электронная
90
печатная A5
301
18+
Из Эстонии с приветом

Бесплатный фрагмент - Из Эстонии с приветом

Объем:
110 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-3518-1
электронная
от 90
печатная A5
от 301

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пушкинская мозаика

Автопортрет Пушкина

Эстонский предок Пушкина

Как известно, Абрам Петрович Ганнибал, прадед Пушкина, в 1741 году из своего имения Карьякюла переехал в Ревель, где долгие годы проработал на должности обер-коменданта.

Родным языком ревельцев и карьякюльцев был эстонский.

Да и сами они были эстонцами.

Но притворялись то немцами, то русскими.

А между собой беседовали по-французски.

А. П. Ганнибалу это не нравилось.

Заслышав где-нибудь иностранную речь, он моментально чернел от гнева.

Ну а поскольку слышать ее обер-коменданту приходилось повсюду, то современники не черным его и не видели.

Так родилось досадное историческое заблуждение о том, что А. П. Ганнибал будто бы вовсе и не эстонец, а… арап!

На этом основании правнука Ганнибала, Александра Сергеевича Пушкина, эфиопы зачислили в ранг своих национальных поэтов, а у эстонцев, напротив, его стихи даже в антологию эстонской поэзии не включены.

Вот такая вышла петрушка!

Теперь, когда выяснилась истинная причина, побудившая историков усомниться в эстонском происхождении А. П. Ганнибала, у эфиопов нет никаких оснований примазываться к славе Пушкина, а эстонцам следует подумать об установке на площади Свободы памятника почерневшему от гнева Ганнибалу или его прославленному правнуку.

Нянино горе

Няня великого поэта, Арина Родионовна, жила далеко от Ревеля и Карьякюла, поэтому по-эстонски не говорила. Даже по национальности не была эстонкой.

Это не мешало ей слыть хорошим человеком, но приносило много горя.

Чтобы изучить эстонский язык, она стала прибегать к гипнозу.

Для погружения в гипнотический сон няня использовала специальное устройство — веретено.

Но из-за отсутствия магнитофона дело шло плохо.

В итоге, продремав полжизни «под жужжаньем своего веретена», няня так и не выучила ни одного эстонского слова.

Чтобы утешить няню, Пушкин частенько предлагал ей: «Выпьем с горя!»

Кружку при этом он прятал у себя за спиной и подначивал: «Где же кружка?»

Арина Родионовна принималась искать, переворачивала полдома. Наконец серчала, что опять-де кто-то из экскурсантов умыкнул экспонат с посудной полки.

И тут Пушкин — бах кружку на стол: «Наливай!»

Ох и весело же им потом было!

Именно для няни, чтобы она порадовалась успехам  воспитанника, Пушкин с раннего детства приучился переводить свои стихи и прозу с эстонского на русский язык.

И, судя по «Евгению Онегину», достиг в этом нелегком деле фантастического совершенства.

Друзья Пушкина

У Александра Сергеевича Пушкина было много друзей.

Некоторые из них не были эстонцами.

Впрочем, последнее требует уточнения.

В приводимых ниже очерках я почти не затрагиваю национальной темы, полагая, что любопытство интересующихся ею читателей хотя бы отчасти удовлетворят примечания, даваемые мной в конце каждого очерка.

Пущинский колокольчик

Прадед Ивана Ивановича Пущина, Иван Пущин, имел привычку углубляться в одиночку в пущи и пропадать там по несколько дней кряду.

Няньки, бабки, тетки, дядьки разбредались в поисках Ивана на много верст окрест.

И тотчас же терялись сами.

На их поиски приходилось созывать родственников из соседних деревень.

Те тоже терялись.

Так бы весь род с челядью и приказчиками в пущах и затерялся.

Но однажды кто-то умный предложил вешать на шею прадеда и всех его потомков колокольчики.

Каждому свой. Чтобы по звуку можно было отличать, кто где в данный момент бродит.

