Бесплатный фрагмент - Студенты — 2

Заводи мотоцикл

— Остановка Райский Уголок, передаем за проезд, — сказал Паша Балин, когда наша 12-я группа повыпрыгивала из кузова машины и принялась озираться по сторонам.

Окружающий ландшафт глаз не баловал, но если Паша рассчитывал на то, что мы хотя бы улыбнемся на его репризу, то он ошибался. Знали мы, в какой Райский Уголок приехали, чего уж там, и вид этой деревни в точности соответствовал нашим ожиданиям. Серые дома, серые заборы. Лес, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, тоже был серым. С серого неба, как через распылитель, сыпался на землю холодный дождь. Или даже не дождь, а хренти что: вытянешь ладонь — кажется, ни капли на нее не упало, а ладонь мокрая. Все сырое и серое. Даже трава, которая в начале октября должна быть все еще зеленой — была серой. Когда мы выезжали из Иванова, трава там была зеленой — сам видел. А тут серая.

Отчасти, конечно, доминирующую серость можно объяснить тем, что к нашей высадке на твердую землю закончилось действие анальгетика, который мы перед выездом приняли внутрь организмов. Но только отчасти, потому что две бутылки водки на дивизию из 16 студентов — несерьезно.

— Это вы настоящих глухоманей не видели, — счел необходимым уточнить Федор Закиев, новый студент нашей группы. — Нормальная деревня.

Не все же вылетать из группы, иногда она и пополнялась. Федор восстановил свое членство в студенческом сословии после 2-х лет отсутствия по не вполне зависящим от него причинам. Ровно столько времени в те годы отнимала служба в армии. По прошествии двух лет Федор вернулся в наш славный институт и, поскольку до службы притворялся, что овладевает знаниями именно в 12-й группе, то в нее же и влился. Причина, по которой Федор сходил в армию, объяснялась просто — на одном из жизненных этапов они с Марком Романовичем Шингаревым, заместителем декана факультета по младшим курсам, не сошлись характерами. Настолько, что кто-то из них должен был уйти. Ввиду того, что Марк Романович уходить из института отказался, пришлось это сделать Федору. Впрочем, Федор признавал, что расставание с Марком у них было вполне цивилизованным. Замдекана разрешил Федору сдать сессию за 3-й курс и только после этого помахал ему на прощание белым платочком…

…Деревня, куда нас привезли, называлась Затеиха. Милое, где-то даже домашнее название. Дорога к Затеихе у нас получилась непростой. Затейливой. Для начала нас автобусом доставили в город Пучеж, а потом, когда автобус тут же, пока мы не очухались и не полезли в него обратно, развернулся и уехал, мы прятались от мелкого дождика под каким-то навесом. Часа через два, дождавшись, когда от холода мы начали стучать зубами, как кастаньетами, подъехал бортовой кабриолет ГАЗ-53 и всем на свете недовольный мужик, оказавшийся впоследствии бригадиром колхоза «Путь к Ленину», не выходя из кабины, приказал нам лезть в кузов. Груздями нас назвал. Мне подумалось, что если это шутка, то с юмором у них тут совсем беда. Но это была не шутка. Шуткой было название колхоза от Сереги Груздева, потому что на самом деле колхоз назывался нормально — «Ленинский путь», но Сереге хотелось как-то ответить за груздей.

— Ничего, не растаете, — пообещал нам бригадир, когда грузди, ругаясь, полезли в кузов. Хорошо хоть вдоль бортов были скамейки.

— Тут ехать-то всего километров 15, — добавил бригадир, которого звали Николай Иванович. Наверняка какая-то фамилия у бригадира была, но до самого конца нашего пребывания в Затеихе мы ее так и не узнали. Правда, и не стремились.

Да, забыл сказать, хотя, наверное, с этого надо было начать — это был понедельник 1 октября 1984 года, это была наша 12-я группа 4 курса ПТЭ факультета Ивановского Энергетического Института и это была картошка. В этот день мы должны были сесть, что называется, за парты, но не сели, потому что в подшефных нашему институту колхозах сложилась напряженная обстановка по сбору корнеплодов с полей. Декан ПТЭ факультета Пыжов Валерий Константинович даже назвал эту обстановку критической. Декана мы сами не видели, но из уст в уста передавали, что он использовал именно это выражение. Ну а раз так, то делать нечего, пришлось нам ехать, спасать урожай. Тем паче, что мнения студентов по этому поводу никто не запрашивал.

Растаять, как и обещал бригадир, мы и, правда, не растаяли, но промокли до костей. Увидев, что мы высыпались из кузова примерно в том же количестве, в котором были при посадке, Николай Иванович сказал нам — щас и ушел в колхозную контору, самое большое здание во всей деревне. Тоже серое.

Мы посмотрели бригадиру вслед и, не сговариваясь, подхватили синими ручонками свои рюкзаки и сумки и пошли за ним в контору. Там было темно и накурено, но, по крайней мере, чуть теплей. И не так дождливо. Вдоль стены стояли трехсекционные стулья с откидными сиденьями, какие обычно устанавливают в недорогих кинотеатрах. Толкаясь, мы к ним и устремились. Их, стульев, было всего ничего, к тому одно место занимал мужик в старой куртке и синей шапочке с надписью Adidas.

— Приехали? — спросил мужик. — Ну, добро пожаловать в Российскую глубинку.

И голос, и лицо были мне знакомы, да и не только мне. Группа тоже не успела вычеркнуть его из памяти. Это был Ширшов, препод с кафедры АУТП.

— Здравствуйте, Виталий Сергеевич, — первой поздоровалась с ним Ленка Ванина, хотя и остальные тоже прошелестели в том смысле, что не против, чтобы он еще немного пожил.

— И вам не кашлять, — ответил Ширшов и достал из кармана куртки школьную тетрадку.

— Преподавателей тоже не пощадили? — спросил я.

Ширшов перевел взгляд на меня и широко улыбнулся.

— А, футболер! — воскликнул он. — Мячик взял с собой? Нет? Ну и зря. А насчет преподавателей… Нравится вам это или нет, но я буду вашим куратором на период полевых работ. Приехал я вчера, чтобы вы уже сегодня смогли внести свою лепту в дело спасения небывало высокого в этих краях урожая картофеля и свеклы.

— А на сколько нас сюда… захрена… направили? — спросил Витька.

— Не успели приехать, уже такими вопросами задаетесь, — ухмыльнулся Ширшов.

— А все-таки?

— До победного конца, — объявил Ширшов. — Пока в земле не останется ни одной пригодной в пищу картофелины. А теперь слушайте и запоминайте.

И Ширшов стал зачитывать, кто и где будет жить, с указанием местных адресов. Адреса он мог бы и опустить без утраты информативности, да и распределение по персоналиям было условным. Все равно мы перераспределимся по своему усмотрению.

Поселили нас в домах местных жителей. У них, жителей, был какой-то договор с правлением колхоза, который предусматривал размещение носителей шефской помощи в их апартаментах. Деньги какие-то правление им платило, так что отбрыкнуться хозяева домов от нас не могли. Но и радоваться нашему нашествию они не радовались. Разбилась наша группа на три составные части, четыре девчонки в доме у озерца и две команды ребят по шесть человек в одинаковых домиках в разных концах деревни. Затеиха была довольно большой деревней, улиц, наверное, с десяток, причем приличные улицы, не в три дома. Возле дома, где заселили нас, тоже был приличный водоем, но кому он интересен, в октябре?

Нас было шестеро, я, Витька, Юра Кулешов, Паша Балин, Серега Калакин. Шестым был Федор, который, в отличие от нас, устроившихся в большой комнате, захватил тамбур на входе в дом. Хозяйка называла этот тамбур — сенцы. По моим базовым понятиям, в сенцах жить нельзя, поскольку в октябре там довольно прохладно, особенно по ночам, но Федор в этой каморке прижился. В комнате, где обитали остальные пятеро постояльцев, стояли две кровати и лежали на полу три матраса. Кровать поначалу мы предоставили двум аристократам, Паше и Юре Кулешову, но Юра в первое же утро после ночевки сказал, что из-за горошины в кровати он всю ночь не мог глаз сомкнуть и попросил Калакина поменяться плацкартой. Не думаю, что горошина действительно была причиной тяжелого сна Кулешова, учитывая, как мы провели вечер накануне, но Серега Калакин согласился.

Калакин умел спать в шторм, под духовой оркестр и на гвоздях.

Хозяйку дома звали Зоя Кирилловна. Внешне ей было в районе 70 лет, плюс-минус десяток лет в обе стороны. Высокая, сухая, в одном и том же темном платке без узоров. Сильная, как лошадь. Глухая на одно из ушей, которое было ближе к нам, если ее о чем-либо попросить. Нас она невзлюбила с первой минуты и не меняла своего отношения к нам до последнего дня. Только за полчаса до нашего отъезда, когда мы подарили ей клеенку, Зоя Кирилловна слегка подобрела. Клеенку мы стащили в первый же день из колхозной столовой, а зачем, потом расскажу. Зоя Кирилловна растрогалась и сказала:

— Будете гулять мимо– заглядывайте.

На что Витька, выражая общее мнение, ответил, что уж лучше вы к нам. И продиктовал ей адрес нашей общаги, который Зоя Кирилловна аккуратно записала в блокнот. В общем, расстались на позитиве. А до этого, всю неделю, что мы провели у Крокодиловны, как окрестил ее Паша Балин, виртуоз художественного слова, она неустанно воевала с нами, без пауз и перемирий.

Чтобы не нанести грязи в дом, мы были обязаны разуваться за километр до ее крыльца. Остальной путь надо было парить в воздухе. То же касалось и верхней одежды, в которой мы возились на картофельных полях. Одежда по ее замыслу должна была оставаться на поле и дожидаться нас там. Телевизор включать было запрещено. Она была убеждена, что Пучежская электростанция ее телевизор не потянет, а если и потянет, то специально для нее установлен такой тариф, что ее пенсии хватает только на пять минут работы первой программы. Зоя Кирилловна включала телевизор только на Новый год, за минуту до боя курантов и выключала его сразу после.

Что еще… В доме не выражаться, в 21.00 наступал комендантский час — режим тишины. Никакой водки, никаких сигарет, никаких баб. Режим апартеида в чистом виде. Хотя, насчет баб… В этом пункте нам пришлось с Зоей Кирилловной согласиться. Те бабы, что проживали в Затеихе в одно время с нашим пребыванием, в основном были ровесницы Зои Кирилловны, так что этот пункт ограничительных мер мы соблюдали. Девчонок нашей группы мы к себе не звали, да и они к нам не рвались, насмотрелись мы друг на друга за последние годы. Нет, наши девчонки были в порядке, просто, повторюсь, не соскучились мы по ним.

Изучив остальные пункты внутреннего распорядка Крокодиловны, мы взбунтовались, и эти драконовские ограничения никогда не выполняли. Телевизор, мы включали ровно с наступлением комендантского часа в девять вечера, смотрели программу «Время», но не только чтобы позлить нашу хозяйку, а еще и потому что Федор непременно хотел знать, что творится в мире. От нечего делать, мы тоже смотрели «Время», но лично меня интересовали только новости спорта. Поначалу пару раз дотянуть до новостей спорта не удавалось, потому что Зоя Крокодиловна врывалась в комнату, осыпала нас упреками и вытаскивала шнур из розетки. Серега Калакин придумал, как отучить ее врываться к мужчинам по вечерам. Он разделся до трусов и в таком виде улегся на кровать. Казалось бы что такого, но Крокодиловна не смогла преодолеть этот психологический барьер и врываться к нам перестала. Только кричала из-за двери, чтобы мы прекратили беспорядки.

— У меня бабка такая же, — объяснил свой трюк Серега. — Я ее так отвадил соваться ко мне по вечерам, когда я изучал эротические фотки. А то тоже норовила нагрянуть с ордером на обыск…

…Вернемся в первый день нашего пребывания в Российской глубинке. Сразу после теплой встречи с хозяйкой дома Крокодиловной, мы свели знакомство с ее соседом по имени Колюня. Заинтересовавшись нашим появлением у дома бабы Зои, он зашел в отведенную нам комнату обутым в кирзовые (!) сапоги и отрекомендовался местным трактористом — комбайнером запредельной квалификации.

— В цирке, ехан-драйзер, могу выступать на тракторе Беларусь, — заявил Колюня. — Не верите?

Юра Кулешов вежливо ответил за нас всех, что мы верим, хотя я ни разу в цирке тракторов не видел. Правда, я и был там один раз в жизни, еще в пионерском возрасте.

— Скучновато у нас, — сообщил нам страшную тайну Колюня. — Из развлечений — один телевизор, ехан-драйзер. Пойти некуда, выпить не с кем, достопримечательностей мало. Достопримечательности есть, но их мало.

Юра Кулешов, продолжая соблюдать дипломатический этикет, попросил перечислить основные достопримечательности Затеихи, чтобы мы смогли их посетить в ближайшее время. Колюня их перечислил, и мы согласились, что на обе достопримечательности нужно обязательно взглянуть. Одной был местный водоем, в котором в прошлом или позапрошлом году чуть не утонул председатель колхоза, другой — местный житель, которому в прошлом или позапрошлом году отрезали одну ногу, и, что удивительно, отрезали именно ту ногу, которая болела.

Вообще, Колюня оказался веселым компанейским парнем лет 30-ти, которого мы ни разу не видели трезвым. У него было два состояния, вполпьяна (его определение) и пьян, но ни одно из этих состояний не делало его агрессивным, а наоборот, чем больше он вливал в себя горючего, тем дружелюбней становился. Весь мир возлюбить он не успевал, потому что к этой стадии любви отключался, но к нам обниматься лез беспрерывно. Очень уважал Крокодиловну, потому что она, ехан-драйзер — человек.

У Колюни в собственности был мотоцикл Урал с коляской, на котором он гонял в Пучеж к жене и дочке. Мотоцикл Колюня во двор не загонял, а оставлял на улице перед воротами. Даже ключ из замка зажигания не вынимал.

— Тут некому угонять мотоциклы, — сказал нам Колюня, когда его кто-то из нас спросил, не боится ли он за сохранность своего транспорта.

Почему его жена и дочка жили отдельно, Колюня объяснял по-разному, в зависимости от текущего состояния, но чаще всего происками тестя с тещей. Дом, в котором Колюня проживал, был родительским, но самих родителей мы не застали, он похоронил их в прошлом году. Или в позапрошлом. Все минувшее в жизни деревни и в его собственной жизни происходило или в прошлом году или в позапрошлом. Не позднее. Про мотоцикл Колюни сказ еще впереди, а пока пойдем дальше…

Не успели мы отделаться от Колюни и растечься по выделенной нам Зоей Кирилловной комнате, как прибежал Ширшов и сказал, чтобы мы направлялись на одно из колхозных полей. Немедленно. Ширшова, надо сказать, колхоз устроил по-царски, отвел ему отдельный домик, из которого он нами и управлял. И ему такой расклад нравился, и нам.

— Так! Соскреблись с пола и за мной на трудовую вахту! — заорал Ширшов. — Не выйдем сегодня, нам не зачтут трудодень.

Если он хотел этими словами воззвать к нашей сознательности, то зря старался.

— Трудодни отменили еще при Хрущеве, — проворчал Кулешов.

— Если не будет трудодня, то кормить в колхозной столовой нас не будут, — продолжал настаивать Ширшов.

Нас это не слишком напугало, потому что в наших сумках еще была кое-какая еда, и позванивали несколько бутылок водки.

— Пока вы тут филоните, — вещал Ширшов, — остальные ваши товарищи на полях уже готовятся к трудовым подвигам.

---

Пришлось переодеваться в рабочую форму и топать за нашим куратором. Конечно же, на поле, куда мы пришли, никого не было. Только клубни картошки, поднятой из недр земли трактором, отсвечивали розоватыми крапинами на черно-сером фоне. На краю поля стоял тракторный прицеп.

— А где остальной народ? — спросил Витька.

— Народ на подходе, — ответил Ширшов.

— А где мешки? — спросил Серега Калакин. — В чем носить картошку? В карманах?

— Картошку носить ведрами.

— А ведра где?

— Ведра должны быть, — с сомнением сказал Ширшов, оглядываясь на все четыре стороны света.

Ведер не было, ни на поле, ни в прицепе.

— И рукавицы бы, — сказал я Ширшову.

— Какие еще вам рукавицы! — раздосадовано крикнул Ширшов. — О рукавицах и речи не было.

— Так пусть будет о них речь, — настаивал я. — Не голыми же руками в сырой земле ковыряться.

Ширшов витиевато выругался и ушел в сторону правления колхоза, а Витька подошел ко мне.

— Ты студенческий билет куда дел? — спросил он.

— Белкиной отдал. На сохранение. А что?

— Какой Белкиной?

— Комендантше нашей. Да ты ее знаешь, ее все знают.

— Надо было не Белкиной, а в деканат сдать, чтобы там сделали отметку о переводе в 4-й класс.

— Приеду и сдам. Убежит, что-ли?

— А я свой сюда привез.

— Нафига?

— Хотел перед отъездом забежать в деканат — Татьяне отдать, да забыл.

— Ну, Витяй, — ухмыльнулся я. — Это добром не кончится.

— Почему?

— По законам жанра ты его здесь потеряешь.

— Типун тебе именной…

Вернулся Ширшов с известием, что поле, куда мы его привели — это не то поле. А на правильном поле есть и ведра и рукавицы. Он посмотрел на меня, как смотрят на что-то запрещенное СанПиНом, и с упреком добавил:

— И лучшие люди вашей группы там уже трудятся в поте лица своего.

Никто из нас возражать не стал, хотя мы лучше него знали свою группу и если они действительно работали в поте лица своего, то это зрелище стоило того, чтобы на него посмотреть. Мы перебрались на другое поле, где воссоединились с остальной частью нашей группы, которая сидела на перевернутых ведрах и травила байки. Заставить нас работать, это знаете ли, не экзамены в аудитории принимать. Ширшов сделал зверскую рожу и, скрипя зубами, заорал:

— Это поле должно быть освобождено от картошки сегодня. Встали и пошли!

12-я группа встала и пошла. Работали мы, конечно, с энтузиазмом негров на хлопковой плантации, но работали, пока не появился бригадир Николай Иванович. Он с минуту наблюдал нашу деятельность, потом сказал Ширшову:

— Моей прабабушке сто один год…

— Мои поздравления, — буркнул в ответ Ширшов.

— Спасибо. Так вот, моей прабабушке сто один год, но ваши студенты по сравнению с ней — церебральные паралитики.

Это то, что мы услышали, но потом они снизили громкость своих реплик, чтобы не травмировать наши уши и ответ Ширшова касательно сравнительных характеристик нашей группы и прабабушки бригадира мы не узнали.

Последнее слово осталось за бригадиром.

— Топайте в столовку, а то она сейчас закроется, — сказал он. — Наверняка ложками вы лучше работаете, чем…

Николай Иванович не стал договаривать, какие рабочие навыки у нас на втором месте после работы ложками, повернулся и пошел по своим бригадирским делам, а мы побросали ведра в тележку, в которую сносили добытую картошку, и пошли в столовую. Колхозные столовые, которые нам в разное время доводилось посещать, всегда отличались внешней убогостью и огромными порциями вкусной еды. Никакие городские студенческие столовые даже близко не конкуренты с колхозной столовой. Хотя, наша крохотная столовка в цокольном этаже общаги была тоже ничего…

…Эта столовая, в которую мы пришли, была настоящей деревенской столовой. С крашенными деревянными полами, двумя окнами на одну сторону и панелями, окрашенными в голубой цвет масляной краской. В стене, ведущей на кухню, был прорублен широкий проем, из которого выглядывало доброе лицо поварихи. Над проемом висела табличка — выдача блюд.

Столовая было пуста, хотя и находилась на асфальтовой дороге в сторону Пучежа. Даже это обстоятельство не обеспечивало ей приток едоков. Вот если бы эту столовую перенести в город Иваново, куда-нибудь рядом с нашей общагой, успех в виде очередей до улицы ей был бы гарантирован. А здесь… Здесь, кому эта столовка нужна? Все дома лопают.

Но нам даже понравилось, что в столовой никого, кроме вкусных запахов, не было. А то стоять в очереди в деревенской столовой, это довольно среднее развлечение. Помню, в поселке Мугреевский, где наш стройотряд «Авангард» строил домики для молодых специалистов, в местной столовой народ, пока не обсудит с поварами все деревенские сплетни, с места не двигался.

Ширшов протянул главной поварихе листок бумаги и из окошка выдачи блюд нам выдали гору еды, с трудом разместившуюся на подносе. Каждому — лохань борща, огромная миска макарон со шницелем размером с тракторное колесо, компот из сухофруктов, пирожок с повидлом. Честное слово, мы так обожрались, что, когда выползли из столовой и свалились на скамейки у входа, Ширшов целый час не мог заставить нас даже шевельнуться, не то что встать и идти воевать с картошкой. В знак благодарности местным поварихам за сытный обед мы стащили у них со стола прозрачную клеенку. На одном из столов клеенок было две, а мы ловкие ребята, когда впереди маячит пикничок. Конечно, надо было клеенку вернуть, но мы потом так и не смогли вспомнить, откуда она у нас взялась.

Зачем нам понадобилась клеенка? А затем, что мы собирались после трудодня пойти к лесочку и устроить там небольшой праздник по случаю нашего слияния с Российской глубинкой. А чего не устроить, погодка наладилась, дождик перестал, и даже солнышко иногда высовывалось поглядеть на нас.

Когда через час после обеда мы нестройной толпой вернулись на поле, дело со сбором картошки пошло чуть веселей, чем раньше. Повеселел и Ширшов. Он закурил сигарету и стал крутиться возле наших девчонок, рассказывая им истории про то, как он в свои студенческие годы ездил на картошку и что из этого выходило. Из того, что донеслось до меня, я узнал, что он один собирал картофеля больше, чем вся наша группа церебральных паралитиков.

— Может, дистрофиков? — счел нужным поправить нашего куратора Юра Кулешов. Он как раз уронил себе на ногу ведро картошки и делал вид, что его переехал КАМАЗ.

Ширшов, затягиваясь сигаретой, прищурился и вперил в Юру саркастический взгляд.

— Как скажешь, Кулешов, ты себя лучше знаешь, — сказал он. — А вообще, я смотрю, ты, Кулешов, сильно умный. Прямо Ландау и Капица в одном лице. Ты ум иногда стравливай, а то взорвешься.

Девчонкам нашим он нравился, этот Ширшов. Они хихикали на каждое его слово и старались казаться наивнее, чем были на самом деле.

В 16 часов Ширшов велел нам сворачивать кордебалет, и приказал самому умному в этой части галактики Кулешову собрать ведра и отнести их на склад за гаражом. А завтра не позднее 7.50-ти получить ведра снова.

— А где этот склад с гаражом? — хмуро спросил Юра.

— За баней, — ухмыльнулся Ширшов. — Баня за аптекой, аптека за памятником Ленину, а Ленин вон.

— За Лениным никаких аптек нет, — возразил Юра. — Я думаю, вам лучше…

— Индюк тоже думает, что купается, пока вода не закипит, — оборвал его Ширшов. — Иди, Кулешов. Ты студент технического вуза, найдешь склад без поводыря… Ведра не потеряй. Девушки, пошли, я вас провожу.

Ширшов с девчонками ушел куда-то за дома, а Федор, понаблюдав, как Юра укладывает ведра одно в другое, сказал:

— Есть мнение, что ведра относить никуда не нужно.

Юра немедленно присоединился к этому мнению, но на всякий случай решил получить по этой теме дополнительную информацию:

— А?

— Ты помнишь, что мы на банкет собираемся?

— Ну.

— И даже скатертью разжились, так?

— Так.

— А сидеть на чем?

— Точно! — обрадовался Юра.

Остальные ребята тоже одобрили эту инициативу.

— Толково, — признал даже Паша Балин, который никогда не одобрял идеи, исходящие не от него.

Мы снова разобрали ведра, договорились, что через час встречаемся у нашего дома и оттуда идем в лес, и пошли было по направлению к своим стойбищам, в которых лежали наши пожитки. Но…

— А где он, ваш дом? — спросил обладавший трезвым аналитическим умом наш староста Андрей Кудряшов. Я написал — трезвым? Лучше так — холодным аналитическим умом, о трезвости в этот период нашей жизни лучше не упоминать.

— Там, — одновременно сказали Витька, Серега Калакин и я.

И показали три разных направления. Ничего удивительного, кстати. Нас сегодня столько водили по полям, что немудрено, что мы забыли исходную точку. К Зое Кирилловне нас привел Ширшов, он же оттуда нас и вывел.

— А серьезно, где наш дом? — задался вопросом Юра Кулешов. — Они же тут все на одно лицо.

— Наш-то вот, — сказал Славка Крылов, состоявший в другой бригаде, и кивнул на небольшой домик, выкрашенный зеленой краской и зелеными же воротами. Домик стоял практически рядом.

— Да и наш такой же, — почесал затылок Федор. — Только, кажется, коричневый. Или нет? Пацаны, кто помнит цвет дома? И вообще, хоть какие-нибудь приметы остались в нашей памяти?

— Лес оттуда виднелся, — буркнул Серега Калакин, и все засмеялись.

— Пруд там рядом был, — вспомнил Юра Кулешов.

— Надо искать Ширшова, — предложил идею Паша Балин. — Он один знает, где мы гнездимся.

Но мы тоже не любили идеи, не исходящие от нас.

— А его где искать? — задал резонный вопрос Витька.

— У наших девушек.

— Принимается. А где искать наших девушек?

На минуту все замолчали, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вернее, не все. Те из нас, кто входил в Кудряшовскую группу, помахали нам ведрами и пошли в свой дом, оговорив, что встречаемся, как и было условлено — через час, но уже возле их дома. Что ж, это было справедливо.

— Пошли по этой дороге, — сказал Федор. — По пути будем спрашивать людей, не знает ли кто, где живет Зоя Кирилловна…

— Зоя Крокодиловна, — поправил его Паша Балин.

— Которая имеет дом у пруда, с видом на лес, — продолжил Федор. — Лесом и прудами тут, конечно, никого не удивишь, но хозяйку-то должны знать. Это не город, где никто соседей не знает…

— Кстати, насчет соседей, — сказал Витька. — Ее сосед, Колюня, свой мотоцикл Урал держит на улице перед воротами, сам сказал. Тоже примета.

— Что-то, когда выходили из дома, не видел я там никаких мотоциклов, — засомневался Федор.

— Был мотоцикл, — припомнил я. — Стоял у соседних ворот. Точно.

