Бесплатный фрагмент - Свалка

Книга первая: Кровь. Глава 1

Плюх.

Шин упал лицом в холодное.

В первое мгновение он подумал — вода. Река. Он утонул. Но лёгкие не жгло, и он задышал — резко, судорожно, втягивая воздух, который пах ржавчиной и чем-то гнилым, сладким, как тухлое мясо.

Он перевернулся на спину.

Небо было серым. Не пасмурным — серым, как бетонная стена. Ни облаков, ни просветов. Просто бесконечный потолок.

Шин сел. Под ладонями хрустело стекло. Много стекла. Пластик. Труха. Он сидел на куче мусора, которая уходила во все стороны до горизонта — дома, искореженные машины, скелет какой-то огромной рыбы, офисное кресло, сотни офисных кресел, горы тряпья, ржавые бочки.

Голова гудела.

Он провёл рукой по затылку и нащупал что-то шершавое. Решил, что это грязь. Или татуировка. Или бред.

Последнее, что он помнил — кровать. Комната. Ночь. Он лёг спать.

А теперь это.

— О!

Крик ударил по ушам.

Шин дёрнулся, поскользнулся на мусоре и кубарем скатился вниз, больно ударившись плечом о край ржавой бочки. Он замер, вжавшись в груду хлама, и только тогда увидел их.

Два человека.

Метрах в пяти.

Один — здоровый мужик, раза в два больше Шина, с бритой головой и руками, покрытыми чёрной грязью. Второй — девчонка. Маленькая, щуплая, с длинными белыми волосами, которые светились на сером фоне как вырванный клок рассвета.

В руках у неё были ножи. Ржавые. С зазубринами.

Она не дралась.

Она играла.

— Сука паршивая! Я знаю, что у тебя много! — орал мужик, размахивая обрезком трубы. Его лицо было красным, на шее вздулись вены. Он выглядел как человек, который уже проиграл, но ещё не понял этого.

Девчонка увернулась.

— Бееее! — она показала язык. — А ты отбери!

Мужик заревел и бросился вперёд, размахивая трубой как дубиной.

Шин не видел, как она это сделала.

Один миг — мужик стоит. Следующий — он падает на колени, а из его живота, располосованного от рёбер до паха, вываливаются кишки. Серые, скользкие, блестящие. Они выпадали медленно, как варёные макароны из дуршлага. Мужик смотрел на них с детским недоумением.

— Эх, скучный ты! — сказала девчонка, склонив голову набок. На её лице застыло разочарование — такое же, как у ребёнка, которому подарили не ту игрушку. — А сколько запала-то было!

Мужик попытался собрать кишки обратно. Ладони скользили. Он упал лицом в грязь и захрипел.

— Агх! Ты…

И умер.

Шина вывернуло наизнанку.

Рвотная масса — жидкая, желчная — брызнула на мусор между его коленями. Он давился, кашлял, из глаз текли слёзы, нос забило кислотой. Он не мог отвести взгляд от тела. От кишок. От того, как быстро серая грязь вокруг мужика стала тёмной, почти чёрной.

Девчонка обернулась.

Белые волосы метнулись за её спиной как плащ. Глаза — фиолетовые, кукольные, огромные — уставились прямо на Шина. И она улыбнулась.

Той же улыбкой.

Детской. Безумной. Без капли жестокости — только чистое, незамутнённое веселье.

— А ты я погляжу свеженький? — пропела она, прыгающей походкой направляясь к нему. Ножи в её руках капали кровью, оставляя на мусоре тёмные пятна. — Тебе повезло, что попал к Кирими!

Шин попятился назад, вжимаясь в груду хлама, пока не упёрся спиной во что-то острое. Дышать стало невозможно. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

— А.. — выдавил он.

— А? Ты немой, шоль?

— Не убивай!

Он вжался в землю так сильно, будто хотел провалиться сквозь неё. Веки дрожали. Пальцы судорожно сжимали какой-то пластиковый мусор — единственное, что попало под руку.

Кирими остановилась в двух шагах.

Наклонила голову. Сначала в одну сторону. Потом в другую. Белые волосы скользнули по плечам, скрыв половину лица. Фиолетовый глаз продолжал смотреть — без злобы, без насмешки, с простым, животным любопытством.

— Да вроде не собиралась, — сказала она, как о чём-то очевидном.

Дрожь Шина чуть ослабла. Только чуть — настолько, чтобы он смог поднять голову и посмотреть на неё. На ножи. На кровь. На её белые волосы, на которых не было ни пятнышка.

— Ты точно меня не убьёшь?

Кирими скрестила руки на груди. Ножи при этом оказались направленными в разные стороны — лезвиями к её собственным плечам. Она надула губы, и это выглядело настолько абсурдно, настолько несочетаемо с тем, что произошло минуту назад.

— Кирими не убийца! — обиженно заявила она. — Я защищаюсь! Это разные вещи!

Шин посмотрел на тело. Потом на неё. Потом снова на тело.

— Но — он замялся, решая, стоит ли задавать следующий вопрос. Решил, что смерть уже была близко, и хуже не станет. — Где мы?

Лицо Кирими мгновенно просветлело. Она подпрыгнула на месте, хлопнув в ладоши — ножи при этом жалобно звякнули друг о друга.

— На Свалке! Весело, правда?

— На Свалке? — повторил Шин, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — В смысле на свалке? Какой?

— Обычной. Самой лучшей. — Кирими обвела горизонт широким жестом, будто представляла ему свой любимый парк аттракционов. — Бесконечной!

Шин попытался встать. Ноги не слушались. Он остался сидеть в куче мусора, глядя на эту беловолосую девочку с ножами, на серое небо, на труп.

— Не понимаю… — сказал он.

— С ушами проблема? — перебила Кирими.

— Н-нет. — Шин сглотнул. Горло саднило от рвоты. — Можешь рассказать, что это за место?

— Я ж сказала — Свалка!

Она произнесла это так, будто это всё объясняло.

Шин понял, что разговаривать с ней будет тяжело. Может быть, даже тяжелее, чем выжить.

— А тут есть другие люди? — попробовал он зайти с другой стороны.

— Полно! — Кирими снова заулыбалась. — Это очень весёлый мир! Никогда не знаешь, кого встретишь. Вот я, например, встретила тебя!

— Тут все пытаются друг друга убить? — Шин кивнул в сторону трупа.

Кирими проследила за его взглядом и неожиданно серьёзно кивнула.

— А ты не так глуп, как кажешься!

— Н-но почему?

Она почесала затылок ножом. Лезвие скользнуло по белым волосам, вырвав несколько прядей.

— Да я как-то не задавалась этим вопросом, — призналась она. — Вроде время хотят.

— Время? Какое?

— Хмммм — Кирими задумалась, прижав палец к губам. Нож при этом упёрся ей в щёку, оставив красную полоску. — Ну, типа на жизнь.

— Я ничего не понимаю.

— Да забей! — она махнула рукой, будто отгоняла муху. — Понимание убивает веселье!

— А что ты тут делаешь? — спросил Шин, чувствуя, как усталость начинает пересиливать страх. Тело ныло. Голова кружилась. Он просто хотел понять, как выбраться из этого кошмара.

— Гуляю.

— В смысле?

Кирими вздохнула — тяжело, с драматизмом, как учительница, которая в сотый раз объясняет двоечнику таблицу умножения.

— Кажется, ты всё-таки глупый. — Она на секунду замолчала, глядя на Шина фиолетовыми глазами. Потом улыбка вернулась — шире прежней. — Ладно, ты мне нравишься! Возьму тебя с собой!

— Куда?

— Гулять!

Шин выдохнул. Выдох получился длинным, дрожащим.

— В чём заключается твоя прогулка?

— Просто гуляю. — Кирими пожала плечами и начала кружиться на месте, разбрасывая мусор ногами. Белые волосы летели за ней, как шлейф. — Жду, пока кто-то захочет меня убить!

— Но зачем? — Голос Шина сорвался на фальцет.

Она остановилась.

Улыбка исчезла — впервые с момента, как Шин её увидел. Лицо стало пустым, как тарелка. Фиолетовые глаза смотрели сквозь него.

— А тут заняться больше нечем, — сказала Кирими очень тихо.

А потом улыбка вернулась, и она протянула ему руку — маленькую, грязную, с ногтями, обломанными до крови.

— Ну что, свеженький? Пойдёшь гулять со мной?

Шин смотрел на её ладонь.

Потом на труп.

Потом на горизонт из мусора, который уходил в серую бесконечность.

У него не было выбора. И, может быть, в этом и заключалась главная шутка Свалки — выбор только кажется выбором, пока ты не понял правил.

Он взял её за руку.

***

Кирими подпрыгивала впереди, напевая странную мелодию — то ли колыбельную, то ли похоронный марш, переделанный в детскую считалку. Белые волосы мотались из стороны в сторону, ножи в её руках поблёскивали ржавыми зазубринами. Она то и дело останавливалась, крутилась на месте, разглядывала какую-нибудь кучу мусора с видом археолога, нашедшего ценный экспонат.

Шин плёлся за ней, как привязанный.

Ноги гудели. Спину ломило от того, как он неудачно упал с мусорной горы. Подошвы стёрлись в кровь — обувь, в которой он проснулся, оказалась обычными домашними тапками. Подошва стиралась, и теперь каждый шаг отдавал тупой болью.

Он чувствовал себя беспомощно. Это слово всплыло в голове само — не как ощущение, а как приговор. Беспомощно. Как червяк на асфальте.

— Куда мы идём? — спросил он, переставляя ноги по хрустящему стеклу.

— А какая разница? — Кирими обернулась на ходу, продолжая двигаться спиной вперёд. — Всё равно куда-то придём!

— Я устал — Шин остановился, уперев руки в колени. Голова кружилась. В желудке урчало так громко, что, казалось, это слышно за километр. — Есть хочу

Кирими замерла. Наклонила голову — сначала в одну сторону, потом в другую.

— Ааа, я поняла! — лицо её просветлело. — Кирими тоже всегда хочет кушать!

— Где ты берёшь еду?

Она пожала плечами с такой лёгкостью, будто вопрос был идиотским.

— Что пробегает, то и ем!

Шин не понял. Решил, что ослышался.

— Что пробегает?

— Ну, крысы там, — Кирими начала загибать пальцы, на секунду воткнув один из ножей в плечо — рукояткой, не лезвием, но Шин всё равно вздрогнул. — Курицы бывают. Иногда и кошки попадаются. Кошки вкуснее, но злые. Царапаются.

Шина чуть не вырвало.

Он еле сдержался, сжав челюсти так, что хрустнули зубы. Кислый вкус подкатил к горлу и отступил, оставив после себя жжение.

— Тут совсем нет нормальной еды? — спросил он, надеясь, что голос прозвучал ровно.

Кирими нахмурилась.

По-настоящему. Без игры. Без дурацкой детской гримасы.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она тихо.

