарования. Как он мог проиграть? Рудовский резко поднялся, опираясь одной рукой на стол, а вторую всё ещё держал у горящего следа. — Моей первой любви не суждено было сбыться из-за службы. А потому рассказать мне нечего!

Михаил прищурился. Он разглядывал офицера с какой-то снисходительностью. Внимание молодых людей привлёк кашель у камина. Алексей прикрыл рот кулаком и издал несколько басистых звуков, прорывая горло, разминая связки. Он принял бокал, с благодарностью кивая Николаю, а затем осушил его залпом. Молодые люди сместились так, чтобы видеть Алексея. Весь вечер он не подавал признаков своего существования, не хотел играть с ними в карты и пить за одним столом. Михаил усмехнулся, смотря на друга хозяина.

— Алексей Сергеевич, — обратился он к мужчине. Оболенский не дрогнул, ни один его мускул на лице не шевельнулся, когда он услышал своё имя. Николай сидел молча. Он смотрел на пламя в камине и знал. Знал, что творится в душе его старого друга. — Почему же Вы весь вечер безучастно наблюдаете издалека? Неужели Вам нет охоты поговорить с молодым поколением?

Алексей медленно, слишком расслабленно, обратил свой взор на молодых людей. Они сидели пьяные, но счастливые. Осень на их фоне приобретала красные краски. Отчего — Алексей и сам не знал. Он медленно потянулся к кофейному столику, оставляя там бокал, а затем так же медленно вынул табак из упаковки. Его он привёз с Кавказа, где был относительно недавно, проезжал мимо и остался в горах на несколько недель. Оболенский прикурил от камина, а затем, впитав в себя этот аромат дешёвого табака, заговорил.

— А отчего мне говорить с Вами? Я не желаю возвращаться в то время, когда был таким же глупым, как и Вы, молодые люди. — Алексей выдохнул из лёгких дым и поднял голову. Теперь его глаза разглядывали потолок. У дымоотвода виднелось тёмное пятно копоти, интересно, как Николай не видел его ранее. Алексей облизнул пересохшие губы и продолжил, пока молодые люди не поняли смысл его слов. — Вот Вы, Михаил Александрович, говорите о первой любви. А Вы сами испытали это безобразное чувство, которое оставляет внутри след на всю жизнь?

Михаил обвёл взглядом своих спутников, что сидели за столом. Он уже было открыл рот, чтобы ответить, но Алексей не дал начать. Мужчина поднял руку с сигарой, останавливая любой поток информации. Михаил нахмурился. Николай поднял глаза и теперь смотрел только на Алексея — на то, как менялось его лицо, как морщины проваливались глубже. Он знал этот взгляд.

— Впрочем, неважно, испытали ли Вы это чувство или оно Вас ожидает впереди. — Алексей не докурил. Он всегда делал так, когда его мысли занимали всё его внимание. Николай покачал головой. Он знал, что сейчас начнётся. Он слушал эту исповедь всего однажды, когда Алексей, приехавший к нему после отпуска в Германии, выпил слишком много и плакал, сидя в этом же кресле у камина. Оболенский выпрямился. Он бросил сигару в камин. Танцующие языки охотно приняли тлеющий табак. Алексей прикрыл глаза. Его кадык нервно дёрнулся, а в горле встал обжигающий ком. Мужчина нахмурился, его пальцы побелели, когда он сжал рукоятки кресла. В его голове снова всплыл её образ. Алексей начал тихо, его перебивало лишь потрескивание камина: — Я расскажу Вам одну историю… Быть может, Вы поймёте, чем Вы похожи на меня в молодости.