— Ну, тогда найдем. Столько ориентиров…

По Колюниному мотоциклу мы дом Зои Кирилловны и нашли. Другие способы отыскания дома не сработали, а встреченный нами на дороге мужик, сказал, что единственная Зоя, которую он знает, живет в Самаре, и зовут ее не Зоя, а Зина.

Зоркий глаз Витьки углядел черный мотоцикл, когда мы обыскивали третью с начала поиска улицу. Пруд тоже никуда не девался, тускнел темной водой. Главная примета дома — сама Зоя Кирилловна отыскалась во дворе. На момент нашего пришествия во двор дома, она беседовала с тремя курами, составляющими ее домашнее хозяйство, но заметив нас, она прервала воспитательную работу среди пернатых домочадцев и переключилась на нас. Крокодиловна освежила в нашей памяти основные тезисы, относящиеся к пребыванию непрошенных гостей в ее владениях, и в дальнейшем, не отрываясь, следила, насколько мы следуем этим инструкциям. С соответствующими комментариями.

— Одежу отряхивайте, — бурчала она. — Куда претесь с пустыми ведрами, тут кидайте, ироды зеленые. Ты, верста коломенская (Юре Кулешову), я тебе зайду в дом в сапоге!

Спустя полчаса, когда мы вновь вышли из дома, груженные припасами для пикника, Крокодиловна заявила, что после девяти вечера можем не приходить, дверь она не откроет. Готовая вахтерша для нашей общаги.

— На прошлой неделе в этом лесу волки нашего бригадира чуть не покусали, — сообщила она нам, безошибочно определив, куда мы навострили лыжи.

— Жаль, что не съели, — ввернул Серега Калакин.

— Тут, что, волки водятся? — ахнул впечатлительный Юра Кулешов.

— Кто тут только не водится, — принялась запугивать нас Крокодиловна. — Кабаны ходят. В прошлом году люди медведя видели. В этом году, врать не буду, не слыхала, а в прошлом году приходил косолапый. Разорил пасеку.

— А змей в лесу нет? — спросил Паша.

— Как нет? — обрадовалась Крокодиловна. — В лесу, да без змей. Гадюки тут кишмя кишат, но они еще ничего.

— Еще ничего? — вытаращил глаза Юра. — А кто еще? Кобры? Удавы?

— Клещи… как их там… целлюлитные, что-ли…

— Может, энцефалитные?

— Во-во…

— Я не иду! — объявил Юра.

— Нам будет трудно без тебя, — съязвил Витька, и мы двинулись по направлению к лесу. Через три минуты Юра нас догнал и объявил, что Крокодиловна хотела заставить его вымыть в нашей комнате полы. Его лицо выражало твердую уверенность, что мытье полов куда страшнее волков…

…Водки у нас, хоть и говорят, что ее много не бывает, было, скажем так… достаточно. Двенадцать ребят, десять бутылок «Русской», чуть не по бутылке на клюв. С закуской тоже было все в порядке, так что мы бодро двигались к ближайшему лесу, готовясь к соприкосновению с родной природой. В городе гармонизировать свое душевное состояние тоже возможно, но здесь, в лесу, чуть не у истоков мироздания ощущение праздника буквально зашкаливало. Озон, фитонциды, ароматы увядших трав и листвы, шепот деревьев — все, что нужно для снятия стресса и расслабления там, куда мы пришли, было в избытке.

Чтобы не терять из виду деревню, мы не стали далеко заходить в лес, а то потом ищи ее в потемках, нашли более-менее сухое местечко меж деревьев и расстелили клеенку на жухлой траве. На клеенку вывалили все, что у нас нашлось съестного, развели костерок и напекли унесенной с поля картошки. Потом уселись на перевернутые ведра и взялись за дело, так как мы его понимали. В лесу, если у вас нет язвы, всегда будет очень хороший аппетит, а уж про жажду и говорить нечего. Не успели мы оглянуться, как половины водки уже не стало.

— Это точно водка? — засомневался Паша Балин. — Ни в одном глазе. Пьем и трезвеем.

Даже Юра Кулешов, который в городских условиях пьянел, проходя мимо водочной пробки, тут опрокинул в себя бессчетное количество стаканов (с его слов) и ничего, все еще мог говорить. Правда, говорил он так, будто во рту у него битое стекло, но говорил же. И ничком не падал.

Правда, Андрюха Копылов задремал на своем ведре, но это, скорей всего, следствие избытка свежего лесного воздуха. Мы его в таких количествах никогда раньше не употребляли, а ведь не зря говорят, с лесным воздухом горожанам надо бы поосторожней. Впрочем, задремал Андрюха, и ладно, для того сюда и пришли, отдохнуть…

Когда мы приступили к распитию второй половины водочных припасов, пришел Колюня, тракторист — циркач. И наш сосед.

— Ты как нас нашел, Колюня? — поразилась та часть нашего коллектива, которая была с ним знакома. — По следам, что-ли?

— Хэ, — ответил Колюня, опуская сетку с набитыми в нее бутылками на нашу клеенку.

— Пиво Жигулевское, — прочитал Серега Калакин, хотя слово — Жигулевское можно было и не произносить. Другого пива в наших краях никогда и не было. В других регионах, поговаривал народ, варили пиво под иными названиями, но у нас только Жигулевское.

— Чо вас искать-то, ехан-драйзер? — сказал Колюня. — Баба Зоя сказала, что вы в лес намылились. Оставалось только поднять голову и посмотреть, откуда дымок кудрявится.

— Колюня, у вас тут, правда, что-ли, волки водятся? — спросил я.

— Тридцать с копейками лет тут живу — ни разу не видал.

— Ну как же, — настаивал я. — На прошлой неделе они бригадира вашего покусали.

— Он, ехан-драйзер, сам кого хочешь покусает, — ухмыльнулся Колюня.

— А змеи есть? — вновь поднял этот вопрос Паша.

— Ну, этих товарищей в любом лесу полно. Только они уже на зимние квартиры ушли. До весны. Ехан-драйзер.

— Что-то мы заболтались, — сказал Витька. — Может, прервемся на минутку, выпьем?

Предложение было принято единогласно и без обсуждения.

Выпили водки, закусили пивом. Другая еда к этому моменту была съедена. Оказалось, что для потребления в лесных условиях, ее все-таки было мало.

— Ты где пиво надыбал? — спросил Колюню Витька. — В вашем сельпе?

— Ну да, ехан-драйзер, а где ж еще.

— В Иванове за бутылочным побегаешь, пока найдешь.

— У нас его мало кто хлыщет. У Светки всегда оно есть. Бери — не хочу.

Кто такая Светка Колюня не уточнил, но можно было предположить, что это продавщица местного магазина.

— Я, как вас разглядел, сгонял к Светке, взял пивка, думаю, водка у них есть, а с пивцом смешать — праздник продлится, — продолжил свой рассказ Колюня.

— Молоток! — одобрило большинство участников банкета.

Но не все. Лично мне водка с пивом никогда не нравилась. Голова после такой микстуры наутро, как вертолетная лопасть при взлете. Федор, как мне показалось, тоже не был в восторге от внесения разнообразия в питие.

— На чем сгонял к Светке? — спросил Серега Калакин. — На мотоцикле?

— На нем, ехан-драйзер.

— Никогда не сяду за руль мотоцикла, — поведал миру Витька.

— Почему? — удивился Колюня.

— Боюсь. В районе, где я живу, у трех моих корешей есть мотоциклеты. Все трое ломали себе ноги, руки и чужие заборы. А один даже кого-то слегка задавил.

— Я тоже мотоциклов боюсь, — поддержал я Витьку. — Где-то читал, что мотоциклы в 29 раз чаще попадают в ДТП, чем машины.

— Знаете, как мотоциклистов называют менты? — задал обществу вопрос Витька.

— Как? — отозвалось общество.

— Хрустики.

— Ну, боитесь, и бойтесь, ехан-драйзер, — сказал Колюня и влил в себя стопку водки.

Он к нам пришел уже сильно загашенным и сейчас косел просто посекундно. До последней бутылки водки Колюня не дотянул, прислонился спиной к осине и захрапел на два голоса. Сморило не его одного. Еще пару наших ребят убаюкало хмельным лесом, в котором озон можно было есть ложками. Но тем, кто все еще сохранил двигательные функции и способность связно говорить, стало очевидно, что жалкая бутылка водки, на которую мы сейчас смотрели — это курам на смех. Пива давно уже не было.

— Мало водки! — высказал свое мнение Серега Калакин.

Поскольку это было совершенно очевидно, остальные ребята просто кивнули. Кроме Федора.

— Может, хорош на сегодня? — мягко спросил он.

— Не ожидал, Федор, от тебя такой деструктивной позиции, — старательно выговаривая слова, сказал Паша Балин. Получилось неплохо, но слово — деструктивной, он все-таки выговорил в два приема.

Я в это время собирался присоединиться к ребятам, чье присутствие здесь было число формальным, и уже клевал носом, когда меня взбодрил гул голосов, обсуждающих что-то важное и срочное. Я поднял голову и для активации мозговой деятельности пересчитал участников пикника, сидевших с открытыми глазами. Семеро, если считать и меня.

— Кидаем жребий, — сказал Пашин голос, и я повернул голову в его сторону.

— Какой жребий? — мне пришлось этот вопрос задавать дважды, потому что в первый раз не получилось.

— Кому идти за водовкой, — подсказал мне Серега Калакин.

— А, — четко сказал я. Мне пришло в голову, что от фраз более сложной конструкции пока нужно воздержаться.

Выяснилось, что большинством голосов было принято решение отправиться на закупку некоторого количества водки. Собственно возражал только Федор, а остальные проголосовали — за. Вопрос стоял только в объемах закупки, ящик водки брать или два.

— Тот, кто вытянет короткую, идет за огненной водой, — сказал Паша Балин, взявший на себя функции распорядителя. Он оказался на удивление стойким. Поначалу казалось, он вот-вот свалится, уже и речь становилась смазанной, но нет, и голова поднималась выше плеч и речь восстанавливалась.

— Пусть двое идут, — внес предложение Федор. — Во избежание…

— Ладно. Серега, тащи семь веточек, будем проводить жеребьевку, — распорядился Паша.

Серега Калакин схватил нож, нахмурил брови и, слегка пошатываясь, пошел к ближайшей осине добывать у нее веточки. Причем добывал так лихо, что через несколько секунд он вернулся к «столу» без веточек, зато с распоротым пальцем. Федор осторожно забрал у Сереги нож, вынул у него из кармана носовой платок и обвернул добытчику поврежденный палец. Потом пошел за веточками.

Серегу по причине ранения пришлось из числа соискателей коротких веточек исключить, поэтому тащили веточки только нас шестеро. А когда в дележе чего бы то ни было, участвуют шестеро, мне никогда не везет. Такая уж у меня карма. Было бы нас семеро или любое другое число претендентов, меня жребий бы сторонился, а так…

Первую короткую веточку вытащил я, вторую Витька, которому пришлось напоминать, что означало ее вытянуть.

— Ну, что ж, пошли, — проворчал Витька, и мы с ним пошли.

Шли недолго, с минуту, пока Федор нас не догнал в лесной чаще и не развернул на 180 градусов.

— Так вы не скоро вернетесь, — сказал Федор, подталкивая нас в сторону деревни.

— Слышь, братан, а где тут у вас магазин? — спросил его Витька.

Федор покачал головой и попытался уговорить нас никуда не ходить.

— Нельзя, — возразил я ему. — Люди не поймут.

— Ну, раз так… Ориентируйтесь на деревенские огоньки.

И мы с Витькой пошли, держа курс на Затеиху.

— Ты думаешь, магазин еще работает? — спросил я, чтобы не молчать. А то как-то неуютно было шагать в темноте по бездорожью.

— А чего ему не работать? — отозвался Витька. — Ты под ноги смотри, не провалиться бы.

— Смотрю, — согласился я. — Тут где-то канава была.

Обменявшись предупреждениями об осторожности, мы с ним свалились в эту канаву. Зато, когда мы выбрались из нее, обнаружили, что уже находимся в деревне. Оставалось только найти магазин. Что мы и выполнили достаточно быстро — это не дом Крокодиловны разыскивать. Магазин — он к себе притягивает. Этот был кирпичный, с лампой на столбе перед входом и вывеской над дверью. И все бы хорошо, да только дверь перечеркивала полоса в виде железяки с огромным висячим замком.

— Закрыт? — не поверил своим глазам Витька. — Вот сскатина!

Некоторое время мы таращились на замок, надеясь в душе, что под нашими взглядами он раскиснет и опадет, но этого не произошло. Во всяком случае, за ту минуту, что мы плавили его взглядами. За это Витька пнул дверь магазина и плюнул на крыльцо.

— Ты не пинайся, — попросил я Витьку. — А то сигнализация сработает.

— Ладно, пошли, — насупился он.

— Куда?

— В Пучеж.

— А чего в Пучеж? Давай сразу в Иваново.

— Надо будет, пойдем и в Иваново, — сурово ответил Витька. — Люди верят в нас, Володя. Пошли.

После таких слов мне оставалось только заломить бескозырку и шагать против ветра, чтобы ленточки реяли за спиной. Но сделав пару решительных поступей, мы остановились. Задержало нас невероятное для этих мест явление — серебристый девичий смех. Мы как раз сошли с освещенного столбовой лампой места, когда он нас настиг. Пришлось притормаживать и устанавливать источник серебряного смеха, потому что по нашим наблюдениям смеяться таким смехом тут некому. Это была наша одногруппница, имя которой к этой истории отношения не имеет, поэтому я решил его не разглашать. Но это я решил, а Витька прошептал:

— Мама дорогая, да это ж Долотова.

Пришлось и мне признать, что это Светка Долотова, хотя никто из нас и не подозревал, что она умеет так заливаться. Сопровождал Светку наш куратор Ширшов, а ее серебристый смех (502 герца, не ниже, ей Богу!), вызывали эпиграммы, которые Ширшов непрерывно курлыкал ей на ушко.

Мы с Витькой дождались, пока парочка отойдет подальше, и вновь пустились по направлению к трассе Иваново — Пучеж. Прошли, не останавливаясь мимо дома Крокодиловны, потом мимо дома Колюни, возле ворот которого стоял черный мотоцикл с коляской, укрытой брезентовой накидкой. И вышли на трассу.

— Значит так, Витяй, — сказал я Витьке. — Ты, человек долга и чести, хочешь идти пешком — иди. Тут до Пучежа всего ничего, пятнадцать кэмэ, столько же обратно, итого тридцать. Вернешься завтра вечером.

— А как же быть? — Витьке эти выкладки не понравились.

— Лови попутку, — предложил я.

— А ты? — насторожился человек долга и чести.

— Ну и я, если я тебе не мешаю.

За полчаса в сторону Пучежа проехал только один полуживой Москвич, который с одышкой вез такого же деда. Мы с Витькой все равно пытались обратить на себя внимание, но дед объехал нас по дуге, и притопил акселератор, рискуя развалить свой рыдван. Мы послали деду вслед несколько грубоватых выражений, но не знаю, услышал ли он их, да и легче нам от этого не стало. Нервно мы заметались взад-вперед по трассе.

— Сказать правду? — Витька остановился и с тоской посмотрел на меня.

— Только если не можешь не сказать.

— Я бы тоже не остановился, увидав на дороге двух таких пугал.

— Другими словами — стоять бессмысленно?

Витька не ответил, он в это время был озарен какой-то светлой мыслью, отблеск которой, чего уж там, зацепил и меня, настолько эта мысль оказалась яркой. Не сговариваясь, не говоря вообще ни слова, мы почти побежали к дому Колюни. Остановились у мотоцикла. Огляделись. Угонять транспортное средство лучше всего тогда, когда никто этого не наблюдает воочию.

— Садись в этот гробик, — Витька кивнул на коляску. — Чичас поедем.

— Давай откатим подальше, — предложил я. — А то народ сбежится.

— Некогда, — помотал головой Витька. — Да и никто не сбежится. Садись.

Я откинул брезент, укрывавший коляску, и втиснулся внутрь. Витька в это время шаманил над мотоциклом.

— А ты сумеешь его завести? — усомнился я.

— Чего там это ведро заводить…

Он повернул ключ зажигания и сильно дернул ногой. Странно, но ведро заработало. Витька уселся на него верхом, крутанул ручку, и мы медленно покатили по дороге.

— Ты не знаешь, что дают за угон мотоцикла? — крикнул мне Витька.

— Знаю. Тому, кто рулит — расстрел, а кто в коляске — клубничное мороженое.

— Обратно ты поведешь, — хмыкнул Витька повернув голову в мою сторону.

— Буркалы от дороги не отрывай, — посоветовал я. — Вернемся, поставим ведро на место, Колюня и не узнает. И свет вруби, пока мы во что-нибудь не въехали.

Витька, не отрывая глаз от дороги, очертания которой хоть и с трудом, но еще угадывались, принялся щелкать тумблерами. Мотоциклу это не понравилось. Чихнув пару раз, он заглох.

— Привет, Колюня, — прошамкал какой-то мужичок, проходя мимо нас.

— Привет, — отозвался я.

— Два Колюни, — забормотал мужичок. — Значит, последняя была лишняя.

Дождавшись, пока мужичок, причитая, не отойдет подальше, Витька слез с мотоцикла и снова стал дрыгать ногой.

— Где тут у тебя свет? — рявкнул Витька на Урал, когда тот затарахтел.

Урал весело урчал, но помогать Витьке не собирался. Мне надоело сидеть в коляске и смотреть на Витькины пляски, поэтому я спрыгнул на землю.

— Я поведу, — сказал я Витьке. — Проку от тебя… Садись ты в гробик.

Витька ворча, что он всегда боялся мотоциклов до полусмерти, что никогда бы на него не сел, если бы не забота о страждущих товарищах, уселся в коляску и… что вы думаете — заснул. Я уселся в теплое еще седло и, отжав сцепление, о котором до этой минуты понятия не имел, покатил по дороге. Почти в кромешной темноте, ориентируясь на придорожные кусты, я выкатился на трассу по направлению к Пучежу и крутанул ручку газа. Урал заклокотал сильнее, и мы полетели. Что-то, относящее к освещению, я, видимо, все-таки задел, потому что фара неожиданно включилась и стала освещать наш путь.

Витька проснулся только у магазина, когда я, заглушив двигатель, слез на дрожащих ногах на землю. Ему сильно повезло, что он пропустил последние пятнадцать минут до пробуждения, а то гарантированно стал бы заикой. Я не могу внятно объяснить, почему мы с мотоциклом сейчас находились у ближайшего на въезде в город магазине, а не в одной из придорожных канав. Мы должны были быть там, потому что, ребята, мотоцикл Урал это дикий мустанг. По прямой он еще так-сяк — скакал, но если требовалось немного свернуть, ямка на дороге или поворот возник, то все — он норовил немедленно перевернуться. Я уж и так снизил скорость настолько, что нас обогнал бы посланец за смертью, но толку от этого было — чуть. Мотоцикл или клевал носом, норовя сбросить меня под колеса или завидя канаву, покрытую водой, резво устремлялся к ней, и если бы в последнюю секунду до погружения в бездну мне не удавалось каким-то чудом вывернуть руль, то мы бы утонули, как Титаник. Один раз мы заглохли, и только после неимоверных мучений мне удалось уговорить мотоцикл двигаться дальше.

— Мы где? — прохрипел Витька, продирая глаза.

Лучший ответ на этот вопрос — в Караганде, но у меня было не то настроение.

— В Пучеже.

— А что мы тут делаем?

Пришлось коротко изложить ему события последнего часа, выслушав которые Витька бешено захохотал. Я с состраданием посмотрел на своего друга. Он и до путешествия был наделен мозгами колибри, а тут, похоже, и этот небольшой ум слетел на одной из колдобин.

— У нас же денег нет, — захлебываясь смехом, пробулькал Витька. — Какая, нахрен, водка!

Когда до меня дошла эта информация, я тоже засмеялся, хотя и не так жизнерадостно. Витька же истерил не меньше минуты.

— Пойдем, посмотрим, что у них тут есть, — сказал он, насмеявшись вволю.

— Зачем?

— Ну, мало ли. Может еще пригодится. А то скажут, были и не зашли…

---

Мы подошли к магазину и сделали вывод, что не только отсутствие денег помешало бы нам разжиться водкой. Магазин был закрыт, а на двери висела табличка, уведомляющая тех, кто умел читать, что магазин работает с 10.00 до 19.00.

Машинально мы с Витькой посмотрели на свои наручные часы и констатировали, что время приближалось к девяти вечера. К мотоциклу мы вернулись почти одновременно, но это почти позволило мне захватить место в коляске.

— Если ты думаешь, что я поведу это корыто, то это грубая идеологическая ошибка, — сказал Витька, посмотрев, как я упаковываюсь.

— У тебя нет другого выхода, — припомнилась мне фраза из какого-то детектива и я ее произнес.

— Да? — удивился Витька. — Ну, ладно. Только покажи, как оно заводится?

— Вить, хорош дурковать. Ты прекрасно заводил этот агрегат и даже часть пути сюда был рулевым.

— А вот даже как. Матушке моей только об этом не рассказывай.

— Как будешь себя вести… Может, поедем уже?

— Ну, поехали, если не боишься.

Наверное, я боялся, но все чувства были замороженными, кроме одного — очень спать хотелось.

Витька завел мотоцикл, уселся на него верхом и мы отправились в обратный путь, который был ничуть не легче пути сюда. Даже хуже. Мне хоть встречняки не попадались, а Витька был вынужден, едва высвечивались фары встречного транспорта, почти останавливаться. А так все то же, и канавы, и стремление мотоцикла перевернуться.

Когда до Затеихи оставался, как потом выяснилось, километр или около того, мотоцикл, словно решив, что покатал нас достаточно, захлебнулся и затих.

— Что ты сделал с мотоциклом, вандал? — спросил я Витьку. — Чего он у тебя заглох?

---

То, что мотоцикл глох и у меня, я из тактических соображений решил Витьке не рассказывать.

— Это свечи, — озабоченно сказал Витька. — Шерстью чую.

— А где в этой лоханке свечи? И сколько их?

— Кроме того, что они в мотоцикле есть, я ничего о свечах не знаю, — мрачно сказал Витька, — Я мотоциклетную свечу не отличу от церковной.

— А чего тогда бухтишь, свечи, свечи… Ты попробуй, педаль копытом подергай, может это и не свечи, — порекомендовал я.

— Самый умный? — осведомился Витька. — Иди и подергай. Я тут уже ногу до колена стесал.

Я тяжело вздохнул и вылез из теплой коляски.

— Почти ведь приехали, — сказал я. — Вон моя деревня, вон мой дом родной.

— И не говори, кума, у самой куры дохнут…

Я тоже перепробовал несколько способов завести мотоцикл: кроме битья ногой по кикстартеру, на которое он прежде откликался, я и по колесам его пинал и по баку ладонью хлопал — ноль на массу. Даже зеркало заднего вида протер — не заводится, хоть тресни.

— Да, это свечи, — согласился я с Витькой.

— Амбец котенку, — озвучил диагноз мотоциклу Витька. — Придется этот сундук катить до самого Колюни.

И мы его покатили. Поначалу было нетрудно, первые метров десять, потом, когда каждому из нас пришла в голову одинаковая мысль, что бегемота толкает только он, а другой просто рисует работу, мы остановились.

— Нет, так не пойдет, — сказал я решительно. — Так мы до морковкиного заговенья его не прикатим.

— Вообще не в жилу, — тяжело дыша, ответил Витька. На мой взгляд, даже излишне тяжело. Чтобы так дышать, ему надо было товарный поезд тащить. У Витьки были примерно такие же мысли в отношении меня.

— Если ты сядешь обратно в люльку, разницы не будет, — упрекнул меня Витька.

В другой день мы бы с ним долго взвешивали вклад каждого в общее дело, но сейчас был не тот случай.

— Впереди, кажется, какие-то кусты или что-то похожее, — сказал я. — Видишь?

— Ну, что-то такое вижу. И что?

— Давай закатим мотоцикл в эти заросли.

— Зачем?

— Не докатим мы эту мотоциклу. Сейчас спрячем в кустах, а завтра утром возьмем Калакина и придем.

— Причем тут Калакин?

— Я слышал, у него в детстве мопед был, значит, должен разбираться в механизмах.

— У меня в детстве тоже был трехколесный велосипед, — выразил свой скепсис Витька.

Но поскольку плана получше, чем мой, у Витьки не нашлось, мы затолкали мотоцикл Колюни в придорожные заросли. С трудом, но затолкали. Потом вернулись на дорогу и принялись определять, виден ли мотоцикл с дороги или нет. Решили, что нет, не виден, хотя в этой темноте мы и друг друга с трудом различали. Разделавшись, наконец, с мотоциклом, мы с Витькой пошли в деревню. Где-то в голове сидела крохотная мысль, что нас все еще ждут в лесу товарищи, но я не стал ее обдумывать. Витька вообще про лес не вспомнил. Мы пришли в дом Крокодиловны и правильно сделали. Наши товарищи крепко спали, о чем нам сообщил Федор, встретивший нас в сенцах. Он ничего у нас не спрашивал, а может и спрашивал, но мы с Витькой прошли мимо него на автопилоте и свалились на матрасы, заснув раньше, чем головы соприкоснулись с камнями, которые наша хозяйка называла подушками…

…Утром меня разбудил какой-то из двух Федоров. Протерев глаза, я снова их пересчитал и пришел к выводу, что Федор все-таки один, но вставать все равно не хотелось. С трудом я поднялся на ноги и пошел умываться, а Федор стал будить остальных ребят. В восемь утра мы уже должны были быть на картофельном поле, а до этого времени предполагалось, что мы позавтракаем в колхозной столовой. От завтрака мы дружно отказались, зато выпили всю воду, что нашлась у Крокодиловны.

Когда мы приковыляли на поле, женская часть нашего монолитного коллектива уже трудилась. Ширшова не было.

— Он пошел вас будить, — сообщила нам Светка Долотова, разглядывая наши помятые рожи.

— Флаг ему в руки, — буркнул Юра Кулешов и упал задницей на ведро.

Мы последовали его примеру. Кудряшовской бригады видно не было, но это и понятно, не у всех есть свой Федор.

— У вашего соседа Колюни мотоцикл ночью угнали, — сообщила Ленка Ванина.

Мы никак не отреагировали на эту новость, хотя Ленкина способность знать все, что произошло, происходит и будет происходить вокруг нее в радиусе пяти километров, всегда меня поражала. Забрось ее к алеутам, через час она бы им растолковала, что колония серебристых песцов, охотить которых алеуты собирались пойти, только что откочевала на Таймыр.