Шин понял, что его слова её задели. Не знал — чем. Но понял по тому, как сжались её пальцы на рукоятках ножей. По тому, как пропала улыбка.

— А — он замялся, выпаливая первое, что пришло в голову, лишь бы вернуть ту, безумную и безопасную, а не эту, тихую и непредсказуемую. — В смысле что-то сладкое!

Улыбка вернулась.

Мгновенно, как будто её и не выключали.

— Ааа! — Кирими подпрыгнула. — Кирими тоже сладости любит! Ну, тут это редкость. Но если очень хочется, можно к Ржавым заглянуть! У них есть почти всё!

— Ржавым? — Шин насторожился. Название звучало не как обещание гостеприимства. — Это типа мусорщиков?

Кирими закивала так часто, что белые волосы забили ей половину лица.

— Верно, верно! — она захлопала в ладоши, и ножи снова звякнули друг о друга. — Ты умный, свеженький! Я сразу поняла, что ты не тупой!

Шин пропустил комплимент мимо ушей. В голове крутилась мысль, которая никак не хотела формулироваться — слишком много новой информации, слишком мало времени, чтобы переварить.

— И как к ним попасть? — спросил он.

— Просто идти! — Кирими махнула рукой в сторону горизонта. — Далековато, но ради конфеток того стоит!

— Ты мне покажешь, куда идти?

— Конечно! Я люблю к ним заглядывать! — она снова закружилась на месте, разбрасывая ногами мусор. — Там весело! Много людей!

— Но сначала — Шин посмотрел на серое небо. Оно не темнело — оно просто становилось мутнее, тяжелее, будто бетонный потолок опускался ниже. — Может, остановимся на ночлег? Где ты обычно спишь?

— То тут, то там. Какая разница, где спать? Главное — проснуться.

— А на нас не нападут ночью?

Она посмотрела на него с искренним недоумением.

— Очень надеюсь, что нападут!

Шин не нашёлся, что ответить.

Они нашли место для ночёвки под навесом из ржавого железного листа, который когда-то был частью какой-то крыши. Лист держался на трёх трубах, воткнутых в мусор, и создавал подобие шалаша. Внутри было тесно, пахло плесенью и старым тряпьём.

Шин сидел, прислонившись к холодному металлу, и смотрел на серое небо. Оно не становилось черным. Вообще. Просто мутнело, как запотевшее стекло, и становилось ещё более гнетущим, ещё более тяжёлым.

Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о себе тупой, ноющей болью. Голод одолевал — не просто желание поесть, а животный, подыхающий голод, когда желудок сводит спазмами, а в голове остаётся только одна мысль: жрать.

Шин боялся засыпать.

Боялся, что нападут. Боялся проснуться в том же месте. Или не проснуться вообще.

Кирими поймала крысу.

Шин не видел, как она это сделала. Просто услышал писк, потом хруст, потом обернулся — а она уже держала крысу за хвост, крутила перед глазами, как игрушку. Крыса была живая. Дёргалась. Пыталась вывернуться и укусить.

Кирими открыла рот.

— Так нельзя! — крикнул Шин, вскакивая.

Она замерла. Крыса замерла. Все трое замерли.

— Почему это? — спросила Кирими, искренне удивлённая.

— Ты не можешь есть животных живьём!

Она посмотрела на крысу. Потом на Шина. Потом снова на крысу.

— Зубы есть — могу, — сказала она тоном человека, который только что привёл неопровержимый аргумент.

Шин открыл рот.

Он не знал, как ей объяснить, что нельзя есть крыс. И уж тем более живых. В его голове не было слов для этого — потому что в его мире такие слова были не нужны. В его мире никто не ел живых крыс.

— Это это — начал он и замолчал, понимая, что любой ответ будет звучать глупо.

— Грязно, — наконец выдавил он. — Можно заболеть.

Кирими скривилась.

— Кирими никогда не болеет, — сказала она с гордостью. — Я купила здоровье.

— Что значит «купила»?

Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Шин услышал их за секунду до того, как увидел.

Хруст стекла. Много хруста — не одного человека, троих, может, четверых. Шаги были уверенные, не крадущиеся. Не прятались. Шли открыто.

— О, белобрысая! — раздался голос из темноты. Серой темноты, которая заменила ночь. — Ты свеженького нашла?

Из-за груды ржавых бочек вышли трое.

Шин вжался в стену, не дыша.

Они выглядели как люди, которые видели смерть так часто, что перестали замечать её. Одежда — грязные куртки, зашитые во многих местах, штаны в мазуте, ботинки с железными носами. Лица — обветренные, грязные, с въевшейся в кожу серостью. У двоих в руках были ножи. У третьего — кусок арматуры, заточенный на конце.

Кирими радостно взвизгнула.

— Ой, а вы поиграть пришли?

Самый здоровый из троих — лысый, с рваным шрамом через всю щеку — усмехнулся.

— Мы за сегодня троих таких пришили, — он кивнул в сторону Шина. — Хочешь, обменяемся?

Шина передёрнуло. Он смотрел на Кирими, не смея шелохнуться. На её лице не было страха. Не было даже напряжения. Только скука.

— Что ты несёшь? — спросила она, нахмурившись. — Либо сражаемся, либо не отвлекайте меня от ужина.

Охотники переглянулись. Потом посмотрели на крысу в руках Кирими.

— Эй, — сказал лысый, — тебе этот малец всё равно не нужен. Отдай нам.

— Неееа, — протянула Кирими, качнув головой.

Охотники выставили оружие. Лезвия блеснули в сером свете. Арматура со свистом рассекла воздух.

— Хоть ты и ненормальная, — сказал лысый, делая шаг вперёд, — против троих у тебя нет ни хера шанса.

Кирими улыбнулась.

Нет, не так. Она засияла. Лицо её осветилось такой радостью, будто ей только что объявили, что она выиграла в лотерею.

— Воооот! — закричала она, подпрыгивая. — Вот это разговор! Сразу бы так!

Крыса полетела в Шина — мокрый, пищащий комок шерсти приземлился ему на колени и попытался убежать. Шин дернулся, но машинально поймал её.

Кирими уже не было рядом.

Она оказалась между охотниками за долю секунды.

Первый умер сразу.

Она не резала — она рвала. Ржавые ножи вошли в горло с двух сторон — слева и справа — и встретились внутри. Голова охотника дёрнулась, захрустели позвонки. Он упал лицом вниз, даже не вскрикнув.

Второй попытался отступить.

Кирими сделала шаг в его сторону — один шаг, лёгкий, как в танце. Нож вонзился в спину между лопаток. Охотник заорал, упал, пополз по стеклу, оставляя за собой кровавую дорожку. Она не стала его догонять.

Третий — лысый со шрамом — остался без руки.

Шин не видел, как это случилось. Он видел только, что сначала у мужика была арматура в правой руке. А потом арматура упала на землю, и руки не было. Только культя, из которой толчками била кровь.

— Стой! — заорал лысый, пятясь назад. Его лицо стало белым, как бумага. — Пощади! Я уйду!

Кирими подошла к нему вплотную. Нож коснулся горла — не лезвием, а плоскостью. Просто прижалась холодным металлом.

— Кирими не любит останавливать игру на самом интересном, — сказала она тихо.

— Я я отдам тебе время! — мужик всхлипнул. По его штанам растеклась тёмная лужа. — Всё отдам! Только не убивай!

Кирими посмотрела на него фиолетовыми глазами.

— Пф, — она скривилась, как от кислого. — Время, время Вы о чём-то другом вообще разговариваете? Всем только время и нужно.

Она перерезала ему горло.

Быстро. Как будто закрывала книгу, которую надоело читать.

Лысый схватился за шею рукой. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий хрип. Через десять секунд он затих.

Шин смотрел на это, не дыша.

Руки его сжались так сильно, что крыса, зажатая в них, захрипела и забилась в предсмертной агонии. Он не заметил, что держит её. Не заметил, как она умерла.

— Эй! — возмутилась Кирими, обернувшись. — Что мне теперь есть?!

Шин резко пришёл в себя.

Он отшвырнул дохлую крысу, как горячую картошку, и отполз к стене, сжимаясь в комок. Ноги не слушались. Горло перехватило спазмом.

— Н-надо — выдавил он, заставляя себя говорить. — Надо обыскать его!

Кирими нахмурилась, но не возразила.

Шин подполз к телу лысого — не вставая, на четвереньках, стараясь не смотреть на лицо, на раскрытые глаза, на лужу крови, которая уже впитывалась в мусор. Руки дрожали, когда он шарил по карманам куртки.

В одном — пусто. В другом — тряпка. В третьем

Чёрствая булка.

Твёрдая, как кирпич, покрытая какой-то серой коркой. Но пахли они хлебом. Настоящим хлебом. Шин не мог поверить своему носу.

И вода.

Пластиковая бутылка, наполовину полная. Жидкость внутри была мутной, с плавающими крупинками, но это была вода.

Шин сжал добычу и поднял глаза на Кирими.

Она стояла над ним, сложив руки на груди, и смотрела с любопытством.

— Ну? — спросила она. — Там есть сладкое?

Шин покачал головой.

— Хлеб. И вода.

Кирими скривилась, но потом её лицо снова просветлело.

— Ладно, — сказала она, садясь рядом на мусор. — Кирими согласна поделиться. Но только потому, что ты умный! И придумал обыскать этого дурака.

Он отломил половину булки и протянул Кирими.

Она взял.

Пальцы Шина всё ещё тряслись, когда он поднёс хлеб ко рту.

Твёрдый. Почти несъедобный. Но это была еда. Самая вкусная еда в его жизни.

Кирими жевала свою половину, глядя в серое небо, и напевала ту же странную мелодию — колыбельную, похоронный марш, детскую считалку.

— Завтра, — сказала она между двумя укусами, — пойдём к Ржавым. Там сладкое. Обещаю.

Шин не ответил.

Он просто жевал и старался не думать о том, что только что произошло. И о том, что завтра будет то же самое.

И послезавтра.

И каждый день, пока он не умрёт.

Глава 2

Дорога от Ямы до Перекрёстка заняла около четырёх часов.

Шин не знал точно — часов у него не было, а небо не менялось. Серый бетонный потолок висел на одной высоте, без намёка на солнце или тени. Время измерялось только шагами и тем, как гудели стёртые в кровь ноги.

Он плёлся за Кирими, которая двигалась прыгающим шагом, то и дело останавливаясь, чтобы покрутиться на месте или заглянуть под какой-нибудь особо интересный кусок мусора.

Мусор вокруг менялся медленно.

А потом Шин начал замечать песок.

Сначала он подумал, что это просто грязь — серовато-белая, мелкая, похожая на пепел. Но чем дальше они шли, тем больше его становилось. Кучки. Горки. Целые холмики, рассыпающиеся от малейшего ветерка.

Возле одной из таких кучек Шин остановился.

Песок был странный. Не такой, как на пляже или в пустыне. Более лёгкий. Почти невесомый. Он лежал кучкой, похожей на человеческую фигуру — вот здесь была голова, вот плечи, вот расплывшиеся ноги.

