Бесплатный фрагмент - Стеклянная сказка

ПРОЛОГ

Эта невероятная (не побоюсь столь громкого слова) история произошла много лет назад в новогоднюю ночь, которую одни будут помнить до конца времён, а другие даже не вспомнят. В пору морозов я и теперь просыпаюсь от засевшего в памяти, сказочного стука топора… Впрочем, что за интерес моему дорогому читателю наперёд знать подробности, какие даже меня уводят с правильных мыслей?! Отложив эпилог до подобающего момента, я, если не возражаете, начну с просьбы. Надеюсь, она не выставит меня в дурном свете писаки-эгоиста, но таково скромное желание автора. Так вот, предвкушая праздничную суматоху подобных вечеров, давайте вспомним, как, будучи детьми, мы пачкались смолой, перевешивая с места на место ёлочные игрушки; как рисовали открытки, а затем находили среди мишуры и огней что-нибудь «от всего сердца» (пусть не всегда желаемое); как лежали под наряженной ёлкой, смотрели на неё снизу вверх и мечтали.

А спину кололи осыпавшиеся иголки.

1. ГЛАВА О СГОВОРЕ СЛУГ

Аня проснулась от оклика полной, косолапой женщины и не издала в ответ ни звука. Пушистые ветви ели спрятали девочку от плясок теней, блуждающих по стенам имения. Фонарный свет заглядывал в каждое окно, высматривал, выискивал. Он утекал вверх по коридору, туда же удалилась нянечка. Аня осталась одна в просторной комнате, пропитанной запахом хвои, загромождённой стульями и сервированным столом. Ёлка была увешана свечами, она безмолвно ждала часа загореться от макушки до основания. Последние мгновения жизни в помпезности человеческого торжества… Аня сочувствовала дереву и ласково поглаживала ещё мягкие зелёные ветви. Под весом игрушек они клонились к полу. Минувшим вечером ёлку украсили десятки искрящихся шаров. Это были самые дорогие стеклянные игрушки, о каких мечтал каждый ребёнок за окнами имения, каждый, но не Аня.

Наверное, стоило сразу рассказать Вам о мечте маленькой девочки, но, уверен, в нужный момент мне удастся раскрыть эту тайну. На то ведь я и писатель, верно? Итак, продолжим.

Разговор из дальней комнаты остановил Аню перед лестницей. Она затаилась в дверях, дождалась, когда беседующие разошлись, и мышонком побежала наверх.

Горячий воск струился по подсвечникам, предвещая долгую, тёмную ночь. Бесснежные сумерки принесли с собой мороз, и седовласый дворник, расчищавший ворота, прочувствовал его всем уставшим телом. Анне было жаль и старика. Она приложила ладонь к обжигающему стеклу, вздрогнула, но руку не оторвала. Девочка простояла так, пока дворник не закончил работу. Скоро в его сарайчике на заднем дворе зажёгся свет. То набирая яркость, то затухая, керосинка прогорела меньше минуты, и всё это время старик копошился возле громоздкого ящика с инструментами, различимого в окне. Когда с грохотом захлопнулась крышка, щели сарая очернила ночь.

Анне было двенадцать, и все слухи, витающие в черте имения, рано или поздно доходили до неё. Когда отца девочки, советника при кабинете министров, увлекали хлопоты, маленькая наследница дома становилась столь тихой, что слуги ласково дразнили её «хвостиком». Аня бродила за ними тенью, робко подслушивала, подсматривала. Кроме отца, близкой родни у девочки не было, семья же имелась — люди, трудящиеся на благо их имения. Таковых с Аниного рождения насчитывалось четверо: уже упомянутые мной нянечка Антонина и дворник Евпатий (бывший, помимо прочего, садовником, истопником и ключником), а также повар Пётр и молодая горничная по имени Дарья. Прочих слуг, вроде трубочиста или плотника, нанимали по необходимости, и Аня долго привыкала к новым работникам. Как правило, они так и оставались для неё чужаками, которые однажды уходили и впредь не возвращались. Другой мир, тот, что существовал за стенами имения, виделся девочке слишком нечестным. Она знала о реках, протекающих по далёким землям, и о дорогах, уходящих за горизонт, слышала о диковинных нарядах, но тот мир забрал у неё старшую сестру, а потому он так и остался для Ани плохим местом. Девочка ненадолго задумалась о ней, уже лёжа в кровати. Мгновение, когда голубые глаза красавицы осветили их прогулку, было последним впечатлением Анны о сестре, однажды исчезнувшей без следов и объяснений.