Как Ленка добывала эти знания, один Бог знает. Я припомнил, как в прошлом году она зашла ко мне в общагу за конспектами по парогенераторам и прикола ради на вахте представилась моей сестрой. Конечно же, дежурила Полина Сергеевна. Она разрешила Ленке подняться в нашу 104-ю комнату, хотя и восхитилась, какая у нас дружная семья, потому что Ленка уже четырнадцатая моя сестра, которая в ее дежурство навещает брата. Но я не об этом. Полторы минуты общения с Полиной Сергеевной дали ей информации о нашей общаге больше, чем я насобирал за три года. Например, что комендантша Белкина уже год, как не Белкина, а Стрелкина. Это талант, ребята. Я про Ленку, а не про Белкину…

— Вы там ночью ничего не слышали? — спросила Ленка. — Угнать мотоцикл — это не белье с веревки снять. Он же тарахтит.

— Лен, отвяжись и дай нам помереть спокойно, — попросил Серега Калакин. — Ничего мы не слышали. Нам до его мотоцикла дела нет.

Кудряшовская бригада, гонимая Ширшовым пришла через полчаса. Эти полчаса, мы, чтобы не мешать трудовому энтузиазму наших девчонок, спали сидя на ведрах. С появлением Ширшова пришлось с ведер восстать и с энергией зомби, натыкаясь друг на друга, бродить по полю.

— Володь, — сказал мне кто-то, наткнувшись на меня.

Я поднял глаза, узнал Витьку и кивнул головой, здороваясь. Витьку я сегодня вблизи еще не видел, поэтому и поздоровался. Произносить слова я пока не пробовал, опасаясь, что мой утренний диалект не все поймут, а кивнуть — кивнул. От этого кивка моя голова чуть не отвалилась, еле успел подхватить руками.

— Ты меня слышишь? — уточнил Витька.

На этот раз я кивать не стал, а пожал плечами, мол, видишь же, что мои уши на мне, значит, слышу.

— Я студенческий потерял, — надрывно сказал Витька.

Я понял, что на этот раз отмолчаться не получится, поэтому трижды откашлялся и выразил ему свое сочувствие:

— Лучше бы ты свою башку потерял, ты ей все равно не пользуешься. А без студенческого не знаю, как ты будешь жить.

Витька угрюмо выслушал мое утешение.

— Это ты накаркал, — пробурчал он. — Потеряешь… По законам жанра…

— Теперь попадешь к Марку на цугундер, — продолжал я утешать Витьку.

— Из Марка мы выросли, — поморщился Витька. — Теперь у нас замдекана по старшим курсам Гнездов.

— Ну, если тебе от этого легче… А где потерял?

— А я знаю? Где-то в этих краях.

— Пить меньше надо.

Витька так горько вздохнул, что я решил дальше его не утешать.

— Может, в лесу? — спросил я, вдруг вспомнив, что в нашей вчерашней программе лес занимал одно из центральных мест.

— Ты думаешь? — с надеждой спросил Витька.

— В обед сходим туда, поищем, — пообещал я.

— А ты место помнишь? — засомневался Витька.

— Вроде, да, — без особой уверенности ответил я. — Кажется, там деревья были.

— Скажешь тоже… Откуда в лесу деревья?

После обеда пойти в лес не удалось. Во-первых, неохота было. Мы только-только стали отходить от вчерашнего и собирались, несмотря на холодную погоду, подремать на скамейке у столовой. А во-вторых, пришел местный участковый и не дал нам ни в лес сходить, ни поспать. Участковый был в звании младшего лейтенанта милиции и, как потом сообщила нам Ленка Ванина, одноклассником Колюни. Сидели за одной партой до восьмого класса. Звали его Василий.

— Граждане студенты, — сказал нам участковый, — прошедшей ночью совершена кража транспортного средства у гражданина Евсеева. А именно — мотоцикла Урал М-67-36.

Мы настороженно слушали, стараясь понять, причем здесь мы, граждане студенты.

— Поскольку последняя кража транспортного средства в населенном пункте Затеиха произошла тринадцать лет назад в 1971 году…

— А что тогда украли? — поинтересовался Паша Балин.

— Велосипед у почтальона, — участковый впился глазами в Пашу, стараясь определить по внешнему облику, не его ли это рук дело — кража велосипеда у почтальона. Не придя к однозначному выводу, участковый продолжил:

— Так вот, тринадцать лет здесь не было случаев хищения транспортных средств…

— А чего тут тринадцать лет воровали? — спросил Юра Кулешов.

— Это к делу не относится, — ответил участковый. — И попрошу не перебивать.

Он замолчал на целую минуту, потом спросил:

— О чем я говорил?

— Про велосипед почтальона, — подсказал Витька.

— Да. Тринадцать лет в Затеихе средства передвижения не угоняли, но стоило вам появиться в этих местах, граждане студенты, как у работника колхоза «Ленинский путь» похищают мотоцикл. Неудивительно, что возникает вопрос, насколько эти два события взаимосвязаны? У кого есть какие-нибудь соображения на этот счет? А может даже кто-то из вас хочет сознаться в содеянном? Облегчить, так сказать, душу и совесть, а?

— Вы серьезно? — спросил Паша Балин. — Слушайте, товарищ участковый, это называется ту мач. Перебор. Зачем нам ваш мотоцикл? Что с ним делать, по деревне вашей кататься? И потом, это же не иголка, куда бы мы целый мотоцикл спрятали? Ну, проверьте наши сумки и рюкзаки, может мотоцикл там? Под подушки загляните.

— Надо будет, заглянем, — невозмутимо сказал участковый. — А насчет покататься, я думаю, это вполне возможный вариант. Только не по деревне, а, допустим, по окрестным дорогам. Покатались, надоело, бросили, нет?

— Как можно в деревне угнать мотоцикл, чтобы никто не заметил? — спросил Федор.

— У нас имеются показания свидетеля, — признал участковый. — Один из местных жителей видел, как двое мужчин ехали на мотоцикле по улице. Между девятнадцатью и двадцатью ноль ноль. Правда, свидетель не очень надежный. В обоих мужчинах он опознал владельца мотоцикла Евсеева.

Мы засмеялись.

— Наши студенты к угону мотоцикла не имеют никакого отношения, — холодно сказал Ширшов и вышел на первый план. — Кстати, вчера вечером, в районе двадцати часов мне пришлось по делам проходить по улице в районе магазина и мне краем глаза показалось, что я видел двоих мужчин, прятавшихся за кустарником. Сами понимаете, товарищ участковый, были бы это наши студенты, я бы их узнал.

— Так-так, — задумчиво сказал участковый. — В двадцать часов, говорите? А какие у вас дела были в это время?

— Ну, какие дела, — замялся Ширшов. — Обычные. Проверил наличие студентов в местах размещения, они же все в разных концах деревни находятся, и шел обратно.

— Понятно, — кивнул участковый. — Последний вопрос. У кого-нибудь из граждан студентов в личном пользовании имеется мотоцикл?

— Да упаси Бог! — воскликнул Витька. — На мотоциклах ездят только экстремалы, да самоубийцы. В жизни не сяду на мотоцикл.

— Надо полагать так, что ни у кого мотоциклов нет? — уточнил участковый.

— У меня есть, — сказал Федор. — Иж Юпитер. Находится по месту жительства в Белоруссии. И что с того?

— Ничего, — ответил участковый, но оглядел Федора запоминающим взглядом.

— Хочу сделать одно объявление, — закончив сканировать Федора, сказал участковый. — Если мотоцикл до конца дня вернется к хозяину, я дело закрою. Если нет, тогда будем искать. Как кто-то из вас правильно сказал — мотоцикл не иголка, спрятать трудно. Найдем.

Участковый ушел, а мы вернулись к картошке. После обеда жизнь стала значительно привлекательней, нежели утром, и мы стали передвигаться по полю с возросшей эффективностью. Не знаю, как Витька, а я, честно говоря, про украденный мотоцикл забыл почти сразу. Колюню было немного жаль, но с другой стороны, он сам виноват. Столько ворья кругом, а он ставит мотоцикл у ворот, да еще и с ключом в замке. Детский сад «Фонарик»…

Федор подошел к нам с Витькой в тот момент, когда мы, пользуясь временным отсутствием Ширшова, кидались картошкой в Кулешова. Вернее, так, Витька кидался, а я корректировал огонь. Юра в этот день получил повышение в должности и, вскарабкавшись на тележку, принимал от нас ведра с картофелем. Пустые ведра он швырял на землю, стараясь только, чтобы ведро не упало на чью-то голову. А тут постарался плохо, и ведро прилетело на Витькину ногу в районе бедра. Вскользь, но больно. В ответ Витька обстрелял его картошкой средних и мелких калибров. Не Бог весть, какая месть, но все же.

— Он больше так не будет, — пообещал за Юру Федор, подходя к нашему боевому расчету. — Отойдем на пару шагов, разговор есть.

Мы с Витькой удивленно посмотрели на Федора, но пошли за ним.

— До вечера не терпит? — спросил я.

В ответ Федор пожал плечами.

— Там видно будет, — сказал он, останавливаясь на краю поля, которое мы очищали от картофеля.

— Ребята, мотоцикл Колюни — ваша работа? — спросил Федор вполголоса.

— Чего?! — поразился Витька.

— Я просто спрашиваю, — уточнил Федор. — Вчерашний вечер помните? Вы пошли за водкой… Припоминаете?

— За водкой? — почесал затылок Витька. — Мы? А куда?

Я не отрываясь, смотрел на Федора и в голове какие-то пазлы вчерашнего вечера стали складываться в картину.

— Я не знаю, куда вы за ней пошли, — терпеливо ответил Федор. — Но вы пошли и вернулись без водки через часа три, хотя до магазина тут пять шагов. Где же вас носило столько времени? Может, вместо водки, вы решили заняться мотогонками? Потом мотоцикл вам наскучил, и вы его бросили, там, где в это время были, так?

— Не так! — вскипел Витька. — Говорю тебе русским языком, никогда не сяду на мотоцикл, хочу еще пожить.

— Что скажешь, Володя? — посмотрел на меня Федор.

К этому времени я уже сложил все пазлы и вспомнил все. И магазин, и мотоцикл, и Пучеж. И то, что заглох он у нас, и то, что мы спрятали мотоцикл в каких-то придорожных кустах.

— Да, мотоцикл — мы сделали, — сказал я.

— Была причина или просто так, от избытка чувств?

— Да погоди ты, — прошипел Витька. — Чего ты мелешь? Какой мотоцикл? Какой угнали? Я под пистолетом на него не сяду.

— Вообще ничего не помнишь? — спросил я.

— Все я помню, — не согласился Витька. — Мы сидели в лесу, пока кому-то умному не пришло в голову, что водки не хватает. Стали тягаться, кому за ней сходить. Мы с тобой вытащили две коротких палки и пошли за водкой. Все я помню…

— Ну, а дальше?

— А что дальше? — Витька наморщил лоб. — Дальше все. Дальше я проснулся от чьего-то визга — подъем.

— Это Федор нас будил, — вставил я. — А как мы пришли к закрытому магазину не помнишь?

Витька задумался и помотал головой.

— Нет.

— И как ты завел Колюнин мотоцикл и мы поехали в Пучеж?

— Я завел? — улыбнулся Витька.

— Ты.

— Да я не знаю, с какой стороны к нему подходить… Завел…

— И Пучеж не помнишь?

— Пучеж? — встрепенулся Витька. — Пучеж, кажется, помню. Если только это не в прошлой жизни было.

— В этой, Витя, в этой. Давай, вспоминай дальше.

Витька нахмурился, поник головой и весь обратился в сущее страдание. А потом вдруг растянул рот, изображая улыбку.

— Поехали мы в Пучеж за водкой, а у самих в кармане ни гроша, — хмыкнул он.

— Ну, раз память вернулась, значит, жить будешь, — высказал убеждение я.

— Припоминаю и мотоцикл, — улыбка сползла с Витькиного лица. — Поломался он у нас, кажется, и мы его куда-то в кусты…

— А место помнишь?

Витька с сомнением покачал головой.

— Если по дороге на Пучеж, то она тут одна, — сказал Федор. — А что с ним случилось, с мотоциклом? Въехали во что-нибудь? Учитывая ваше состояние…

— Да Бог знает, что с ним случилось, — ответил я. — Ни во что мы не въезжали, он просто заглох. Мы почему-то про свечи подумали.

— А может бензин кончился? — спросил Федор. — У мотоциклов на панели указатель уровня топлива есть. Не смотрели?

— Нет. Говорю же, мы решили, что это свечи. А раз это свечи, что зачем нам смотреть на приборную панель, согласись?

— Тоже верно, — не стал спорить Федор. — Ладно, после работы сходим — поищем транспортное средство гражданина Евсеева. Бензина бы раздобыть хотя бы литр.

— И свечи, — напомнил ему Витька.

Федор кивнул и пошел к своему боровку. А мы с Витькой, больше озадаченные, чем расстроенные, еще с минуту обсуждали вновь открывшиеся обстоятельства нашей жизни.

— Не в Пучеже ли я студенческий посеял? — спросил он меня так, будто я знаю ответ, но скажу ли его Витьке, зависит от правильной постановки вопроса.

— Может, и в Пучеже, — ответил я. — Может и не в Пучеже, вариантов, как у сучки блох. Может, он у тебя в коляске мотоцикла выпал. Ты спал в коляске всю дорогу до Пучежа.

— Если я спал, то, как студенческий выпал? — возразил Витька.

— Вить, чего гадать, — сказал я ему. — Никак и нигде студенческий билет не может выпасть из кармана, но ведь выпал же? Лежит где-то, тебя ждет. Походим — поищем. Мне почему-то кажется, твой студенческий у мотоцикла найдется. Когда мы с тобой корячились — мотоцикл толкали, он вполне мог и вывалиться.

— Логично, — повеселел Витька.

— Тут вот еще что важно… — глубокомысленно добавил я.

— Что? — вскинул на меня глаза Витька.

— Если твой студенческий билет лежит поблизости от мотоцикла, то важно, кто его первым найдет, мы или участковый.

— Да, это точно, — помрачнел Витька. — Может щас сбегаем, посмотрим?

— Как ты щас сбегаешь? Ширшов на экскременты изойдет.

Не успел я помянуть Ширшова, как он возник на поле и принялся размахивать руками, скликая нас к себе.

— Так, — громко сказал наш куратор. — Хорош вам тут муму топить, подкралась работенка. Девушек это не касается, они и так ударно работают, а ребятам сбиться в две бригады по три человека. Одна бригада поедет в Пучеж, получать для колхоза материалы, а другая немедленно выступает в направлении склада, для внутрискладских работ.

Мы с Витькой записались добровольцами на складские работы, третьим с нами пошел Федор и, радуясь, что обстановка складывается в нашу пользу, прибыли к колхозному складу. Склад, ясное дело, был закрыт. Нечасто нас в него отправляли, но когда это случалось, склад всегда был закрыт. Обычно нас это смешило, но сейчас это было то, что нужно. Мы посвятили Федора в свои планы — пойти, пока светло, и отыскать мотоцикл, потому что стемнеет — можно и не найти. А вечером пойдем уже втроем, надлежащим образом оснащенными.

— Толково, — одобрил Федор. — Действуйте. Если кладовщик, или кто он тут, появится, скажу, что вы как раз пошли его искать. Только не копайтесь там.

Мы пообещали, что ни в коем случае копаться не будем, одна нога здесь, другая там, и понеслись по направлению к трассе на Пучеж. Выскочили на дорогу и пошли по обочине, внимательно разглядывая придорожную растительность.

— Кажется, там съезд с дороги был, — сказал я. — Или нет?

— Скорей всего был, — ответил Витька. — Иначе как бы мы съехали.

Трасса была довольно высоко расположена по отношению к кювету, с крутыми откосами, поэтому вряд ли мы вчера могли скатить мотоцикл, не скатившись с ним вверх тормашками. Должен быть съезд, должен. Ближайший к деревне съезд ничего нам не дал. Там не было ни деревьев, ни кустов — голое место. Съехал и покатил по чистому полю.

Мотоцикл мы нашли на следующем съезде. Его прекрасно было видно с дороги и даже странно, что никто до сих пор его не обнаружил. Первым делом Витька кинулся искать студенческий билет. Перерыл там все, прощупал каждую травинку, заглянул под каждый камешек — студенческого билета не было.

— По меньшей мере, теперь мы знаем, где его нет, — я похлопал Витьку по плечу, мол, хватит, поднимайся с земли. — Осталось только девяносто девять мест, где он может быть.

Витька со злости стукнул по земле кулаком и поднялся.

— Хорошо тебе скалить зубы, — проворчал Витька.

— Да я не скалю зубы, — я покачал головой. — А реально оцениваю реальность.

— Где я мог его потерять?

— Найдем, не грусти. Уже хорошо то, что даже если студенческий билет найдет участковый, он не сможет связать его с мотоциклом.

— Ну, хоть что-то.

Мы накидали на мотоцикл дополнительное количество лапника, чтобы он меньше отсвечивал с дороги и пошли обратно…

…Мотоциклетные свечи мы так и не нашли, да и с чего бы они в этой Затеихе были? В магазине спрашивать мы поостереглись. Кто их знает, этих продавцов сельских магазинов? Не успеем мы выйти, как продавщица схватит трубку телефона и наберет участкового:

— Тут граждане студенты мотоциклетными свечами интересовались… Да-да, к угнанному у гражданина Евсеева мотоциклу Урал…

И все, кури бамбук.

А бензин купили у работяги из колхоза «Ленинский путь». Литр АИ-76, была такая марка бензина, нам обошелся в 40 копеек. Это было страшно дорого, но водила самосвала ЗИЛ-130, нацедивший нам в банку бензина, на меньшие деньги не согласился.

— Рыск, — ответил водила на наш упрек. — Народный контроль не дремлет. Если для вас дорого — ищите дешевле.

С этими аргументами нам пришлось согласиться и водила — крепкий мужик годов слегка за сорок, через шланг накачал нам горючего.

Литровую банку под бензин мы с Витькой заняли без отдачи у Крокодиловны. О займе, чтобы старушку не травмировать, мы решили ей не сообщать. У нее этих банок в сарае было — колхоз столько овощей не производил, чтобы Крокодиловне задействовать все банки.

За мотоциклом пошли часов в шесть вечера, когда уже начало смеркаться. Я, Витька и Федор. Я нес в старой холщовой сумке банку с бензином, Федор отвертку, которую нашел под кроватью в сенцах. Витька шел налегке, если не считать тряпку, которую он снял с забора Крокодиловны и положил в карман своей ветровки. Крокодиловна этой тряпкой крыльцо обычно мыла.

— Зачем тебе эта тряпка? — спросил я. — Хочешь следы протекторов подтереть?

— Надо, — коротко ответил Витька.

Ну, надо так надо, пусть тащит.

— Скорей отпечатки пальцев с мотоцикла, — догадался Федор.

Витька, молча, пожал плечами.

— Ну а что, разумно, — сказал я. –Мне бы это и в голову не пришло, но Витек — опытный бандит, почетный член каморры, сообразил. Вить, вот еще что… Сейчас эту лоханку отгоним на место и надо того свидетеля убрать, что нас видел.

— Смешно — сил нет, — буркнул Витька. — Напомните вечером, я посмеюсь перед сном.

Так, развлекая друг друга, мы добрались до места, где на временном хранении должен был находиться мотоцикл Колюни. Должен был, но его там не было.

Вытаращив глаза до максимума, установленного анатомией человека, мы, переступая через валявшиеся на земле ветви деревьев, побродили туда-сюда и были вынуждены признать, что отсутствие мотоцикла в этом участке местности можно считать доказанным.

— Ну и где ваш мотоцикл? — спросил Федор. Вопрос, конечно, напрашивался. Будь я Федором, я бы тоже его задал.

— Это точно то место? — задал Федор следующий напрашивающийся вопрос.

— Точно, — ответил Витька. — Вот смотри — следы колес.

Было уже темновато, но если приглядеться, то следы протекторов шин мотоцикла местами были еще видны, и не было никаких сомнений в том, что мотоцикл тут был. Как и в том, что сейчас его тут нет.

— Вы никому не успели шепнуть про мотоцикл? — продолжал вопрошать Федор.

— Мы что, на идиотов похожи? — ответил своим вопросом Витька.

— Сказал бы я, на кого вы похожи, — хмуро сказал Федор. — Но вы же обидитесь.

— Ладно, будем считать, что участковый эту партию выиграл, — сказал я. — Пошли обратно.

— Ты думаешь, это он мотоцикл забрал? — усомнился Витька.

— Ну а кто ж еще.

— Чем это нам грозит?

— Скоро узнаем, — ответил я.

— Да ничем это вам не грозит, — махнул рукой Федор. — Что вы дерганные какие?

— А наши отпечатки пальцев по всему мотоциклу? — спросил Витька.

— Тебе, Витя, боссу каморры, надо бы знать, что отпечатки твоих клешней на мотоцикле не являются доказательством того, что ты его угнал.

— Почему? — удивился Витька.

— Потому, что отпечатки пальцев не датируются. Они или есть или их нет.

— Но наши с Вованом отпечатки на мотоцикле есть, — не унимался Витька.

— Ну и что? Скажешь, залазил на этого коня, лапал руль, но это было еще до того…

— Слышь, криминалист, — сказал я Федору. — А как мы объясним, что наши отпечатки есть, а других нет?

— А откуда ты знаешь, что это так? Я вообще сомневаюсь, что в этих краях есть дактилоскопия. Но, раз вы так трепетно относитесь к своим отпечаткам, мой вам совет: будете в следующий раз угонять мотоцикл, варежки надевайте.

Медленно мы побрели обратно, обсуждая на ходу возможные варианты последствий истории с мотоциклом. Федор старался нас подбодрить, по-своему, конечно, но мы с Витькой грустнели с каждой минутой. Нам стало казаться, что не успеем мы войти в дом Крокодиловны, как участковый наденет на нас наручники. Все из-за чертова мотоцикла!

— Кстати, насчет мотоциклов, — сказал Федор, потеряв надежду выправить нам настроение. — Кто-нибудь сегодня Колюню видел? Как он пережил потерю своего транспортного средства?

— В обед его Калакин в магазине наблюдал, — ответил Витька. — Скупал наш Колюня водку, ехан драйзер. Собирался горе в ней утопить, хотя и сетовал, что это непростое дело — топить его горе, оно плавает, как дельфин.

— Потом будет пить от радости, что мотоцикл вернулся, — предположил я. — У Колюни всегда есть, за что выпить.

Мы подошли к дому Крокодиловны и Витька уже протянул руку открыть калитку, как вдруг Федор негромко сказал:

— Ребята…

Мы с Витькой посмотрели на него, а Федор кивнул в сторону дома Колюни. У ворот Колюниного дома стоял мотоцикл.

— Пошли, поглядим на это чудо техники, так стремительно вошедшее в нашу жизнь? — предложил Федор. И поправился. — В вашу жизнь.

Мы почему-то осторожно, чуть не крадучись, пробрались к дому Колюни и уставились на мотоцикл. Да, это был он, знакомый нам по вчерашнему дню мотоцикл Урал, с коляской, прикрытой брезентовой накидкой. Грязный, с налипшими комками земли.

— Как Колюня его отыскал? — спросил Витька. — По флюидам?

— Скорее мотоцикл сам вернулся, как почтовый голубь, — ответил Федор.

— Да бросьте вы, ясно же, что мотоцикл нашел участковый, — объявил я. — Кроме нас, только он занимался розыском этого аппарата.

Налюбовавшись на мотоцикл, мы пошли в дом, где квартировали. Денек выдался хлопотливым, предыдущий был не легче, хотелось уже отдохнуть. Но дом, где мы живем — это по определению не то место, где можно отдохнуть. Там, в комнате, где мы обитали, четверо парней пили водку. За столом в углу комнаты центральное место занимал Колюня, а по бокам располагались Юра Кулешов, Серега и Паша. Юра на момент нашего появления имел торжествующий вид и ярко красную физиономию. Даже не зная ничего, по его горделивой осанке можно было угадать в нем героя дня.

— О чем празднуем? — спросил Витька.

— Хэ, они же еще ничего не знают, ехан-драйзер, — возопил Колюня. — Юрай, мне сказать, по какому поводу мы тут гужбаним или ты сам?

— Скажи ты, — разрешил Юра.

— Юрай, ехан-драйзер, мотик мой отыскал, сечете?

— Юрай? — удивился я. — Какой Юрай, который Кулешов?

— Ты Кулешов? — спросил Колюня Юрку.

— Собственно, — важно кивнул Юра.

— И он нашел твой мотик? — не поверил я. — Не участковый, а он?

— Участковый, — пренебрежительно сказал Юра. — Абсолютно инфернальный тип. Ему только пропавших котят разыскивать.

— Ну, это ты зря, — возразил Колюня. — Ты, ехан-драйзер, Ваську не трожь!

— Очевидно, в этих краях критиковать участкового считается моветоном, — поморщился Юра. — Местный бог Кришна.

— Кулешара, ты решил вывалить на нас все словечки, которые выучил за лето? — спросил Витька, наливая себе в стакан приличную порцию водки.

— Не-не, ребята, Васька нормальный парень, — принялся уговаривать нас Колюня. — Мы с ним, ехан-драйзер, в одном классе учились. Он только с виду на Бармалея похож, а так добрый, как кот Леопольд. Если его не злить. А если злить, то он только с виду кот Леопольд, а так чистый Бармалей.

— Да мы не против, — сказал Федор. — Юра, расскажи, как ты нашел мотоцикл. С подробностями.

— Значит, так, — начал Юра.

— Погоди, давайте нальем и выпьем! — прервал его Колюня.

Мы с Федором отказались, а остальные налили и выпили.

— Ну, значит, так… — продолжил Юра Кулешов, когда закусил корочкой черного хлеба. Другой закуски на столе не было. Вода в кувшине и несколько корок хлеба. И четыре бутылки водки.

— Поехала наша бригада в Пучеж с бригадиром. Приехали куда-то…

— Сельхозтехника называется, — внес уточнение Паша Балин.

— Ну вот, приехали куда-то, получили там движок к трактору, лабуду всякую…

— Если в этой лабуде мотоцикла не было, то можешь ее перечень опустить, — сказал Федор.

— Мчим обратно, — вдохновенно рассказывал Юра. — На улице и так то не жарко было, а в кузове вообще зуб на зуб не попадает. Сбились мы трое в кучку, чтобы не околеть, и тут Серега и говорит, — Юра сделал кивок в сторону Сереги Калакина. — Вы, Юрий Дмитриевич, самый высокий из нас, и по росту и по духу…

Серега Калакин при этих словах ухмыльнулся во весь рот.