Алексей медленно разлепил веки. Он расслабленно съехал по сидению. Голова повернулась к огню. Отражение пламени рисовало на его лице причудливые узоры, отчего выражение Оболенского становилось ещё более печальным. Он вытер губы большим и указательным пальцами, затем причмокнул и начал:

— Мне было двадцать лет, когда я приехал в Светлогорье на каникулы… Это был май, раннее лето уже пробивалось сквозь кучевые облака палящим солнцем…

Лето 1845 года. Глава II
«Медовый май»

Я замолчал. В гостиной повисла гнетущая тишина. Но что мне было сказать? Горло обжигал тянущий ком, который я ощущал каждый раз, когда вспоминал её. Камин играл с моим воображением. То в языках пламени я видел черты её лица, то те нежные руки, которые когда-то играли на фортепиано. Я отвернулся, не желая снова смотреть в её прекрасные глаза. Не мог. Но они ожидали моей исповеди… И я не мог отказать.

— Сейчас за окном воет ветер, а тогда воздух был медовым, тёплым. Я впервые приехал в Светлогорье и ощутил его, когда вышел из кареты…

Это был конец мая. Воздух был слишком горячим, почти обжигающим. Я помню, как вдохнул его полной грудью и зажмурился — в голове зашумело, как от лёгкого вина. Этот запах я не забуду никогда: смесь цветущих яблонь, влажной земли и чего-то ещё, горьковатого, что я потом узнал — полынь у дороги. Солнце беспощадно палило из-за облаков, которые гуляли по чистому небу. Я впервые ступил на землю, которую, наверняка, считают Раем. Воздух здесь был опьяняющим, медовым, он обтекал всё твоё тело и нёс в разные стороны. То к камням, то к прекрасному утёсу, то к горному водопаду, откуда можно было увидеть всю красоту Юга. Я тогда был студентом. Петербург давно наскучил своими пышными платьями, театрами, балами. Хотелось чего-то душевного, пыльного, деревенского…

Никола (так я называл его из-за нашего возраста) предложил мне посетить имение его отца, и я охотно согласился. Мы ехали долго, но дорога оказалась скудной по сравнению с тем, что я сейчас мог лицезреть. Дыхание спёрло. Это был дом, подобного которому я не видывал прежде. Уютная усадьба — снаружи скромная, внутри огромная и гостеприимная. На территории стояла резная беседка, большой пруд, где плескалась красная рыба, и красивые, ажурные скамейки. Нас встретил Михаил Петрович, отец Николая. Мы поцеловались и горячо обнялись, как это было принято при встрече, а затем он позвал нас в дом. Тогда он производил вкусную медовуху, а тогда я её даже не пробовал. Отсюда и начались мои каникулы в Светлогорье…

Мы прошли в эту же гостиную, но тогда она была светлее. Ажурные тюли свисали с дубовых гардин, обрамляя окна. Михаил Петрович не любил плотные шторы, как и его покойная жена, храни её Господи, которая умерла от неизвестной болезни. Сгорела за несколько дней. Мы с Николой уселись на мягкую софу, которую Михаил Петрович заказал из Франции, у молодого дизайнера Джованни де Боамали. Я никогда не видел такой красоты внутри. Картины, статуэтки, большие вазы и узорчатые ковры. Всё в этом доме питало во мне душевное спокойствие и ощущение, что я наконец-то дома. У себя дома. Моя душа трепетала, когда я разглядывал картины, а затем мой взгляд упал на портрет молодой девушки. Она обладала каким-то удивительным магнетизмом. Я разглядывал её черты с упоением и лёгким беспокойством. Всё внутри словно дрожало от её нарисованного взгляда. Чёрные локоны спадали на её хрупкие белые плечи, а ключицы, словно вырезанные из фарфора, сияли в свете дня. На картине она была одета в беленькое платье с рюшами и кружевом. Но её глазки были живыми… Они смотрели прямо в душу, словно гипнотизировали, шептали, что я пропал… И я пропал.

— А кто эта дама? — спросил я случайно с лёгкой дрожью в голосе. Я никогда не ощущал подобного. Внутри всё сжималось, когда я вновь и вновь гулял взглядом по этой масляной картине. Михаил Петрович подошёл ко мне со спины и стёр пыль с рамы, которую не смахнула служанка.