Обладая недюжинным музыкальным слухом, Пушкин очень хорошо помнил звук колокольчика своего лицейского друга Ивана Ивановича. Сколько раз этот тонкий звон позволял ему без труда отыскивать Пущина при играх в жмурки!

Какова же была радость поэта, когда знакомый колокольчик огласил заснеженный двор затерянного в лесах Михайловского!

«Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик озарил», —

вспоминал поэт позднее.

Перед его мысленным взором проплывало расплывшееся в улыбке лицо лицейского друга, звенел колокольчик…

Пушкиноведы полагают, что очевидная из данного очерка аналогия фамилии Пущин со словом пуща не является достаточно убедительным доказательством в пользу версии о том, что Пущин якобы был русским. Более вероятно предположить, что русифицированная фамилия образовалась от эстонского слова puss — «проделка, шутка». Ну а то, что имя Иван — последующая трансформация эстонского Ян, особых доказательств, по-моему, не требует. И вообще, как бы Пущин мог учиться в тартуском лицее, не будучи эстонцем — то есть не зная эстонского языка?

Чудное мгновенье

(о том, как рождались бессмертные строки)

Прехорошенькая история приключилась однажды у Пушкина с небезызвестной Анной Керн.

Ее муж, генерал Ермолай Федорович Керн, был ужасно ревнив и не отпускал от себя молодую жену ни на шаг.

Чтобы обмануть престарелого супруга, Анна Петровна стала заниматься медитацией.

По ночам, когда тело отдыхало в роскошной кровати, обнаженная душа жаждущей приключений женщины, облекшись в астральную оболочку, воспаряла к небу и направлялась туда, куда ее влекли любознательность и сердечные чувства.

Однажды она учудила и предстала в астральном облике перед Пушкиным, который, ни о чем не подозревая, ровно в полночь прогуливался по одной из аллей Михайловского парка.

Представьте себе: ночь; темные силуэты возвышающихся по бокам аллеи лип; где-то за оврагом хохочет сыч; глухо ухает филин.

Какие чувства должен был испытать поэт, когда увидел, как по бледному лучику луны, едва касаясь его поверхности пальчиками босых ног, на землю нисходит прекраснейшая из женщин, гений чистой, не обремененной одеждой и побрякушками, красоты?

А что он, поэт, натура легкоранимая, впечатлительная, должен был сделать, когда она, представ перед его смущенным взором, вдруг, как мимолетное виденье, растворилась в ночи?

Да, да, дорогой читатель, — он упал в обморок, а когда очнулся, то вытащил из-за уха гусиное перо и дрожащей рукой написал на манжете:

«Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты».

Вот так родились эти бессмертные строки. А ту аллею в Михайловском с тех пор называют «Аллея Керн».

Анна Керн была близкой родственницей Вульфов, которые утверждали, что происходят родом из прибалтийских немцев. Но мы-то знаем, что еще со времен Абрама Петровича Ганнибала многие из эстонцев говорили то же самое. Однако их всюду выдавала тоска по Родине, и вела эта тоска отнюдь не в Германию. Разве не это чувство заставило единственного представителя сильного пола в семье Вульфов, Алексея Николаевича, поехать учиться в цитадель эстонской науки — Тарту? Я далек от того, чтобы категорично утверждать об эстонском происхождении Анны Керн, но, согласитесь, здесь есть над чем задуматься.

Излишняя горячность Кюхельбекера

Лицейский друг Пушкина, простой русский парень Вильгельм Карлович Кюхельбекер одно время преподавал российскую словесность в Благородном пансионе при Петербургском университете и слыл неутомимым борцом за чистоту русского языка.

Не было дня, чтобы он не вызвал кого-нибудь из поэтов или писателей на дуэль.

Поводы при этом были удивительно схожи: неправильно, с точки зрения специалиста, выбранный размер стиха, стилистические погрешности в том или ином произведении, грубое, непочтительное обращение со словом.