— Кирими, — позвал Шин, чувствуя, как внутри поднимается холод. — Что это?

Она обернулась.

Проследила за его взглядом.

— А?

— Это, — Шин указал на кучку дрожащим пальцем. — Что это за песок?

— А, — Кирими махнула рукой с лёгкостью, будто он спросил, почему небо серое. — Это люди, у которых время закончилось.

Шин побледнел.

Он застыл, вытаращив глаза и открыв рот. Смотрел на кучку песка, которая минуту назад казалась просто мусором, а теперь стала чем-то другим. Чем-то, что дышало, ходило и говорило.

Может быть, даже вчера.

— В смысле — закончилось? — голос сел на последнем слоге.

Кирими остановилась. Повернулась к нему всем телом. Её глаза сузились.

— Опять глупые вопросы задаёшь? — спросила она тоном, в котором не было злости, но была усталость. — Ты мне, конечно, нравишься. Но если будешь надоедать — Кирими уйдёт.

Она обиженно скрестила руки на груди, отвернулась и зашагала дальше.

Шин не двинулся с места.

Он смотрел на песок. Потом на свою ладонь, на порез, который всё ещё кровоточил. Потом снова на песок.

Он не знал, что страшнее — быть убитым или стать кучей песка.

Убийство — это быстро. Боль, темнота, конец. А это? Рассыпаться медленно. Чувствовать, как тело превращается в серую пыль, и ты ничего не можешь сделать?

Шин передёрнул плечами и потопал за Кирими.

К обеду они вышли к полю ржавых контейнеров.

Шин не понял, откуда они взялись — просто в какой-то момент мусор расступился, и перед ними открылось ровное пространство, усеянное металлическими коробками, каждая размером с гараж. Контейнеры были старые, проржавевшие насквозь, с открытыми дверцами, из которых торчали остатки какой-то дряни.

Кирими остановилась как вкопанная.

— Охота! — прошептала она с горящими глазами и пригнулась к земле.

Шин хотел спросить, на кого она охотится, но не успел.

Крыса.

Огромная, с кошку размером, серая, с вылезшей на спине шерстью. Она выскочила из-под одного контейнера и замерла, поводя носом.

Кирими метнулась.

Шин не увидел броска — только пятно белых волос, вспышку, и крыса уже висела в её руке, дёргаясь и пища.

— Обе-е-ед! — пропела Кирими, поднимая добычу над головой. Крысиный хвост хлестал её по лицу, но она не обращала внимания.

Она уже открыла рот, чтобы откусить голову, когда Шин заорал:

— Стой!

Кирими остановилась..

— Чего?

— Не ешь её сырой! — Шин подошёл ближе, чувствуя, как его снова мутит. — Мы же мы можем её приготовить!

— Приготовить? — Кирими скривилась, как будто он предложил ей съесть ботинок. — Это как?

— Ну — Шин огляделся. Контейнеры. Металл. Ржавчина. — Огонь. Нужен огонь.

— Огня нет, — отрезала Кирими и снова поднесла крысу ко рту.

— Подожди! Дай мне минуту. Пожалуйста.

Кирими посмотрела на его пальцы на своём запястье. Потом на его лицо. Потом вздохнула — тяжело, как учительница, которая устала объяснять дуракам таблицу умножения.

— Ладно. Но если через минуту не будет огня — я её съем так.

Шин кинулся к контейнерам.

Он искал что угодно — пластик, который мог бы гореть, сухую ткань, дерево. Нашёл старую тряпку, промасленную, почти чёрную. Нашёл кусок проволоки. Нашёл осколок стекла.

— У тебя есть что-то металлическое? — крикнул он. — Кроме ножей?

— Зачем?

— Искру выбить!

Кирими закатила глаза, но вытащила из кармана какую-то железку — непонятную деталь от неизвестного механизма.

Шин принялся высекать искру.

Получалось хреново. Стекло скользило по металлу, руки тряслись, крыса пищала за спиной, напоминая о сроках. Он ударил сильнее — и маленькая искра упала на промасленную тряпку.

Та задымилась.

— Давай! — заорал Шин, дуя на тлеющий край. — Давай, твою мать!

Тряпка вспыхнула.

Шин сунул её в кучу пластиковых обломков, которые насобирал рядом. Пластик вспыхнул не сразу — сначала заплакал чёрными слезами, потом загорелся мерзким жёлтым пламенем.

— Неси крысу! — скомандовал Шин.

Кирими подошла к костру, держа добычу за хвост. Крыса уже почти не дёргалась — то ли смирилась, то ли умирала от страха.

— Что дальше?

— Дай её сюда.

Кирими не отдала. Вместо этого она сама наткнула крысу на нож и сунула в огонь.

Шерсть вспыхнула мгновенно — мерзкий запах палёной шерсти ударил в нос. Крыса дёрнулась в последний раз и затихла. Кирими держала её в огне, поворачивая, как шампур.

Через несколько минут она вытащила чёрный, обугленный комок.

— Готово? — спросила она с сомнением.

— Почти, — Шин взял крысу двумя палками, содрал обгоревшую шерсть. Под ней оказалось мясо — сероватое, с красными прожилками, но хотя бы не сырое. — Теперь можно.

Он оторвал кусок и протянул Кирими.

Она взяла. Понюхала. Скривилась.

Потом откусила.

Жевала долго. Лицо её менялось — от подозрения к удивлению, от удивления к удовольствию.

— Да ты у меня гений! — выпалила она с набитым ртом. — Так и правда вкуснее!

Шин выдохнул.

Он оторвал себе кусок поменьше и начал жевать. Мясо было жёстким, жилистым, с привкусом дыма, пластика и горелой шерсти. Самое отвратительное, что он пробовал в жизни. Но он жевал. Потому что это была еда.

Кирими доела свою половину и облизала пальцы.

— Хотя есть и минус, — сказала она задумчиво. — Жидкости нет. Придётся искать чем запивать.

Шин представил, как Кирими пьёт кровь крыс.

Чуть не подавился.

Он закашлялся, давясь мясом и собственной фантазией, а Кирими смотрела на него с искренним беспокойством.

— Ты чего? Поперхнулся? Не жуй так быстро.

Они двинулись дальше.

Дорога стала ровнее.

Мусор здесь был не таким острым — больше ткани, пластика, дерева. Шин даже увидел несколько деревьев — засохших, чёрных, но настоящих. Корни торчали из-под груды тряпья, тянулись к серому небу.

— Скоро Перекрёсток, — бросила Кирими через плечо.

Шин хотел спросить, что это такое, но не стал — боялся, что она снова назовёт его глупым и уйдёт.

Он просто плёлся за ней, чувствуя, как в животе ворочается жареная крыса, а на затылке что-то зудит.

Он не знал, сколько прошло с момента, как он проснулся. Может, день. Может, два. Может, неделя — здесь нельзя было понять.

Перекрёсток Шин увидел издалека.

Площадка из спрессованного мусора — стекло, пластик, ткань, всё сплавлено в единую серую поверхность, ровную как стол. В центре торчал ржавый указатель — металлический столб со стрелками, на которых кто-то нацарапал названия.

Возле указателя стояли люди.

Семеро. Шин не ожидал увидеть столько живых в одном месте. Они сидели на обломках, стояли, переговаривались. У некоторых было оружие — ножи, трубы, самодельные дубины. У некоторых — пустые руки.

Никто ни на кого не нападал.

Шин не поверил своим глазам.

Кирими зашагала к указателю, как к себе домой.

— Здесь не убивают. Скучное место.

Шин поплёлся за ней, чувствуя, как взгляды упираются ему в затылок.

Он опустил голову и вжал подбородок в грудь.

— Эй, Белая! — крикнул кто-то из толпы. — Свеженького ведёшь?

— Не ва-ше де-ло. — огрызнулась Кирими, не оборачиваясь.

Кто-то засмеялся. Кто-то сплюнул сквозь зубы. Но никто не подошёл.

Они почти дошли до указателя, когда Шин заметил его.

Высокий парень в чёрном.

Чёрная водолазка с высоким воротником — такой, что закрывает шею до подбородка. Чёрные штаны. Чёрные волосы, взлохмаченные, как после драки. Лицо строгое, без улыбки, с острыми скулами и тёмными глазами, которые смотрели не на затылки, а в лица.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на Кирими.

— Не думал, что встречу тебя тут. — Его голос был низким, спокойным.

Кирими остановилась.

— Да мы вот за вкусняшками охотимся, — она мотнула головой в сторону Шина

Шин застыл.

За спиной Кирими, пытаясь спрятаться, вжав голову в плечи. До этого каждая встреча с новым человеком заканчивалась резнёй. Каждая. Без исключения. А этот — высокий, чёрный, спокойный — казался еще более опасным, чем те охотники.

Парень перевёл взгляд на Шина. Темные глаза скользнули по его лицу, по грязной одежде, по трясущимся рукам.

— Кто это? — спросил он. — Ты вроде не заводишь друзей.

— Да представляешь! — Кирими оживилась, начала жестикулировать. — Вспарываю я значит живот одному недалёкому! А тут он с неба падает!

Она показала рукой дугу, изобразив падение. Нож при этом описал опасную траекторию возле лица парня, но он даже не моргнул.

— И как его зовут? — он поднял бровь. Единственное движение на его каменном лице.

— Хз, — Кирими пожала плечами.

Парень скрестил руки на груди. Медленно. Размеренно.

— То есть ты нашла себе спутника и даже не знаешь, как его зовут?

— Ага. — Кирими ни капли не смутилась. — Он на меня смотрел как собачка! Думаю — возьму с собой!

— Ясно.

Парень перевёл взгляд на Шина.

— И кто ты?

Шин понял, что опасности пока нет.

Если бы этот парень хотел убить, он бы уже это сделал. Спокойные люди опаснее крикливых. Они не тратят время на разговоры перед ударом.

Шин вышел из-за спины Кирими. Ноги дрожали, но он сделал два шага вперёд.

— Меня зовут Шин, — сказал он. Голос не сорвался, что было маленькой победой.

— Правила знаешь? — спросил парень.

— Какие?

Парень посмотрел на Кирими.

Та засвистела, глядя в серое небо и делая вид, что её здесь нет.

Парень вздохнул. Глубоко. Устало.

— Вы к Ржавым идёте? — спросил он. — Мне тоже туда. По пути расскажу.

Шин почувствовал, как в груди отступает холод.

Первый нормальный человек. За всё время на Свалке — первый, кто не пытался его убить, не ел живых крыс, не смотрел на него как на мясо.

— Да, — сказал Шин, может быть, слишком быстро. — Мы туда.

— Отлично. — Парень сделал шаг вперёд и протянул руку. — Рейн.

Шин пожал её. Ладонь сухая, твёрдая, без дрожи.

— Шин.

Рейн кивнул, убрал руку, но не двинулся с места. Его тёмные глаза скользнули куда-то за спину Шина — туда, где заканчиваются волосы и начинается шея.