Ночь выдалась ясной. В доме предполагалась абсолютная тишина, но девочка долго отгоняла от себя шёпот стен, сущность которого не воображала. Лишь когда сон окончательно ушёл, Аня поняла, что голоса извне столь же правдивы, как и её дыхание. Звуки доносились из коридора и рассеивались по пространству имения. Большинство комнат было заперто, через щели дверных замков виднелась чахнущая, укрытая простынями мебель. Бьющий сквозь шторы полумесяц раскрашивал её призрачными штрихами. Он то прятался за клубы дыма, то вырывался из них; полы скрипели не от шагов — от старости и мороза. Из-под дверей струилась дымка тяжёлых вздохов времени. Весь второй этаж был погружён в дремотную черноту, внизу же четверо людей дождались, когда часы пробили полночь, и цепочкой утекли в гостиную.

Пламя свечей подрагивало под невидимой рукой сквозняка, встрепенувшего края скатерти. Потайной лаз в полу явил себя облаком пыли. Стянув с люка ковёр, старик Евпатий нарочито прокашлялся, на что горничная поджала губы, но смолчала. Первым в лаз спустился крепкий пышноусый повар, за ним женщины и, наконец, дворник. Прежде чем исчезнуть в темноте, старик ненадолго задержал глаза над полом. Покачивающийся колокольчик на ёлке говорил с ним. Они смотрели друг на друга и понимали друг друга. Затем порыв рассеялся, маленький жестяной язычок в последний раз стукнулся о стенку, и колокольчик замолчал. После благодарного кивка дворник опустил крышку лаза. Дрожащее мерцание свечей утекло под пол.

2. ГЛАВА О СОЖЖËННОМ ПИСЬМЕ

Скрип древесины ещё не утих, когда Аня робко прошмыгнула в гостиную. Проход в люк не поддался ей; только припав к щелям, девочка разглядела между сбитыми досками шпингалет. Про погреб, где когда-то хранили картофель, Аня часто слышала между разговорами, но на её памяти помещение стояло без дела. Подобных мест в имении было предостаточно, чтобы она не придавала им значения, вот девочка и не придавала. Всё приходило в её жизнь само собой, Аню это коробило, но чем сильнее она мечтала о тишине, тем громче становились её новые игрушки. Мороз нарастал, псы в соседском дворе тоскливо выли о минувшей осенней охоте и о первом снеге, что припорошил подмёрзшие рытвины; в собачьих ушах ещё не утихли голоса перелётных птиц и грохот ружей. Аня сняла со стены один из подсвечников и озолотила светом отцовские портреты. Статный советник гордился каждым своим шагом, любым действием, будь то наколотая куча дров или удачная вылазка по грибы. Художникам не приходилось приукрашивать его достижения, привирали они разве что по части внешности: седых прядей и морщин от тоски по исчезнувшей дочери мужчине хватало в жизни, на полотнах он всегда выглядел моложе.

Аня умилённо сощурилась. Свет расплескался по столу, и в глаза девочке бросилось письмо, лежащее поверх конверта. Она пробежалась по тексту, покраснела, после чего, скомкав бумагу, швырнула её в камин. Берёзовые поленья долго сохраняли жар; языки пламени облюбовали письмо, вычернили его, и буквы рассыпались в искрящемся вихре огня. Вмиг растаявшие строчки отозвались в сердце Ани трепетом. Прежде её письма исчезали с того же места под ёлкой, где она их оставляла. Детские мечты исполнялись в точном порядке; Аня знала, кто приносит ей желанные игрушки и сладости, но всегда смотрела на отца и слуг с удивлением. Она никогда не просила многого, порой всецело полагалась на намёки, лишь бы погреть души заботливых домочадцев. Последнее на данный момент письмо было другим, на листе рябило будто сгоряча написанное замечание: «Неужели у этого праздника нет власти найти мою сестрицу? Большего мне не нужно».

3. ГЛАВА О ТАЙНОМ ЛАЗЕ

Колокольчик на ёлке дважды качнулся и, словно от испуга, застыл на боку, когда Аня заметила его. Посчитав, что причина в сквозняке, девочка перевела внимание на люк, вилкой отодвинула шпингалет и замерла над выдыхающей сырость чернотой. Верхние ступени лестницы обжигались о свечное томление. Их сколачивали под взрослого человека; Аня взболтала ногой пустоту, перехватила подсвечник так, чтобы свободная рука обвила в локте верхнюю ступень, и вытянулась во весь рост. Подобным образом она повторила каждый последующий шаг. Разросшаяся паутина таяла при малейшем касании огня. Внизу девочка отряхнулась, подняла свечу над головой, и сердце замерло. В погребе не оказалось ни души. Влажная земля была усеяна следами, они накладывались друг на друга и исчезали у позеленевших стен. Аня попятилась к лестнице. Её испугала неизвестность, испугал порыв ветра, что эхом завибрировал по дому, а маленький колокольчик с ёлки снова нарушил царившую в имении тишину. Бросив подсвечник под нижней ступенью, девочка покарабкалась наверх.