— Это Варенька. — Михаил Петрович посмеялся. Он похлопал меня по спине и отвернулся, уходя к столу. Он всегда любил контролировать процесс сервировки. Хозяин всегда желал, чтобы всё было идеально и правильно. Я обернулся, ожидая пояснения, кто же такая эта Варенька. Николай вошёл в гостиную. На нём была надета домашняя рубаха и лёгкие, льняные штаны. Он провёл рукой по своим волосам и взглянул на меня, а затем — за меня, на картину.

— Это моя сестра, Варвара.

Моё сердце кануло вниз. Я испуганно обернулся. Варвара? Про которую мне говорил Никола? На картине она была такой взрослой, настоящей девушкой, а на деле мы делили разницу в семь лет. Всё внутри меня похолодело. Я понял, что внешность бывает обманчива и лёгкое влечение, которое я испытал при изучении картины, сразу удалилось из моей головы. То было неправильным — любить сестру друга, любить ребёнка.

Мы сели за стол лишь тогда, когда служанка поставила кувшин с медовухой в центр. Михаил Петрович, как делал это обычно, сложил салфетку на своих коленях и перекрестился, прикрывая глаза. Николай поддержал отца, повторяя его действия, но и я не остался в стороне. Так было принято в их доме, а я был гостем здесь, а потому традиции семьи Долгоруковых я перенимал с благодарностью за приём. Мы помолились перед едой и стали трапезничать. Михаил Петрович изредка спрашивал Николая о учёбе, о петербургской жизни, и Никола отвечал ему, но скромно, скрытно. Я знал, что некоторые детали он упускал специально. Наши родители никогда не поймут нашу тягу к светскому обществу, к балам и театрам, поскольку росли в других условиях, в другой среде. Я изредка кивал головой, подтверждая слова друга, чтобы не показаться отстранённым или скромным гостем.

Михаил Петрович был доволен нашим рассказом. Он дотронулся до кувшина с медовухой и посмотрел мне в глаза.

— А сейчас, Алёша (так называл меня только он и оттого мои воспоминания становятся ещё теплее), ты попробуешь мою домашнюю медовуху, — старик взял наши гранённые стаканы и наполнил их наполовину. Аромат хмели заполнил нашу троицу, и моя голова затуманилась. Я пил лишь однажды и то получил по шее от маменьки, когда пришёл домой поздней ночью, разбудил её и деда, нашу собаку и ещё нескольких соседей. Михаил Петрович протянул напиток мне первому. Я втянул этот дурманящий аромат мёда. Кислого мёда. Это было удивительно! Светлый оттенок манил, медовуха напоминала свежее пиво, которое всегда пил мой тятя (так я называл отца, который таковым по крови мне не был). Мы ударились стаканами, заполняя комнату оглушающим звоном, а затем отпили эту горькую сладость.

Я не спешил отрываться от напитка. Эта хмель приятно обжигала мою грудь, в которой зарождалась любовь к Югу, к Михаилу Петровичу и к этому поместью. Я отпрял, тяжело выдыхая. Это было хорошо. Очень хорошо! Я неспеша вытер рукавом губы и усы, а мои глаза прикрылись от удовольствия. Теперь я точно был дома. Я стал своим.

С лестницы послышались шаги. Словно кто-то босой спускался вниз, да так быстро, что я не мог расслышать — человек это бежит или толстый кот Тимофей, о котором я так же знал из рассказов Николая. Но в дверях показалась стройная, невысокая фигура девочки. Варвара… Мой взгляд помутнел, и я ощутил, как щёки мои вмиг залились краской. Я видел эти покатые плечи в живую, эти выпуклые ключицы и это же белое платье с рюшами. Её чёрные кудряшки были заплетены в высокий хвост. Варвара забежала в гостиную и подбежала к столу, утягивая свежее молочное печенье. Я наблюдал за ней, словно завороженный. Я видел эти глаза, прямо сейчас, передо мной, она стояла живая, а не картина! Я с трудом сглотнул.