Все эти «невинные» прегрешения любителей гусиного пера Кюхельбекер воспринимал как оскорбления, наносимые ему лично, как пощечины.

Благодаря ему в России пушкинской поры выживали только талантливые литераторы.

Однажды он погорячился и вызвал на дуэль самого Пушкина.

Пушкин встал к барьеру и по-эстонски хладнокровно выбросил пистолет в стоявшую поблизости урну.

Кюхельбекер сразу раскаялся в своей горячности, кинулся обнимать Александра Сергеевича, но еще больше разгорячился и поспешил, по примеру гениального друга, выбросить пистолет в урну.

После этого ему уже не с чем было вступаться в защиту российской словесности от разного рода обидчиков, воров и хамов.

Вот какую злую шутку сыграла с ним излишняя эмоциональность.

Теперь русскую речь повсюду теснят.

И даже там, где прошло детство Кюхельбекера, в Эстонии, она не в почете.

Где вы, простые русские Вильгельмы?

В имени Кюхельбекера Вильгельм явственно слышится эстонское Vello. А эстонское слово kõhvel — «совок» вам ни о чем не говорит? А то, что его детские годы прошли в эстонском имении Авинорм? Но, вопреки всему, я полагаю, что Кюхельбекер был русским!!!

Из «Василиады»

Рисунок с обложки первого издания Василиады

Яблоко

Архимед с Ньютоном и Лаар с Нуттем к Васе за советом не обращались.

А зря. Вася тоже задумывался — куда погрузиться, откуда вытолкнуться, не говоря уж о яблоках и правах человека.

— Есть человек — есть права, — сказал как-то Николенька.

Вася с Николенькой согласен:

— Иначе чего бы он был, если права нет?

Лаар с Нуттем говорят, что права человека в Эстонии не нарушаются.

Вася согласен и с Лааром, и с Нуттем:

— Надо определить, кто человек, а кто нет, — и споры о нарушении прав прекратятся.

Если по Дарвину, то кто от обезьяны — тот и человек. Историки должны проследить. Конечно, если предки в довоенной Эстонии не жили, то проследить практически невозможно. А коль невозможно, то у неграждан нет права требовать прав. От кого ты произошел? — вот в чем вопрос.

— А при чем здесь яблоко?

— Кушать хочется. Или права нет?

К вопросу о языке

Антс учился в эстонской школе и поэтому имеет право ничего не знать.

Николеньке закон такого права не дает.

Поскольку Николенька ничего не знал ни про фон Байера, ни про Якоба Хурта, ни про болота, ни про горы, то ему не дали начальной категории по знанию эстонского языка и уволили с места приемщика стеклотары «за несоответствие занимаемой должности».

Николенька обиделся на всех эстонцев и потребовал от подвернувшегося под руку Антса компенсации за моральный ущерб.

Антс отказался.

Между ними разгорелась ссора на национальной почве.

Антс доказывал, что Мунамяги выше Казбека. Николенька насчет Казбека не брался спорить, но утверждал, что и Джомолунгма, и Эверест в два раза выше Мунамяги.

Насчет великих рек Антс знал Эмайыги и Волгу, а Николенька еще про Миссисипи слышал.

Тут пришел Вася. У него с собой было пять флаконов «Тройного». Антс достал бутылку контрабандной «Русской водки» и закрыл пункт на учет.

Спустя пару часов Николенька читал Антсу свои стихи в переводе на эстонский, а Вася, восседая на пустом ящике, размахивал руками и пел:

— Йо, сыбер, йо…

Консенсус был достигнут.

Вы спросите: «При чем тут национальная почва и вопросы о языке?»

Вот и я спрашиваю:

— При чем?

Иностранец

В детстве я мечтал стать иностранцем, как негр.