Часы по-прежнему отматывали первые мгновения после полуночи, а стол в гостиной поблёскивал серебряной посудой. Покинув погреб, Аня поспешила вернуть всё на свои места. Позабытая внизу свеча укорила её, девочка потянулась к крышке, но лишь всколыхнула пальцами иллюзорную пустоту. Из ямы забил ярко-жёлтый луч. Его жар подпалил мебель; сияние угасло, как и появилось, неожиданно, после чего на окнах застыло отражение иного времени. Из коридора выплыли силуэты незнакомцев. Витающая в воздухе дымка подсвечивала их и всё окружающее серебром. Аня попыталась ущипнуть себя за плечо, но призрачное тело более не принадлежало ей. Другие странники времени не знали, что за ними следят. Девочка попятилась к окну, и стены гостиной рассыпались в клубах снежного вихря. Аня очутилась на людной площади.

Ярмарка стояла в разгаре, как и сам день — вьюжный и тёплый. Снег не успевал залеплять ароматные баранки на прилавке, их мгновенно скупали. Пухлый бородатый сапожник заказал у лавочницы полдюжины этих золотистых кругляшей и, дабы не дразнить голодных собак, спрятал их под тулуп. Ел он неряшливо: крошки летели во все стороны. Когда мимо его телеги пронеслись четверо слуг из имения советника, толстяк только и успел, что завалиться на спину и с полным ртом запричитать. Путники удрали переулком, горожане всё видели и надрывали животы от смеха. Незримой для всех оставалась одна Аня, и девочка поверила в цену своих желаний. Не чувствуя ни холода, ни хрустящего снега под ногами, она в чём была — пижаме и тапочках — потрусила за домочадцами. На сей раз строй замыкал Евпатий, в его левой руке звенела связка ключей, один — большой, с узорчатой головкой — он держал наготове.

Ближе к окончанию переулок так сильно сужался, что конные экипажи объезжали его стороной. Они уносили с собой запахи яств и голоса бурного забытья; некоторые гнали во весь опор, другие тащились как минутная стрелка часов, дорого обходясь беззаботным пассажирам. Извозчики правили уверенно, им была известна каждая кочка на пути. В горожанах они издалека подмечали постоянных или возможных клиентов, таким людям мужики фальшиво улыбались, усмиряли перед ними прыть лошадей. На других они поглядывали с пренебрежением, подобные прохожие были для них помехой. Скрип колёс прижимал к дворам Аниных слуг, они в один голос ворчали, поддерживая друг друга на скользких мощёных отмостках, и с каждым шагом ключ в руках дворника золотился всё ярче. Девочка по-прежнему держала дистанцию, хотя смирилась с дарованной ей чудом привилегией. Или же проклятием? Аня уже не гадала — было то сном, наваждением или даром прозрения, она всё равно не могла ничего изменить. Ключ в руке Евпатия не выходил у девочки из головы, таким знакомым и неизвестным он ей казался. Впереди, у ворот гостевого дома, кряхтел невысокий лохматый старик. Чилижные прутья на его метле стёрлись, бедолага махал почти голым черенком по петлям, смахивая с них заледеневший снег. Нащупав за пазухой карманные часы, Евпатий первым проявил к привратнику почтение:

— Мир тебе, брат по ремеслу, прости за странный вопрос, но не видал ли ты эту барышню? — на последнем слове Евпатий раскрыл часы, и портрет голубоглазой красавицы на их корпусе вытянул лицо привратника.

Попятившись, старик огрызнулся: «А не с Красиловской ли вы богадельни? Я им должок вернул, так и знайте, и нечего тут выискивать!»

Гости в недоумении переглянулись. По-кухарски побагровевшее лицо повара и нетерпеливый озноб Евпатия усмирили упрямца, от страха тот осип. Горничная Дарья за компанию бросила взгляд вниз, такова была её позиция: молчание — золото. Растерялась и няня, она жалостливо поднесла портрет к горбатому носу привратника, и старик заблудился в воспоминаниях. У черты дома колобродили жильцы. Рассеянно пригладив лохмы, страж отложил метлу, проверил, что никто со двора его не хватился, и взял слово:

«Эта история — имела она место быть, или её нашептала мне полночная метель — произошла здесь, в Петербурге, в морозный сочельник шестого января тысяча восемьсот восемьдесят третьего года. На Невском проспекте с раннего утра было не протолкнуться. Экипажи знати не давали друг другу проезда, и бедняки со всех уголков города почтительно кланялись им от начала улицы до ступеней Александринского театра. Дальше полиция нищих не пускала, гнала их прочь, браня также седого дворника, который то и дело норовил сунуть метлу под ноги достопочтенных господ. Старик не оговаривался, бормотал: «Виноват, сударь», — ему нужно было кормить семью. Эти же слова он по привычке бросил богато одетой молодой женщине, склонившейся над ним с улыбкой, но сразу же покраснел и неохотно взял протянутую ему монету.