— Варенька, сядь и поешь нормально! — Михаил Петрович поймал руку дочери у самого печенья, смотря на неё по-особенному. Он не мог глядеть на неё строго, это же его дочурка. Варенька улыбнулась и быстро чмокнула папеньку в щёку, потягиваясь за печеньем второй рукой.

— Папенька, я уже искушала! — Варенька быстро сунула печенье в рот и заулыбалась. Несколько крошек выпало из её рта, ударяясь о ковёр. Я машинально проследил за ними. Она была юной, совсем юной. Беленький цвет лица и девчачий румянец — она была настоящей красавицей в свои-то года! Я отвернулся, не смея более глядеть на неё.

Михаил Петрович стряхнул остатки крошек с её подбородка и добро улыбнулся, заставляя её присесть на свободный стул. Варенька с неохотой, хотя и повинуясь, плюхнулась на сидение, даже не поправив платья, не присев как леди. Внутри меня что-то дрогнуло. «Дикарка! Никакого воспитания!» — подумал я. Но тут же, вопреки рассудку, поймал себя на том, что улыбаюсь. Она была такой, какой я никогда не встречал. И это пугало. Пугало всё внутри меня.

— Варенька, у нас гость. Изволь уделить ему своё внимание. — Михаил Петрович указал на меня, и я поспешил выпрямиться. Почему же я краснел? Почему я ощущал волнение от девчонки, которая была младше меня, да ещё и невоспитанной? Я уложил локти на стол и снисхождением посмотрел на её юное лицо, улыбаясь как-то по-взрослому. Варенька оглянулась на меня, обвела мой силуэт взглядом и усмехнулась, вздёргивая тоненькую бровь вверх. Я обомлел. Моя улыбка едва не слетела с лица. Внутри всё сжалось.

— Локти на столе — дурной тон, молодой человек. — Она ткнула мою руку и усмехнулась, виляя хвостом. «Да что же ты такое делаешь, чертовка?» — я пропустил её слова мимо ушей. Николай, усмехаясь, мягко опустил мои руки со стола, и я почувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Но я не отводил от неё взгляда. Теперь её медовые глаза смотрели прямо на меня. Тот магнит внутри неё притягивал всё дурное во мне, призывал воспротивиться собственной натуре и присягнуть перед ней, перед её волей, взглядом. Я откашлялся в кулак, собираясь указать на её дурной тон, но она опередила меня. — Если Вы бывали в Петербурге, должны были знать о правилах этикета за столом. Кажется, Вы плохой ученик, господи Оболенский.

Она победила меня. Сразила. Убила! Я залился краской и тяжело задышал, не зная, что ей ответить. Как спасти своё положение! Я хотел сказать что-то острое в ответ, но слова застряли в горле. Я вдруг понял, что проигрывать ей — не стыдно. Стыдно было бы выиграть. Михаил Петрович слегка дёрнул её за кончик хвоста, давая понять, что её тон неуместен. Его лицо приняло выражение отцовской серьёзности и того самого терпения, которое часто испытывают родители избалованных детей. Варвара оглянулась на отца, по-детски повела плечами и села ровнее, не обращая больше на меня и капли внимания.

Весь вечер я пытался заполучить хотя бы её взгляд, но Варенька делала вид, что меня не существует. Когда она играла на фортепиано для нас, я наблюдал за её юными пальчиками и мечтал, чтобы она снова ткнула ими в мою руку. Её лицо выражало старание, и она словно вспоминала, какая нота в этой мелодии идёт следом. Несколько складочек озарили её лоб, который она старательно хмурила при игре. Николай весь вечер цеплялся за меня взглядом. Я ощущал напряжение между нами. Это был невидимый бой двух людей, где один хочет заполучить, а другой не хочет отдавать самое дорогое.