Иностранцам завсегда и почет, и уважение, и все, все, все…

Когда у нас людей принялись делить по тому, где чья бабка проживала, кто на каком языке говорит, кто эстонец, а кто сам по себе, то у меня и бабка, и язык, и этническая принадлежность оказались не те. Мечта детства неожиданно обернулась явью: мне дали специальный паспорт, в котором написано, что я — иностранец!

Мы с Антсом стали сравнивать паспорта.

У моего паспорта обложка по цвету — противней некуда, но по содержанию он гораздо богаче! У Антса — фотография, и все. А в моем все подробно, вплоть до цвета зубов, расписано!

Сразу видно — иностранец!

Я показал паспорт Васе и сказал:

— Во! Здорово ребята придумали!

А Вася сказал:

— Ха! Это не ребята придумали, это так у зэков в личных делах расписывают.

Я огорчился. Спрятал свой иностранный паспорт. Но тут подошел Николенька и сказал, что зато я могу, как Антс и все эстонцы, депутатов в Городское собрание избирать.

А Вася сказал:

— Подумаешь. Он их изберет, а другие депутаты его депутатов переизберут! По мнению других депутатов, его депутаты плохо эстонский язык знают — законы нарушают, как зэки.

И начали они спорить!

Я слушал, слушал и подумал: хорошо, что я не депутат и не зэк, а иностранец, как в детстве мечтал!

Как Антс Нуття из мозгов вышиб

Сидит как-то Антс дома на диванчике, Postimees перелистывает. Вдруг чувствует: что-то ему в голову ударило. В глазах потемнело, газета из рук выпала, в мозгу засвербело, заклокотало, и все его тело с макушки до пят прошиб громовой голос:

— Что ж ты, Антс, унижаешь свое эстонское достоинство — каждый день с Васей на русском языке разговариваешь?

Испугался Антс. Побледнел. По сторонам оглянулся — нет никого. А голос громче:

— Эстонцы не рабы, чтобы с иностранцами на иностранном языке разговаривать!

Понял Антс, что это у него Нутть между извилин запал. Погрустнел, опечалился, оправдываться начал:

— Так… Ну… Вася по-эстонски не обучен, не поймет…

— А ты его интегрируй! — приказывает Нутть.

Антс совсем сник. Но делать нечего — надо подчиняться, а то, не ровен час, самого в иностранцы определят.

На следующий день Антс, Вася и Николенька собрались на рыбалку. Антс, мрачный, злой, сел за руль и перед тем, как тронуться в путь, предупредил Васю:

— Ты по-русски с сегодняшнего дня при мне ни слова не говори. У меня Нутть запал между извилин. Его от каждого русского слова корчит, а мне через это боли в голове невыносимые. Так что имей сострадание.

— А как же я тебе дорогу к озеру буду объяснять: где притормозить, где повернуть надо? — удивился Вася.

— Николеньке шепчи на ушко. Николенька переведет. Мы с ним, когда вдвоем, всегда на эстонском болтаем.

На том и порешили. Едут они по лесным дорогам. Вася шепчет. Николенька переводит. Антс баранку крутит. Нутть извилины у Антса раздвинул, прислушивается, как бы где русское слово не проскользнуло.

Хоть и не очень быстро, но, проплутав лишний часик, добрались до Васиного озера.

Порыбачили. Развели костер. Сидят, впечатлениями делятся. Вася шепчет. Николенька переводит…

Вроде как свыкаться с горем стали. Антс расслабился, вилкой к банке с кильками потянулся, и… тут его опять с макушки до пят током шибануло:

— Ты что, не видишь?! На банку рядом с эстонской этикеткой русская этикетка прокралась! Надо инспектора по языку вызывать! В суд подавать, а не вилкой ковыряться!

Антсу совсем дурно стало. Вилку бросил, весь дрожит. Руками за голову хватается.

Вася видит такое дело — полез в рюкзак за водочкой. Достал родимую, открывает, а на ней, аккурат под эстонским VIIN, мелкими буковками написано «Водка».