— Ты знаешь, что у тебя там? — спросил он.

Шин похолодел.

— Где?

— На затылке.

Он машинально провёл рукой по волосам. Нащупал шершавое. То самое, которое почувствовал ещё когда очнулся. Решил, что это грязь.

— Это — начал он и замолчал, потому что не знал, как продолжить.

— Ты не в курсе? — Рейн поднял бровь. Посмотрел на Кирими. — Она тебе не объяснила?

— Она много чего не объяснила, — сказал Шин. Голос дрогнул.

Рейн вздохнул. Тяжело. Устало.

— Иди сюда.

Он подошёл ближе — слишком близко, Шин почувствовал запах пота и старой ткани. Рейн замер у него за спиной, и Шин напрягся, ожидая удара.

Но удара не было.

— Слушай, — голос Рейна звучал ровно, без эмоций. — У каждого, кто попадает на Свалку, на затылке появляются цифры. Чёрные и красные. Чёрные — это месяцы. Красные — дни. Это твоё время. Сколько тебе осталось.

Шин открыл рот.

— Что значит — осталось?

— То и значит. Когда цифры доходят до нуля — человек рассыпается в серый песок. Видел такие кучки по дороге?

Шин вспомнил. Серовато-белые холмики. Человеческие фигуры, расплывшиеся в прах.

Шина затошнило. Он согнулся пополам, упираясь ладонями в колени, и дышал часто-часто, как загнанная собака.

— Сколько у меня? — выдавил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Сейчас у тебя двадцать девять, — сказал Рейн. — Красных.

Шин выпрямился.

Повернулся к нему. В глазах — непонимание. Чистое, детское, почти смешное в этом мире, где люди режут друг другу глотки за пару месяцев.

— То есть — он сглотнул. — У меня двадцать девять дней?

— Двадцать девять, — кивнул Рейн. — В полночь будет двадцать восемь.

— А чёрные?

— Ноль. — Рейн сказал это безжалостно, как диагноз.

Шин посмотрел на свои руки. Грязные. В царапинах. С обломанными ногтями.

Двадцать девять дней.

Месяц.

Меньше месяца.

— Как их… Как их получить? — спросил он, чувствуя, как голос превращается в шёпот. — Больше времени. Как?

Рейн посмотрел на Кирими.

Та беспристрастно пинала мусор.

— Убийство, — сказал Рейн коротко. — Убьёшь кого-то — получишь его время. Всё, что у него было. Цифры пересчитаются сами.

— Я не могу — Шин покачал головой.

— Можешь. — Рейн не дал договорить. — Вопрос не в «могу», а в «захочу». Когда у тебя останется три дня, ты захочешь. Все хотят.

— А ещё?

— Добровольная передача. Кто-то должен коснуться твоей шеи и искренне отдать тебе часть своего времени. Но никто не отдаёт просто так. Время — это всё, что здесь имеет цену.

— Торг, — продолжил Рейн. — Можно обменять время на что угодно. На нож, на куртку, на крутое зрение.

Шин смотрел на него, не понимая.

— Ты убивал?

Рейн не ответил.

Просто отвернулся и зашагал к северному краю Перекрёстка.

— Дорога долгая, — бросил он через плечо. — Пошли. Расскажу по пути.

Кирими подпрыгнула и поскакала за ним, напевая свою странную мелодию.

Шин остался стоять.

Потрогал затылок. Нащупал цифры. «0» чёрных. «29» красных.

Двадцать девять дней.

Он не знал, сколько прошло с момента, как очнулся на мусоре. Может, он уже потерял день или два, просто бродя за этой безумной девчонкой.

Шин выдохнул.

И пошёл за ними.

***

Пока они шли, Шин слушал.

Рейн говорил ровно, без спешки, как человек, который объясняет правила игры новичку — не потому, что хочет помочь, а потому, что так меньше проблем в будущем.

— Торг — это главное, что отличает Свалку от простой мясорубки, — сказал Рейн, перешагивая через ржавую трубу. — Можно обменять время на что угодно. Сосредоточившись на желании — и мир забирает своё. Падает предмет. Или меняется тело.

— И сколько это стоит? — спросил Шин.

— По-разному. Нож — три дня. Тёплая куртка — два месяца. Зеркало — полгода.

— Зеркало? — Шин не понял. — Зачем зеркало за полгода?

Рейн посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Чтобы увидеть свою шею. Цифры. Никто не может увидеть их сам — ни в отражении воды, ни на ощупь. Только зеркало или чужой взгляд.

— Ржавые почти не пользуются торгом. Копят. Они находят всё, что нужно, на свалках. Оружие, еду, одежду. Зачем платить временем, если можно просто поднять с земли? Поэтому у них большие сроки.

— И они никого не убивают?

— На своей территории — нет. Запрещено. Док убьёт любого, кто поднимет руку на другого внутри авианосца. Поэтому туда и стремятся — хоть на время забыть, что снаружи каждый смотрит на твой затылок.

Шин подумал об этом. Место, где не нужно бояться. Где можно просто быть.

— Но пускают не всех, — добавил Рейн.

— Меня пустят?

Рейн покосился на Кирими, которая бежала впереди, распугивая невидимых зверей.

— Со мной и с ней — да. Тебя никто не знает, значит, ты не опасен. Мне доверяют. А к ней уже привыкли.

— То есть мы можем зайти, попросить еды, воды

— Можем, — кивнул Рейн. — Но не просто попросить. Ржавые не раздают добро. Они меняют находки на время или на другие находки. У тебя времени нет, а находок — тем более. Но я могу за тебя поручиться. Отдам пару дней за еду и воду.

Шин почувствовал, как в груди загорается что-то тёплое. Благодарность. Стыд. Облегчение.

— Спасибо, — сказал он.

Рейн не ответил. Просто шёл дальше.

Через несколько минут Шин набрался смелости и спросил:

— А торгом можно ну, еду заказать? Воду?

— Можно, — сказал Рейн. — Концентрируешься на желании — и падает бутылка. Или банка консервов. Но цена — он покачал головой. — Бутылка воды стоит два дня. Банка тушёнки — пять. Дорого. Проще найти.

Шин остановился.

Повернулся к Кирими.

— То есть мы могли не есть крыс!?

Кирими обернулась на ходу. Её лицо скривилось в недовольной гримасе — надутые губы, сведённые брови.

— Кормишь его бесплатно, — заявила она обиженно, — а он ещё и жалуется!

Рейн усмехнулся.

Коротко. Сухо. Но Шин заметил — краешек губ дёрнулся вверх, впервые за весь разговор.

— Кирими, конечно, не лучшая кандидатура, на которую ты мог наткнуться, — сказал Рейн, глядя прямо перед собой. — Но благодаря ей ты ещё жив.

— Эй! — Кирими упёрла руки в боки, ножи при этом задрались к небу. — Сам ты кандидатура!

— Это не оскорбление, — уточнил Рейн.

Кирими замерла. Подумала секунду.

— А, тогда ладно.

И снова побежала вперёд, размахивая ножами как крыльями.

Шин опустил голову и шёл, глядя себе под ноги. Мусор. Кости — чьи-то кости, он не хотел знать чьи. Всё это было реальным. Не сном. Не галлюцинацией. Он чувствовал боль в стёртых ногах, горечь во рту после рвоты, тяжесть в желудке от жареной крысы.

— А как вы встретились? — спросил он, чтобы отвлечься.

Рейн задумался.

Шли молча несколько секунд. Потом он сказал:

— Это было года три назад. Кирими тогда только появилась.

— Ого, — Шин поднял голову. — Так давно. Значит, ты ей помог выжить?

Рейн шёл, не глядя на него. Лицо оставалось каменным.

— Не совсем.

И мир вокруг Шина поплыл.

Три года назад.

Кирими очнулась на груде осколков.

Голова гудела — так, будто кто-то бил по черепу изнутри молотком. Она не помнила, как сюда попала.

Вокруг была бойня.

Кирими села, пошевелила пальцами — все целы. Провела рукой по лицу — кровь, но не её. Чужая.

— Какого черта? — сказала она вслух, взялась за голову.

И подняла глаза.

Свалка. Бесконечная, серая, уходящая во все стороны до горизонта. Мусор. Трупы. И люди — живые, которые убивали других живых.

Она не поняла, что происходит. Просто увидела, как мужик догоняет девчонку в рваной футболке, как он настигает её, как она падает, как он садится на неё сверху и начинает бить — кулаком, просто кулаком, раз за разом, пока лицо девчонки не превращается в кашу.

В тот день на Свалку высыпало много свежих.

Десятки. Они лежали на мусоре, как куклы, выброшенные из грузовика. Не понимали, где они, не знали правил, не видели цифр на своих затылках.

Стая пришла за урожаем.

Они двигались группами по три-четыре человека — быстрые, злые, с ножами и трубами. Но в тот день на Свалке были не только охотники.

Пара одиночек — добряков тоже там оказалась. Они не любили Стаю. Не из жалости к свежим — из принципа. Из ненависти к тем, кто превратил охоту в спорт.

Они пытались защищать.

Кричали свежим: «Бегите! Прячьтесь!» Но те не могли ничего понять. Слишком быстро. Слишком страшно. Они метались, натыкались на охотников, падали, вставали, падали снова.

Стая убивала их за секунды.

Кирими смотрела на это, сидя на груде осколков, и не могла пошевелиться. Не от страха — от непонимания. Её мозг отказывался принимать происходящее как реальность.

— Какая мелкая!

Голос прозвучал справа.

Кирими повернула голову. Мужик. Здоровый, с бритой башкой, с щетиной, закрывающей половину лица. Он улыбался. Не той улыбкой, которой улыбаются прохожие на улице. Другой. Липкой.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

— А с тобой можно повеселиться напоследок, — сказал он. Голос был низкий, масляный. Руки — грязные, с чёрной каймой под ногтями — потянулись к её одежде.

Кирими подняла глаза.

Непонимание в её голове щёлкнуло, переключилось на что-то другое. Она не знала, что он имеет в виду — про «повеселиться». Но слово ей понравилось.

— Повеселиться? — переспросила она, и уголки её губ поползли вверх. — Я люблю веселиться!

Мужик на секунду замер. Потом заржал.

— Так ты ещё и тупая! — он схватил её за волосы, дёрнул вверх, поднимая на ноги. — Сокровище!

Где-то слева кто-то бежал.

Кирими заметила краем глаза — высокий парень в чёрном, с тёмными волосами, с лицом, которое не выражало ничего, кроме холодной решимости. Он бежал к ней.

Рейн.

Он не знал эту девчонку. Не знал, как её зовут. Но видел, что мужик сейчас сделает с ней, и не мог пройти мимо.

Не успел.

Другой охотник преградил ему дорогу — тощий, с ножом-самоделкой, с глазами наркомана подсевшем на срок.

— Какая удача! — прошептал тощий, глядя на шею Рейна. — У тебя ведь много, да?