— Выгляньте наружу, — продолжал рассказ Юра, — не показалась ли на горизонте деревня со смешным названием Затеиха. Отчего же, отвечаю я, не выглянуть. Выгляну. И приподнимаю голову над бортом. Деревню Затеиху не увидел, зато по правую сторону дороги, на поле узрел мотоцикл, слегка укрытый хворостом. В голове сразу выстроилась логическая цепь: участковый — угон мотоцикла Колюни — замаскированный под валежник мотоцикл. И я сразу по кабине пилота — ладонью бац, стоять Зорька! Ну, туда-сюда, откопали мотоцикл, а этот гамадрил Николай Иванович, бригадир говорит, надо милицию ждать, протокол оформлять…

— Бригадир наш, ехан-драйзер, Николай Иваныч, мужик что надо, — сделал заплетающимся языком ремарку Колюня.

— Вот за что я тебя уважаю, — тепло сказал ему Юра, — так это за то, что у тебя, Колюня, все хорошие. Всех ты любишь, как родных. И бригадира, и участкового, и Крокодиловну. Все они у тебя такие золотые, что пробы ставить негде…

Зря Юра сказал эти слова. Во-первых, Колюня к завершению этой недлинной фразы уже спал и оценить слог и стиль не мог, даже если бы и хотел, а во-вторых, в комнату ворвалась Крокодиловна.

— Это кто здесь Крокодиловна? — брызнула она гневом, обнаруживая тем самым, что, по меньшей мере, часть нашей беседы она подслушивала.

Не знаю, как другие ребята, а я сразу подумал, что сведения о глухоте Зои Кирилловны несколько преувеличены. Вероятно, глухота у нее нестабильная и имеет избирательный характер. Так как ее вопрос остался без ответа, а Юра Кулешов сделал вид, что его вообще тут нет, Крокодиловна обвинила нас в спаивании Колюни.

— Пока вас не было, он и не пил, — упрекнула нас хозяйка дома. — Почти.

Это утверждение показалось нам спорным, но чтобы она перестала орать, как пожарная сирена, мы с Федором взяли Колюню под руки и поволокли его домой. Крокодиловна, не умолкая ни на секунду, шла за нами, вероятно для того, чтобы лично убедиться, что мы действительно доставим Колюню домой, а не бросим его в сточную канаву. Я молчал, а Федор, когда Крокодиловна в восьмой раз стала сокрушаться по поводу нашего беспробудного пьянства, рявкнул:

— Вы же видите, что мы трезвые, чего орете!

Я глянул на Крокодиловну, запнувшуюся на полуслове и, честное слово, мне даже стало ее немного жаль, столько души она вкладывала в разбор нашего морального разложения. Не хватает нам все-таки такта в общении с пожилыми людьми. Убудет с нас, что-ли, если мы прослушаем получасовую душеспасительную лекцию от старушки? Нет. Такта не хватает, ребята. И раньше не хватало и сейчас.

Впрочем, Крокодиловна быстро переключилась на другие злободневные темы. Стала рассказывать нам, какая у Колюни жена неблагодарная тварь. Но, поскольку мы Колюнину жену никогда не видели, и ее психологический портрет нас мало волновал, то и слушали мы Крокодиловну невнимательно.

Я думал, Крокодиловна в качестве поводыря пойдет и в дом, но она остановилась у ворот. Мы с Федором внесли Колюню в дом, зажгли свет в комнатушке, которую по захламленному обеденному столу сочли кухней и зашли в следующую от нее комнату. Наличие в этой комнате кровати определяло ее спальней. Внутреннее убранство Колюниного дома было довольно убого, но не беспорядок мотивировал нас с Федором как можно быстрей покинуть Колюнин дом, а стойкая вонь, настолько плотная, что об нее можно было споткнуться.

— Давай его сюда уложим, — предложил мне Федор, указав на постель, состоящую из грязного матраса без простыни. Да какая простыня, у Колюни даже подушки не было. Одеяло, правда, было, но его тоже не мешало бы простирнуть.

— Проветрить бы дом как следует, — сказал я, когда мы уложили Колюню на это койко-место.

Я ожидал, что Федор ответит в том смысле, что наша забота о ближнем так далеко не простирается, но он ничего не сказал, потому что уставился куда-то в глубину комнаты. Я тоже посмотрел в ту сторону. У противоположной стены стоял круглый стол и три стула со спинками. На одном из стульев лежала милицейская фуражка. Федор перевел взгляд на меня, я на Федора.

— Да, — сказал Федор.

— Что, да? — не понял я.

— Дом надо бы проветрить.

Мы с Федором, стараясь дышать пореже, выключили на кухне свет и выбрались на улицу, где нас ожидала наша хозяйка. Крокодиловна внимательно оглядела нас, но увидев, что из Колюниного добра нами ничего не похищено, повернулась и пошла к своему дому. Мы направились за ней и даже не стали задерживаться у Колюниного мотоцикла, хотя раньше такая мысль — тщательно осмотреть мотоцикл, была. Впрочем, было уже темно.

— Ты думаешь, та кепка, на стуле, Василия Алибабаевича? — спросил я, когда мы подошли к дому Крокодиловны.

— Наверное, — пожал плечами Федор. — Он тут один мент.

— А если он был у Колюни, то почему не вышел?

— Спросишь его потом…

Мы немного постояли, поглядывая на дом Колюни, но там все было тихо и темно. Поеживаясь от холода, мы вернулись в дом.

— Так чем дело закончилось? — спросил я Юру Кулешова, когда мы с Федором вернулись обратно в нашу комнату. — Ну, нашли вы мотоцикл, а дальше что?

Юра, который выглядел примерно так же, как Колюня, попытался было что-то ответить, но булькнув пару раз, понял всю тщетность этих усилий и, махнув рукой, свалился недалеко от своего спального места.

— Попытались завести мотоцикл, — принял на себя роль летописца Серега Калакин. — Не заводится. Глянули, горючее на нуле. Пришлось толкать его сюда вручную.

— А бригадир что? Он же милицию требовал, с протоколом. Не дождались?

— Бригадир уехал. Ему же надо было движок с остальными железяками на склад сдать, а то кладовщик уйдет. Сказал нам, мол, один останьтесь с мотоциклом до прибытия милиции, а двое типа с ним движок выгружать.

— Логично.

— Нифига не логично, — возразил Серега. — Я ему сказал, движок талью выгрузят, а железяки пусть сам выгружает.

— А он что?

— Порычал на нас немного, но потом согласился, что с ним поедет Паша, а мы с Кулешадзе останемся сторожить мотоцикл. Они уехали, а мы с Юркой подумали, что пока они там разгрузятся, пока участкового отловят, наступит утро. Оставить мотоцикл и уйти домой тоже вроде стремно. Вдруг угонщики за ним придут и перегонят в другое место, правильно?

— Абсолютно.

— Ну вот, мы и решили этот мотоцикл откатить вручную в деревню и вернуть законному владельцу.

— Толково, — признали мы с Федором.

— Прикатили мотоцикл к Колюниному дому, смотрим, а Колюня у ворот вьется. Обрадовался он нам, аж прослезился. Сбегал в дом, принес водяру… Ну, а остальное вы видели сами.

Федор сказал, что теперь все стало понятно, но с этим выводом не согласился Паша Балин.

— Кто-то же этот мотоцикл угнал, так ведь? — сказал он. — Значит, не все понятно.

— Не хотел говорить, — посмотрел на дверь Серега Калакин и понизил голос. — Но есть у меня одна мыслишка.

Мы с Витькой переглянулись и посмотрели на Федора.

— Выкладывай свою мыслишку, — предложил Федор.

— А не сам ли Колюня угнал свой мотоцикл, — задумчиво произнес Серега.

— Зачем ему угонять собственное имущество? — засмеялся Паша Балин.

— Да, это кажется смешным, — кивнул Серега. — Но. А если Колюня застраховал мотоцикл от угона, а? Получается совсем другой ракурс. Колюня угоняет ночью свое корыто и получает страховку. Я о таких вещах слышал, кстати говоря.

— Туфта это, — веско сказал Паша. — Если бы мотоцикл угнал Колюня, он бы его, зная эти места с рождения, так спрятал, что наш легендарный сыщик Кулешов за сто лет не нашел бы. Не говоря уж об участковом.

— Может и так, — с сомнением произнес Серега. — Хотя участковый тоже эти места знает с рождения.

— И потом, Серег, ты сам рассказывал, что Колюня радовался, как ребенок, когда вы мотоцикл к нему прикатили. Не такой уж он актер, чтобы на бис сыграть радость.

— Да какая нам разница, кто угнал эту лоханку? — сказал Витька. — Главное, теперь участковый от нас отвяжется…

…Утром следующего дня к нам нагрянул участковый. Он довольно долго и нудно отчитывал Серегу Калакина и Юру Кулешова за то, что они самовольно переместили мотоцикл с места обнаружения к месту его нахождения в настоящее время. Юра Кулешов, сидевший с закрытыми глазами и больной головой, все выслушал и ответил одной фразой:

— Какой еще мотоцикл?

После чего обхватил голову руками и принялся изображать маятник. Участковый осуждающе покачал головой и повернулся к нам.

— Кто из вас Мырсиков?

— Я, — ответил Витька и нахмурился. Ему никогда не нравилось, когда он вызывал интерес у милиции.

— Где ваш студенческий билет? — спросил участковый.

— А что? — пытаясь выиграть время, переспросил Витька.

— Повторяю вопрос, где ваш студенческий билет?

— Не знаю.

— На месте обнаружения мотоцикла нами был найден документ, который называется студенческий билет. Возможно, ваш. Нет ли у вас желания признаться в угоне транспортного средства? Я могу оформить вам явку с повинной.

— Что значит — возможно, ваш? — спросил Федор. — Откройте и прочтите, чей он. И вообще, нельзя ли взглянуть на найденный вами студенческий билет?

— Сейчас он изучается нашими специалистами.

— А мы подождем, — уверил участкового Федор.

— Все будет отражено в протоколе, — сухо сказал участковый.

Он некоторое время сверлил Витьку взглядом, потом встал и пошел к выходу.

— Товарищ участковый, — сказал я ему, — помнится, вы говорили, что если мотоцикл до конца дня вернется к хозяину, вы дело закроете. Мотоцикл вернулся до конца вчерашнего дня, так почему вы продолжаете нас… подозревать?

Участковый, не отвечая, вышел из комнаты.

— Кстати, хорошо, что он напомнил про студенческий, — сказал Федор. — Держи.

Он вынул из нагрудного кармана рубашки студенческий билет и протянул его Витьке. Витька оторопело взял синюю книжицу и, не дыша, развернул ее. Да, это был его студенческий билет, который мы с Витькой признали без вести пропавшим.

Витькино изумление и радость не поддаются описанию. Одна мимика чего стоила: рот до ушей, глаза не те бусинки, какие у него обычно, а круглые фонари, даже его рахитичные усики, и те шевелились.

— Откуда он у тебя? — спросил я Федора, потому что Витька для связной речи никак не мог набрать в грудь необходимый объем воздуха. Только бурлил и пенился, как вчера вечером Юра Кулешов. — Мы с Витьком всю Затеиху обшарили в поисках его студенческого. А он у тебя в кармане.

— В тот вечер, перед тем, как вы с Витькой из леса отправились на поиски водки, он подошел ко мне, достал студенческий и сунул мне его в руки.

— Зачем?

— Сказал, чтобы я передал билет на хранение комендантше Белкиной или Татьяне из деканата. В зависимости, кого увижу первой.

— Спасибо, Федор, — сказал восстановивший способность говорить по-русски Витька.

— Что б тебе вчера про билет не вспомнить, — упрекнул я Федора. — Смотри, как Витек за эти сутки осунулся.

---

Мы с Федором посмотрели на Витьку, который визуально не то, что не осунулся, а похоже набрал пару килограммов сверху. Федор пожал плечами.

— Ну, извини, — сказал он. — У меня тоже голова не дом советов. Забыл.

Витька горячо пожал Федору руку и спрятал свой студенческий билет куда-то во глубину своих одежд. Ребята тоже выразили удовлетворение обретением Витькой своего студенческого, даже Юра Кулешов, который по этому случаю на секунду прервал качку.

— Нельзя ли не орать? — спросил Юра и, не дожидаясь ответа, восстановил амплитуду своих раскачиваний.

— Да, Юра прав, — согласился Федор. — Орать не надо. Надо встать и идти на плантацию, а то Ширшов скоро прилетит. Хотя вопросы остаются.

— Какие вопросы? — спросил Витька, с лица которого не сходила довольная улыбка.

— Ладно, пошли, — сказал Федор. — По дороге обсудим.

Мы пошли, но не на картофельное поле, а для начала в столовую. Картошка никуда не убежит. Впрочем, столовая тоже…

— Как участковый Василий узнал, что ты, Витя, студенческий потерял? — спросил Федор, когда мы топали в столовую, разглядывая фасады деревенских домов. Особенно восхищали резные наличники на окнах.

— Кто вообще об этом знал?

— Спроси лучше, кто об этом не знал, — предложил я. — Кроме тебя, знали все, от мала до велика. Зайди сейчас в любой из этих домов, там тебе в деталях распишут, как одна растяпа из студентов позавчера посеяла студенческий билет.

— Даже так? — удивился Федор.

— Наша группа действительно почти вся знала, — признал Витька. — На тот случай, если вдруг кто-то наткнется на лежащий студенческий билет, чтобы не пнул его и пошел дальше, а поднял и принес мне.

— Ну, если так, тогда логика участкового мне стала ясней, — сообщил Федор.

— И в чем логика?

— Ну, раз все знают, то и он пронюхал, что некий Мырсиков потерял студенческий, а поскольку и раньше подозревал, что мотоцикл — ваша поделка, то решил разыграть перед нами психологический этюд.

— Ты думаешь… — Витька с интересом посмотрел на Федора, — что про найденный билет участковый сказал для того, чтобы я раскис и признался в угоне?

— Конечно. Он так и сказал, если помнишь, нет ли у тебя желания осознать глубину своего падения и раскаяться. Явку с повинной тебе обещал нарисовать. И всего пять лет тюрьмы вместо восьми.

— А ведь я и, правда, чуть было не потек, — признался Витька…

…Прошел этот день, потом пролетели еще три дня. Мы их провели самым безгрешным образом. День на поле, вечер, после короткой прогулки по деревне, в своей комнате перед телевизором. Это если дождя не было, а если дождь был, то сразу бегом в комнату. Производительность нашего труда по сбору картофеля, а последние два дня свеклы все равно не выросла, но из-за этого никто, включая нашего куратора Ширшова, не рефлексировал. Бригадир Николай Иванович, правда, был нами недоволен, но он всегда был недоволен. Собери мы за день овощи с целого поля, он бы спросил, почему одно поле, а не два. Убери мы два поля, он бы потребовал три. Он был, как робот запрограммирован на недовольство. Признаем, правда, что, кроме нудного характера, у него и работа такая была.

Причина нашего приобщения к святости была простой, как то картофельное поле, на котором мы провели пять с половиной дней. Половина взялась от субботы, потому что в этот день мы работали только до обеда. Все просто, ребята, у нас закончились деньги. Мы охотно сменили бы безгрешную жизнь на грешную, но такая жизнь требовала наличный капитал, а он у нас иссяк.

К воскресенью не было преступления, на которое мы бы не пошли, чтобы раздобыть хоть по бутылке пива на душу населения нашей комнаты. Мы дошли до того, что предложили Крокодиловне напилить и переколоть дрова на пять лет вперед, лишь бы она купила нам бутылку водки. И что вы думаете, старая сова отказалась от нашего в высшей степени выгодного предложения, сказав, что столько не проживет.

В воскресенье от скуки нас спас Колюня. День уже клонился к вечеру, и мы с Федором собирались посмотреть по телевизору футбол. Остальных ребят футбол не интересовал и они, рассевшись в кружок, играли в карты.

— Тук-тук, — сказал кто-то в приоткрывшуюся дверь и мы, повернувшись, увидели веселую физиономию Колюни.

— Гостей, ехан-драйзер, принимаете? — спросил Колюня, проникая в комнату.

— Зависит от того, что гости имеют с собой, — отозвался за всех Серега Калакин.

Колюня поднял над головой сетку, и мы увидели позвякивающие в ней бутылки.

— Бормотуха, — уличил его Юра Кулешов.

— Агдам, — поправил Юру Колюня. — Не побрезгуете, ехан-драйзер?

— Мы не брезгуем ничем, что имеет пять градусов и выше, — заверил его Витька.

Колюня вытащил три бутылки Агдама и поставил их на стол.

— А если не хватит, можно сгонять в магазин докупиться, — сказал Колюня, хитро оглядев нас всех. — Я мотоцикл заправил.

— У нас денег нет, — сказал Паша Балин.

— Без денег не продадут, ехан-драйзер, — растолковал нам правду жизни Колюня.

— А зачем ты, Колюня, мотоцикл заправил? — спросил я. — Тут до магазина рукой подать.

— Ну, может, вы в Пучеж захотите… — замялся Колюня. Он пьяными глазами посмотрел на меня и махнул рукой.

— Это тебе не участковый подсказал? — засмеялся Федор. Вслед за ним захохотали и остальные. Причем, Колюня звенел громче всех.

— Он самый, — простонал он, загибаясь от смеха. Секунду спустя смеялся только он один.

— Вроде того, что выпивон закончится, вам покажется мало, и вы снова погоните мой мотоцикл за добавкой, — выдал план участкового Колюня.

— Снова? Колюня, ты тоже думаешь, что это мы твой мотоцикл чухнули? — спросил Федор.

— Откуда я знаю, — уклончиво ответил Колюня. — Василий говорит, что кроме вас некому.

— Он нас любит, — согласился Федор. — Значит, Василий в засаде сейчас? Ждет, когда мы созреем?

— Ага, — весело подтвердил Колюня.

— Хорошее дело, — одобрил Федор. — Ну что, ребята, кому-то надо идти, заводить мотоцикл.

Мы с Витькой не нашли в его словах ничего смешного, но остальной народ аж зарыдал от смеха. А когда хохот стих, три бутылки Колюниного Агдама мы выпили за три минуты. Маленькая деталь… Прежде чем откупорить первый Агдам, Витька вынул студенческий билет, оглядел комнату, подумал и молча, протянул билет Федору. Федор, так же молча, Витькин студенческий взял и спрятал его в кармане.

— Береженого Бог бережет, — сказал Витька…

Чуть позже мы с Федором стали смотреть футбол, а остальные продолжили играть в карты. Но не сразу. Сначала мы с Федором, как обладающие соответствующим опытом, отнесли Колюню домой. Проходя мимо его мотоцикла, мы чуть было не посадили Колюню в коляску, была такая думка. Но потом, решили, что слишком холодно. Еще простудится.

Занесли Колюню в дом, положили его в кровать, укрыли одеялом. Потом Федор, громко сказал:

— Василий, Колюня дома.

Ничего не ответил Василий, только в соседней комнате скрипнула половица. Мы туда не пошли…

…Закончилась наша экспедиция по спасению урожая овощей в Затеихе довольно неожиданно. Прошелестел, было, слух, что мы проведем здесь еще одну неделю, но в понедельник утром Ленка Ванина нам сказала, что за нами уже выехал автобус, а Ленка всегда знает, что говорит. Ближе к обеду мы уже ехали в Иваново. Было немного обидно, что в этот день нас не покормили обедом, но ведь нет трудодня — нет и обеда, так ведь?

⠀

10.04.2024 г.

Изобретатель

Если вас вызвали в деканат, и вы не ждете от этого визита ничего для себя хорошего, то рекомендуется сделать вот что. Нужно по ходу движения пнуть каждый третий камень, который попался на вашем пути. Запомнили? Строго каждый третий камень. Неважно куда этот камень полетит, важно чтобы ваша нога с ним соприкоснулась. Если пропустите хоть один третий или собьетесь на каждый второй, лучше вернитесь и начните заново.

Откуда возьмутся в коридорах института камни? Я просто не договорил. Ясно же, что вариант с камнями — уличный. Идете вы с другом Витькой по улице Рабфаковской в сторону пивного бара «Славянский» в розовых мыслях и вдруг вас догоняет запыхавшийся староста группы:

— Тебя… деканат… ищет, — пыхтит он.

— Скажи, что не нашел, — говорите вы первое, что приходит на ум.

— Иди, — просит староста. — Ты же знаешь, что они не отстанут.

Вы разворачиваетесь и идете обратно, при этом можете не сдерживать себя в выражениях, но ни в коем случае не забывайте пинать камни.

В случае, когда вызов в деканат вас настиг в институте, пока идете, нужно по пути следования глянуть в каждое третье окно. Если все это выполнили, можете смело тянуть на себя дверную ручку на входе в деканат. Войдя внутрь, вы почти наверняка узнаете, что вызвали не вас, а студента Сафонова, а этот олух — ваш староста опять все перепутал. И вы, понимающе улыбнувшись двум милым девушкам, Татьяне и Светлане, управляющими всеми процессами деканата, вывалитесь оттуда и пойдете обратно с идиотской улыбкой, которую полчаса не сможете стереть с лица.

В худшем случае, если выяснится, что вызвали все-таки вас, Татьяна всего-навсего скажет то, что вы знали и без нее; что студенту, если он думает и дальше отсвечивать в институтских коридорах, лучше иметь и другие, кроме двоек, оценочные баллы на своем лицевом счету. Ничего страшного, просто в этом случае вы выходите из деканата без улыбки.

Выполняйте эти нехитрые правила: пинок каждого третьего камешка или осмотр каждого третьего окна, и проблем с деканатом не будет. Но Боже вас упаси шептать в таких случаях какие-то лютые заклинания или использовать китайские амулеты — в этом случае добра не ждите. И дело даже не в том, что амулеты, талисманы и обереги — суть антинаучны и не выдерживают никакой критики, это еще полбеды. Человек по сути своей суеверен, даже если он учится не в техникуме для шаманов, а в высшей школе, в техническом вузе. Все мы в этом смысле одинаково трусливы. Просто давно доказано, что талисманы в деканате теряют свою магическую силу, вот в чем беда. А если не теряют, то перекидываются на сторону деканата. Так что никогда не ведитесь на эту лабуду.

— Тебя вызывают в деканат, — сообщил мне холодным ноябрьским утром наш староста группы Андрюха Кудряшов. — Сегодня к 14.00.

Конечно же, настроение у меня сразу рухнуло до минимальных отметок. Не понравилось даже не то, что меня туда вызывают, это редко, но все же бывает в нашей полной каждодневных опасностей студенческой жизни, а то, что вызывают к определенному часу. Такое за три прошедших года и начало четвертого на моей памяти было впервые.

— Зачем? — сумрачно спросил я.

— Не сказали, — ответил Кудряшов.

Другой бы староста под кожу залез, но хотя бы из любопытства узнал, зачем деканат вызывает студента, но только не Андрей Кудряшов. Вот уж студень был, ничем его не раздраконить. Как-то еще на первом курсе ему в деканате сказали, что один из экзаменов ближайшей сессии ему сдавать не надо, препод выставил «отлично» автоматом. Любой из нас от такой новости заискрил бы бенгальским огнем, а Кудряшов ушел из деканата, даже не узнав, по какому предмету он избавился от экзамена. На моей памяти Кудряшов только один раз проявил любопытство, когда в спортзале уронил гирю на ногу Сереге Калакину. Он поинтересовался у Сереги, не больно ли ему…

— А ты бы спросил, — с трудом сдерживая раздражение, посоветовал я Кудряшову. — За спрос не съели бы.

— Вот в два часа и спросишь, — невозмутимо ответил наш староста.

Ответил и пошел. Я проводил Кудряшова долгим задумчивым взглядом, но это не сработало — он не загорелся…

Я, пока шел в деканат, выполнил всю вышеизложенную процедуру без купюр, не только старательно пронзая взглядом стекла каждого третьего окна, но и фиксируя собственное отражение в них, что, как установлено опытным путем, усиливает эффект.

Удивительно, но в деканат я едва протиснулся, причем одновременно со мной пытались туда войти еще двое горемык. Горемык я знал, оба были с нашего потока, но до этой минуты я числил их ботанами, за четверку наплачут ведро слез, а за тройку в этом же ведре утопятся. То, что они оказались в деканате в одно время со мной, выглядело, по меньшей мере, странно.

Внутри деканата тоже было не протолкнуться, некоторых ребят, вроде Васи Беляева, я знал, некоторых нет. Парочка ребят, которых я иногда встречал в общаге, были пятикурсниками с хорошей репутацией.

Татьяна со Светланой, как фурии носились по комнате и что-то выспрашивали у собравшейся братии и сестрии, общее число которых было не меньше десяти. Одна из двух девчонок, присутствующих на этом сборе, была с нашего потока, из 17 группы и звали ее Ольга Лужина. Я ее терпеть не мог с тех пор, как однажды в общаге на вопрос дежурного преподавателя, кто накурил в актовом зале, она указала на меня. Препод даже не ее спросил, а так, подвесил вопрос в пустоту, но проходившая мимо Лужина указала на меня. Не то чтобы мне это чем-то грозило, но всегда неприятно наблюдать, как в вас тычут пальцем, особенно, если вы сами не любите, когда накурено. Мне стоило некоторых трудов убедить препода, что я вообще не курю, а эта милая девушка с пуговкой вместо носа меня с кем-то спутала. Встретив Лужину спустя некоторое время на общажных просторах, я максимально корректно посоветовал ей носить очки. Во избежание, так сказать. Лужина, не откликаясь на дружеский совет, быстро юркнула в дверь своей комнаты, закрыла ее на ключ и оттуда крикнула, что я хам. Так что любить мне ее было не за что…

— Исчезни, — сказала мне Татьяна, пробегая мимо. — Видишь, не до тебя.

— Как исчезни? — удивился я. — А зачем тогда вызывали?

Татьяна перешла с бега на ходьбу, а еще через секунду остановилась.

— Кто тебя вызвал? — несколько раздраженно спросила она.

— Ну, вероятно, кто-то из вас. Староста нашей группы сказал, что меня вызывают в деканат к 14.00. Я, как видишь, не опоздал.

— Кто у вас староста?

— Да ты его знаешь… Такой коренастенький паренек… У него всегда вид, будто он только что пять рублей потерял…

— Давай, еще ты расскажи нам про старост. Мне уже по ночам снится, как я их убиваю тупым зазубренным ножом… Кудряшов что-ли?

— Точно.

Татьяна поднесла к глазам тетрадку и стала там что-то вычитывать.

