Бесплатный фрагмент - Странные люди

Тапочки Бога

Я очутился в гостиной у Бога.

Кофе у кресла, компьютер включён.

Пусто, лишь тапки стоят у порога.

Вышел хозяин, работает Он.

Тапки отличные, с виду приличные,

Только вот жмут мне они, как тиски.

Видно, Создатель стопой безразличною

Месит миры, завязав их в узлы.

А я человек. Мне бы туфли не ношеные,

Чтобы с запасом, и мягкий носок.

Богу — терпеть. У Него они кожаные,

Прочные. Словно второй позвонок.

Левый истоптан сильней, чем подкованный правый.

Видно, туда Он всё время сворачивал —

В те берега, где грехи и расправы,

В то, что Ему человек наворачивал.

В тапке под пальцем забилось по камешку —

Детские слёзы и чьи-то проклятия.

Стёрли до крови, до самого мякиша,

Но не разжать мне ничем их объятия.

Влезешь в них сам — и пойдёшь, неприкаянный,

Шаркать вдоль края небесного пастбища.

Бог — лишь скиталец навек опечаленный,

Ищущий место для вечного кладбища.

Бог-завхоз

На складе, где лампы дрожат под сырым потолком,

Где пахнет извёсткой, трухой, кислым потом,

Бог в телогрейке, с измятым в кармане блокнотом,

Обходит ряды с фонарём-колобком.

Он щурится, впившись в наклейки, в заплывшие бирки:

«Петров. Тридцать пятый. Отжившая, склизкая гниль.

Списан. Смирнов. Сорок второй. В одних дырках.

В утиль».

Вскрыл короба, морщит нос: «Ну и вонь…» —

И грузит просрочку в мешок, что принёс за спиной.

Там чьи-то надежды, мечты, безнадёжная бронь —

Всё в общую кучу под сдавленный вой.

Штаны его ватные, в бурых пятнах мазута,

Шуршат, задевая коробки, тюки.

На складе не судьбы, а просто подвальная смута,

Консервы и банки, зажатые в божьи тиски.

Метла его бьёт по цементной, удушливой хляби,

Сгребая опилки, обломки, засохшую кровь.

Мы здесь на поддонах — забытые в саже и накипи,

Но вышел весь срок. Без молитв и без слов.

Он курит, присевши на ящик тушёнки,

А куртка протёрта в локтях до засаленных дыр.

Глаза — как две мелкие ледобурные лунки.

Он просто работает. Чей-то извечный кумир.

А мы — провиант. Мы — килька в томате,

Что вздулась и лопнула, в ней перегной.

На каждой душе — клеймо о цене и о дате,

В графе где «Творец» — скупой «Выходной».

Он встанет, допьёт свою пресную жижу,

Поправит ремень, сплюнет густо на пол.

И мы так и будем лежать — всё тише и ниже,

Не списанные, не внесённые в протокол.

И свет тихо гаснет. И сторож на вахте уснёт.

И мы будем тихо, впотьмах, стареть и крошиться,

Пока Бог-завхоз в свой новый обход не придёт

И не выведет акт: «Всё в расход. Прости — и простится».

Бог в хрущевке

Бог живёт в обветшалой, облезлой коробке,

Где вспучило пузыри застарелых обоев.

Он мешает заварку в щербатой сиротке,

Привыкая к земному мирскому устою.

Он пытался платить, только в банке — затор.

Терминал не глотает бездонную вечность.

И кассирша, взирая на Бога в упор:

— Оплатите хоть часть! Где у вас человечность?

У Него в кошельке — только звёздная пыль

Да забытые сны, что осели на донце.

А снаружи доносится курица гриль,

И в асфальте закатано древнее солнце.

Пыль на сером окне пролегла полосой.

Бог подул — и в туманностях вспыхнуло пламя.

Он не хочет чудес. Он, усталый и злой,

Просто мается в кухне своими делами.

Сквозь картонные стены — визжащая дрель,

Детский плач за стеной и соседская склока.

Он не может накинуть на это шинель,

Человечество рядом, но Ему одиноко.

В их подъезде темно, как в начале времен.

Бог встаёт на скамью, поправляя патрон.

Он — электрик, завхоз, управдом, инженер,

Вкрутит лампочку в мир — и пойдёт на балкон.

Там, в завалах тряпья и застывшего льда,

Среди лыж и гвоздей — прах старинных эпох.

Всё, что свалено в кучу в былые года,

Кто воскреснуть в истории больше не смог.

Он копается в хламе, не зная зачем,

В грудах ржавого лома и вечных проблем.

А за стенкой упрямый патруль МЧС

Шлёт свой SOS, угодивший под божеский пресс.

Он не выйдет отсюда. Здесь нету просвета.