Ближе к одиннадцати вечера Михаил Петрович поцеловал Николая, меня и, наконец, Вареньку и удалился в свою спальню, желая поскорее провалиться в сон из-за тяжёлого дня. День и вправду был тяжёлым или мне так казалось из-за невероятной жары. Мы остались в гостиной. Я слушал диалог Николы и Вареньки, как они шутили друг над другом, и ловил себя на мысли, что хочу слышать смех этой девчушки каждую минуту своей ничтожной жизни. Как я мог ранее думать, что мне симпатичен кто-то? Как я мог видеть красоту в других, если настоящая красота сейчас сидела со мной в гостиной? Я расстегнул две пуговицы своей праздничной рубашки от духоты и выпитой медовухи, она уносила моё сознание в тёмные уголки истинного «Я». Я с вожделением наблюдал за этими чёрными кудрями, за тем, как менялось её выражение лица. Меня привёл в себя пинок Николая, который вместе с Варенькой смотрели на меня.

Я смутился. Очевидно, они говорили со мной, а я и не услышал вопроса, который был задан в момент моих воодушевляющих мыслей.

— Варя спросила, ты любишь поэзию Пушкина? — Николай повторил вопрос. Его кадык нервно дёрнулся, когда он увидел что-то в моих глазах. Что-то, что напугало его. Это была симпатия и неподдельный интерес, которые я испытал за несколько часов знакомства с его сестрой. Я откашлялся, прочищая горло и оглянулся к Вареньке, но вновь потерял всю свою серьёзность, стоило только мне взглянуть на её миловидное лицо и эти глаза! Да что же она делала со мной!

— Я… предпочитаю Лермонтова, — ответил с неуверенностью я. Почему же я переживал? Переживал, вдруг она не любила Лермонтова? Вдруг она посмеётся? Что же я тогда скажу? Выражение Вареньки изменилось. Она с неподдельным интересом уложила свою голову на руки и смотрела на меня горящим взглядом. Её губки приоткрылись, и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем следует. Я отвернулся, но было поздно — это движение уже отпечаталось в памяти. Сердце кричало: «Говори с ней больше! Мы сможем получить её внимание!», но я не слышал. Я не слушал. Я только наблюдал. — А Вы, Варенька? Читали Лермонтова?

Варенька нахмурилась. Она мечтательно отвела взгляд в сторону и наигранно, по-деловому, уселась в кресле у камина. Её плечи осветили свечи, что стояли на кофейном столике. Я не смел отвести от неё взгляда. Мои глаза блуждали по её лицу. По её покрасневшему личику, по её щёчкам и этому носу. Прямому, обычному носу!

— Читала однажды, когда папенька привёз мне коллекционную книгу, подписанную самим Михаилом Юрьевичем! — Варвара прикусила губу и взглянула на свои руки, словно не верила, что держала эту книгу. Я с трудом сглотнул. Боже, ну какой она была живой! Она заполняла собой всё пространство в гостиной. Я слушал её с упоением, с волнением и лёгкой дрожью. Варенька поправила свои кудри и обратила свой взор на меня. — А Вы знаете какое-нибудь стихотворение? Наизусть. Я люблю слушать поэзию, что бы Вы знали!

Она добавляла это «что бы Вы знали» и старалась казаться взрослее своих лет, что меня забавляло. Я расслабленно сел на софе, вспоминая, что же я учил из творчества Лермонтова за последние полгода? Ничего не приходило на ум, поскольку последнее время я вёл праздный образ жизни вместе с Николой. Мы посещали каждую неделю светские вечера, а затем уезжали с «золотой молодёжью» к кому-нибудь домой, пили вино, играли в карты и разговаривали о дамах, о наших мечтаниях и мыслях при виде какой-нибудь красавицы. Мне стало так стыдно… Я отвёл взгляд и пытался старательно вспомнить что-то, чего в моей голове не было. Я снова пропал! Снова она победила меня!