— Вот же полено этот ваш Кудряшов, — в сердцах сказала она. — Вызвали Сафонова из вашей раздолбайской группы, а не тебя.

Я ничего не успел ей ответить, потому что дверь в кабинет замдекана по старшим курсам открылась, и оттуда выглянул сам Гнездов Евгений Николаевич, который собственно и был замдекана по старшим курсам. Его мы пока знали не так хорошо, как замдекана по младшим курсам Шингарева Марка Романовича, опыт общения с которым убеждал нас, что замдеканами назначаются люди только с киллерским прошлым. Марк был виртуозом — потрошителем, особенно студентов первых курсов. Да и вторые-третьи курсы Марк тоже подстригал, будь здоров. Когда поблизости звучал его добрый голос, у половины из нас начинался нервный тик…

— Собрались? — произнес Гнездов поверх голов.

— Да, — ответила Светлана. — Тут все, согласно списку.

— Ну, заходите, товарищи светлое будущее советской науки, — со смешком сказал замдекана и отступил вглубь кабинета.

Я судорожно глотнул сухим горлом и в панике посмотрел на Татьяну.

— Заходи вместе со всеми, — прошипела Татьяна и пихнула меня своим крошечным кулачком в направлении кабинета замдекана.

Пока я размышлял, какие неведомые силы приобщили меня к светлому будущему советской науки, приглашенные лица принялись рассаживаться в небольшом по размерам кабинете Гнездова. Он был примерно таким же, как кабинет Марка, но светлее из-за двух окон. У Марка окно было только одно, и оно всегда было завешено шторой.

Сидячих мест всем не хватило, но пока светлое будущее озиралось по сторонам, я упал на стул у входа. Несколько ребят, разглядев стулья сквозь толстые стекла очков, последовали моему примеру, но половина так и осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Не знаешь, зачем нас сюда загнали? — шепотом спросил я соседа справа. Но мой вопрос предсказуемо остался без ответного шепота, поскольку соседом справа оказалась Лужина, которая сделала вид, будто меня не существует.

— Не будем терять времени, — объявил замдекана по старшим курсам. — И начнем наше небольшое совещание. Возражений нет?

Я всегда думал, что этот вопрос ответа не требует, но я ошибался.

— Нет, — сказал голос Васи Беляева и все, включая меня, посмотрели на него.

— Как вы уже поняли, в этом кабинете присутствуют студенты — старшекурсники, имеющие наиболее твердые знания в области изучаемых предметов. У многих из вас есть самостоятельно проведенные исследования, научные работы, публикации и даже монографии, — скучным голосом сказал замдекана. Впрочем, веселым голосом эту хрень и не скажешь.

Я бегло оглядел присутствующих, пытаясь по внешним признакам определить, кто тот гений, что успел даже монографию тиснуть. Гений выдал себя сам.

— Опубликована только одна монография, — сказал скромняга Вася. — Вторая еще в печати.

Вася Беляев был единственным из присутствующих здесь одаренностей, кто поддерживал беседу с Евгением Николаевичем Гнездовым. Остальные молчали, как и я. Но мне-то можно молчать, у меня из вклада в науку в активе всего пара списанных с «рыбы» курсачей, а эти ребята, все, как один, с головами шире плеч. Впрочем, вскоре замолчал и Вася, и в дальнейшем говорил только замдекана.

Говорил он минут пятнадцать, но поскольку его речь я не стенографировал, воспроизвести ее дословно не смогу. Озвучу только общий смысл. Замдекана рассказал нам о том, что нескольким из нас, кто добьется наибольших успехов в научной деятельности, по получении диплома об окончании института будут предложены вакансии при кафедрах. Поэтому наша судьба в наших руках.

— Будет приниматься во внимание личный вклад каждого в научные разработки, количество публикаций в научно-технических изданиях, монографий…

Евгений Николаевич сделал поклон в сторону Васи Беляева, который на поклон ответил небрежным кивком. Можно было уже сейчас не сомневаться в том, что одно место при кафедре забронировано за ним. Васе осталось только выбрать, на какую кафедру обратить свой взор.

— А если кому-нибудь из вас удастся совершить открытие и вписать тем самым свое имя в летопись научно-технического прогресса, тому место научного сотрудника будет предложено немедленно. Не говоря уж о премии, которой будет поощрен изобретатель.

Ко мне ничего из сказанного не относилось, поэтому я больше разглядывал обстановку кабинета, нежели слушал байку про ковку судьбы своим собственным молотом. Так себе обстановка, на мой взгляд. На стене висел стенд с прозрачными кармашками, в которых торчали листы бумаги, стоял шкаф со стеклянными дверцами, до отказа набитый толстыми папками и пачками исписанных листов. Такие же пачки кучей лежали на подоконниках окон, выходивших во внутренний двор института. Меня всегда беспокоило, как они находят в этих кучах то, что вдруг понадобилось?

Пожелав нам успехов и здоровья, Евгений Николаевич выбрался из-за стола и, двигаясь вдоль стены, стал пожимать нам руки. Мне тоже досталось его рукопожатие, хотя при взгляде на меня, лицо Гнездова выразило некоторое недоумение. Было заметно, как что-то булькало в его памяти, но что именно, он так и не вспомнил, а помогать ему я не собирался. Дело в том, что недели две назад мы с ним повздорили в общаге, когда он, будучи ответственным по нашей клоаке встретил меня на входе в эту самую общагу. И встретил не хлебом-солью, а утверждением, будто я нахожусь в нетрезвом состоянии. Нас было трое: я, Федор и Андрей, который Германсон, и все мы были в одинаковом состоянии, но наехал он только на меня…

…Что-то во мне, видимо есть. Что-то, что заставляет людей отдавать мне предпочтение, когда надо кого-нибудь для чего-нибудь выбрать…

Мы немного поспорили с Гнездовым насчет моей харизмы, но все козыри были у него и мне пришлось развернуться и спешно покинуть общагу. Бежать за мной замдекана не рискнул, все-таки конец октября на улице, простудиться недолго. Поэтому он переключился на Федора и Андрея, пытаясь выбить из них показания, кто я такой. Но поскольку Федор и Андрей никогда меня раньше не видели, то и сказать ему, кто я такой, не смогли. Точку в этом эпизоде поставила вахтерша баба Нюра, которая всегда зорко следит за развитием событий на подконтрольной территории, и мимо которой без пропуска и мышь не проскользнет:

— Не наш, — веско сказала она, закрыв тем самым прения по моему вопросу…

Выйдя из кабинета замдекана вместе со всеми студентами, я притормозил возле Татьяниного стола. Не добровольно, конечно, делать мне больше нечего, а исключительно потому, что она махала мне руками, как матрос-сигнальщик.

— Передай все, что слышал в кабинете Евгения Николаевича вашему Сафонову, — приказала Татьяна, глядя на меня холодными глазами.

Красивая девушка, ничего не скажешь, но только пока она на тебя не смотрит. А как взглянет… вы когда-нибудь Медузу-Горгону видели? Нет? И не надо.

— Или скажи ему, чтобы зашел ко мне, — добавила она.

— Не передам и не скажу, — отказался я.

— Почему? — нахмурилась она.

— В нашей группе нет Сафонова, — злорадно ответил я.

Несколько секунд она кисло меня разглядывала, как разглядывают просроченный кефир, потом достала толстый журнал и одним движением открыла его на нашей группе. Не найдя там Сафонова, Татьяна вновь неодобрительно взглянула на меня, словно отсутствие в списках нашей группы Сафонова — мои фокусы.

— Как вы меня все достали, — поведала она мне. — А в какой он группе?

— Вообще такого не знаю.

Татьяна некоторое время размышляла над этой проблемой, глядя, как последние отличники покидают деканат, потом захлопнула журнал и бросила его в ящик стола. Потом вспомнила, что я все еще тут и не по своей вине и чуть мягче, чем до этого, сказала:

— Сам видишь, какая у нас запара. Сафонов случайно попал в этот список.

— Бывает, — неопределенно ответил я. — А кто он такой?

— Не забивай себе голову вещами, к которым ты никаким боком…

В этом наставлении был здравый смысл, поэтому я последовал ему с максимально возможной точностью. Вышел и вытряхнул из головы все то, чем меня тут сегодня грузили. Правда, как оказалось, вытряхнулось не все. Кое-какие Гнездовские фразы осели в мозговых извилинах.

Прибыв в общагу, которая по-прежнему находилась на проспекте Фридриха Энгельса, я поздоровался с вахтершей Полиной Сергеевной и протянул руку к щиту с ключами. Ключа с номером на бирке — 23 на щите не было, что означало, что Федор меня опередил.

Полина Сергеевна, с которой, чем старше мы становились, тем меньше враждовали, оторвалась от докладной декану на какую-то свежую жертву из числа первачков и подтвердила мою догадку:

— Двадцать третья? Закиев ключи забрал.

…Да, многое изменилось в моем жизненном укладе. Андрей Германсон и его тезка Мирнов с началом 4-го курса в нашей общаге не жили, а переехали вместе со своими подругами куда-то на съемные квартиры в городе. При очередном распределении комнат Федор выковырял себе 23-ю комнату, которая удобно располагалась в закрытом отсеке общаги на первом этаже. Чем удобно? Да тем, что меньше шума сюда проникало с других отсеков, те же плюсы были, когда шумели мы. Выбил Федор эту комнату для себя любимого, но потом, отдавая себе отчет, что он не шах персидский, и одному жить в комнате ему никто не позволит, позвал меня. В 104-й комнате меня ничто не держало, поэтому я согласился. Когда мы оккупировали эту 23-ю комнату, то стали думать, кого взять третьим жильцом. Федор предложил Серегу Калакина, я Женьку Ефремова. Оба варианта были приемлемыми, ребята были свои, прошедшие горнило многочисленных испытаний, поэтому решили бросить жребий. Нашли монетку достоинством в 10 копеек, Федор ее подбросил, и она лихо покатилась под стол. Я сказал Федору, что его культяпками только в цирке жонглировать, после чего мы оба нырнули под стол. Конечно, мы слышали звук открывающейся двери, но были слишком удивлены поведением монетки, которая стояла ребром меж двух половиц, и не сразу отреагировали на чей-то приход.

— Можете не прятаться, — сказал нам голос Андрея Германсона. — Я все равно вас вижу.

— Германсона возьмем третьим, — сказал я Федору.

Федор, там же под столом, пожал мне руку и мы с ним, отряхивая с себя паутину, крошки и остальной мусор, вылезли из-под стола. Вписать Андрея третьим в 23-ю комнату оказалось лучшим решением, благодаря которому мы с Федором получали возможность пребывать в более комфортных условиях, нежели остальные аборигены общаги. Андрей не возражал, правда, поставил условием, что в любой момент его койка в комнате может быть им востребована исходя из складывающейся обстановки в отношениях с подругой. И не только востребована, но и предоставлена. Это было справедливо, поэтому мы ударили по рукам…

…Это было в октябре, после того, как мы вернулись из колхоза «Ленинский путь», в котором добывали из земли картошку. Октябрь прошел, календарь показывал середину ноября, и на улице была скользина и холодина, что, впрочем, для наших мест вполне привычно.

В этот вечер я был страшно зол, потому что пока добирался до общаги, замерз как снеговик. Мне пришлось провожать девушку по имени Ирина на край Иваново, куда автобусы ходили только раз в год 29 февраля. Я был уверен, что она прекрасно доберется до своего дома и без моего участия, но Ирина скорчила такую гримасу, что пришлось ехать. Кроме этого, я перед самым входом в общагу поскользнулся на ледяной корке и грохнулся оземь. Так что, настроение было на тройку с минусом. В общаге, стащив зубами перчатки, я первым делом прижал руки к горячей батарее. У меня, когда наступают холода, быстрей всего почему-то руки мерзнут.

— Здоров, дядя Вова, — сказал кто-то за спиной.

— Здоров, — ответил я, не оборачиваясь. Не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть Серегу Керенкера. Когда натыкаешься на него по пять раз за день, то на шестой уже хочется, чтобы он провалился куда-нибудь.

— Чего ты к батарее прилип? — участливо спросил Керенкер. — На улице настолько холодно?

Пришлось все-таки обернуться и глянуть на человека, от которого в общаге нет никакого спасения.

— На улице, как на улице, — буркнул я.

Чтобы избежать обсуждения климатических отличий Иваново от тех мест, откуда он был родом, я отодрал руки от батареи и пошел в свой отсек. Была небольшая надежда, что Керенкер туда не пойдет, но она не сбылась. Серега побрел за мной, спрашивая у стен, отчего общага кишит людьми, равнодушными к человечеству вообще и к человеку с фамилией Керенкер в частности. Его стенания привели к тому, что я остановился, достал из кармана рубль и, молча, протянул ему. Я был убежден, что Керенкер выхватит рубль быстрей, чем смерч сдувает бумажку, и даже спасибо не скажет. Только буркнет, что завтра отдаст и побежит обратно. Нет, правда, обычно он так всегда и делал. Долги Керенкер отдавал без особых проблем, редко после напоминания. Кроме одного случая, с Витькой…

…Витька был одержим игрой в лотерею. Кажется, сейчас это называют лудоманией, но тогда я этого слова не знал и Витьку называл просто лотерейщиком. Да если бы и знал, сомневаюсь, что Витьке от этого бы полегчало. Он с каждой стипендии, с каждого заработанного в ночных фабричных трудах пятерика покупал лотерею и ничего не выигрывал. Никогда и ничего. Другой бы от такого фарта давно сошел бы с дистанции, но Витька верил в свою звезду и считал, что каждый проигрыш увеличивает его шансы на джек-пот. Джек-потом он признавал выигрыш, которого хватит на стаканчик мороженого. И вот, как-то разглядывая жадными глазами барабан, в котором крутились лотерейные билеты под названием «Спринт», и, мучаясь сомнениями какой билетик цапнуть, Витька почувствовал прикосновение чужой руки на своей. Сдвинув глаза набок, Витька узрел рядом с собой Серегу Керенкера.

— Вон тот билет возьми, — сказал Керенкер Витьке. — Тот, что торчит под углом.

Уверенно сказал, так, что Витька собиравшийся послать Керенкера на хутор, посылать его не стал, а призадумался. Имеющийся негативный опыт его взаимоотношений с лотереями подсказывал, что если взять случайный билет, он гарантированно обеднеет на пятьдесят копеек, так почему бы не последовать совету профессионального прохиндея Керенкера? В крайнем случае, если результат будет таким же, как он обычно и бывает, можно будет свалить неудачу на непрошенного советчика. А то и дать ему щелчок по длинному носу. И Витька запустил свою лапу в барабан.

— Не тот, — регулировал его действия Керенкер. — Левее. Еще левее. Куда ты полез своими граблями, слепой, что-ли? Стоп. Да, этот.

Барабанщик равнодушно следил за Витькиными манипуляциями. Он знал, что в его барабане никогда выигрышей не водилось, хоть левей бери, хоть правей. Витька вытащил билет, на который откладывал от обедов пять дней подряд, медленно развернул его и обратился в камень. Лотерея «Спринт» хороша была тем, что в ней сразу указывалось — «без выигрыша». Поговаривали, что кто-то в «спринт» поднимал три, пять и даже десять рублей. И даже двадцать пять рублей. Я до случая с Витькой был убежден, что это вранье, обычная замануха.

И вот Витька, окаменев всем телом, кроме глаз, таращился этими самыми глазами на клочок бумажки, на котором посреди витиеватой вязи было написано русскими буквами — пять рублей. Керенкер осторожно вынул из негнущихся Витькиных пальцев билет, тоже прочитал, и протянул его барабанщику.

— Гони бабки, — сказал он барабанщику, у которого с тихим щелчком отвалилась челюсть.

— Лучше рублями, — добавил Керенкер.

Барабанщик пристегнул челюсть на штатное место и попытался уйти от выплаты выигрыша. Мол, никогда таких деньжищ при себе не держит, мол, приходите в банк с ротой охраны, там и получите. Но Серегу Керенкера такими финтами не пройдешь. Он ответил, что выигрыш до ста рублей должен вручаться победителю немедленно и пообещал, что если пять рублей пятью бумажками не перейдут немедленно в руки вон того высокого парня, который сейчас проснется, он такое барабанщику устроит, что тот станет энурезом, а по ночам будет страдать от заикания. На этом месте Серега Керенкер кашлянул и внес поправку: барабанщик станет заикой, а по ночам страдать от энуреза. Витька к этому времени уже ожил и с интересом переводил взгляд с барабанщика на Керенкера и обратно, чья возьмет? Победил, конечно, профессионал. Барабанщик, подавленный напором Керенкера, который может убедить человека, умирающего от жажды, отдать ему воду простирнуть носки, вынул из кармана пять рублей и вручил их Витьке. Пять рублей были одной бумажкой, что очевидно не входило в планы Керенкера, поэтому с новой силой обругав барабанщика, он потащил Витьку к киоску союзпечати. Витька, оглушенный свалившимся на него богатством, послушно шел за ним.

— Пятерик рублями разменяете? — спросил Керенкер киоскера. Тот кивнул.

— Зачем? — Витька почуял неладное, но сразу просечь замысел Керенкера не смог. Ну, его можно понять, он не так часто имел с Керенкером дело, как, допустим, я.

Серега Керенкер отвечать не стал, а получив из рук киоскера пять рублевых бумажек, пересчитал их два раза и спрятал в карман. Потом вздохнул, вынул из кармана рубль и протянул его стоявшему с выпученными глазами Витьке.

— Держи Витюха, он твой, — такими великодушными словами Керенкер сопроводил передачу рубля. И сам растрогался от собственной доброты.

Витька издал глухой рык, одной рукой приподнял Керенкера за шиворот, а другой за пояс и вытряс из него остальные четыре рубля. После этого подобрал деньги, пнул прохиндея в то место, которое предназначено для пинков и пошел на трамвайную остановку.

— Я пошутил, Вить, — Керенкер, прихрамывая, побежал за ним. — Ну, займи хоть рубль. Если бы не я, тебе этот выигрыш, как ушей…

Витька хотел было повторить то упражнение, которое отработал у киоска, но на них уже смотрел народ, поэтому Витька остановился, вынул рубль и отдал его Сереге. В конце концов, правда, без его подсказки он бы не разбогател.

— Отдашь со стипухи, — предупредил этого жука Витька.

Вот этот-то рубль Керенкер и не вернул заемщику. Некоторое время Витька напоминал ему о задолженности, но в ответ Керенкер обнародовал в студенческой массе историю с лотереей «Спринт» и объявил, что тот рубль, который взыскивает с него Витька, им, Керенкером, честно заработан. И Витьке, который к тому времени потратил выигрыш на пустые билеты, пришлось отстать…

…Не взял мой рубль Керенкер, вот какая штука. Предскажи Нострадамус, что Керенкер не возьмет протянутый ему рубль, я бы хохотал до коликов, но это произошло на моих глазах. Нет, ребята, не только не взял, но и с укором посмотрел на меня, как миссионер на зулуса. Я пожал плечами, спрятал рубль обратно в карман и пошел в 23-ю комнату. Проблемы Керенкера меня не волновали.

Федор стоял у зеркала и завязывал на шее галстук. У нашего зеркала был всего один недостаток, но болезненный. Зеркало висело рядом с дверью, и если кто-то открывал дверь, то тому, кто в этот момент любовался своим отражением, дверь прилетала в левый бок. Пока счет был два-один в пользу Федора, но в этот раз, открыв дверь, я счет сравнял.

— Ты галстуки завязывать умеешь? — потирая плечо, спросил Федор.

— Нет, — ответил я, расстегивая куртку. — У меня селедка.

Селедкой в наших кругах назывался галстук на резинке, который завязывания не требовал, зацепил его за шею и готово.

— А не знаешь, кто умеет?

— Слышал, что Белкина их ловко вяжет.

— Команданте?

— Да.

— Может, сходить к ней, попросить?

— Сходи, попроси, — Я повесил куртку на плечики в платяной шкаф. — Но учти, шепчут, что она только что развелась, так что будь осторожен.

Федор ухмыльнулся.

— Тогда, пожалуй, попробую сам освоить это устройство, — сказал он и вернулся к зеркалу.

— По общаге бродит один маленький человек с большим носом, который только что отказался от моего рубля, — предупредил я Федора. — Это означает, что ему нужно нечто большее, чем рубль. Он очень скоро будет тут, скажите, как его зовут?

— Керенкер, — негромко ответил Федор.

Громко — негромко, это не имеет значения, произнести эту фамилию — все равно, что потереть лампу с джином.

— Я здесь, — материализовался Керенкер в нашей комнате.

На этот раз Федор успел отскочить от двери.

— Ты галстук можешь завязать? — поинтересовался Федор, хотя я как-то говорил ему, что у Керенкера все услуги платные.

— Умею ли я завязывать галстук? — воскликнул Керенкер. — Да вы смеетесь, что-ли? Я чемпион мира по завязыванию галстуков в легком весе. Все 87 способов завязывания галстуков я выполняю с закрытыми глазами. Сейчас я разрабатываю 88-й способ, но работа еще не закончена, поэтому прошу на нем не настаивать.

— Просто завяжи этот галстук, — попросил Федор. — И лучше с открытыми глазами.

Керенкер взял полосу ткани, несколько секунд вдумчиво ее рассматривал, потом накинул эту ленту на шею Федору и несколькими ловкими движениями превратил его в галстук. После чего скромно отошел в сторону, чтобы Федор смог оценить у зеркала его мастерство.

— Здорово, — признал Федор, разглядывая себя.

— К вашим услугам, — поклонился маленький человек с большим носом. — Надеюсь, что и вы придете мне на помощь, когда она понадобится.

— Сейчас он объявит, что помощь уже надобится, — высказал предположение я. — Так что-ли, Серега?

Керенкер поморщился.

— Ну, зачем ты так? — грустно спросил он. — Ты же не знаешь ничего.

— Я тебя знаю, — возразил я, хотя и насторожился. И вроде бы тот же Керенкер, чемпион мира среди шельм в легком весе, а все-таки не тот.

— Да не знаешь ты меня, — тихо сказал Керенкер.

Если бы я только вчера познакомился с Керенкером, то я бы клюнул, я бы подумал, что он, и правда, стоит на пороге каких-то перемен. Выразил бы как-то сочувствие и готовность прийти на помощь. Но ведь я знаком с ним чуть дольше, чем хотелось бы, и глубине души был уверен, что Керенкер сейчас отрабатывает на нас с Федором новый трюк из своего и без того богатого трюкового арсенала. Потому и лицо у Керенкера, как у новорожденного птенчика — трогательно милое.

— Нужна помощь? — простодушно спросил Федор, который пока еще не попадал в капкан, приготовленный этим милягой. — Если сможем — поможем.

— Присядьте ребята, — попросил Керенкер. — Такие новости на ногах не встречают.

Мы с Федором послушно присели на своих кроватях и с максимальным вниманием уставились на открытое, бесхитростное лицо Сереги Керенкера. Вот три года знаю эту носатую мартышку, четвертый пошел, но из раза в раз ведусь на его штучки и ничего поделать с этим не могу. Что он теперь придумал? Какой фокус?

Керенкер достал носовой платок, протрубил в него несколько раз, спрятал платок обратно и вперил свои черные бусинки в нас с Федором.

— Я женюсь! — торжественно объявил он.

Мы с Федором не шелохнулись, стараясь не пропустить момент, когда Керенкер вытащит из кармана белку или пачку денег, поэтому слова о том, что он женится, пропустили мимо ушей. Тем более что, если он извлечет из себя пачку денег, нужно будет сразу проверить свои карманы.

— Алло, гараж, — обратился к нам Керенкер. — С этого места не слышно, что-ли? Повторяю, я женюсь!

— Он женится, — перевел мне Федор, по-прежнему не отрывая глаз от Керенкера.

— Совет да любовь, — ответил я, стараясь понять, почему я не могу встать и вышвырнуть из комнаты этого упыря так, чтобы его штаны догнали задницу только на втором витке вокруг земли.

— Я женюсь, — в третий раз провозгласил Серега. — Да, мучачос, пришел и мой черед. Отговорила роща золотая… Чего надулись, как мыши на крупу, расстроились, что-ли? Не расстраивайтесь и не отговаривайте — это бесполезно. Надо принимать жизнь такой, какая она есть. И открою вам еще один секрет — никого не минует чаша сия.

— Если тебе надо мое благословение, то считай, ты его получил, — проворчал я и поднялся на ноги. Переоденусь-ка я в домашнее, хватит изображать тут публику бродячему факиру.

— Грасиас, амиго, — сказал Керенкер. — Теперь спросите меня, кто та счастливица.

— Кто та несчастная? — спросил я.

— Мы ее знаем? — дополнил мой вопрос Федор.

— Она с вашего потока.

— А, — сказал я. — Ну, этих не жалко.

— Сначала мне нравились аж пять девушек, — продолжил свое повествование Керенкер. — Потом методом научного отбора из пяти я оставил трех претенденток. И стал наблюдать.

— Все пять с нашего потока? — уточнил Федор.

— Нет, конечно, — помотал носом Керенкер. — Откуда у вас столько красавиц? Две соискательницы были с вашего потока, остальные… Ну, это неважно. И стал я за ними наблюдать. Вскоре из трех выпала еще одна. Я выяснил, что она не играет на рояле…

— Постой, — окликнул его Федор. — А что, игра на рояле — это обязательное условие для союза с тобой?

— Разумеется, — оскорблено ответил Керенкер. — Нафига мне жена, которая не умеет играть на рояле? Что мне с ней делать?

— Тоже верно, — задумчиво согласился Федор.

— Две оставшихся в списке девушки на рояле играли…

— А петь им необязательно? — спросил я, натягивая спортивный костюм.

— Тебе бы все фиглярничать, — скорчил свою знаменитую гримасу Керенкер. — Не переживай, я сам и спою и спляшу.

— И что же было дальше? — вернул его в тему Федор. — На ком ты остановил выбор?

— Сейчас дойдем и до этого. Дальнейшее изучение кандидаток выявило, что одна из них по ночам храпит.

— Что делает по ночам? — поразился Федор.

— Храпит. Скажите, вам нужна жена, которая храпит по ночам?

— Ты нас в эти дела не впутывай, — посоветовал я Керенкеру. — И вообще, если тебе приспичило жениться, иди и женись на комендантше Белкиной, говорят, она сейчас как раз свободна. Не знаю насчет храпа, но спать будешь на чистых наволочках.

— Очень остроумно, — кивнул Керенкер. — Буду ржать до вечера. Теперь, если не возражаете, перейдем к той, которую я выбрал…

— Постой, — попросил Федор. — А другие качества претенденток не оценивались?