— Проваливай, — сказал Рейн, даже не сбавляя шага. — Не до тебя.

— А ты смешной!

Тощий бросился вперёд.

Рейн ушёл в сторону — плавно, экономно, без лишних движений. Рука тощего прошла мимо. Рейн ударил — коротко, в основание черепа. Тощий упал как подкошенный, даже не вскрикнув.

Но время было потеряно.

Рейн поднял глаза и увидел, что мужик уже тянулся рукой к её тунике пытаясь содрать.

— Сучка, не дёргайся, — бормотал он. — Быстро сделаем

Кирими не дёргалась.

Она смотрела на его лицо. На потную кожу. На грязные пальцы, которые лезли под ткань. И улыбалась.

А потом — двинулась.

Она обвила руку, которая держала её за волосы, своими руками и ногами — как обезьянка. Рывок. Прокрутка.

Хруст.

Мужик заорал — его рука вывихнулась в плече, повисла плетью. Он отпустил волосы, попытался ударить другой, но Кирими уже не было на месте.

Она приземлилась на четвереньки, скользнула по стеклу, и её пальцы сомкнулись на осколках. Два острых куска. Неровных. Смертельных.

Она прыгнула.

Очутилась на спине мужика — лёгкая, как ребёнок. Осколки вошли в шею с двух сторон. Неглубоко. Не смертельно.

Но Кирими не остановилась.

Она вонзала стекло снова. И снова. И снова. В лицо. В глаза. В открытый рот, из которого вырывался крик. Кровь брызгала, заливала её руки, лицо, белые волосы, которые ещё минуту назад были чистыми.

Мужик упал.

Он упал на колени, потом набок, дёргаясь в конвульсиях. Кирими сидела на нём сверху, продолжая вонзать осколки, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво из которого уже нельзя было понять, где нос, а где рот.

Она остановилась только когда тело затихло окончательно.

Дышала часто. Глаза — огромные, фиолетовые — смотрели на дело своих рук.

— Правда весело, — прошептала она.

И улыбнулась.

Тем временем остальной десяток свежих уже перебили.

Кто-то пытался бежать — его догнали и зарезали со спины. Кто-то стоял на месте, парализованный ужасом — его просто перерезали, как барана. Кто-то молил о пощаде — никто не слушал.

Второй добряк — тот, что был с Рейном, пожилой мужик с седой бородой и ржавым тесаком — успел положить половину Стаи. Половину. Пятерых. Может, шестерых. Он дрался как бешеный, не обращая внимания на порезы, не чувствуя боли — купил это за месяцы.

Но его всё равно убили.

Трое охотников навалились одновременно. Один держал руку, второй бил ножом в живот, третий — в шею. Он упал лицом в мусор и больше не встал.

Вторая половина Стаи окружила Рейна.

Семь человек.

Семь пар глаз смотрели на него с разных сторон. Ножи. Трубы. Кусок арматуры. У некоторых — арбалеты, нацеленные в грудь.

— Ты один, — сказал лысый с нашивкой из человеческой кожи на плече. — Отдай время — отпустим.

Рейн не ответил.

Он стоял, расставив ноги, сжав кулаки. Чёрная водолазка была в крови — чужой, своей, он не различал.

Семь против одного.

Шансов не было.

Глава 3

Отдать время — это смерть. Не мгновенная, как от ножа, но не менее страшная. Просто коснуться шеи другого, искренне пожелать отдать — и рассыпаться в песок через минуту, начиная с пальцев.

Рейн не настолько глуп, чтобы умирать без боя.

Но всё равно, когда седьмой охотник заходил с левой стороны, шестой давил спереди, а арбалетчик держал прицел на уровне груди — он успел подумать:

«Ну и нахера я сюда припёрся?»

Помогать свежим. Спасать тех, кто не понимает, где оказался. Добрый одиночка. Ангел Свалки, блядь.

Он увернулся от удара — труба просвистела в сантиметре от виска. Поймал руку второго, дёрнул на себя, ударил головой в переносицу — хруст, кровь, охотник осел, закрывая лицо ладонями. Третий наскочил со спины, Рейн едва успел развернуться, подставил предплечье — нож распорол рукав, кожу, мясо. Боль пришла не сразу.

Четвертый, пятый.

Он дрался как машина — без криков, без лишних движений. Каждый удар — в сустав, в горло, в пах. Каждый блок — под таким углом, чтобы контратаковать сразу.

Но их было семеро. А он — один. И крови терял много.

«Идиот, — подумал он, пропуская ещё один удар — в рёбра. — Идиот конченый. Нашёл время геройствовать».

Кирими сидела на трупе.

Не на том, которого сама превратила в фарш — на другом, свежем, с перерезанным горлом. Она сидела на нём как на стуле, положив локти на колени и подперев щёки ладонями.

И с интересом осматривала обстановку.

Бойня её не пугала. Кровь не отвращала. Крики умирающих — она слушала их как музыку, склонив голову то в одну сторону, то в другую, будто пыталась уловить мелодию.

Взгляд упал на труп.

Недалеко — метрах в трёх — лежал охотник.

В его руках были ножи.

Красивые.

Не ржавые, не самодельные, не обломки. Настоящие ножи — с деревянными рукоятями, с блестящими лезвиями, на которых ещё не появилась коррозия.

Кирими соскользнула с трупа.

Подошла. Присела на корточки. Осторожно, двумя пальцами, взяла один нож за рукоять.

Лезвие блеснуло в сером свете — даже в этой вечной мути оно отражало что-то, похожее на солнце.

Она взяла второй.

Повертела их перед глазами. Пошевелила пальцами, привыкая к весу. Ножи слушались — легли в ладони как будто всегда там были.

Кирими улыбнулась.

Она смотрела на лезвия, на своё отражение в них — размытое, искажённое, но узнаваемое. Белые волосы в чужой крови. Фиолетовые глаза, горящие как у зверька, который нашёл самую вкусную ягоду в лесу.

Рейн был на исходе.

Он отбивался уже чисто на рефлексах — руки двигались сами, ноги подкашивались, в груди хрипело, перед глазами плыло. Лысый с нашивкой из человеческой кожи заходил слева, ещё двое — справа. Арбалетчик так и держал прицел, ждал момента, когда можно будет выстрелить, не задев своих.

Рейн знал, что этот момент скоро настанет.

«Ну всё, — подумал он. — Доигрался, герой».

Кирими перевела взгляд на толпу.

Семь человек, окруживших парня в чёрном. Они били его, резали, зажимали с разных сторон. Он держался, но это было похоже на котёнка, которого травят собаки — мило, жалко, бесполезно.

Лицо Кирими расплылось в улыбке.

Детской. Безумной.

Она ринулась в бой.

Никто не ждал удара с этой стороны. Охотники были сосредоточены на Рейне — на его цифрах, на его времени, которое уже почти у них в кармане.

Первый не успел даже повернуть голову.

Кирими вонзила нож ему в шею сзади — и лезвие вошло как в масло. Без хруста, без усилий. Просто скользнуло между позвонками, и голова охотника отделилась от тела быстрее, чем он успел понять, что происходит.

Второй увидел её краем глаза — дёрнулся, выставил руку с ножом. Кирими нырнула под удар, второй нож вошёл под рёбра — снизу вверх, в сердце. Охотник упал, даже не вскрикнув.

Третий попытался убежать.

Она догнала его в три прыжка — ножи работали как продолжение рук, как когти, как жала. Лезвия вошли в спину, вышли из груди. Охотник упал лицом в мусор.

Четвёртый — тот самый лысый с нашивкой — заорал, бросился на неё с трубой. Кирими не увернулась — она шагнула внутрь его атаки, оказалась вплотную. Её улыбка была последним, что он увидел.

Ножи вошли в живот с двух сторон.

Пятый и шестой попытались атаковать вместе. Кирими крутанулась на месте — белые волосы описали круг, ножи рассекли воздух. Один охотник упал с перерезанным горлом, второй — с ножом в глазу.

Арбалетчик выстрелил.

Кирими качнулась в сторону — болт прошёл в сантиметре от её плеча, вонзился в кучу мусора за спиной. Она метнула оставшийся нож — тот вошёл арбалетчику в грудь по самую рукоять.

Рейн еле увернулся.

Не от охотников — от Кирими.

Когда она крушила пятого и шестого, одно из её движений пришлось в его сторону — нож рассек воздух там, где секунду назад была его голова. Он отшатнулся, упал на спину, покатился в сторону.

Последний труп упал в кучу — лысый с нашивкой, который всё ещё дёргался. Кирими подошла к нему, посмотрела сверху вниз, покачала головой.

— Скучный, — сказала она. — Даже не побегал.

Наступила на горло.

Хруст позвонков прозвучал громко, неестественно громко в наступившей тишине.

Кирими выдернула нож, выпрямилась.

Она стояла посреди семи трупов — в крови с ног до головы. Белые волосы, ещё недавно чистые, превратились в грязные, мокрые сосульки. Жидкость стекала с них тяжелыми каплями, падала на лицо, на плечи, на нож, который она сжимала в руках.

Рейн тяжело дышал.

Он стоял на коленях, уперев ладони в мусор. В груди хрипело. Левое предплечье было распорото до кости. Рёбра болели при каждом вдохе. Он поднял голову и посмотрел на неё.

Она смотрела в ответ.

Её глаза — чистые, ясные, без намёка на усталость или страх — изучали его лицо. Уголки губ были приподняты в лёгкой улыбке.

Рейн сглотнул. Кровь из рассечённой губы попала на язык.

— Эй, — сказал он. Голос сел, прозвучал хрипло. — Ты монстр?

Кирими наклонила голову.

Улыбка стала шире.

— Я Ки-ри-ми, — протянула она по слогам, будто учила его правильно произносить её имя.

Рейн попытался встать. Ноги не слушались. Он остался на коленях.

— Меня тоже убьёшь?

Кирими посмотрела на ножи. На кровь на лезвиях. На свои руки — красные по локоть.

Потом снова на Рейна.

— А ты хочешь? — спросила она.

Вопрос повис в сером воздухе.

Рейн не знал, что на него ответить. Хочет ли он умереть? Нет. Но он не знал, имеет ли право сказать «нет» той, кто только что уничтожила семерых охотников за минуту.

— Ты вроде помочь мне хотел, — добавила Кирими, будто напоминая ему о чём-то, что он сам забыл.

— Ты сама справилась, — выдавил Рейн.

Слова прозвучали именно так, как он хотел: признание её силы и признание своей бесполезности.

Кирими замерла.

Потом её лицо изменилось — улыбка стала мягче. Не такой безумной. Почти человеческой.

— Но ты ведь хотел, — сказала она.

Рейн не знал, что ответить.

Он посмотрел на неё — на это белое, перепачканное кровью существо, которое только что спасло ему жизнь. Не потому, что хотело спасти. Просто потому, что ей было весело.

— Тебе бы помыться, — сказал он, понимая, как глупо это звучит.

