Бесплатный фрагмент - Свечи жгу

С РИФМОЙ ПО ЖИЗНИ

СВЕЧИ ЖГУ

Душа похожа на свечу,

когда душа тиха.

Я пламя духа различу

в явлении стиха.

Стихи —

святое ремесло —

я часто свечи жгу.

И от души

и я могу

почувствовать тепло.

ВРЕМЯ КНИЖЕК

моей цыганочке

выносят мешки

магазины

для мусорных

ранних машин.

а в уличные

корзины

бросают

поверх вершин.

солнце спускается

ниже.

бродит внизу

народ,

купит билетик

трижды,

а рядом —

корзины рот.

туда

и моя пятёрка

летит,

как масло и сыр.

у солнца —

в крови —

гимнастёрка:

солнце боролось за мир.

красный закат,

и рыжий,

жёлтый,

оранжевый он.

город прижат.

и выжат.

осиротел

неон.

мы

всё ниже

и ниже.

солнца тяжёл закат.

время настало

книжек,

с книжками

в спальнях лежат.

я уложился

тоже,

выбрал себе

одну,

ту,

которая мной же

написана

под луну.

нравится книжку

мацать,

нюхать

её листок.

кто-то

делает в двадцать,

а я свою

в полтишок.

будто бы

новой ложкой

хлебаю

старинный супец.

шёл не прямою

дорожкой,

много на мне

колец —

тех, какими

отмечен

самый

обычный пенёк.

солнце

присядет

под вечер:

— дай посижу, Санёк!

только цыганка

гадает

также,

как с давних пор.

и всё опять

совпадает.

руду

забираю у гор.

я — буду!

я, Неля, поверил

во всё,

что открылось тебе.

и лучше

европ и америк

хорошие книги

в судьбе!

я буду.

я чую породу.

везёт самосвал

руду.

не знаю,

какого я роду.

не знаю,

в каком я ряду.

но томик <А. Пушкин> возьму

я завтра к бра моему.

ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗ

Жилетка чёрная под стёклышком лежит —

в ней Пушкин падает,

в неё Дантес стреляет.

Пером писать

мне век мой не велит,

и на столе свеча не догорает.

Для современников, для нас,

важны походы по музеям.

Я на диван живой глазею,

а человек — исчез,

хотя и Муза с нами

и Пегас.

Остались строчки —

чувственны, легки.

Осталась осень.

Оголила плечи.

Зима осталась.

Место у реки.

И человек с букетиком замечен.

Но сгинул век.

И шум его живой.

Другими были,

но творили люди.

Всё кануло.

Всё поросло травой.

Всё призрачно.

Как уточка на блюде.

Не тихо в мире.

Вновь шумы идут.

И даже не ходи к гадалке:

труба зовёт,

в трубу ведут —

и выплюнут у времени на свалке.

И птицы белые — морские чайки —

слетятся и чего-нибудь найдут.

Кувшин пустой останется от нас,

а может в нём найдут ещё монеты.

Находим каски ржавые

и пистолеты,

и ветерана слушаем рассказ.

И только поле не меняет цвет —

меняет вид:

фашист не топает по полю.

Машины времени не будет. Нет.

(И хорошо. И с этим я не спорю.)

Но как-то странно исчезает жизнь,

как будто не было событий.

Солдатик мёртвый неизвестно где лежит —

и жизнь ещё полна открытий.

Но столько повидала жизнь,

что в самый раз

концу быть света.

Но ходим по земле,

земля дрожит —

теперь у каждого в руках ракета,

и взрыв страшнее пистолета.