— Какие другие качества?

— Ну, например, умение готовить, внешний вид, особенности характера.

— Это были стартовые критерии, — отмахнулся Керенкер. — Без этих характеристик ни одна из них не была бы допущена к отбору.

— Понятно. И кто выиграл забег?

— Ольга Лужина, — сказал Керенкер и впился глазами в нас с Федором, ожидая нашей реакции.

Федор молчал, перебирая, видимо, в своей памяти людей, подходящих под это имя и эту фамилию, и никого там не находя, а я не удержался и хмыкнул.

— Что означает это твое — хм? — окрысился Керенкер.

— Ровным счетом — ничего, — поспешил успокоить я его. — Запершило в горле.

— Постой, это не отличница с 17-й группы, которую наш деканат вечно ставит нам в пример? — вдруг вспомнил Федор и почему-то посмотрел на меня. — Беленькая такая, с маленьким носиком…

— Она, — подтвердил я. — А насчет маленького носика, так Серегиного клюва на двоих хватит. Лишь бы счастливы были.

Керенкер переводил жгучий взгляд с меня на Федора и с Федора на меня и определял для себя, есть ли в наших словах издевка или нет. Чтобы убедить его в чистоте наших помыслов, Федор встал и протянул Керенкеру свою лапищу.

— Желаю вам всего, — сказал он и несколько раз встряхнул Серегину ладошку. Серега встряхивался вместе с ней и менял свои гримасы с поразительной быстротой. Когда Керенкер получил обратно свою руку, то, судя по его живой мимике, он поклялся, что бы ни происходило в его биографии, впредь воздерживаться от рукопожатий с Федором.

— Когда у вас… это самое… бракосочетание? — полюбопытствовал Федор.

— Ну, пока об этом говорить рано, — ответил Керенкер, разминая слипшиеся пальцы правой руки. — Надо еще с невестой познакомиться.

Мы с Федором все еще смеялись, когда в комнату зашел Андрей Мирнов. Серега Керенкер уже минут пять, как, обидевшись, ушел, но я знал, что еще никто не придумал такую обиду, которая помешала бы Керенкеру вернуться через полчаса.

— Веселитесь? — спросил Мирнов, стаскивая с себя куртку с капюшоном. Сняв куртку, он оказался в кожаном пиджаке ядовито-желтого цвета, которым дорожил больше, чем он того стоил.

— Когда я жил в общаге, веселье как-то мимо меня шло, — посетовал Мирнов. — А сейчас тут, кого ни встречу, рот до ушей. Это не Нос проскакал мимо меня на вороном коне?

— Он самый, Керенкер, — заверил его Федор. — Жениться побежал.

И мы с Федором снова залились смехом. Узнав в кратком изложении причины нашего веселья, Мирнов улыбнулся. Но хоть Андрей и нарисовал улыбку, было видно, как что-то мешает ему проникнуться чужими заботами. Так обычно бывает, когда свои проблемы зашкаливают.

— Я тут у вас поживу пару дней, — поделился он своими планами. — Пока неспокойно в мире.

— Если всего пару, то поживи, — сказал Федор, перестав смеяться. — Но вот смотрю я на вас и думаю, а стоит ли оно того, чтобы потом…

— От силы недельку, — не слушая его, продолжил размышлять Мирнов. — На больше, наверное, мне не скрыться.

Не угадал Андрей Мирнов. Ни недельку, ни пару дней ему не обломилось. Уже спустя три часа, к концу этого трудного дня, за ним в нашу комнату пришла Наташа, и восстание было подавлено. Но это будет через три часа, а пока мы трое: Федор, Андрей и я, ухмыляясь, разглядывали Керенкера, который стоял посреди комнаты и деловито осматривался по сторонам. Конечно, Керенкер вернулся, он всегда возвращается.

— Я чего заходил-то, — сказал Керенкер, закрепив свой взгляд на желтом пиджаке Мирнова. — Собираюсь делать предложение своей невесте, а сам вижу — не хватает мне лоска.

— На сколько он вас разводит? — спросил нас Мирнов, который всегда считал, что Керенкер открывает рот только для того, чтобы выманить из собеседника рубль.

— Лоска мне не хватает, — повторил Керенкер. — Блеска, глянца, понимаете?

— Да не проблема, — сказал я. — Федор, где наш тюбик с лаком? Сейчас покроем тебя тонким слоем и иди, предлагай руку и сердце.

— Это лишнее, — отказался Керенкер. — Достаточно, если ты отдашь мне на часок свои джинсы Riorda. Не надо делать такого лица. Поймите, я сейчас пойду к девушке, которую попрошу стать моей женой, и должен выглядеть в ее глазах максимально привлекательным. Если я пойду в моих старых брюках и стоптанных ботинках, девушка мне откажет и будет права. Я бы и сам отказал, приди ко мне такое чучело. Поэтому, от тебя, Вова, джинсы, от тебя, Федор, этот новый галстук и туфли, которые торчат у тебя под кроватью, а от тебя Андрей…

Мы все посмотрели на Мирнова и поняли, почему Керенкер не сводит глаз с его желтого кожаного пиджака. Понял это и сам Мирнов.

— Бери, — сказал Андрей, снимая с себя пиджак. — Раз такое дело.

Когда Серега Керенкер надел все перечисленное на себя… Нет, ребята, это надо видеть, словами не опишешь. Маленький, щуплый человечек в одежде от великанов Мирнова и Федора, да и я не лилипут… Невеста, конечно, согласится, если только раньше не помрет от смеха.

Только галстук более-менее соответствовал серьезности предстоящего события, он был Керенкеру всего только по колено, остальные предметы одежды и обуви могли превратить торжество в водевиль.

— Тебе шарик на нос и… Весь вечер на манеже клоун Бим-Бом, — сказал ему Мирнов.

— Иди, Серега, так, — посоветовал Федор. — В стоптанных ботинках и старых брюках. Если она тебя полюбит, полюбит и такого. Замуж она не за джинсы с пиджаком пойдет.

Керенкер с надрывом вздохнул и ушел, не прощаясь. Примерно через неделю, когда весть о том, что Керенкер встречается с Ольгой Лужиной, облетела уже всю общагу, мы с Федором случайно узнали, что Серега все-таки не пошел тогда к невесте в стоптанных брюках и всем таком, а нашел ребят, соответствующей ему комплекции и обрел-таки тот лоск, в котором нуждался.

Обаяние Серегиной личности оказалось столь велико, что Ольга Лужина стала Ольгой Керенкер уже в декабре этого года. Все как-то стремительно у них завертелось. Про ночь не знаю, а днем они не расставались, куда она, туда и он. Нет, расставались, конечно, в институте, но и там, как перерыв, так видим — Керенкер пасется у нашей аудитории.

В столовой кто-то видел, как Ольга уже платит за двоих. В библиотеке я их видел сам. Кстати, там же в библиотеке прояснилась причина неприязни (назовем это так) Лужиной ко мне. Мне для курсача по тепломассообмену и холодильным установкам понадобилась брошюра, за которой я зашел в институтскую библиотеку. Мельком глянул на пустой читательский зал и, разбудив библиотекаршу, я стал объяснять ей, что мне нужно. Когда библиотекарша со скоростью садовой улитки бросилась искать мою брошюру, я от скуки пошел через зал к окну, глянуть, как там обстановка на улице. Иду и вижу, что читальный зал не такой уж и пустой. В углу сидела Ольга пока еще Лужина и что-то тихо втолковывала сидевшему рядом Сереге Керенкеру, который зевал так, будто примеривался откусить ей голову.

— Привет, — сказал я этой парочке и продолжил свой путь к окну. Впрочем, ничего интересного там не обнаружилось, замерзшие лужи, да мелкий снег. Бывает, удается увидеть, как какой-нибудь спешащий препод поскальзывается и шлепается на лед, но чтобы поймать этот греющий душу миг, нужно долго дежурить у окна. А так, чтобы ты выглянул в окно, а он в это время, как по щучьему велению, грохнулся, так не бывает.

Ольга на мое приветствие ответила тем, что поджала губы и отвернулась, а Керенкер обрадовался.

— Привет-привет, — откликнулся он. — А мы тут занимаемся теоретическими изысканиями. Ты не поверишь, как это увлекательно.

И скорчил одну из своих уморительных рож. Не засмеяться было нельзя, и я засмеялся. Мой смех показался Ольге признаком неверия в то, что они действительно занимаются научной деятельностью, и она насупилась еще сильней. Да мне-то что?..

Я вернулся к столу библиотекарши и стал поджидать ее, посматривая на стеллажи с фолиантами, которые перенести с места на место можно только подъемным краном. Минут через пять библиотекарша принесла мне искомую брошюру, вписала ее в карточку выданных мне книг и сказала, чтобы я не держал это сокровище у себя слишком долго. Брошюра настолько популярна среди студентов, что они дерутся за эту брошюру, и рвут на себе волосы, когда она им не достается. В благодарность за то, что такая ценная вещь досталась мне без боя, я рассказал библиотекарше случай из своего школьного детства.

— Прихожу я в школьную библиотеку и прошу выдать мне пять книжек потоньше. Тетенька, которая там сидела, спрашивает, какие книжки? Я ей отвечаю, что без разницы, только потоньше. Она стала допытываться, на какую тему книжки, да кто автор, и так меня вывела, что я честно ей сказал, хотя не собирался, что книжки мне нужны для теннисного стола, а то у нас сетки не было.

— Ну и как, выдала вам тетенька книжки? — поинтересовалась библиотекарша.

— Не только не выдала, — пожаловался я, — но и наябедничала на меня директору школы.

Библиотекарша с сомнением посмотрела на брошюру, но я крепко держал ее в руках. На выходе из библиотеки меня догнал Керенкер. В руке он нес коробку с карандашами.

— Чего не подошел? — спросил он, оглядываясь и посылая туда, куда обернулся, метровую улыбку.

— Твою будущую жену боюсь, — ответил я.

Мы вышли из библиотеки, и пошли по коридору А-корпуса.

— Правильно делаешь, — посмеиваясь, сказал Керенкер. — Не любит она тебя, Вальдемар. А знаешь, почему?

— Теряюсь в догадках. Может, я в трамвае ей на ногу наступил?

— Нет, все гораздо серьезнее.

— Ну, и почему же? Расскажи, чтобы в следующий раз я так не делал.

— Эта неприязнь уходит корнями в далекое прошлое. Как-то, когда вы были на первом курсе, была в нашей общаге дискотека. Она стояла с подругой у стены, как вдруг подходишь ты и приглашаешь ее подругу на медляк…

— Ну и что?

— Ну, как что… Подругу пригласил, а ее нет. Такое не забывается.

— Сам придумал? — я покосился на Серегу, ожидая увидеть знакомую ухмылку. Ухмылка была, но не слишком веселая.

— Оля мне рассказала, почему ее перекашивает, когда она видит тебя, — ответил Керенкер. — Ладно, я ведь отпущен карандаши поточить…

…Свадьба Керенкера и Лужиной состоялась в ресторане гостиницы «Россия» в середине декабря. К сожалению, ничего не могу о ней рассказать, меня там не было. Федор был, Мирнов с Германсоном были, а меня невеста лично вычеркнула из списка гостей. Федор сказал, что все было настолько чинно, что даже никто не напился в стельку, как оно обычно бывает. Гости были в основном со стороны невесты. Вот и все, что я знаю о той свадьбе. Это, да еще то, что Керенкер пресекая возможные дурацкие вопросы, типа — «что вам подарить?», предупредил Федора и обоих Андреев, что свадебные подарки принимаются только в виде денежных купюр…

…Жизнь продолжалась, а поскольку это жизнь — студенческая, то надо хотя бы несколько слов написать и про учебу. Ближе к концу декабря, перед самой зачетной неделей, случился в нашей 12-й группе коллоквиум по тепловым двигателям. Коллоквиум это такая форма занятий, которую в институте даже не с чем сравнить. Хуже, чем экзамен. На экзамене ты отвечаешь на билет и свободен, или не отвечаешь и тоже свободен. Ну, может, если ты завис между двумя этажами, препод задаст тебе пару вопросов и все. А коллоквиум: ты сидишь рядом с преподом и беседуешь с ним на темы, которые он считает относящимися к своему предмету. Вопрос — ответ и стон: Как! Вы и этого не знаете?!

На этот раз наш преподаватель Яблоков Лев Дмитриевич, который не только читал нам лекции по тепловым двигателям, но и вел семинары, устроил нашей группе засаду. Для начала он раздал каждому студенту по листочку и приказал за пятнадцать минут ответить на вопросы, которые там содержались. Потом собрал урожай из этих листочков, спрятал их в ящик стола и приступил к допросу. И ладно бы пытал только того, кого усаживал рядом с собой, так нет. Стоило его собеседнику замолчать, как Яблоков поднимал с тем же вопросом другую жертву. Вымотал он нас за эти два часа, как боцман матросов по субботам, или когда у них там аврал. Я за это время процедил сквозь зубы все ругательства, которые знал и даже придумал парочку новых.

В перерыве, после первого часа коллоквиума, он проверил наши сочинения на вольную тему и в начале второй половины занятия не отказал себе в удовольствии покуражиться над нами еще немного.

— А вот что изобрел студент по фамилии Кулешов. — Лев Дмитриевич надел очки с бронебойными стеклами и оглядел группу. — Если такой студент действительно существует, прошу его отозваться.

Это он, конечно, сарказил. К этому времени Яблоков нашу группу знал уже и в профиль и анфас, поэтому Юра Кулешов и не пытался прикинуться шлангом.

— Это я, — отозвался Юра.

Группа дружно глянула на Юрку и тем самым подтвердила, что да, это Кулешов собственной персоной.

— Студенту Кулешову достался вопрос, проще которого я просто не смог бы придумать, даже если бы думал целый день — начертить схему паровой турбины. Все равно какой, осевой, радиальной или радиально-осевой. Но студент Кулешов не стал искать легких путей и изобрел свою собственную турбину. Сначала, увидев, что на схеме отсутствуют лопасти, я подумал, что это турбина Тесла, но нет, тут и дисков нет. Очень вас прошу, студент Кулешов, объясните принцип действия вашего изобретения и гарантирую вам, что если это действительно будет работать, Нобелевская премия в области физики у вас в кармане.

— А Нобелевка в рублях — это сколько? — спросил Яблокова Витька.

— В рублях не знаю, а в шведских кронах около двух миллионов, — улыбаясь, ответил Яблоков. — Так что, студент Кулешов, это схема турбины или собачьей будки?

Группа сдержанно похихикала, надеясь в душе, что Яблоков, потоптавшись на Юрке, утолит охотничий инстинкт и остальных не тронет. Какое там! Лев Дмитриевич на Юрке только размялся, и вскоре выяснилось, что претендентов на Нобелевскую премию в нашей группе гораздо больше, чем можно было ожидать.

Но вот что удивительно, когда Лев Дмитриевич признался, что никогда не видел столько собранных в одном месте одаренных людей, он всем выставил по три балла. Ни одной двойки, а мне даже удалось отбить себе четверку. Это при том, что Яблоков с тех пор, как застукал меня играющим с Серегой Калакиным в морской бой, просто так четверок мне не ставил. Вылупится на меня своими рентгенами и, если я начинал лить воду, тут же крантик мне перекрывал.

Вообще, как ученый, доктор технических наук Лев Дмитриевич Яблоков был, конечно, элитного уровня. Да и преподавал неплохо, но уж больно был обидчив. Ладно, морской бой, он даже журнал «Футбол» не разрешал на своих лекциях читать. И сильно нервничал, когда кто-то из студентов спал. Трудным он был преподом, трудным…

…Вечером того же дня, когда случился коллоквиум, в нашу 23-ю комнату с торжественно — печальным лицом зашел Серега Керенкер. Он иногда и раньше напускал на себя вид, будто спас человечество от какой-то беды, только не пришло еще время об этом знать миру. Но в этот раз в его глазах не было обычной шкодливости, искорки жуликоватой не хватало.

Скорбно кивнул нам с Федором своим огромным носом, молча, пожал нам руки и уселся на стул. Вообще, надо сказать, за короткий срок он так изменился, что от того Керенкера, которого мы знали, только нос и остался. И вы знаете, какая штука, прежний Керенкер, которого мы всячески третировали, издевали и временами побаивались, нам нравился больше, чем этот, сидящий на стуле с понурым лицом. Сидеть на стуле с убитым видом мы и сами умеем, а вот ворваться в комнату без стука и заорать:

— Хола, мучачос, буэнос диас! — так мог только Керенкер.

Вопреки ожиданиям, женитьба не заставила их с Ольгой покинуть общагу и перебраться в более подходящее для молодой семьи жилье. Что тому было причиной, я не знал, может, пока не нашли то, что им подходило, может, что другое. Отдельную комнату в нашей общаге им тоже никто не предложил, поэтому Серега Керенкер по-прежнему обитал в 6-й комнате. Это я мигрировал по общаге с этажа на этаж, а Керенкер с первого дня пребывания в ней гнездился в 6-й. Ольга жила в одной из комнат женских этажей.

— Что Иванушка не весел, что головушку повесил? — спросил Федор, когда ему надоело молчание.

Керенкер скорчил гримасу, которая при всей хандре, исходившей от него, заставила нас с Федором улыбнуться. В плане владения мимикой Серега Керенкер человеком был, бесспорно, талантливым. Ему бы в театральном учиться, а не у нас. Или в цирковом.

— Да вот, думаю, — сопроводил гримасу пояснением Серега, — о том, как назвать нашу жизнь.

— И что придумал?

— Жизнь это танцы на граблях, — поведал Керенкер.

— Выбей как-нибудь эти слова на скрижалях, — посоветовал Федор. — А сейчас просто расскажи, что тебя гложет?

— Меня все гложет, — поделился Керенкер. — Но главное — удручает мое ближайшее будущее.

— А что с ним не так?

— Скоро начнется и закончится сессия, потом, не начавшись, закончатся каникулы и мне придется уехать на преддипломную практику.

— Что и говорить, жуткое дело. А куда тебе выпало ехать на практику?

— В столицу Карелии город Петрозаводск…

— Он еще и недоволен, — сказал Федор. — Карелия — живописнейший край в нашей необъятной стране. Если тебя это расстраивает, то тебе трудно угодить.

— Меня не это расстраивает, — возразил Керенкер.

— А что же?

— Узнаете, если дадите мне договорить. После практики диплом, 15-ти минутная защита и все.

— Что все?

— Отъезд в дальние края. В сторону Оймякона.

— Так для того ты и грыз науку пять лет, нет?

— Не знаю, кто из нас кого грыз, но уезжать из этого славного городишки мне не хочется.

— Слышь, Серый, — вступил в разговор я. — Я слыхал, что женатых особей оставляют по месту учебы супруга, если тот еще учится.

— Я тоже так думал, пока не женился, — скорчил другую гримасу Керенкер, смешнее прежней. — Но оказалось, что это не так работает. Меня отправят из института ровно туда, куда распределят и никакая женитьба на этот процесс не влияет. А вот мою жену действительно распределят туда, где я буду ее ждать в качестве начальника котельной у белых медведей.

— Ты не убивайся раньше времени, — порекомендовал ему Федор. — Может, к теплому морю тебя распределят. К дельфинам.

— Не хочу я и к теплому морю, — отказался Керенкер. — Мне бы на кафедру в нашем институте влиться…

Только он выговорил свое пожелание насчет кафедры, как я вспомнил встречу лучших людей факультета у замдекана Гнездова и его замечательные слова о том, что каждый из нас — хозяин своей судьбы.

— Есть один путь к твоей мечте, Серега, — сказал я. — Тернистый, но путь.

— Если ты опять про Белкину, то я лучше к белым медведям…

— Про Белкину забудь, она выходит замуж и уезжает в Анголу.

— Слава Богу!

— А путь такой. Как мне стало известно из достоверных источников, кое-кого из выпускников оставят при кафедрах института для восполнения естественной убыли сотрудников. Это всегда было, есть и будет. Кто-то на пенсию ушел, кто-то на другую работу перешел, понимаешь? Но только для того чтобы тебе предложили должность при кафедре…

— Ты о том, что для этого открытие надо совершить, да? Прорыв в науке осуществить? На худой конец, что-нибудь полезное изобрести? Знаю. Мне Оля рассказывала. В этом, конечно, что-то есть, да разве открытие совершишь по заказу?

— Это как сказать, — не согласился я. — Некоторые довольно близко подходят к открытиям, прямо лбом в них упираются. Вот Юра Кулешов недавно едва не открыл новый тип турбины. А ты чем хуже?

— Это какой Кулешов? Высокий блондин в черном ботинке? Турбину? Никогда бы не поверил.

Керенкер вскочил со стула и забегал по комнате. Безнадегу в его глазах сменило знакомое хитрющее выражение.

— И что, турбину Кулешову вернули на доработку? — уточнил он, вспомнив, что Кулешов едва не открыл открытие.

— Не то чтобы на доработку… Хотя, можно и так сказать. Ему там пару штрихов добавить и страна получит проект…

— Так, мне все ясно, — прервал Серега меня и ринулся из нашей комнаты.

— Ты почему не сказал ему, что турбина Кулешова трансформировалась в собачью будку? — спросил меня Федор.

— А зачем? Человеку импульс нужен был. Видал, как фары у него зажглись? Через час он вернется с изобретением нового типа генератора. Ну а что, собачьи будки тоже нужны.

Серега Керенкер вернулся в нашу комнату через десять минут. Под мышкой он держал стопку журналов, тетрадей и карандашей.

— Буэнос ночес, мучачос, — на этот раз поздоровался он, раскладывая принесенное имущество на столе, небрежно отбросив в сторону то, что там лежало до сих пор: свежий «Советский спорт» и бутылка молока. Федор после армии, как он сам признался, пристрастился к молоку и мог без вреда для здоровья потреблять его целыми коровами. Я так не мог. Я вообще не пил молоко, не убедившись предварительно, что туалет свободен.

— Есть идея, — возвестил Керенкер, закончив раскладку журналов и тетрадей. — Если вы мне поможете, то вариант с кафедрой может и улыбнуться. Создаем консорциум под моим руководством, который будет вырабатывать изобретения. Первых два-три будут за моим авторством, что позволит мне проникнуть и закрепиться на кафедре физики института, а через год, когда я буду завкафедрой, приму вас подсобными рабочими. А сейчас мы должны работать, как никогда. И вот еще что: обязательно привлечем в наш творческий коллектив Кулешова, у него голова варит. Теперь слушайте, что нужно к завтрашнему утру. Вован, ты рассчитай время жизни К-мезона в вакууме, а ты Федор подготовь схему водородной пузырьковой камеры. Даю вам пока простые задачи, чтобы вы втянулись в работу.

— А вы, товарищ директор консорциума, чем займетесь? — без улыбки спросил Федор.

— Себе я поставил наиболее трудную задачу — выспаться и завтра свежей головой собрать ваши поделки в открытие века в области молекулярной физики.

— Понятно, — кивнул Федор. — Серега, не хотелось бы путать тебе карты, но если ты сейчас же не унесешь отсюда свои кости, я К-мезон сделаю из тебя.

— Вот это уже конструктивный разговор, — обрадовался Керенкер. — Я так понимаю, Федор, что ты нашел способ превращения человека в К-мезон? Диктуй формулу, я запатентую, гонорар в равных долях.

— Ну, что ты будешь с ним делать? — сказал мне Федор, разведя руками.

— Серега, изобрети что-нибудь попроще, — посоветовал я. — Что ты привязался к этим мезонам?

— Что например? — поинтересовался Керенкер.

— Например, открывашку консервов. А то 20-й век на исходе, а мы все этим ятаганом открываем, — я кивнул на консервный нож с деревянной ручкой, лежавший рядом с графином с водой. — Или придумай дистанционный выключатель света, чтобы люди не ругались, чья очередь выключать свет.

— Я понял, мучачос, с вами каши не сваришь, — сказал Керенкер и стал собирать со стола журналы и тетради. — Открывашки, выключатели… А веник на батарейках вам не изобрести? С вашим горизонтом мышления мне даже в лаборанты не просочиться.

Серега ушел, а мы с Федором немедленно закрыли дверь на два оборота ключа, чтобы хоть на время обезопасить себя от молекулярной физики. Хватало нам и своих забот, чтобы еще и на Керенкера ишачить. Что ни день, то бег с препятствиями, из которых главной головной болью была начинающаяся с 24 декабря зачетная неделя. Справедливости ради, признаю, что ни зачетная неделя, ни начавшаяся после новогодних праздников зимняя экзаменационная сессия каких-то потрясений в нашей студенческой жизни не вызвали, поэтому перелистнем календарь и окажемся где-то в конце января 1985 года…

Нет, об одном эпизоде той поры я все-таки расскажу. Эпизод, относящийся именно к самому кувыркальному времени — зачетной неделе. Ничего особенного, но как фрагмент студенческого бытия, он получился забавным. 28 декабря я вместе со своей 12-й группой сдавал зачет по предмету, который назывался «Экономика энергетики». Это был последний зачет, остальные уже были собраны в зачетке и услаждали мою душу, как мед. Но давно известно — если есть мед, значит, найдется и деготь.

Впрочем, я знал, что легко с экономикой энергетики не будет. И вот почему. Сильно невзлюбил меня преподаватель этой важной дисциплины кандидат экономических наук Левичев Павел Иванович. Просто со страшной силой. А я с той же силой невзлюбил его. Так бывает, ребята. Поройтесь в своей памяти, и вы вспомните, что тоже кого-то не любили безо всякой причины, а кто-то по тем же мотивам не любил вас.

Не было ни одной причины для нашего взаимного невзлюба, но когда взгляд Павла Ивановича натыкался на меня, его начинало корежить. Меня так не выгибало, потому что я старался на него не смотреть. А если не смотреть было нельзя, то смотрел искоса, под углом. А Левичева просто распирало. Еще больше его распирало, если он меня в аудитории не находил. Это было, когда пару раз я давал себе выходной и на его лекцию не ходил. В этих случаях Павел Иванович выдувал из ноздрей пламя, а из ушей дым. Он требовал меня отыскать и принудительно доставить в аудиторию, потому что он лично пять минут назад видел меня в коридоре, и я был жив и здоров. Посылал нашего старосту Кудряшова в деканат, чтобы там снарядили экспедицию по мою душу. Минут пятнадцать бесновался, что студентам очень нравилось — можно было отвлечься от той нудятины, которой он нас пичкал. Хорошо еще, что Левичев не вел в нашей группе семинары, а то я бы сверкал двойками, как маршал орденами. Федор, смеясь, говорил, что Павел Иванович нервничает только в двух случаях, когда меня видит и когда меня не видит. Это слишком сильно сказано, но я знал, что моя фамилия не только входила в список людей, вызывавших у Левичева антипатию, она его возглавляла. Мне отплатить Левичеву было нечем, кроме как фигой в кармане, но уж фигами я накормил его по кадык.