Кирими засияла.

— Ого! — она подпрыгнула на месте, и ножи в её руках взлетели вместе с ней. — Тут есть душ?

— Нет, — Рейн покачал головой, чувствуя, как уголок губ дёргается вверх помимо его воли. — Но вчера был ливень. Можешь найти лужу.

— Ваааау! — Кирими закружилась на месте, разбрызгивая кровь из волос. — Всегда мечтала поплескаться в луже! Какой захватывающий мир!

Три года спустя.

— То есть она всегда была такой? — спросил Шин.

Они шли по серой равнине, оставляя за спиной Перекрёсток.

Рейн вздохнул.

Долго. Глубоко. С тем особым оттенком усталости, который бывает только у людей, которые знают Кирими не один день.

— Ага, — сказал он.

***

— А что было дальше? — поинтересовался Шин.

Они шли уже больше часа. Мусор вокруг стал реже — не потому, что Свалка кончалась, а потому, что здесь его кто-то расчищал. Дорога стала ровнее, утрамбованная сотнями ног. По бокам торчали ржавые столбы с нанизанными на них банками — предупреждение. Или граница. Шин не понял.

Рейн шёл молча, глядя прямо перед собой. Он двигался как человек, который привык не шуметь, даже когда не нужно прятаться.

— Тебе так интересно? — спросил он сухо.

Шин замялся. Подумал, что ляпнул лишнего. Но любопытство пересилило страх.

— Ну… Вы так долго выживаете… Хотелось бы знать как.

Рейн не обернулся. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, как у человека, который отвечает на вопрос о погоде:

— Как и все. Убил — получил время.

Шин понял, что дальше лучше не спрашивать.

Он опустил голову и уставился себе под ноги. Стертые тапки. Кровь на пальцах. Он не знал, убьёт ли когда-нибудь человека. И не хотел знать. Но где-то глубоко, на самом дне желудка, шевельнулось что-то холодное.

«Когда у тебя останется три дня, ты захочешь.»

— Хочу ееесть! — нарушила тишину Кирими.

Она выскочила откуда-то справа — Шин не заметил, когда она отстала. В руках она держала какую-то ржавую деталь, покрутила её перед глазами и выбросила.

— Ты ведь можешь использовать торг, — подметил Шин.

— Скуучно, — протянула Кирими, скривившись. — Гораздо веселее найти самой. Или поймать. Или отнять.

Рейн остановился.

Повернулся к ним. Лицо — усталое, но спокойное.

— Не стоит останавливаться. Мы скоро дойдём. Еда нас задержит, а Ржавые не пускают посреди ночи.

— Тут есть ночь? — удивился Шин.

— Нет, — сказал Рейн. — Но для них это не важно. У них график. Днём — приём гостей. В «ночь» — только свои.

Шин хотел спросить, как они определяют день и ночь, если небо почти не меняется, но не стал. Спросил про другое:

— А почему они вообще пускают гостей? Зачем им чужие на базе?

Рейн двинулся дальше.

— Время. Гости платят за ночлег. За еду. За воду. Плата идёт в общий котёл, а потом распределяется между членами общества. Это выгоднее, чем выходить на охоту каждый раз.

— А если кто-то нападёт?

— Не нападут, — сказал Рейн. — Док не прощает.

Они шли ещё пару часов.

Шин сбился со счёта — шаги слились в один бесконечный, пульсирующий ритм. Боль в ногах стала фоновой, почти привычной. Голод превратился в тупое ноющее чувство в животе, которое он научился игнорировать.

А потом вдали появилось нечто.

Сначала Шин подумал, что это холм. Огромный, тёмный, неправильной формы холм посреди серой равнины. Но чем ближе они подходили, тем больше он понимал, что это не холм.

Корабль.

Огромный корабль, лежащий вверх килем.

Он был длиной с несколько кварталов — Шин не мог оценить расстояние, но знал, что от носа до кормы больше трёхсот метров. Гигантское тело из ржавого металла, покрытое слоем мусора и времени. Корабль лежал, как мёртвый кит, выброшенный на берег забытого мира.

Кое-где зияли дыры — входы в чрево.

Вокруг корабля — на двести метров во все стороны — лежало поле битого стекла. Оно сверкало в сером свете, как странное болото. Не подойти незаметно. Не подползти. Каждый шаг будет слышен за километр.

Шин обомлел.

Он остановился, открыв рот, и смотрел на эту конструкцию — безумную, невозможную, величественную в своей ржавой смерти.

— Ничего себе, — прошептал он.

— Да, — сказал Рейн. — Ничего себе.

Кирими даже не посмотрела на корабль. Она жевала какой-то корешок, который нашла по дороге, и напевала под нос свою странную мелодию.

Они подошли к стеклянному полю.

Тропа — узкая, едва заметная — вилась между осколками, ведя к единственному входу. Бывшая торпедная пробоина в днище. Шин не знал этого, но видел, что дыра в металле не случайная — её укрепили сваркой, превратили в дверной проём.

Возле входа стояли двое.

Охранники.

Они не носили формы — на Свалке не было формы. Но Шин узнал их сразу по тому, как они стояли: спина к стене, оружие на виду, взгляды — сканирующие горизонт. У одного — арбалет, у второго — ножи.

Рейн подошёл первым.

— Рейн, — сказал он, назвав только имя.

Охранники переглянулись.

— С кем?

— Свои.

— Эта? — охранник с арбалетом кивнул на Кирими. — Эту знаем.

Кирими помахала ему рукой. Нож в её руке блеснул.

— А это? — охранник перевёл взгляд на Шина.

— С нами, — сказал Рейн. — Свежий. Знает правила.

— Правила знает, — повторил охранник. В голосе не было вопроса — констатация. — Внутри не убивать. Не воровать. Не беспокоить Дока. За ночлег — плата. Просрочил — выкинут. Нарушил — отведут к Доку.

Шин кивнул, не доверяя голосу.

Охранник посторонился.

— Проходите.

Внутри авианосец был другим.

Снаружи — ржавый, мёртвый, страшный. Внутри — живой.

Коридоры бывшего корабля превратились в улицы маленького города. Перегородки из металлических листов делили огромные отсеки на комнаты. Где-то горели свечи — редкие, дорогие, вставленные в самодельные подсвечники. Где-то — керосиновые лампы, коптящие стены чёрной сажей.

Люди ходили туда-сюда.

Не прячась. Не оглядываясь. Не прикрывая шеи.

Шин заметил это не сразу. А когда заметил — остановился. Мужчина лет сорока, с открытым воротником, нёс ящик с какими-то железяками. На его шее виднелись цифры. Чёрные. Красные. Шин не разобрал, сколько, но это было неважно. Важно было то, что он не прятал их. Не боялся.

— Они… — начал Шин.

— Не боятся, — закончил Рейн. — Здесь нельзя убивать. Забыл? Цифры — просто цифры. Никто не посмотрит на твой затылок с мыслью о ноже.

Шин потрогал свой затылок.

Рейн повёл их мимо жилых отсеков в глубину корабля. Шин вертел головой, пытаясь запомнить всё. Склады. Мастерские. Столовые. Везде были люди. Везде были вещи.

Они зашли в отсек, который Рейн назвал «складским рядом».

Это был длинный коридор с дверями по обе стороны. Над каждой дверью — табличка, выцарапанная на металле: «Оружие», «Одежда», «Инструменты», «Еда и Сладости».

— Сладости? — переспросил Шин.

Кирими уже неслась к двери с этой табличкой.

— Складом заведуют продавцы, — объяснил Рейн, пока они шли за ней. — Каждый продавец — член общества. Он принимает время от гостей и отдаёт товар. Собранное время распределяется между всеми.

Кирими уже стояла перед дверью с табличкой. Она постучала ножом по металлу — три резких удара.

Дверь открылась.

Внутри — маленькая комнатка, заваленная мешками. Полки из досок, на них — банки, коробки, кульки. Продавец — сухой старик с седой бородой и цепкими глазами — сидел на табурете и чистил ногти ножом.

— Кирими, — сказал он без удивления. — Опять за конфетами?

— Эй! Давай быстрей! Самые сладкие! — потребовала Кирими, подпрыгивая на месте.

Продавец кряхтя поднялся, подошёл к дальней полке, снял мешок. Развязал. Внутри — россыпь. Карамельки, леденцы, шоколадные батончики — все в пыли, с истёкшим сроком, некоторые оплавленные, но — более-менее съедобные.

— Беру весь мешок! — обрадовалась Кирими, хлопая в ладоши.

Шин испугался.

— Это же будет стоить кучу времени! — выпалил он.

Продавец посмотрел на него. Потом на Кирими. Потом снова на Шина.

— Госпоже Кирими — скидка, — сказал он. — Всего два года.

Шин раскрыл глаза. Рот открылся сам собой.

Два года. Два года времени. Он смотрел на мешок с конфетами — на эти оплавленные карамельки, пыльные батончики, леденцы в слипшихся фантиках — и не мог поверить.

— Идёт! — сказала Кирими.

Она подошла к продавцу. Подняла руку, коснулась его шеи — пальцы легли на цифры. Кирими замерла. Лицо её на секунду стало серьёзным — без улыбки, без игры.

Продавец кивнул.

— Передано.

Кирими дёрнула плечом, будто сбрасывая что-то невидимое. Улыбка вернулась. Она схватила мешок с конфетами, закинула на плечо — мешок был почти с неё ростом — и выбежала в коридор.

— Кирими… — прошептал Шин. — Скольких же ты убила?

Рейн не ответил.

Он просто положил руку на плечо Шина и сунул ему банку консервов.

Комната для ночлега оказалась маленьким отсеком в бывшем кубрике. Четыре койки, встроенные в стены, с истлевшими матрасами. Стол. Стул. Свеча в банке.

Кирими уже сидела на верхней койке, свесив ноги, и разбирала мешок с конфетами. Сладкая пыль летела во все стороны. Она сунула в рот сразу три карамельки, зажмурилась от удовольствия.

Шин сел на нижнюю койку.

— У меня двадцать восемь дней, — сказал он, глядя в стену.

— Двадцать семь, — поправил Рейн. — Полночь скоро.

Шин провёл рукой по затылку. Цифры не изменились на ощупь — они были просто шершавыми линиями. Двадцать семь. Двадцать семь дней.

— Что мне делать? — спросил он.

Рейн сел напротив. Сложил руки на груди.

— Для начала — поесть, поспать. Завтра решим.

— А если я не проснусь?

— Проснёшься. — Рейн кивнул в сторону Кирими. — Она не даст тебе умереть во сне. Ты ей нравишься.

— Почему?

Кирими перестала жевать.

Посмотрела на Шина. Облизала липкие пальцы.

— Ты смешной, — сказала она. — Когда ты боишься, у тебя лицо как у рыбы. Я таких раньше не видела.

Она снова сунула в рот конфету.

Шин не знал, радоваться ему или обижаться.