Здесь Его всё: вера, любовь и тоска.

Если в тёмном подвале есть капелька света,

То она золотится в прорехе носка.

Он просто здесь есть. И в этом спасенье.

Не в пышных обрядах, не в медном кресте,

А в том, что старик варит дома варенье

И терпит нас всех в городской тесноте.

Бог сосед

А за стенкой, в такой же кривой «распашонке»,

Проживает старик. Тоже выпивший, тоже седой.

Он храпит по ночам, и вонючей и едкой зелёнкой

Мажет язвы миров, захлебнувшись людскою бедой.

Между ними — лишь шлак. Арматура и пласт штукатурки.

Не сойтись, не обняться, не выпить вдвоём в тишине.

Только видно, как Тот запускает с балкона окурки,

И бормочет «прости и прощай» отдаленной жене.

Иногда постучит в радиатор: «Петрович, завязывай плакать!

Твои слёзы в моём унитазе — вселенский потоп».

И замрёт на минуту проклятая зимняя слякоть,

И накроет двоих тишина — как венец, как окоп.

Почтовый ящик Бога

Он спускается вниз по облупленным маршам. Утро.

Ряд почтовых коробок — голодные пасти птенцов.

Письма серой лавиной из жестяных челюстей, смутно

Выпадают на кафель — молитвы и сор дураков.

Здесь «спаси» на обрывке тетрадном, в линейку, соседском,

Здесь «Господь, исцели» на клочке от рекламных листов,

Рядом — скидка на спирт и мольба в лепетании детском:

«Чтобы папа не пил». Слишком много — Бог принять не готов.

Разбирать этот тлен… У Него на сегодня — печенье,

Крепкий чай и балконный, в малиновой копоти, час.

Он берёт лишь квитанцию: ток. Начисление. Пенье

Той сверхновой, что вдребезги — вышло совсем не про нас.

А листовки летят по ступеням, как блёклые птицы,

Разбиваясь об окна, предвестники малых сует.

И соседское «сжалься» к тапкам Его прислонится,

И потянется следом — как в дырах затасканный плед.

Разговор с Богом

Он выходит курить на балкон, где под ржавой перилой

Вся планета, укрытая слоем густых облаков.

Под ногами — подшивки газет и засохшее мыло,

И скелеты несбывшихся, скомканных слов.

Я стою у порога: «Скажи мне, Петрович, за дверью,

За картонной стеною — в чём смысл этой вечной возни?

В чём секрет суеты, всех метаний и скудных поверий?

Ну хотя бы одну, хоть малейшую искру метни!»

Затянулся тут Бог, и пепел летит на парковку,

На прохожих, на крыши, на серый кирпичный уют.

Он глядит, как тускнеют внизу фонари-двухходовки,

И как тени в подъездах свою волокиту несут.

— Смысла нет, — говорит Он, стряхнув эти мёртвые звёзды

На капоты машин, на затылки слепых дураков. —

И Меня тоже нет. Ты придумал и стены, и гвозди,

И патрон в голове, и тяжесть Моих башмаков.

Нет ни храма, ни неба. Лишь ты в этой тесной хрущёвке,

Сам себе и судья, и завхоз, и распятый пророк.

Я лишь миф в этой старой, застиранной миром плащовке,

Твой невыплаканный, до костей пробивающий рок.

Он бросает бычок. Тот летит во вселенскую пробку,

Оставляя в зените полоску сухого хвоста.

Ты один. И глядишь в эту чёрную, душную топку,

Где внутри тебя — гул. И святая твоя пустота.

На кухне

Захожу я на кухню. Всё то же: заварка, посуда.

Только зеркало в тёмной прихожей внезапно — провал.

Я смотрю — а оттуда, как дым из иного сосуда,

Тот же дряхлый старик на меня одиноко взирал.

Это я варил гречку, пил чай, ел печенье,

Это я выходил на балкон, и я стряхивал вниз.

Я же вкручивал лампы, вбирал за стеною мученья,

Это я — просто плоть, чей хребет — это зданья карниз.

Бога нет. Только стены стоят в пузырях,

Есть гудящий в коленях потоп и листовочный спам.

И моя тишина в заколоченных пустырях,

Где я сам себе свет, сам себе рай и свой храм.

Дуэнде панелек

Нож зазубренный в кулаке. Паштет роскоши.

Мажу хлеб бытия — пластилина полуденный дар.

На кухне тараканной, под сором оплошности,

Пляшет серых дуэнде настойный загар.

Оловянный их шепот: пьют кефир, валерьянку и горькую.

Им не страшен мой крест, им не в тягость святая вода —

Она выдохлась в пластике, скомканном под конфоркою,

Там, где чеки и пыль собирались комками, года.