Я, конечно, по отношению к Левичеву человек предвзятый, но даже те, кто относился к нему объективно, находили, что это довольно вспыльчивый, импульсивный препод с энергией трехфазного генератора. Маленький, с зачесанными назад длинными волнистыми волосами, в костюме сложной цветовой гаммы, который делал Левичева узнаваемым в любой дали. Из того немногого хорошего, что я о нем слышал, была невероятная чистоплотность Левичева. Хотя, возможно, это как-то по-другому называется. Каждые пятнадцать минут пребывания в аудитории, он протирал руки какой-то жидкостью из бутылочки, и эту процедуру повторял после каждого общения с нами, если студент находился ближе метра до его очков. На зачет он принес, по меньшей мере, три таких бутылочки, если я все их видел.

Итак, зачет по экономике энергетике. Левичев при всей своей экспансивности студентов валил редко, это правда, и наша группа постепенно освобождала аудиторию в А-корпусе в хорошем настроении. Даже Витька, который отважно глядя в глаза Павлу Ивановичу, назвал его Иваном Павловичем, а сдаваемый предмет «экономика энергетики» — энергетикой экономики, даже он ушел с записью в зачетке — «зачтено». До нас с Ольгой Перфильевой отличился только мой сосед по комнате Федор, который решил завершить зачетную неделю суперменским фортелем. Взяв с преподавательского стола билет, Федор, даже толком не глянув, что там, в билете написано, заявил Левичеву, что будет отвечать без подготовки. Расчет его был виден и слепому — получить за этот подвиг оценку на балл выше. Ему бы глянуть, как зловеще блеснули очки Левичева, но Федор, устраиваясь на стуле рядом со стулом Павла Ивановича, на очки его не глянул, за что и был наказан. Левичев за две минуты доказал, что Федор в предмете ни в зуб протезом, при том, что полторы из этих двух минут Федор зачитывал вопросы билета. Федор, обескуражено ухмыляясь, вышел из аудитории первым и долгое время оставался единственным, кто покинул ее без зачета. А так, Павел Иванович был вполне доброжелателен к студенческой массе и расписывался в зачетках напротив слова «зачтено» без задержек.

Но ко мне это не относилось. Я бы давно свалил отсюда, да вот беда, к нему нельзя было подходить по собственному хотению, и хотя я знал ответы на все вопросы билета и давно был готов отвечать, сидел в углу кабинета и смотрел в окно. Павел Иванович вызывал на рандеву сам, и меня он оставил на сладкое. Учитывая, что для Левичева знание мной билета на зачете было не главное, я, кроме разглядывания пейзажа за окном, обдумывал, к кому завтра сунуться на пересдачу. Левичев посматривал на меня и тихо искрил от удовольствия, предвкушая, как он сейчас нарежет из меня лоскутков.

Наконец, нас осталось только трое: Павел Иванович Левичев, я и Ольга Перфильева. Ольга сама виновата, что попала в это трио. Она по какой-то своей причине на зачет опоздала, и Левичев сначала вообще не хотел ее допускать до взятия билета, но потом милосердие в нем на короткий срок взяло верх, и Павел Иванович Ольгу амнистировал. Билет она взяла, но осталась им недовольна и всячески выражала свое недовольство, причем не всегда тихо. Пару раз Павел Иванович кидал на нее грозные взгляды, пару раз голосом требовал тишину в аудитории, а однажды даже пригрозил Ольге выставить ее вон.

— Вы Семенов? — наконец спросил меня Левичев.

Понимая, что Павел Иванович знает меня, как родного и этим вопросом начал нарезку лоскутков, я, не счел нужным отвечать, а сгреб свои листки бумаги, на которых между формулами нарисовал римских воинов в шлемах с гребнями и пошел к его столу. Он выделил мне целых пять минут на изложение моих соображений, навеянных вопросами билета, и ни разу не перебил. Зато, когда я умолк, Павел Иванович легко, где-то даже элегантно, доказал мне, что формула, которую я вывел для расчета топливной статьи годовых эксплуатационных издержек в энергетике неверна в принципе, потому что энергогенерирующие предприятия не работают на разных видах топлива одновременно.

— Согласитесь, что это элементарно, не правда ли? — мягко прошелестел Павел Иванович. — Просто включите логику.

Павел Иванович мне так надоел, что я даже не стал с ним спорить, хотя мог бы возразить, что эту ересь он нам сам давал под запись на своих лекциях.

— Придете на пересдачу завтра, — злодейски улыбаясь, промурлыкал Левичев. И протянул мне зачетку.

Я безучастно взял зачетку и пошел в коридор. Дверь в аудиторию была открыта, поэтому я вышел на свободу без препятствий и подошел к ближайшему окну. Свалил на подоконник свои пожитки, вынесенные с зачета, и стал их укладывать в чемоданчик типа «дипломат». Не уложил только карандаш, который задумчиво вертел в руке.

— Сдал? — спросил меня Витькин голос и я, обернувшись, увидел, как они с Федором подходят ко мне со стороны коридора.

Я мотнул головой слева направо, потом продублировал жест отрицания справа налево.

— Не сдал? — на всякий случай уточнил Витька, мало ли чего люди мотают головой.

— Нет, — буркнул я. — У меня не было даже шанса.

— Тогда пошли пить пиво?

— Какое пиво, Витя, завтра пересдача, — огрызнулся я.

— Раньше тебя это не останавливало, — упрекнул меня Витька.

Федор, который все это время молчал, вдруг встрепенулся и жестом попросил тишину в студии. Мы с Витькой замолчали и услышали нарастающий шум, доносившийся из аудитории, в которой для таких децибелов было слишком мало народа, только Левичев, да Перфильева. Дерутся они там, что-ли?

Я подошел к открытой в аудиторию двери и осторожно заглянул внутрь. А там, ребята, происходила сцена не для слабонервных: Левичев и Перфильева орали друг на друга, используя все свои вокальные данные. Аргументы, судя по накалу страстей, с обеих сторон к этому моменту были исчерпаны, и правота определялась исключительно громкостью голосов. Это только кажется, что у Левичева было преимущество в силу разницы в социальном положении. У Ольги были свои козыри. Взять хотя бы размеры; она была в два раза крупнее Левичева. Если бы ей удалось левой рукой захватить тощую шею Павла Ивановича, а правой провести апперкот, то я бы, пожалуй, поставил на нее.

До этого не дошло, потому что в какой-то момент Левичев глянул в сторону входной двери. Если бы я успел отпрянуть, то ничего бы не было, но я не успел и Левичев меня запеленговал.

— Вы Семенов? — крикнул он.

На этот раз мне пришлось признаться, что это я, хотя по-прежнему не допускал и мысли, что Павел Иванович мог вычеркнуть меня из памяти.

— Давайте вашу зачетку! — заорал Павел Иванович.

Лихорадочно доставая зачетку из дипломата, я вспоминал, успел ли я написать там карандашом «Левичев — козел», как хотел, когда стоял у подоконника, или не успел. Слава Богу — не успел.

Пока я шел к столу, установилась тишина. Ольга взяла паузу перевести дыхание, а Левичев искоса посматривал на нее и мефистофельски улыбался. Схватив мою зачетку, он вывел в ней заветное слово «зачтено» и победно глянул на Перфильеву. Видимо появление в моей зачетке этой записи было последним доводом Павла Ивановича, по предъявлению которого спор с Перфильевой заканчивался в его пользу по очкам.

Я потом спросил Ольгу, о чем они с таким энтузиазмом митинговали с Левичевым. Она почему-то не сразу вспомнила, о чем идет речь.

— Ах это, — сказала Ольга, когда я напомнил ей некоторые детали того дня. — Да я по ошибке надела туфли своей соседки по комнате, а они мне на два размера меньше. Из-за этого я немного нервно отвечала Левичеву билет.

— Так он тебя не зарезал? — удивился я.

— С чего бы он меня резал? — в свою очередь удивилась Ольга. — Поставил зачет, как миленький.

Но тогда, выходя из аудитории, я этого не знал, думал, что Ольге кирдык, но как не жаль ее было, я чувствовал себя превосходно, с трудом удерживая себя от исполнения матросского танца «Яблочко».

Витька смотрел на меня, как он бы смотрел на человека, который в «Спринт» выиграл автомашину «Волга», а Федор, на ходу пожав мне руку, стал выдвигать в дверной проем свою физиономию. Потом решил, что этого недостаточно и переместил туда всего себя, но добился лишь того, что Левичев рявкнул:

— Дверь закройте!

На том эпизод завершился, если не считать того, что я спросил Витьку, какого хрена он все еще тут, а не в очереди в пивном баре «Славянка». Витька ухмыльнулся и ответил, что таким я ему больше нравлюсь. И мы отправились туда. С Федором, конечно…

…Теперь перенесемся в конец января 1985 года и посмотрим, что в это время у нас происходило. Если брать во внимание общемировую обстановку, то она была стабильна. У нас правил страной Константин Устинович Черненко, в США Рональд Рейган. А вот в нашем институте было повеселей. И даже не в самом институте, а вокруг личности по фамилии Керенкер.

Самая главная и обсуждаемая в наших кругах новость — Керенкер развелся со своей женой Ольгой. Официальная причина развода — несходство характеров. Для установления этого непреодолимого препятствия в супружеской жизни им понадобилось поразительно мало времени, всего полтора месяца. Неофициальных версий о причинах такого решения в нашей общаге ходило много. Только от самого Сереги Керенкера я слышал их несколько.

— У Сталина характер был мягче, чем у нее, — говорил он нам с Федором буквально сразу после развода. — Не характер, а трубогиб.

На следующий день Керенкер под подписку о неразглашении поведал мне, что основной причиной их с Ольгой развода явилось ее неумение вести домашнее хозяйство. Бог его знает, что он имел в виду, говоря «домашнее хозяйство».

— За все годы (!) совместной жизни я ни разу, как следует, ни поел, ни поспал, ни это самое…

— Ладно, про это самое можешь не рассказывать, — остановил я его. — А то я расплачусь.

Я думаю, что Серега Керенкер врал нам, рассказывая о том, какие недоделки в Ольгином характере сделали недолговечным их брак. На эти размышления меня натолкнул старый рояль, стоявший в углу актового зала общаги, на котором бренчали все, кто хоть раз туда заходил. Но никто ни разу не видел, чтобы к нему подходила Ольга. Мне почему-то кажется, что основная причина развода — Ольга не умела играть на рояле!

Со стороны Ольги по поводу развода никаких комментариев не было, во всяком случае, до меня они не доходили.

Но даже не развод Керенкера с Ольгой стал у нас главным событием января — начала февраля. Нет, ребята, развод супругов дело достаточно обыденное. До сих пор, говорят, разводится пар больше, чем женится. Так что разводом никого не удивишь. Мы через неделю забыли бы, что Керенкер вообще был когда-то женат, если бы не одна штука, которую Серега устроил как раз через неделю. Он сделал предложение другой нашей сокурснице — Татьяне Рыжовой из 15-й группы. И она, несмотря на некоторую одиозность личности Керенкера, это предложение приняла…

— Женюсь, мучачос, — объявил нам с Федором Керенкер, появившись в 23-й комнате в первых числах февраля.

Заканчивались двухнедельные каникулы, и мы вот-вот должны были вернуться в аудитории института. Так уж получилось, что ни я, ни Федор никуда в эти каникулы не выезжали, а провели их в общаге, перемежая прогулки по Иванову с походами в кино, а визиты в пивбар скрашивая посещением театра. Нет, честное слово, один раз мы с Федором купились на красочную афишу возле драмтеатра, который тогда был на проспекте Фридриха Энгельса у моста, и взяли билеты на спектакль. И не только взяли билеты, но и пошли на этот спектакль, в котором было все, что интересует молодых людей. Палаточный городок в тайге, мужественные бородатые люди в унтах и комсомольский вожак, который на раз-два убедил мужиков отказаться от водки. Федор ушел с середины, а я храбро дождался финала вместе с остальными тремя зрителями и узнал, что если кто-нибудь сломает в тайге ногу, за ним обязательно прилетит вертолет и доставит его в кремлевскую клинику. Когда я рассказал Федору, чем там кончилось дело, Федор пробурчал, что когда он служил в тех местах, где кедры рвутся в небо, лучше бы ничего себе не ломать. Прилетят комары размером с вертолет, а вертолеты — нет.

А насчет пивных точек, скажу так, знали бы мы, что уже в марте страну возглавит новый лидер — Михаил Сергеевич Горбачев, мы бы захаживали туда почаще. А может, и нет. Для таких походов нужны деньги, а у нас их всегда в обрез было…

— Мучачос, я женюсь, — с порога возвестил Керенкер.

— Опять? — удивился Федор. — Что-то ты зачастил.

— Первая попытка была разминочная, — объяснил нам ход событий Серега. — Но теперь все будет по-другому. Все будет серьезно.

— А Лужина согласна на вторую попытку? — уточнил я. — Или она еще ничего не знает?

— Во-первых, никто про Лужину не говорит. Во-вторых, чтоб вы знали, Ольга оставила себе мою красивую фамилию и откликается только на Керенкер. А в-третьих, мою невесту зовут Татьяна Рыжова.

— Ты что-нибудь понял? — спросил я Федора.

— Он женится на Татьяне Рыжовой, — ответил Федор. — А Лужина по-прежнему Керенкер. Эта Рыжова часом не с нашего потока?

— Если это та, про которую я подумал, то она из 15-й группы, — кивнул я. — С Германсоном учится.

— Очевидно, Сергей решил всех девчонок нашего потока сделать Керенкерами, — философски заметил Федор.

— Не успеет, — с сомнением ответил я. — Раньше надо было браться за них, с первых курсов.

— Вы закончили обсуждение моих невест? — поинтересовался Керенкер. — Я могу продолжить? Спасибо. Значит, так, вечером я сделаю формальное предложение Татьяне…

— Если ты про галстук, — сказал Федор, — то я чем-то его испачкал и для формальных предложений он выглядит не очень…

— …и завтра мы подаем заявление…

— Погоди-ка Серега, — припомнил я один нюанс. — А она была в первоначальном списке кандидаток в твои невесты?

— А что?

— Так была или нет?

— Ну, была. А тебе то что?

— Да мне-то ничего. А вот ты что будешь делать с женой, которая храпит?

— Информация о ее храпе распространялась конкурентками и не соответствует действительности, — сказав эту фразу, Керенкер пошел к выходу. На пороге он остановился и сказал:

— Через три дня я уеду на практику на месяц в Петрозаводск, потом вернусь и мы отпразднуем мое вступление в брак должным образом. Ты, Вальдемар, можешь не беспокоиться, больше я не позволю вычеркивать тебя из списков… награжденных…

Все так и произошло. Или, вернее, почти все так. Серега Керенкер уехал на преддипломную практику, в марте вернулся, и в нашем институте увеличилось количество людей по фамилии Керенкер. У мужской части курса появление в аудитории сразу двух Керенкерш, кроме сдержанных усмешек, других эмоций не вызвало, зато женская община с любопытством наблюдала за женами Керенкера, гадая, вцепятся они друг дружке в волосы или мирно обсудят, что Серега предпочитает есть на завтрак — яйца всмятку или кашу геркулес.

Ничего такого не произошло. Керенкершы, к разочарованию наших девчонок, в упор одна другую не видели. Во всяком случае, в первые дни, а потом, как это всегда происходит, другие события снизили интерес к двум студенткам с одной фамилией, так что их взаимоотношения очень быстро перестали быть обсуждаемой темой.

Как это ни смешно, но на свадьбу Сереги с Татьяной, которая по традиции прошла в ресторане гостиницы «Россия», меня опять не пригласили. На этот раз меня не вычеркнули из списков, а просто забыли туда внести. А Федор был и принес мне оттуда в качестве утешения ромовую бабу. Я отложил ее на утро, но съесть так и не успел, потому что утром в нашу комнату пришел новобрачный, опознал ромовую бабу, и конфисковал ее в свою пользу. После того как Керенкер спрятал конфискат в пакет, у него хватило наглости спросить, почему меня не было на его свадьбе…

С началом весны наша жизнь понемногу успокоилась, волнения, связанные с женитьбами Керенкера постепенно сошли на нет. Не унялся только один человек — сам Керенкер. Он закидал управление по патентованию изобретений торгово-промышленной палаты СССР заявками на свои изобретения. Первое время палата отвечала Керенкеру вежливыми отказами в выдаче патентов, потом, когда он их завалил этими заявками по шпиль над зданием, перестала отвечать совсем.

Кроме торгово-промышленной палаты пострадала и кафедра промышленной энергетики, которой наш изобретатель уделил достаточно много внимания. Он спроектировал несколько типов электростанций, способных по заверению самого Керенкера обеспечить электроэнергией весь земной шар, но в каждом из этих проектов чего-то не хватало. Самой малости, вроде материала под названием платина, из которого должны были, по замыслу Керенкера, состоять основные узлы электростанции. Кафедра промышленной энергетики выразила сомнение, что в нашей стране найдется столько платины.

Единственным изобретением, которое Керенкер довел до ума, был колокольчик, который он повесил на веревочке над дверью в своей комнате. Колокольчик звенел, когда в комнату кто-то входил. Сейчас такие колокольчики висят в мелких лавках и аптеках, а тогда их Керенкер еще только изобрел. Но распространения даже в нашей общаге они не получили по одной простой причине: двери наших комнат при открывании издавали такой страшный скрип, что в дополнительных звуках не было никакой нужды.

Тем не менее работоспособность Керенкера вызывала уважение. Не то чтобы остальные были лентяями, нет, когда было нужно мы тоже могли сутками корпеть над курсовым проектом или играть в преферанс и никто не жаловался. Но так настойчиво, день за днем, разрабатывать свои фантастические задумки, которые к тому же были, как правило, разной тематики, кроме Сереги Керенкера не мог никто. Очень уж довлело над ним желание зацепиться за одну из кафедр института. Честно говоря, я так и не понял первопричину такого всепожирающего стремления любой ценой стать сотрудником учебного заведения, хоть и высшего. Какими-то серьезными преимуществами в моих глазах, эта работа не обладала. Я бы еще понял, если бы Керенкер был местным уроженцем, и ему просто не хотелось уезжать от родных мест, но насколько я знал, родом он был из Белоруссии. С другой стороны это были всего лишь мои взгляды на мировую гармонию, и давно известно: то, что одному представляется истиной, другому кажется абсурдом. У Сереги Керенкера был свой жизненный план и он следовал ему. По своему, конечно.

Можно претворять мечты в реальность неспешно, шаг за шагом, оглядываясь и уточняя координаты, чтобы не сбиться с пути. А можно, как Керенкер, который на поприще изобретательства работал с чудовищными перегрузками, что рано или поздно должно было отразиться на его здоровье. Отразилось в конце апреля, и утвердило для нас вывод, что наука — ремесло коварное.

Серега сам довел себя до ручки. Сам, потому, что Татьяна — вторая жена Керенкера, в отличие от первой жены — Ольги, ни в коей мере не заставляла его шелестеть страницами научных журналов и не тыкала носом в публикации последних открытий ученых всего мира. Совсем нет. Она даже диплом за него писала, стремясь облегчить жизнь мужа. Так что в этом плане от лишнего психологического давления он был избавлен, хотя в то время никто и понятия не имел, что на свете есть психологическое давление.

Основным местом Керенкеровского пребывания была институтская библиотека в А-корпусе. С утра до позднего вечера. Научную библиотеку, что располагалась на проспекте Фридриха Энгельса, между текстильным и химико-технологическим институтами, он тоже стороной не обходил. Саша Романов там его встречал, обеспечивал литературой и даже консультировал в тех вопросах, которые не были связаны с физико-математическими изысканиями. Например, в области музыки, куда Керенкер тоже пытался запустить щупальца, пытаясь изобрести аппарат, который сам бы сочинял кантаты…

…Таким был расклад в один из последних дней апреля, когда вечерней порой в дверь нашей 23-й комнаты кто-то постучал. Мы с Федором сидели на кровати Андрея Германсона и лениво играли в карты на щелбаны и на стук в дверь отреагировали не сразу. Сначала доиграли кон и только потом Федор спросил, кого там принес черт. Ясно было только одно, черт не принес Керенкера, потому тот всегда врывался без стука.

Дверь открылась, и в комнату вошел Женя Ефремов, студент нашего курса, принимавший участие в некоторых предыдущих сериях этого повествования. Хороший парень, которого не испортило даже многолетнее совместное проживание в одной комнате с Серегой Керенкером. Вежливый, тактичный. Одно время, будучи на первых курсах, он увлекся спиртным, вливая в себя все, что могло капать, но к настоящему времени эта детская болезнь под названием «освобождение от родителей» у него прошла, и мы больше не приносили его в 6-ю комнату из ближайшего сквера, где он любил спать, свернувшись калачиком.

— Если ты за сахаром, то он кончился полчаса назад, — сказал Федор. — Если за конспектом по ТМО (ТеплоМассоОбмен), то его забрал Калакин, а если поиграть в карты — присаживайся на тот стул.

— Керенкер сошел с ума! — выпалил Женя Ефремов.

Мы с Федором немного помолчали, обдумывая это известие, потом я ответил:

— Ты с этой новостью опоздал года на три.

— Я серьезно, — накуксился Женька. — Он сошел с ума.

— Ты по каким симптомам ему диагноз поставил? — поинтересовался Федор. — Кидается на людей? Кусается? Как наяву декана видит?

— Ну нет, не настолько все плохо, — твердо ответил Женька. — Просто он качается на стуле, смотрит в одну точку и каждые три минуты, я засекал, речитативом говорит — я сошел с ума.

— И как давно это у него?

— С сегодня. Как пришел вечером из библиотеки, так и началось.

— Переутомился твой Серега, вот и все.

— Вы бы сходили, посмотрели на него, а? — попросил Женька. — А то я боюсь один с ним находиться.

— А где ваш третий квартирант? — спросил я

— Мишка? Он из первачков. Только ночевать приходит, и то не всегда.

И мы гуськом пошли в 6-ю комнату, впереди Ефремов, за ним, стараясь не спешить, мы с Федором. Не знаю, как Федор, а я умалишенных в своей жизни еще не встречал, если не считать Витьку, когда он проходит мимо лотерейного киоска. Но это особый вид сумасшествия. А так, чтобы по-настоящему, иметь с ними дело мне не приходилось, и приобретать опыт такого рода не слишком хотелось. Но и не поддержать Женьку было бы некрасиво.

— К этому давно шло, — поведал нам Женька, пока мы двигались маршем к 6-й комнате. — Как с марта началось, так и идет. Весь день он торчит в библиотеках, а ночью проснешься, Серега за столом над чем-то колдует. Вообще не отдыхает. Любой с катушек слетит…

— Керенкер стал трудягой, — сказал я. — Наверное, все медведи в лесу сдохли.

…Спиртное в рот не берет, — продолжил нас пугать Женька. — Сказал, что от пива его мутит…

— Ты жене его сообщил? — перебил я его. — Или с нас начал?

— Жена в Кинешму уехала, к родителям. Сказала только, чтобы я следил за режимом питания ее мужа и уехала.

— Ладно, разберемся, — сказал Федор перед дверью в комнату с сумасшедшим Керенкером. — Открывай.

Мы вошли в комнату и остановились у порога, рассматривая маленького человека с большим носом, кусающего здоровенный, больше себя, бутерброд со шпротами, причем поглощение бутерброда не мешало ему раскачиваться на стуле вперед — назад. Стул раскачивался вместе с ним, каким-то образом удерживаемый всадником от падения. Обнаружив наше появление в комнате, Керенкер уставился на нас воспаленными глазами.

— Я сошел с ума, — сообщил он, подтверждая слова Женьки Ефремова.

— Случается, — мягко сказал Федор. — Я сам частенько схожу с ума, а уж по понедельникам обязательно. Вот Володя знает. Да, Володь?

— Угу, — подтвердил я. — По понедельникам прямо не знаю, что с Федором делать.

— Вы когда пытаетесь вешать лапшу, хотя бы не моргайте глазенками, — посоветовал Керенкер. — Видно же сразу — пули отливаете. Ничему вас жизнь не учит.

— Учтем, — пообещал Федор.

— Натуральней надо, естественней, — Керенкер перевел взгляд на бутерброд и цапнул его своими акульими зубами.

— Как скажешь, Серега, но вернемся к твоему сумасшествию. Если не секрет, что тебя навело на эту мысль? С виду ты совершенно здоров.

Керенкер перестал жевать и раскачиваться и задумался. Через минуту он помотал головой, пересчитал шпротины на бутерброде и возобновил раскачку.

— Нет, все верно, — сказал он. — Я сошел с ума, мучачос, это установленный факт. Я бы даже сказал — объективная реальность. Вы хотите знать, с чего все началось? Установить истоки моего сошествия? Ваш интерес, как представителей коренного населения общаги вполне понятен. Я сам шизиков не люблю, не знаешь, чего от них ждать…

— Серега, так с чего ты взял, что у тебя повело крышу? — еще мягче, чем прежде, спросил Федор.

— Я не сказал еще? — удивился Керенкер.

— Нет.

— Я встретил двойника.

Федор посмотрел на меня, я на Федора.

— Какого двойника? — спросил я, тоже стараясь говорить нежно.

— Своего, конечно, — ответил Керенкер. — Увидел бы твоего, как бы я понял, что у меня кукуху сорвало?

— Таак, становится интереснее, — сказал Федор и прошел вглубь комнаты. Я на всякий случай присел на стул у входа, а Женька так и остался стоять у порога.

— А чертей или гномов не видел? — уточнил я и плавным движением убрал со стола перочинный ножик.

— Каких еще чертей? — возмутился Керенкер.

— Погоди, Володя, — бархатно произнес Федор. — Серега, что-то я не врубаюсь. Значит, ты встретил своего двойника и решил, что этого достаточно, чтобы сойти с ума?

---

— Мучачос, я в отчаянии, что приходится разжевывать вам элементарные вещи, — с видом величайшего терпеливца, сказал Керенкер. — Кроме вас все знают, что встретить двойника означает скорую смерть. День, максимум два. Екатерина вторая видела двойника, Анна Иоанновна, а Мопассану двойник даже диктовал целые главы его последней книги. Все они откинули копыта через пару дней. Прикидываете, чем дело пахнет?