Он поел, эта банка консервов была единственной, почти, нормальной едой за эти дни. Он лёг на матрас, пахнущий плесенью и чужим потом. Закрыл глаза. Тело гудело, ноги жгло, в животе сводило.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Какой ночи? — спросила Кирими с набитым ртом.

— Неважно, — выдохнул Шин и закрыл глаза.

Рейн погасил свечу.

Глава 4

Утро.

Шин проснулся от запаха карамели.

— Доброе утро, — сказал Шин хрипло.

— Какого утра? — переспросила Кирими с набитым ртом.

Шин решил не продолжать.

Он сел на койке. Тело болело меньше, чем вчера — странно, он ожидал, что будет хуже. Матрас, хоть и вонючий, оказался лучше, чем груда битого стекла. Ноги всё ещё саднили, но он мог на них стоять.

Кирими сунула ему в руку карамельку.

— Ешь. Ты слишком медленно двигаешься. Мне скучно ждать.

Шин развернул фантик. Карамелька была липкой, оплавленной с одного бока, но пахла… нормально. По-человечески. Он сунул её в рот. Сладко. Впервые за… сколько он здесь? Два дня? Три? Впервые за всё время — сладко.

Кирими посмотрела на Рейна.

Тот сидел на стуле у стола, сложив руки на груди. Не спал — Шин не видел, чтобы он спал вообще. Просто сидел, смотрел в стену и думал о чём-то своём.

Кирими сунула ему конфету.

Прямо в руку. Молча.

Рейн посмотрел на карамельку. Задумчиво. Долго. Шину показалось, что он сейчас откажется — слишком серьёзное лицо для такой дурацкой сладости.

Но Рейн развернул фантик и съел.

Ни слова. Ни улыбки. Просто развернул, отправил в рот, прожевал и проглотил.

Кирими одобрительно кивнула.

— Хороший мальчик.

Рейн не ответил.

Они вышли в коридор. Авианосец жил своей утренней жизнью — люди двигались между отсеками, кто-то тащил ящики, кто-то чистил оружие, кто-то просто стоял у стен, попивая мутную воду из жестяных кружек.

Шин вертел головой, пытаясь запомнить дорогу, но коридоры были слишком похожи. Металлические стены, заклёпки, запах машинного масла и крови.

— А почему вы не останетесь жить тут? — спросил он. — Места ведь на всех хватит.

Кирими фыркнула.

— Пф, тут же скука смертная, — она ткнула ножом в сторону проходящего мимо Ржавого, тот испуганно шарахнулся. — Убивать нельзя, правил куча, в мусоре копаться. Беее.

Она скорчила рожу и высунула язык.

— Каждый член общества отдаёт десять процентов времени каждый месяц Доку, — добавил Рейн. — Если нарушил правила, нарушителя отводят к Доку. Никто не знает, что происходит с нарушителями дальше.

— Но ведь правила можно не нарушать? — спросил Шин.

Рейн посмотрел на него.

— Не все любят правила, — сказал он.

Они пошли дальше.

Шин отстал. Ему стало интересно.

Он подошёл к мужчине, который разбирал ящик с какими-то железяками. Тот оказался разговорчивым — рассказал, что работает в обществе уже четыре года, что отдаёт Доку десять процентов, но взамен получает защиту и еду. Что убивать здесь действительно нельзя, но это не значит, что нет драк. Иногда дерутся. Иногда до крови. Но если кто-то убьёт — его заберёт Док.

— А Док — он кто? — спросил Шин.

Мужчина посмотрел на него как на ребёнка, который спросил, откуда берутся дети.

— Док — это Док, — сказал он и больше ничего не добавил.

Шин поговорил с женщиной, которая продавала воду. С парнем, который чинил арбалеты. Со стариком, который сидел у входа и просто смотрел на серое небо.

Все говорили одно и то же: здесь безопасно. Здесь можно не бояться. Здесь время идёт медленнее, потому что ты не тратишь его на драки и погони.

Шину это показалось хорошим вариантом.

Лучше, чем жареная крыса. Лучше, чем двадцать семь дней, которые тают с каждой полночью. Лучше, чем Кирими, которая убивает людей потому, что ей скучно.

Они свернули в главный коридор.

И увидели его.

Высокий мужчина с синими волосами.

Не крашеными — синими, как небо, которого здесь не было. Длинные, собранные в низкий хвост, они блестели в свете керосиновых ламп. Одет просто — тёмная куртка, штаны, сапоги. Никаких украшений, никаких знаков власти.

У него было лицо доброго человека.

Мягкие черты. Лёгкая улыбка. Морщинки в уголках глаз — не от старости, от привычки улыбаться. Он выглядел лет на тридцать.

— Кирими, — сказал Док. Голос — спокойный, тёплый, как у дедушки, который рад видеть внуков. — Неужели решила навестить старика?

Он улыбнулся.

По-настоящему. Без фальши. Без скрытой угрозы.

Шин почувствовал, как его страх перед этим местом отступает. Если главный здесь — такой… приятный… может, остаться тут — действительно правильное решение?

— Да! — Кирими подпрыгнула. — Мой друг жуткий сладкоежка! Пришлось его проводить.

Она ткнула ножом в Шина.

Док перевёл взгляд.

Тёплый. Внимательный. Как у врача, который смотрит на пациента и уже знает диагноз.

— Свежий? — спросил он.

— Я… — начал Шин.

— А ты везучий, — Док кивнул. — В последнее время свежие редко живут дольше двух дней.

Шин сглотнул.

— Я… как раз тут примерно два дня.

Док рассмеялся — тихо, мягко.

— Ох, я тебя напугал? Не волнуйся, тут тебя никто не обидит.

Он протянул руку и дружески похлопал Шина по плечу. Ладонь была тёплая.

— Док, — сказал Рейн, делая шаг вперёд. — Отойдём? Я по делу.

Док посмотрел на него. Улыбка не изменилась, но в глазах что-то мелькнуло — Шин не понял, что.

— Конечно, — сказал Док. — Пойдём.

Они ушли в боковой коридор, скрылись за тяжёлой металлической дверью.

Кирими и Шин остались одни.

— Ну, — сказала Кирими, вертя нож в руке. — Пойдём дальше смотреть? Тут ещё есть оружейный склад. Там весело.

Они пошли.

Шин смотрел по сторонам, но думал о другом.

Док. Синие волосы. Добрая улыбка. Триста лет. Десять процентов времени. Защита. Еда. Вода. Крышу над головой. Безопасность.

Он чувствовал, как внутри созревает решение.

— Кирими, — сказал он.

— А?

— Я хочу остаться тут.

Кирими остановилась.

Она замерла на полшаге, одна нога в воздухе, потом опустила её на пол. Медленно. Очень медленно. Повернулась к нему.

— Ты хочешь бросить Кирими? — спросила она.

Голос изменился. Не детский. Не безумный. Тихий. Спокойный. Опасный.

— Я не… — Шин запнулся. — Просто не хочу убивать. У меня мало времени осталось. А тут работать можно. Может, мы вместе останемся?

— Нет.

— Но почему?

— Я говорила, — Кирими сжала ножи. — Если будешь задавать глупые вопросы, Кирими уйдёт.

— Это не глупый вопрос! — Шин повысил голос. Впервые. Сам от себя не ожидал. — Я не понимаю, почему нельзя просто остаться тут! Если можно жить в безопасности!

Кирими молчала.

Её фиолетовые глаза смотрели на него — пустые. Не злые. Не обиженные. Просто пустые. Как будто внутри неё выключили свет.

— Тут скучно, — сказала она тихо.

— Для тебя веселье — это убивать!? — Шин чувствовал, как в груди закипает что-то, чему он не давал выхода два дня. Страх. Отчаяние. Злость. — Ты вообще человек!?

В глазах Кирими мелькнула досада.

Не боль. Не обида. Досада. Как будто он сломал какую-то её любимую игрушку.

— Кирими не нравится, как ты со мной разговариваешь, — сказала она.

И ушла.

Не попрощалась. Не обернулась. Просто пошла по коридору — быстрой, лёгкой походкой, волосы развевались за спиной. Через несколько секунд она свернула за угол и исчезла.

Шин стоял в ступоре.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

«Что я только что сказал? Зачем? Она обиделась?»

Он не знал, куда ушла Кирими. Может, в другой отсек. Может, на склад со сладостями. Может, уже вышла с базы.

Стоять на месте было страшно. Идти за ней — страшнее.

Шин прислонился к стене, закрыл лицо ладонями.

— Идиот, — прошептал он. — Идиот идиот идиот.

Он не знал, сколько прошло времени. Минута. Пять. Десять.

Дверь в конце коридора открылась.

Вышел Док.

Один.

— О, — сказал он, заметив Шина. — А где твоя подруга?

— Кирими ушла. А Рейн?

— Рейн ушел. А Кирими, — Док поднял бровь. — Обиделась?

Шин кивнул.

Док вздохнул. Сочувственно. По-отечески.

— Она такая, — сказал он. — Не держи на неё зла. Она просто… не умеет иначе.

— Я знаю, — тихо сказал Шин.

Повисла пауза.

Док посмотрел на него — внимательно, изучающе. Шин чувствовал этот взгляд кожей.

— Так, — сказал Док. — Ты решил остаться?

Шин поднял голову.

— Если позволите…

— Позволю, — улыбнулся Док. — Если пройдёшь испытание, можешь остаться. Даже время выдадим авансом.

***

Док провёл его в подвал — самое дно перевернутого корабля, то, что раньше было палубой.

Свет керосиновой лампы выхватывал из темноты металические стены, ржавые трубы, лужи на полу. Воздух пах сыростью и гнилью.

Док остановился перед тяжёлой дверью. Отпер замок. Железный засов лязгнул, как выстрел. Они вошли в бывший капитанский мостик.

— Эта девчонка — воровка, — сказал Док спокойно. — Пришла как гостья, переночевала, а на утро украла банку консервов. У нас это строго запрещено.

Шин сглотнул.

— А сколько у неё времени?

— Было два дня. Сейчас — часа 3.

Док протянул ему нож.

Обычный. Ржавый. С деревянной рукояткой. Не такой красивый, как у Кирими, но лезвие выглядело острым.

— Посиди тут, подумай, — сказал Док. — Я приду через три часа.

Он развернулся и ушёл.

Дверь закрылась. Засов встал на место.

Шин остался один в темноте — только лампу оставили, тусклый жёлтый свет дрожал на стенах. Он стоял, сжимая нож, и смотрел на фигуру в углу.

Девчонка.

Лет шестнадцати. Может, семнадцати. Грязные русые волосы свалялись в колтуны, лицо в саже и грязи. Она сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела на него.

Глаза — большие, серые, с красными прожилками. Не плакала. Уже нет. Глаза высохли, смотрели пусто, как у человека, который перестал ждать.

— Привет, — сказала она.

Голос — хриплый, слабый.

Шин не ответил.