ДОЛГО СПЛЮ

позавидуешь железу

не уложишь спать гранит

я в морскую жизнь не лезу —

кто там спит или не спит

но как водится — с рассветом —

как обычно как всегда

своим зеркалом и цветом

миру явится вода

и синхронно — следом следом

отразятся облака

а я сплю

ведь я не еду

на поимку судака

подниматься очень рано

это всё-таки почёт

кто встаёт тому в карманы

или в душу бог даёт

ничего ещё не знаю

спит сознание ещё

может в мамонта кидаю

я уже копьё своё

может сам бегу и прячусь

динозавриков страшась

я ребята не ребячусь

хотя есть такая страсть

если спишь ты долго-долго

мир не станет долго ждать

птицы страшные над Волгой

могут вскорости летать

будет мир уже не прежним

будет снова одинок

а ведь сладко

а ведь нежно

я продрых без задних ног

надо мной кричали чайки

и наверно вороньё

и горилла в моей майке

смотрит в зеркало моё

У ПЯТНАДЦАТИ ДВЕРЕЙ

Россия, забери меня в страну,

когда я крепенько засну.

В твою, в мою, короче — в нашу,

верни меня, Шатайло Сашу.

Верни меня, как ты умеешь,

хоть на коне, когда стемнеет.

Хоть на воздушном змее полечу:

ты запусти его — я захвачу!

Но знаешь ты, что лишь во сне

я окажусь в своей стране.

И знаю я — и ты во сне

вернёшь нас всех, кто жил в стране.

Давай заснём. Чтоб как-то поскорей

проснулись — у пятнадцати — дверей.

ВОЗВРАЩАЕТСЯ ЛИЦО

Мне интересен Свет,

что воскресил Христа.

Ему ведь тоже это интересно.

В небесной черни

новая звезда

рождается

погибшей вместо.

Пусть Бог ты.

И в душе ты есть.

Но обо всём

так сразу не узнаешь —

ты остаёшься тем,

кем пребываешь,

но мёртвых звёзд

в тебе

не перечесть.

И новых.

Новых.

Жизнь —

вовек учись.

Сегодня —

музыка органная.

А завтра —

музычка карманная —

достал айфон —

и файлов зашибись!

Сегодня —

меч.

Девятый легион.

А завтра — рёв

и гусеницы танка.

Не знает Бог,

кем станет он,

и не расскажет всё ему цыганка.

А мне сказала:

буду я старик.

Тянуть до гроба буду его лямку.

Но молодой

Исуса лик

так хочется поставить в рамку!

Его представлю.

А себя никак.

Ну разве можно

тухленькой капусточке

лететь в борщец,

что пахнет вкусненько,

и заявлять,

что будет самый смак?

И мы смешны в конце концов.

Какие мы на финише уроды!

Верните девушке лицо,

тупые лепщики природы!

Какой же Свет

вошёл в Христа?

Ведь даже в нём

такого Света нету.

Он не был под землёй,

он не лежал скелетом,

но если гаснет свет…

То будет темнота.

Какая же у Света сила,

чтоб так

гордиться Сыном и Отцом?

Не верится.

Не верится.

Но возвращается лицо,

которое нам молодость

однажды подарила.

ИДУТ К ТЕБЕ

приходит кот

прижмётся ночью

и мне покажется

воочью

что всё живое

все предметы

все звёзды неба

и планеты

ко мне идут

хотят прижаться

в любви

и доброте

признаться

А СОБОЛЬ ДАСТ ПОГЛАДИТЬ МЕХ

Журавль не слетит на руку.

Синица не разделит муку.

…А соболь даст погладить мех.

Поэзия, мы зачерпнём ещё

               любви для всех!

Ещё дыхнём Вселенной!

                        Ещё проложим путь!

(Мы тоже занимаемся, нам тоже хочется блеснуть.)

КИСЛЕНЬКИЙ МУРАВЕЙ

сладкая пчёлка

вернулась с медовой трассы —

желудочек полон нектарной массы

отмывает солнышко пальчики от мёда

в очень сладкой водичке

где много народа

в муркином животике

зарождается семья —

но не сладенького хочется —

а кисленького муравья

СНЕЖОЧЕК И ПОДОРВАННЫЙ ДЖИП

А снег…

Он понимает нас,

что мы счастливые,

когда к нему выходим.

Сияющих и тёплых глаз

мы с белизны его не сводим.

А ты,

Володенька, куркуль,

иди, иди,

откапывай машину, —

снег не козёл,

не отзовётся на скотину,

бери лопату,

если хочешь сесть за руль.

Рычишь,

и проклинаешь небо,

ты всеми четырьмя

надёжно влип.