— Неплохую компанию ты себе подобрал, — оценил я.

— Ну, это чтобы вам понятнее было. Если я скажу, что Вася Пупкин, перед тем как гукнуться, тоже видел двойника, вы же не впечатлитесь.

— Смерть и схождение с ума это разные события, Сережа, — возразил Федор. — Ты давай выбери что-нибудь одно, или сошел с ума, или… того.

На этот раз Керенкер размышлял над сказанным дольше — минуты полторы.

— Вообще-то да, — наконец, согласился он. — Пожалуй, ты прав. Отменяется. С ума я не сошел.

Керенкер сделал было движение рукой навстречу руке Федора, но видимо, вспомнил, чем грозит рукопожатие с этим человеком и руку спрятал за спину. Тем временем, Женя Ефремов, узнав, что его сосед по комнате больше не сумасшедший, успокоился и уселся на свою кровать.

— Хотя, — вновь задумался Керенкер. — Двойника я видел своими собственными буркалами, а это значит, с ума я, как ни прискорбно, все-таки спрыгнул.

К окончанию этой небольшой по размерам фразы Керенкера Женя Ефремов снова оказался у двери.

— Давай теперь обсудим твоего двойника, — терпеливо сказал Федор. — Расскажи консилиуму, где и когда ты его наблюдал, как он себя вел и видел ли его кроме тебя еще кто-нибудь?

— Это я вам, скажу, мучачос, было в полном смысле трансцендентальное явление…

— Если тебя не затруднит, придерживайся, пожалуйста, доступной нашему пониманию лексики, — попросил Федор.

— Ладно. Короче, так. Сижу я в нашей институтской библиотеке, конструирую поливочную машину на гусеничном ходу, как вдруг, сам не знаю почему, поворачиваю голову влево, там, в глубине библиотеки есть ниша, и смотрю на эту нишу. А он оттуда таращится на меня…

— Кто он?

— Двойник. Вылитый я, нос мой, глаза мои, умное выражение лица мое. Все мое. Даже одет, как я. Насчет того, видел ли кто его, кроме меня, — не знаю. Я сразу кинулся бежать.

— Даже книги не сдал? — спросил я. — Там, насколько я помню, библиотекарша — тетя суровая.

— Вы бы слышали, как она орала мне вслед. Такие выражения использовала, что… Вот что значит, работать с первоисточниками…

— Понятно, — сказал Федор. — В том смысле, что ничего не понятно. Ясно пока только одно: если ты продолжишь истязать себя с прежней интенсивностью, будешь видеть не только двойников, но и тройников и даже четвериков.

— Мне кажется, есть смысл завтра провести в библиотеке научный эксперимент, — сказал я, чтобы Керенкер не подумал, что я безразличен к его судьбе.

— Что ты вкладываешь в это понятие? — живо повернулся ко мне Керенкер. — Как он будет выглядеть этот твой эксперимент?

— Не мой, а научный, — поправил я его. — Сядешь на то же место, задумаешься над поливальной машиной и повернешь голову налево.

— Что это нам даст? — спросил Федор.

— Может и ничего, — я придал себе позу маститого мыслителя. — А может, что и прояснится…

Федор с Керенкером пожали плечами, поэтому Женя Ефремов, посмотрев на них, тоже пожал плечами…

С утра выбраться в библиотеку не удалось, у нас с Федором были занятия, а Серега Керенкер появился в институте только ближе к вечеру, причем поначалу наотрез отказался совать свой нос в читальный зал, не без основания опасаясь репрессий со стороны библиотекарши. Пошел только тогда, когда я выяснил, что сегодня в библиотеке работает другая библиотекарша, не вчерашняя.

Прошли в читальный зал, который был, как обычно, пуст, усадили Керенкера на стул, бывший под ним вчера, и дружно посмотрели в нишу, действительно располагавшуюся слева от него. И увидели Керенкеровского двойника. Да, он был там, сидел на стуле и смотрел на нас любопытными глазами. Другое дело, что кроме него, там топтались еще три двойника: мой, Федора и Жени Ефремова.

В нише стоял шкаф с зеркальными стеклами.

Мы негромко посмеялись, все-таки читальный зал, пусть даже пустой — пантеон знаний и, потрепав Керенкера по плечу, пошли к выходу.

— Постойте, — взмолился Керенкер. — Я не все вам сказал.

Женя Ефремов притормозил, а мы с Федором на ходу помотали головами и продолжили движение.

— Двойник спросил у меня, до скольких библиотека работает! — крикнул нам вслед Серега.

— Передай ему, что до 18.00, — отозвался Федор, и мы ушли.

Такая вот история…

К вопросу о двойниках Керенкер больше не возвращался, во всяком случае, в нашем присутствии, но однажды, примерно через месяц после его мнимого схождения с ума, в подземном переходе между А и Б корпусами, я сам увидел двойника Керенкера. Он шел по переходу в компании ребят, судя по наличию у них тубусов — первокурсников, и весело вертел по сторонам большим носом. То, что это не сам Керенкер, я понял только после того, как двойник безучастно прошел мимо меня, чего настоящий Керенкер не сделал бы никогда. Я посмотрел ему вслед и пошел туда, куда шел. О том, что по институту на самом деле бродит его двойник, я решил Керенкеру не говорить. Кто его знает, как он отреагирует? Но Федору рассказал. Федор ожидаемо посоветовал, что мне тоже нужно снижать интенсивность нагрузки на организм, иначе трансцендентальные явления будут с нами случаться чаще, чем нужно. Я согласился с этим, и мы пошли глотнуть пива в пивном баре «Славянский». По пути встретили Витьку, который шел к нам с аналогичным предложением. В общем, все, как всегда.

Тем не менее, можно вполне допустить, что Керенкер действительно повстречал в читальном зале своего двойника, тем более что потом двойника Керенкера видел и Федор, и Витька и кто только не видел. Никакими последствиями для Сереги это не обернулось, жив он и здоров до сих пор. И вообще, говорят, что у каждого человека бродит по земле по семь двойников. Небольшая странность только в том, что из семи копий Керенкера, одного каким-то ветром занесло в наш институт…

…По окончании института Керенкер уехал с женой Татьяной по распределению в подмосковный город Электросталь и, по меньшей мере, три года он трудился инженером на Электростальском заводе тяжелого машиностроения. Потом, я слышал, Серега стал успешным коммерсантом, что, учитывая его способности, совершенно неудивительно. О второй его жене Татьяне практически ничего не известно, впрочем, если она в супружеской жизни подтвердила свое умение играть на рояле и не храпела, то опасаться ей было нечего…

А вот о первой жене Керенкера — Ольге мы были наслышаны достаточно. В основном то, что она большая умница. Когда через год мы были на пятом курсе, Ольга сделала открытие в области теплового баланса процесса горения жидкого топлива. Какой-то коэффициент, за которым наши ученые долго гонялись, она вычислила. На Нобелевскую премию Ольга не вытянула, но, несмотря на это, кафедра химических технологий предложила ей место научного сотрудника. Говорят, она отказалась…

⠀

19.08.2024 г.

Цыганка

Для тех, кто знает Женьку Ефремова, не является большим секретом, что он не самый большой храбрец на свете. Во всяком случае, среди нашего брата — студента. Не то чтобы остальной народ, носивший в кармане студенческие билеты, состоял из каскадеров, но из того, что в жизни боится Женька Ефремов можно двухтомную энциклопедию составить.

На тот случай, если кто-то забыл, кто такой Женя Ефремов, напоминаю — это студент с нашего курса, обитавший в 6-й комнате общаги.

Так вот, Женька боялся многого: простуды, милиции, контролеров в трамвае, темноты, комендантшу Белкину. Весь профессорско-преподавательский состав института по списку. Намного проще перечислить, что он не боялся…

Из того немного, что Женька не боялся, были цыгане. И даже не столько цыган он не боялся, они как-то редко попадались ему по жизни, сколько цыганок. Обычно ведь мы относимся к цыганкам с опаской, как к людям, с которыми дело лучше не иметь. Цыганки, они чем опасны… денежку выцыганят, глазом не успеешь моргнуть. А не дашь им денежку, порчу наведут. Или сглаз. В общем, так напакостят, что будь здоров. Поэтому мы, в массе своей, стараемся, по возможности общения с цыганками избегать.

А Женька нет. Женька до 27 апреля 1985 года совершенно точно их не избегал. Он смело проходил мимо цыганок, и ни одна из них не могла похвастать тем, что выудила из Женьки хоть 10 копеек. Да, именно так, смело и отважно Женька шел сквозь толпу крикливых, причудливо одетых, многодетных женщин, в то время как мы обходили их по дуге. Он сам не мог толком объяснить, почему он их не боится. Вот не боится и все.

Теперь перейдем в 27-е апреля, в день, когда, можно сказать, стартовала эта история. Хотя, что значит, стартовала история? Ничего она не стартовала. Просто в этот день мы узнали о существовании цыганки по имени Зара…

А вообще, мне кажется, для понимания происходящих с нами событий необходимо уточнить одну вещь. Когда кто-то говорит — сейчас я расскажу вам историю, случившую со мной, это будет означать, что в рассказе будут изложены только те эпизоды, которые рассказчик полагает относящимися к этой истории. Но в реальной жизни вычленить одну историю из десятка, в которых мы ежедневно участвуем, невозможно. Все эти истории идут параллельно с той, с которой нас знакомит рассказчик. Параллельно, перпендикулярно, скрещивающе. Они как бы остаются за кадром, но в них мы принимаем такое же живое участие, как и во всем, что нас касается. Может эти истории не такие яркие и не заслуживают того, чтобы о них поведать миру, но они нам тоже скучать не дают, ведь жизнь намного сложней любой, самой захватывающей истории и каждый наш день состоит из множества квестов, идущих к завершению, или наоборот, только начавшихся. Так и в этом рассказе, кроме истории про цыганку, будут обрывки других историй, о которых я упомяну, но до конца не доведу. Где-то поставлю точку. Ну, а что делать? Как только хочешь вытащить рассказ на финишную прямую, как выясняется, что он уже зацепился за другую историю и тащит ее за собой, и если это не пресечь, то рассказ никогда не закончишь…

Поэтому, так… Я изложу основные события апреля — июня 1985 года и, хотя рассказ будет называться «Цыганка», речь пойдет о студенческом бытие в указанный период. Тем более что я, хоть и принимал деятельное участие в этом бытие, цыганку Зару так и не увидел…

…Когда Женя Ефремов влетел в нашу 23-ю комнату, будто спасался от собак, часы показывали 14 часов с несколькими минутами. Мизансцена выглядела следующим образом: Витька сидел на моей кровати и внимательно разглядывал календарик на 1985 год, делая вид, что его интересуют циферки, а не полуголая красотка на мотоцикле. Одновременно Витька пытался изложить своими словами анекдот про чукчу, который он слышал утром по пути в институт, но тщетно — я даже не улыбнулся, поскольку в списке худших рассказчиков анекдотов среди людей, которых я знал, Витька уверенно занимает первое место.

Календарик, кстати, был мой; мне его на новый год подарил Саня Хасидович вместе с несколькими пластинами фруктовой жвачки в благодарность за то, что я познакомил его с баскетболисткой по имени Света. Сашке всегда нравились рослые девушки, он считал, что кроме длинных ног, они обладают харизмой…

Я сидел на кровати Германсона, которая за ним числилась исключительно формально. Он жил с подругой в районе кинотеатра «Великан» и за последние полгода зашел в общагу не более 2-3-х раз, на полчаса, проведать своего брата, который учился на первом курсе и послушать общажные новости, которые, было заметно, интересовали его, как попа гармонь.

Была суббота. Мы с Витькой час назад пришли из института и убивали время в ожидании Федора, который возобновил тренировки по боксу, собираясь повысить свой уровень кандидата в мастера спорта до мастера. Зачем мы ждали Федора? Собирались пойти в ресторан «Турист», недавно открывшийся в живописном месте Иваново на берегу реки Уводь. Ну как недавно… года полтора назад. Целью визита было не то, о чем люди думают в первую очередь, когда слышат слово — ресторан. Мы собирались там встретиться с руководством ресторана на предмет трудоустройства. О том, что ресторан ищет крепких ребят в охрану, сообщил нам Саня Хасидович, который уже трудился там ночным барменом. Дело в том, что в описываемый период времени нам уже до смерти надоели текстильные фабрики Иваново, и хотелось попробовать чего-нибудь более изысканного, чем в качестве рабочей лошади таскать по ночам туда-сюда тяжелую тележку с пряжей.

Итак, я зафиксировал то, что сегодня суббота, а время, которое Женька выбрал для того, чтобы вломиться в 23-ю комнату — 14 с минутами. Способ его появления меня удивил. Женька относился к тем немногим обитателям общаги, которые сначала стучат, а потом заходят. И даже не просто стучат и заходят, а стучат, дожидаются какого-нибудь подтверждения, что их стук услышан, например «Что там за балда барабанит?», и только после этого позволяют себе войти. А тут влетел как астероид.

Я поднял голову для идентификации прибывшего с необычной скоростью визитера, узнал в нем, несмотря на некоторое отличие от него повседневного, Женьку, и не слишком любезно предложил ему закрыть за собой дверь, которую он оставил распахнутой. Я, как и большинство тех, кого я знаю, не люблю распахнутые двери.

Целую минуту Женька боролся с одышкой, что позволило мне не только его узнать, но и, проявив свойственную мне проницательность, догадаться, что с ним не все ладно. У него и так-то обычно вид, будто он в каждую секунду ожидает, что на него свалится кирпич, а тут… Лицо белое, глаза выпучены, волосы всклочены. Кстати, раз уж я коснулся внешности Женьки, то придется в его портрет для большей узнаваемости добавить еще несколько штрихов. Женька небольшого роста, на голову ниже того же Витьки, но ладно скроен, имеет приятную внешность и умные глаза. Волосы у него такие же черные, как у Витьки, но Витька смугл, а Женя бледен. Правда, сейчас лицо его было не бледным, а именно белым. Так напугать человека, еще нужно постараться… Будто с ним за руку призрак поздоровался.

К тому времени, когда я закончил осмотр Женьки, Витька тоже заметил, что-то в комнате, кроме меня появился еще кто-то. Но Витька известный тягомот, до него всегда информация доходит кружным путем. Он даже на военной кафедре начинает вставать, когда уже все присаживаются.

— Что случилось, Женек? — спросил я. — Керенкер приснился?

Вопрос имел под собой основание, потому что многолетний сосед Женьки по 6-й комнате, легендарная личность Серега Керенкер к тому времени съехал с очередной женой на съемную квартиру. Женька засмеялся, но его смех был наполнен такой горечью, что завибрировали оконные стекла.

— Да нет, тут дело похоже посерьезней будет, — высказался Витька, оценив растрепанный вид Женьки. — Тебя отчислили из института еще год назад, а ты только узнал?

С этими словами Витька встал с моей кровати, закрыл дверь и вернулся обратно. Это дало время Женьке вернуть себе дар речи.

— Помните, я говорил вам, что не боюсь цыганок? — задал он странный вопрос.

Я стал вспоминать, говорил он это или нет, а Витька просто пожал плечами. Если запоминать все, что кто-то когда-то говорил, голова треснет — говорил его облик.

— И что дальше? — тем не менее, спросил Витька.

— Так вот, с сегодняшнего дня я их боюсь, — выдал признание Женька.

На нас с Витькой это признание не произвело особого, если не сказать никакого, впечатления, но чтобы поддержать товарища я ободряюще сказал:

— Ну и хорошо, теперь ты такой же, как и мы. Мы все их боимся.

— А как ты понял, что их боишься? — поинтересовался Витька.

Как это понял Женя Ефремов, мы узнали из его небольшой повести, которую он нам поведал, примостившись на краешек кровати Федора. Оказалось, что Женька после занятий наведался в хозяйственный магазин, тот что напротив железнодорожного вокзала и прикупил там небольшую кастрюльку…

— Зачем она тебе? — не удержался я. — В вашей комнате полный набор кастрюлей, только нечего в них варить, стаканов, только нечего из них пить и столько ложко-вилок, которые вы с Керенкером перетаскали из нашей столовки, что из них самолет можно выплавить.

— Серега Керенкер, когда выезжал, забрал их все, — грустно признался Женька, но даже это признание умудрился произнести без упрека в адрес своего бывшего соседа по комнате. Он был единственным из известных мне людей, кто никогда не выказывал неприязни по отношению к Керенкеру.

Из дальнейших Женькиных слов стало понятно, что Керенкер забрал из 6-й комнаты все, кроме обоев. Он бы и обои содрал, но комендантша Белкина их отстояла. Кроме того, Белкина заставила Керенкера вернуть уже разобранные кровать и прикроватную тумбочку, указав ему на то обстоятельство, что приготовленная Керенкером к транспортировке мебель является собственностью общаги. Керенкер, хоть и не сразу, но признал, что упустил это обстоятельство из виду, поскольку за годы, проведенные на этой кровати, совершенно с ней сроднился.

Женька немного помолчал, заново переживая те драматические мгновения, потом продолжил свою повесть.

— Иду я с этой кастрюлькой на трамвайную остановку у жэдэ вокзала, а там, вы же знаете, цыганки. Они всегда в том месте клубятся, табор у них там стоит, что-ли…

— Знаем, — подтвердил Витька. — Это их рабочее место. Дальше…

— А дальше… стою я с кастрюлькой на остановке…

— Да отцепись ты от своей кастрюльки, — посоветовал я.

— Ладно. Стою я на остановке, народу никого. Только я и батальон цыганок. Да мне-то что… Я тогда их еще не боялся. Ну лопочут что-то скороговоркой, я даже не слушаю. Только кастрюльку покрепче ухватил…

— Женя, еще одно упоминание кастрюльки и я тебя выкину в окно.

— Ладно. В общем, жду я трамвай до общаги, вдруг набрасывается на меня одна цыганка в зеленой юбке и красной болоньевой куртке на молнии.

— Прямо набрасывается? — усомнился Витька.

— Угу. Ухватила меня за рукав, я чуть кастрюльку не выронил и давай мне втирать, мол, позолоти ручку, будущее открою. Я молчу, отворачиваюсь. А она уже чуть не обыскивает меня. Думаю, пока трамвай приползет, она мне мозг выклюет, поэтому вырвался из ее объятий и пошел в сторону Фридриха. Крикнул ей, чтобы отвязалась и пошел…

— И что в этом страшного? — не понял я.

— А то, что эта цыганка по имени Зара…

— Она тебе даже имя свое сказала? — удивился Витька.

— Нет, но я слышал, как к ней кто-то из цыганок обратился.

— А когда ты стал понимать по-цыгански?

— Со школы несколько слов знаю, у нас в классе два брата цыгана были, научили.

— Так что цыганка Зара? — спросил я.

— Она мне крикнула, что сегодня я сломаю себе ногу, — понизив голос, сказал Женька.

— Фигасе! — воскликнул Витька. — Да за такое тебе надо было вернуться и нахлобучить ей кастрюльку на башку!

— Погоди, Вить, — поморщился я. — Вечно ты лезешь в бутылку, где надо и не надо. Ну, крикнула что-то в сердцах цыганка, убудет от Женьки, что-ли? Они всегда чем-то грозят, если добровольно не отдать им 50 копеек. Не сглазом, так порчей. Но ты же, Женя, уже большой мальчик и не можешь всерьез воспринимать такие угрозы. Сломаешь ногу… Открою тебе маленький секрет, ногу сломать не так просто, как кажется цыганам…

Женька с сомнением покачал головой и я понял, что он действительно боится цыганского предсказания.

— Правда, Жека, это уже перебор, — поддержал меня Витька. — Цыганки, конечно, неплохие психологи, но уж никак не предсказатели судьбы…

— Ну а дальше, что было? — спросил я.

— Я бегом от вокзала в общагу… За 12 минут добежал.

— Неплохой результат… И сразу сюда?

— И сразу к вам.

— А где кастрюлька? — уличил его Витька.

— Кастрюлька! — застонал Женька. — Потерял! Или цыганка Зара стырила!

— Да ладно, как можно стырить целую кастрюлю, чтобы ты не заметил? — усомнился я.

— Кастрюлю, ха, — усмехнулся Витька. — Они стельки с ботинок у тебя на ходу вынут, ты и не заметишь. Кастрюлю…

Женька совсем поник головой и сидел в такой позе, пока в комнату с загадочным видом не пришел Федор. В руках он держал небольшую эмалированную кастрюльку.

— Тетя Маша, вахтерша, нашла у входа в общагу, — сообщил обществу Федор, поставив кастрюльку на стол. — Какой-то олень потерял. А кастрюлька совсем новая, в хозяйстве сгодится.

Женька медленно поднял голову и стал понемногу оживать.

— Вот этот олень, — кивнул я на Женьку. — Северный.

Федор пожал плечами, словно и не сомневался в том, что кастрюлька у него не задержится.

— Ребята, у меня к вам просьба, — сказал северный олень, и мы, кроме Витьки, повернулись в его сторону.

— Что он сказал? — Витьку всегда поражала тугоухость, когда ему чудилось покушение на его кошелек.

— Женя, давай без предисловий, — сказал я. — Чего тебе надобно?

— Ни у кого из вас случайно пяти рублей не найдется? — спросил Женька хоть и со страдальческим видом, но таким тоном, будто понятия не имел, что существуют купюры мельче пяти рублей.

У меня пять рублей случайно были, но жертвовать я их никому не собирался.

— А если есть, то что? — спросил Федор.

— Нужно отнести их цыганке Заре.

— Кому отнести? — поразился Федор. — Цыганке Заре? Вы что тут, пока меня не было, в табор вступили?

Пришлось мне кратким курсом ввести Федора в курс дела по Женькиным приключениям, прослушав который, Федор отмахнулся от Женькиных проблем, как от мух. Когда я закончил, Женька дополнил свой запрос на пять рублей просьбой кому-нибудь из нас занести эти деньжищи цыганке Заре, потому что эта работа лично для него неподъемна.

— Извини, дружище, — покачал Федор головой. — С цыганками разбирайся сам. У меня и без них забот полон рот.

---

Женька перевел тоскующий взгляд на меня, а секунду спустя на Витьку. Я промолчал, а Витька, у которого глухота прошла, совет выдал:

— Жека, я знаю множество лучших способов потратить пять рублей, нежели отдавать их цыганке, например, подарить их мне, но если тебе непременно хочется, чтобы пятерка перешла в цыганский карман, действуй автономно и не приставай к людям…

На том эпизод, посвященный знакомству Женьки с цыганкой, завершился. Мы выставили его за дверь, и пошли в «Турист».

Теперь, что было дальше. Пришли мы в «Турист» в начале четвертого, и у меня были опасения, что в это время в субботу мы там не найдем никого, с кем можно обсудить тему взаимного сотрудничества, но оказалось, что волновался я зря. Директор ресторана оказался на рабочем месте.

Собственно «Турист» был гостиничным комплексом, в состав которого входили, кроме десятиэтажной гостиницы, одноименный ресторан, бар и парикмахерская. Может, в нем отыскалось бы что-то еще, но времени на полное исследование «Туриста» у нас не было. Под строгим взглядом тетки, по виду администратора, сидевшей за стойкой регистрации, мы сняли куртки, сдали их в гардероб такой же суровой тетке, только постарше и гуськом пошли в ресторан.

Собеседовались мы по одному. В кабинет директора, которого, как мы предварительно выяснили, звали Сергей Николаевич, я зашел первым. Зашел, сказал, кто я такой, он кивнул и махнул рукой на стул у стены. Вопрос, с которого Сергей Николаевич, мужчина лет сорока пяти, начал беседу заставил меня усомниться, что я рассматриваюсь на вакансию охранника.

— Как вы смотрите на то, чтобы вынести столики и сделать летнее кафе на берегу реки? — спросил он, закуривая сигарету и разгребая дым вокруг себя, чтобы не терять меня из виду.

Курил он беспрестанно, одну сигарету за другой. Мне попадались такие люди, не выпускавшие сигареты из рук и едва не падавшие в обморок при глотке свежего воздуха, но этот директор обновил мои представления о возможностях курильщиков.

Я ответил директору, что не против и получил новый вопрос:

— Знаете, сколько мы платим персоналу?

Мне пришлось признаться, что не знаю, но надеюсь узнать у него. Из дальнейшей беседы я узнал, что персонал, включая его самого, получает сущие копейки, поэтому, если я рассчитываю тут озолотиться, то пришел напрасно. Правда, сколько копеек получает лично он, Сергей Николаевич не раскрыл. В конце беседы мне все же удалось извлечь из глубин его памяти, что охранник получает что-то в районе 90 рублей в месяц. Не так уж плохо для студента, но график работы — через день с восьми вечера до двух ночи мне не понравился. Последнее, чем Сергей Николаевич поинтересовался, было: пью ли я. А если пью, то водку или что…

Я всегда умиляюсь, когда слышу такие вопросы: Пьете? Дисциплину нарушаете? Воруете? Спросят и смотрят проницательным взглядом, убежденные, что тот, кого об этом спрашивают, всхлипнет и тут же признается, что он горький пьяница, не красть не может и с детства является злостным нарушителем трудовой дисциплины…

Конечно же, я ответил, что пью только кипяченое молоко. Сергей Николаевич ухмыльнулся, посмотрел на часы и сказал, что ничего против моей кандидатуры не имеет. После чего предложил мне подождать оглашения итогов переговоров в коридоре и пригласить в его кабинет следующего соискателя.

Следующим пошел Федор, а Витька, выслушав мой отчет о встрече с директором ресторана, задумался и через паузу сообщил мне, что кочегар в котельной близ его дома получает 120 рублей при том же графике, что и охрана ресторана. Работка грязноватая, зато кипяченое молоко пить никто не возбраняет.

Я, погруженный в сложные вычисления своих трудозатрат и дохода, если я возьмусь за эту работу, рассеянно с ним согласился и стал приближаться к выводу, что охранять рестораны — это не мое.

В конечном итоге все так и вышло. Мы с Витькой отказались, а Федор, хоть и не все там легло ему на душу, влился в трудовой коллектив ресторана. Забегая вперед, скажу, что влился он на целых полтора месяца, но это как раз та история, которую я опущу.

Витька поехал к себе домой в Воробьево, а мы с Федором пешком вернулись в родную общагу. Время было часов шесть вечера — начало седьмого, а в это время в общаге всегда что-то происходит. Рейды преподавателей по комнатам, брожение народных масс по коридору перед вечерней дискотекой, банкеты, несмотря на облавы, в каждой второй комнате. Суббота, вечер, что вы хотите… Не уверен, было ли где-нибудь, пусть даже в самой золотой общаге, иначе.