Он стоял, сжимая нож, и чувствовал, как пальцы немеют. Сердце колотилось где-то в горле. Он не мог сделать шаг. Не мог даже пошевелиться.

— Не бойся, — сказала девчонка. — Я не кусаюсь.

Она попыталась улыбнуться. Получилось криво — уголки губ дёрнулись вверх и застыли, как у куклы с поломанным механизмом.

— Меня зовут Тэей. Дурацкое имя, да? — Она кашлянула — сухо, надрывно. — Хотя какая разница теперь.

Шин молчал.

Нож в его руке дрожал. Он смотрел на лезвие, на отражение лампы в металле, на свою руку — грязную, с обломанными ногтями.

— Док сказал, чтобы ты меня убил? — спросила Тэей. — Или просто пришёл посмотреть, как я сдохну?

— Посмотреть, — выдавил Шин. Голос прозвучал чужой. — И… подумать.

— О чём?

— О том, убивать или нет.

Девчонка посмотрела на него. Долго. Потом засмеялась — тихо, надрывно, кашель перемежался со смехом, превращаясь в хрип.

— Ты смешной, — сказала она. — Тут никто ещё не думал так долго. Обычно сразу режут и уходят. — Она почесала шею — там, где цифры. — У меня почти нет времени. Ты можешь просто посидеть со мной, и проблема решится сама.

Шин сел. Рядом.

— Зачем ты украла? — спросил он.

— Хотела есть.

— У тебя не было времени на торг?

— Мало.

Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. Такая маленькая, худая — под грязной одеждой угадывались торчащие ключицы, острые локти.

— Ты свежий? — спросила она.

— Да.

— Сколько дали?

— Месяц. Двадцать семь дней осталось.

Тэей кивнула.

— Мне повезло больше. Три месяца. Я думала — вот это удача! А потом потратила всё на нож, одежду, на еду. И не заметила, как осталось два дня. — Она вздохнула. — Дура, да?

— Нет, — сказал Шин. — Просто… мы все не понимаем, что здесь происходит.

— Ага. — Тэей посмотрела на него — впервые за разговор в глаза. Не пусто, а по-настоящему. — Ты добрый, да? Я вижу. Ты не хочешь меня убивать.

Шин промолчал.

— Убей, — сказала она вдруг.

Он поднял голову.

— Что?

— Убей меня. Пожалуйста.

— Ты с ума сошла?

— У меня 0 черных. 0 красных, — сказала Тэей. — Сидеть в этом подвале, смотреть на стены, слушать, как капает вода, и ждать, когда пальцы начнут неметь. Я уже один раз видела, как человек истончается. Не хочу повторять.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно. Как будто просила не о смерти, а о мелочи — закрыть окно или передать соль.

— Это начинается с пальцев, — продолжала она. — Сначала не чувствуешь кончиков. Потом онемение поднимается выше. А потом ты смотришь на свои руки и видишь, как они превращаются в песок. Серый, мелкий. Он сыплется сквозь пальцы — те, которые ещё есть. И ты не можешь это остановить. Никак.

Она сглотнула. В горле булькнуло.

— Занимает минуту. Целую минуту. Ты чувствуешь, как рассыпаешься, но не умираешь до самого конца. Пока последняя песчинка не упадёт на пол.

— Замолчи, — сказал Шин.

— Я хочу, чтобы это было быстро. — Тэей подалась вперёд, схватила его за руку. Пальцы — холодные, липкие. — Ты можешь. У тебя есть нож. Один удар. Я даже не пойму.

Шин вырвал руку.

Встал. Отошёл к двери. Ударил по ней кулаком — металл загудел, но не поддался.

— Ты не понимаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не могу. Я никогда никого не убивал.

— Всегда есть первый раз.

— Я не хочу, чтобы первый раз был так.

— А как ты хочешь? — Голос Тэей стал жёстче. — В бою? Чтобы тебе повезло? Чтобы ты ударил, а противник был слабее? Не будет так. Здесь никогда не будет так. Здесь всегда — либо ты, либо тебя.

Шин повернулся к ней.

Она смотрела на него. Глаза — мокрые. Она плакала. Молча. Слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Я не хочу рассыпаться. Не хочу чувствовать, как становлюсь песком. Я боюсь.

Шин сел рядом.

Взял нож.

Положил его между ними.

— Я не буду тебя убивать, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это нечестно. Ты украла банку консервов. Ты не заслужила умирать от ножа в подвале.

— А что я заслужила?

Шин не знал.

Они сидели молча. Долго. Свет лампы мерцал, бросая тени на бетонные стены. Где-то капала вода — кап-кап-кап, как секундная стрелка несуществующих часов.

Тэей положила голову ему на плечо.

— Ты правда добрый, — сказала она. — Жалко, что ты на Свалке. Добрые здесь долго не живут.

— Я знаю, — сказал Шин.

— Расскажи что-нибудь. О том мире. Обычном.

— Я не помню.

— Ну хоть что-то. Как там пахнет? Я уже забыла.

Шин закрыл глаза.

— Дождём, — сказал он. — После дождя — мокрой землёй и травой. Ещё хлебом.

— Вкусно, — прошептала Тэей. — Я тоже помню хлеб. Свежий, горячий.

Она замолчала.

Капала вода.

Шин сидел, смотрел на стену и считал удары сердца. Сто. Двести. Триста.

— У меня пальцы немеют, — сказала Тэей тихо.

Шин посмотрел на её руки. Она держала их перед собой, растопырив пальцы. Кончики побелели — неестественно, как у восковой куклы.

— Начинается, — сказала она. — Уже.

Шин взял её за руку.

Пальцы были холодными — не просто холодными, а мёртвыми. Он сжимал их, но она не чувствовала.

— Не бойся, — сказал Шин. — Я здесь.

Тэей посмотрела на него.

Улыбнулась — в последний раз. Нормально. Не криво. Просто — улыбнулась.

— Хорошо, что ты не убил, — сказала она. — Так лучше.

Онемение пошло вверх.

Шин видел, как кожа на её руках меняется — становится серой, мелкой, начинает отслаиваться. Не кровь. Не рана. Просто — песок. Мелкий, сухой, сыпучий.

Тэей смотрела на свои руки, пока могла. Потом её глаза заволокло серой пеленой.

— Расскажи ещё про дождь, — прошептала она.

— Тёплый, — сказал Шин. Голос дрожал. — Летом. Идёт, а ты стоишь под ним, и не хочется прятаться. Потом пахнет озоном. Свежестью.

— Приятно, — сказала Тэей.

Её лицо начало рассыпаться.

Сначала щёки — серые трещины, как на старой штукатурке. Потом нос. Губы. Она не кричала — уже не могла. Из горла вырывался только тихий, свистящий выдох.

Шин держал её за руку, пока рука не стала песком.

Серые песчинки сыпались сквозь его пальцы, оседали на коленях, на полу. Тэей сидела рядом — сначала девочка, потом её силуэт, потом куча песка, в которой ещё угадывались очертания тела.

Минута.

Целая минута.

Шин смотрел, не отрываясь.

Чувствовал, как песок попадает в глаза, в рот. Солёный. Горький.

Когда всё кончилось, он сидел на полу, сжимая пустые ладони, и смотрел на серый холмик там, где минуту назад была шестнадцатилетняя девочка, которая хотела хлеба и боялась умирать в одиночестве.

Дверь открылась.

Док стоял на пороге. Лицо — спокойное, добрая улыбка на месте.

— Ты не убил, — сказал он.

— Нет, — прошептал Шин.

— Молодец.

Шин поднял голову.

— Что?

— Ты прошёл испытание. — Док вошёл в подвал, подошёл к серому холмику, посмотрел на него без эмоций. — Мы не держим людей, готовых убить за три часа. Такие долго не живут. Или живут, но превращаются в Стаю.

— Я не понял, — сказал Шин.

— А что тут понимать? — Док пожал плечами. — Если бы ты убил её, ты был бы слаб. Поддался бы страху. Жалости. Или жадности. Ни то, ни другое нам не нужно. А ты не убил. Ты остался. Смотрел. — Он повернулся к Шину. — Это тяжелее. И полезнее.

Док протянул руку.

Шин не взял. Поднялся сам — ноги дрожали, колени подкашивались.

— Останься, — сказал Док. — Посмотри.

Шин посмотрел.

Песок уже не двигался. Просто лежал серой кучкой на бетонном полу. Формой напоминал человеческое тело — вот здесь была голова, вот плечи, вот расплывшиеся ноги.

— Это всё? — спросил Шин.

— Всё, — сказал Док.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Шин пошёл за ним.

Поднимался по ржавым ступенькам, сжимая поручни, чтобы не упасть. В голове было пусто — не мыслей, не чувств. Только серый песок, который всё ещё хрустел на зубах.

Они вышли в коридор.

Док закрыл дверь, задвинул засов.

— Держи, — сказал он и коснулся шеи Шина.

Тёплые пальцы легли на цифры. Одно мгновение — и Шин почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Не боль. Не тепло. Просто — изменение.

— Месяц авансом, — сказал Док. — Чёрные цифры. Потом отработаешь.

Шин провёл рукой по затылку.

Не мог увидеть, но знал — там теперь «01» чёрных. И красные — двадцать семь? Двадцать шесть? Он сбился со счёта.

Док повернулся, собираясь уходить, и Шин случайно посмотрел ему на шею.

Воротник куртки откинулся — на секунду, на одно дыхание. Шин увидел цифры.

Чёрные — «280».

Красные — «29».

Больше двадцати двух лет.

Шин ужаснулся. Но виду не подал.

Он побрёл по коридору.

Ноги несли его сами — мимо складов, мимо жилых отсеков, мимо охранников, которые смотрели на него с любопытством и равнодушием. Он дошёл до комнаты, в которой ночевал с Кирими.

Дверь была открыта.

Внутри — пусто. Мешок со сладостями исчез. Верхняя койка пустовала. Только смятый матрас и россыпь фантиков на полу.

Шин плюхнулся на свою кровать.

Смотрел в потолок. Металлический, ржавый, с каплями конденсата. Слушал, как где-то далеко стучат молотки — чинят оружие, наверное. Или строят новые клетки.

Он закрыл глаза.

И увидел Тэей.

Не рассыпающуюся — живую. Грязную, худую, с серыми глазами и кривой улыбкой. «Ты правда добрый. Жалко, что ты на Свалке».

Он открыл глаза.

В голову пришла мысль — неожиданная, острая, как тот нож, который он держал в руке:

«Она и дальше будет есть сырых крыс. И бродить совсем одна».

Кирими.

Она ушла. Обиделась. Вышла с базы — наверное, сразу, как только Шин сказал те слова. Про то, что она не человек.

Грудь заныла.

Не сердце — именно грудь. Посередине, там, где рёбра сходятся. Болело так, будто кто-то вдавил туда горячий камень и оставил.

Шин сел на кровати.

Посидел минуту. Другую.

Потом встал.

Вышел в коридор.

Глава 5

Шин плёлся по коридору.