Взорвалось небо —

подорвало джип,

но никогда снежочек

гадом не был.

УБИТЫЙ УДОД

Красота спасёт мир.

Эта фраза заезжена до дыр.

Как и привычка дёргать за косичку,

потому что девочка красивая

и учится на отлично.

Но девочка не смотрит в сторону того,

чьё нутро закрутилось,

как шарик лото.

Потому что девочка красивая,

а у мальчишек натура паршивая.

Вы тоже паршивые,

дорогие девчонки, —

кладёте ей в туфельку

злые иголки.

Несчастна картина

Пабло Пикассо,

несчастна картина

Леонардо да Винчи,

девочку Элю

из десятого класса

однажды повесят

мишенью отличной.

За то, что

красива

и больна не тобой,

ей надо в лицо —

кислотой,

кислотой.

Да спасёт красота

длинноногих и тощих —

их самих,

и весь мир,

и жену мою с тёщей.

Пусть покажут нам попы

в купальниках рыбки,

ведь по попе похлопать

приятней, чем скрипке.

Ну, а что говорит паранджа?

А за нею,

за тёмной,

каждая хороша,

и таких не потащишь в сторону гаража.

Ты погладил цыплёнка,

его детское

жёлтенькое перо.

А в полдневном саду

как погладить удода,

если он спит

и красив,

и не видит твоё нутро?

В ЗОЛОТОЙ ДЫРЕ

Чёрная дыра поглотила звезду,

                как целый город, —

как жил этот город?

Он исчез бесследно.

Золотая дыра моей облетевшей улицы

не слабее чёрной —

всасывает,

                     затягивает,

похищает.

Оставляя люк открытым —

заглядывайте:

на высокой шелковице

я похож на жадного ворона:

мои губы синеют (но это ещё не конец),

пластилиновый воин

       заколол такого же воина,

дарят «Волгу» педальную

бабушка и отец,

пистолет у меня

и пилотка на мне со звёздочкой,

скоро выпадет снег

           и будет кругом красота,

ранним утром в Бендерах

перед чайною ложечкой

открываю я рот —

ем тело Христа.

Пистолет у меня

и пилотка на мне военная,

но я космонавтов

вырезал из газет.

Был Шаталов такой…

И открылась ему Вселенная.

Я — Шатайло.

Большой разницы нет.

СУНДУК

Последний путь

пусть будет не печален.

(Теряя силы,

руки разожму,

за поручни земли

схватившись.) Посему

я запасаюсь тёплыми вещами.

Во свет или во тьму,

я все-таки с собой возьму

опавших листьев

яркие ковры

и много снежных шариков

от нашей детворы.

Уж эти вещи

можно взять с собой

на самолёт,

на перелёт

в наш дом родной?

И будут вещи нас хранить,

держать нас вместе,

чтоб не случилось

там, на месте,

а всякое ведь может быть…

Ведь нам лететь иль плыть

не сто кэмэ, не двести…

Мне повезло сундук добыть,

где много места.

РАЗВЕ НЕ СТРАННО?

Как это странно проститься с землёй,

вдруг оказаться в ловушке, —

нравилось к речке спускаться зимой,

нравилось в тире стрелять из воздушки.

Нравилось лечь и книгу читать,

и засыпать под дождик,

только вот руку стал прижимать

к сердцу, словно там гвоздик.

Право, не стоит, планы на год

строить легко и радужно строить, —

так ведь и чёрта можно настроить —

плюнет в большущий твой бутерброд.

Подлый удар среди светлых дорог

бьёт по мозгам

и выходит абсурдом.

Будит, пугает ранний звонок,

это венок вместо доброго утра.

Нам бы ходить по земле и ходить,

просто не надо иного.

Вот бы кваску возле бочки попить.

Вот бы советского, разливного.

Страшную вещь представить не смог.

Есть же такое, что невозможно?

Кто же приходит — чёрт или бог?

Так вот подкожно, так вот подкожно.

Бог синим небом над нами простёрт.

Чёрт намалёван. Так кто же? Так кто же?