Тут Антс взвыл белугой, вскочил на ноги, подбежал к ближайшему дереву и — хрясть лбом о ствол. Нутть не успел за извилину ухватиться, вылетел у него из головы и покатился колобком между пенечками.

Вернулся Антс к друзьям. Довольный. Трет ладонью лоб, а сам улыбается. Достал стакан. Протягивает Васе:

— Наливай!

— Sa tõesti võib räägi jälle vene? — удивился Николенька.

— Natukene, — ответил Антс. Выпил водочки, поморщился, ковырнул вилкой кильку и, повернувшись в сторону леса, показал маячившему в кустах Нуттю громадный кукиш.

Свой дом

Сидели мы вчера с Васей и Николенькой у Антса, в пункте приема стеклотары. Про Рождество, про Новый год рассуждали. О том, где лучше праздники отметить.

— У всех иностранцев есть такие дома, — сказал Вася, — посольства называются, там им всегда рады: принимают, поздравляют, подарки дают… В посольстве и отметим.

— А как же Антс со своим синим паспортом? — спросил Николенька.

— Антса с черного хода проведем. Только пусть не болтает много, а то акцент выдаст, — пояснил Вася.

Идея всем понравилась. Весело стало. Антс достал с полки телефонный справочник, открыл на той странице, где Saatkonnad написано, и стал все посольства обзванивать, чтобы выяснить, какое из них будет нам радо.

По первому кругу в посольствах вроде как понять не могли, что мы за иностранцы, если не знаем своего посла.

И по второму…

И по третьему…

Бросил Антс это занятие и говорит:

— Вася, ты что-то напутал. Посольство — от слова «посылать», а ты хочешь, чтобы нас «принимали». Придумай что-то получше.

Грустно стало и Васе, и другим иностранцам без посольства, и Антсу. Никакой посол их не поздравит, нигде не рады их принять…

— Ба! — воскликнул Николенька, когда все уже порядочно раскисли. — «Посольство» — «посылать», «приемный» — «принимать»! Улавливаете? Антс нас на Рождество в приемном пункте примет!

— Точно, — сказал Антс. — Только для гирлянды бутылки с собой приносите, а не как в прошлом году…

Вот так и решили. И с черного хода никого не надо проводить — все свои!

Джингел белл

Вопрос о том, где встречать, был решен. Все снова пришли в хорошее расположение духа, и Вася попросил Николеньку рассказать о тех людях, которые первыми стали праздновать Рождество.

Николенька пригласил друзей рассаживаться на ящиках поближе и начал рассказ:

— Давным-давно, когда еще не было Рийгикогу, у плотника Иосифа и жены его Марии родился сын. Он вырос, и случилось так, что его друзья, и друзья друзей, и все их внуки, и внуки внуков, и прапраправнуки — все стали дружить между собой. Многие из них не знали эстонского языка, некоторые даже не в Эстонии родились, но это никак не сказывалось на их дружбе.

— Как у нас, — вставил Антс.

— Да, как у нас, — согласился Николенька и продолжил: — Всех, кто хотел быть вместе с ними, они принимали без экзаменов по географии и прочих мудростей. Кто не хотел с ними дружить, на тех они не обижались. Они говорили, что зло злом не победить, и поэтому кроме Добра ничего другим людям не делали, и им самим от этого было приятно. И так им нравилась такая жизнь, которой их научил сын плотника, что они решили каждый год отмечать его день рождения и назвали этот праздник Рождеством.

Прошло много лет. Рождество теперь празднуют по всей Эстонии, потому что мы, ее жители, любим делать Добро.

Николенька замолчал. За окном пункта приема стеклотары падал снег. Напротив окна, перед магазином, мигала рождественскими огоньками елка. Из глубины ее ветвей доносился тихий перезвон колокольчиков:

— Джингел белл, джингел белл…

Таллинские истории

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 301