Незнакомка затерялась в толпе. Среди первых лиц Петербурга она осталась в тени своей добродетели, и никто не вспомнил бы о самом существовании этой красавицы, не появись она в одной из верхних театральных лож. До начала представления ею был увлечён весь зал. Молодые офицеры и их легкомысленные невесты, богатые вдовы и облысевшие генералы, графы и графини — на мгновение все эти люди обратили взоры к таинственной незнакомке, которую подобное отнюдь не смущало. Не считая молоденькой светловолосой служанки, с ней не было ни души. Девица отчаянно боролась с дремотой; барышня не обременяла её капризами, и когда под аплодисменты зала на сцену вышел ведущий представления, служанка в испуге схватилась за грудь.

Прежде державшаяся гордо и непринуждённо, от возбуждения Незнакомка привстала. Ведущий поклонился, громогласно протянул: «Представляем вашему вниманию новую пьесу Александра Николаевича Островского…» — после чего, гордо смахнув со лба светлые локоны, удалился. Козни Аполлона Окоëмова были отвратительны. Донжуан жил ради денег, а заворожённая им супруга Зоя покорялась воле мужа до последней копейки. Однако «красавец мужчина» всё равно её оставил.

«Променял на другую! Какой гнусный человечишка!» — голос из зала обескуражил актёров, но они быстро опомнились и доиграли спектакль до конца. Оваций не было. Зрители расходились в недовольстве; комедия показалась им сухой, заурядной. Но как же блестели в те минуты глаза Незнакомки… Отчего она так переживала? Почему её грудь колыхалась от вздохов, а на сценического прохвоста Окоëмова несчастная смотрела с горечью? Ох, сколько людей пыталось это понять, покидая вслед за красавицей Александринский театр. Лишь раз она оглянулась на толпу, взором охватила её целиком, не рассматривая отдельные лица, и была в том взгляде честь, какую не могли поколебать ни усмешки, ни сожаления. С нежностью барышня взглянула только на свою служанку, с которой минуту спустя затерялась среди многих и многих других экипажей.

О ней ещё долго судачили. Одни говорили, что эта молодая женщина была младшей дочерью графа Н., обманутой мужем, подобно сценической Зое, и с позором покинувшей Москву. Другие видели в ней графиню Марью Васильевну К., после смерти супруга ушедшую в монастырь. Третьи… Не хватит страниц, чтобы описать все догадки, какими в тот сочельник тысяча восемьсот восемьдесят третьего года развлекала себя знать Петербурга. Да и стоит ли?

Я был там, видел эту барышню так близко, что до сих пор помню терпкий запах её новых кожаных перчаток. Она протянула мне монету, когда я счищал со ступеней театра снег, — единственная добрая душа, так и оставшаяся для всех Неизвестной».

Привратник вытащил из тулупа кошелёк и позолотил белёсый пейзаж переулка. Заветную монету он показал гостям всего на секунду, после чего вернул её назад. Евпатий взмолился:

— Что с ней стало? Скажи, есть ли надежда теперь найти ту барышню в городе?

Старик поджал губы:

— В прошлом месяце встретил я её служанку, девчонка слонялась по рынку. Между делом разговорились с местными извозчиками, они уверяют, что служанка заглядывает туда по вторникам и четвергам. Экипажи у неё не в почёте, приходит и уходит девчонка на своих двоих, даже если поклажа нелегка. Узнать её можно по немудрёным приметам: маленькая, зеленоглазая, светлые волосы, одета не бедно и не богато. А уж барышня с театра… она, как известно, никому более не встречалась. Была — и нет её…

4. ГЛАВА О ПРИБЫТИИ В ДОМ РОЗ

Аня подбежала к няне и с призрачными объятиями провалилась в её поясницу. После откровения горбоносого привратника туман побагровел, всё перемешалось в вихре яркого света. Когда девочка открыла глаза, заснеженный переулок сменился тлеющим в отсветах подземельем. Вдоль каменных стен рдели редко размещённые лампады. Фитили в них утопали в масле и горели ярко, но перед идущими вдоль туннеля простирались лишь тени да шёпот. Евпатий и другие слуги появились из темноты и исчезли в ней же. Худощавая фигура в плаще, ведущая их, с тревогой озиралась по сторонам. Гости подгоняли её, поочерёдно поглядывали на часы с портретом, и бредущая в хвосте Дарья досадовала: «Ох, времени всё меньше. Успеть бы, пока колокольчик снова не унёс нас назад». Аня расслышала эти слова и увязалась за девушкой. Они всегда ладили, были точно две сестры, ничего друг от друга не скрывающие. Горничная говорила мало, Аня ещё меньше; няня командовала обеими, болтая за троих.