Лучше бы чёрт, лучше бы чёрт.

После уж бог, после уж боже.

Вспомним ли мы о нашей земле?

Ведь и она навек не прощалась.

Красное яблоко и банан на столе.

Синяя маечка к телу прижалась.

Что-то случится однажды со мной.

Лучше бы сразу, без впадения в кому.

Только ведь странно покинуть земной

мир… и жить по-другому.

РАЗГОВОР ЛИЗЫ ЧЕРНОВОЙ С МАМОЙ

…Я здесь,

где Ангелы поют,

я слышу Богу восхваленья,

я умерла

и оказалась тут,

уже не мёртвая,

себе на удивленье.

…Я слышала, как Ангел шелестел,

мне пели крылья или сам он пел,

что я вернулась в отчий дом,

как будто с куклами играла в нём,

как будто кто-то приходил с мячом

и мы его в кольцо бросали.

Мне люди добрые сказали,

что умирают только раз:

не будет больше страшных глаз

и страшных рук,

что горло мне сжимали.

Здесь… Свет,

такой, который в нас,

но мы не видели, не знали.

Мы сами Ангелами стали.

О люди!

Веруйте в Христа!

Он шёл ко мне,

Святой и близкий.

Стучало сердце:

«Прыгай, Лизка!

Сбылась, сбылась

твоя мечта!»

И мне хотелось крикнуть

на весь лес,

на весь, на весь, на океан небесный:

Христос воскрес! Христос воскрес!

И я во Славу Божию воскресла!

Сбылась, сбылась

моя мечта —

увидеть наяву Христа!

Как жаль,

что только здесь, за облаками,

мы с ним обнимемся,

а он с нами.

И Богородица

                       пришла ко мне.

Пришла с лукошком ягод спелых.

А мне б ещё, ещё хотелось

себя не видеть мёртвою во сне.

И мне всё кажется —

откроются ворота —

Господь простит,

и бесы в рай войдут.

О люди добрые!

Я рано тут.

О мама милая!

Мне так сказать охота…

Хоть что-нибудь,

хотя б два слова…

Тянусь к тебе…

и вот коснулась я руки…

Не рёва я,

не рёвушка-корова,

нет, мама,

не меняю я платки.

Не буду плакать.

Мама, я не буду.

Но ты не жди меня назад.

Я не вернусь (так навевает сад),

так крылья шелестят повсюду.

Я не вернусь,

чтоб белою невестой

не наряжала ты опять.

С хорошей девочкой небесной

вчера ходила я гулять.

Не надо, мамочка,

не надо!

(Опять слезинки на твоих глазах.)

Я посадила деревце для сада.

Мне вместе с ним расти на небесах.

Пусть спит нарядная невеста

в своей судьбе, в своей судьбе.

Я буду девочкой небесной

грустить тихонько о тебе.

…Здесь много мест,

где посижу немножко,

и вновь хожу себе,

хожу…

— Ты всё же

возвращайся, Лиза,

окотилась наша кошка,

я одного оставлю, придержу…

СТАЛАКТИТ

Давно накапан сталактит.

Ещё по шведам не палили пушки,

а он уже висел, имея вид,

и может стукнуть по макушке.

Никто, конечно, не убит.

И никогда он не срывался.

И даже видно не пытался,

хотя головкой умной вниз висит.

А у меня душа горит!

И всё кипит внутри от гнева.

Спаси меня, о, Пресвятая Дева!

Повесь меня, как сталактит!

В пещерах творчество царит!

В красивой форме стихотворной.

Он поэтичен, сталактит,

в пещере чудной — чудотворной!

Он поэтичен,

сталактит

(по гречески —

«по капельке натёкший»).

Так и во мне, пока что не усопшем,

ещё поэзия царит.

Однажды  высохну —

от слёз и до последней крови.

И лишь в пещерах

мир увидит сталактит.

Мне строчки Пирамиду строят.

А я построил строчкам скит.

Не надо им на стадионы.

К чему весь этот грома фон.

Для одного, для двух…

в углу стоят иконы.

Хотя там чувств — на стадион.

Изыди, сатана, изыди.

Изыди, мир, где гром гремит.

Я буду зреть из Пирамиды,

как в небо улетает скит.

Души и там,

пожалуй, хватит.

А мне хватило ли… земной?

Но 250 стихов уснут со мной в кровати

и кот уснёт, спокойный и родной.

Красивы всё-таки пещеры,

чарует глубь, в себя зовёт.

И тут не обошлось без веры.

Витает дух. И создаёт.

В прекрасной форме стихотворной

застыли капельки небес.

Пещеры наши чудотворны.

Душа пригодна для чудес.

ОБИДЧИВЫЙ ПОЭТ НА STIHI.RU

Дайте отзыв в пару строк.

Я устал от ваших ног.

Вы всё ходите, молчите,

как в музее средь картин.

Нету слов? Тогда простите!

Святы камни ваших спин.

Или вы ошиблись домом?

Вам картина не знакома?

Скучный в доме интерьер?

Или грязно, например?

Паучок пугает вас

на канатике сейчас?

Или вас пугает Бог —

вы глядите в уголок?

Или завистью горя,

вы убили втихаря?

Хорошо тебе, Сашок!

Ты давно уже, как бог.

Ты спокоен, как удав.

Смотришь в спины, разгадав.

ДЕНЬ СНЕГА

снег пал на ветки.

не прилёг к порогу.

летел он,

как парашютист, —

и зацепился,

смотрит вниз,

в себя приходит понемногу.

и хорошо,

что так вот приземлился:

не влип в окно,

не влип в лицо,

не бит лопатой

и песком не подавился,

но смотрит вниз —

на снежное крыльцо…

он вместе с тем,

который расстелился, —

сам полем стал

и лесом стал.

я тоже в свете растворился.

и в общей белизне пропал.

мне нравится,

что я из снега.

со мной легко,

легко со мной.

меня на небо

повезёт телега…

но спрыгнет снег,

как брат родной.

не отличишь.

как лучик на паркете.

и мне всего

один лишь день.

хоть шапку чёрную

надень —

я растворяюсь, как младенец в свете…

ВДОВА

птицы сизое крыло

неба тёмного коснулось —

время капать не пришло

рано птицам в лапы улиц

время капать не пришло

а в окне глаза взметнулись —

птицы чёрное крыло

неба чёрного коснулось —

мокрый носик

мокрый глазик

видит добрый

мальчик владик

трём бабулям

жалко птичку —

помнят шуструю синичку

помнит сизое крыло

голубь дворика её

УЛЕТЕЛ ВЫСОКО

Не грусти,

моя тихая улица,

я и сам не грущу зазря,

не ушёл я,

как пёс — окочуриться —

втихаря,

втихаря,

втихаря.

Не грусти,

Маяковского улица,

и не жди, словно брошенный пёс.

Ну скажи мне,

что ты не дуешься!

Ведь к другой свои вещи понёс.

На другой проживаю улице.

И подходят мои деньки.

Словно маленькой девочке Юленьке

посвящаю тебе стихи.

Ты по-детски

в мальчишку втюрилась.

Ты идёшь за мной по пятам.

Ты грустишь,

моя тихая улица,

потому что грущу я сам.

Но под вечер

на брошенных улицах

начинается та же игра —

кто-то стал у ворот,

зажмурился,

и считает,

считает… пока

разбегаются и запрячутся,

кто на дереве,

а кто за…

И сегодня я полон ребячества,

и готов закрывать глаза.

Нынче — стриты,

нью-йоркские улицы.

Баскетбольные кольца кругом.

Годы выглажены утюгом.

Но как будто

вчера

у ворот я своих зажмурился…

А открыл глаза —

улица голая,

а открыл глаза —

никого,

словно мячик с поля футбольного

улетел —

высоко,

высоко…

ЗА РЕСНИЦАМИ ЖЕНЩИНЫ

Памяти Анны Самохиной

бога нету

на фоне беды.

это факт.

тут нечего спорить.

бог иконами

занял углы,

но чуть что —

начинаем злословить.

правда наша.

мы правдой живём.

словно лампа

в душе керосиновая.