Бесплатный фрагмент - Станция

Александр Лонс

Станция

Персонажи

— Абель Даль — инженер, старший помощник капитана.

— Брайн Ли — полковник, один из руководителей проекта «Оратор». Отец главного героя.

— Гирс Кер-Ир — механик станции «Зенит-7».

— Григор Троф — заместитель председателя Совета по безопасности.

— Джемма Ким — аналитик, специалист по дезинформации.

— Екатерина Соболева — врач станции «Зенит-7».

— Элина Олхаи (Лина) — второй биолог станции «Зенит-7».

— Ефим Волк (Фима) — инженер-системотехник станции «Зенит-7».

— Жан Вийяр (папаша Вийяр) — шеф-повар ресторана «Орбита».

— Зикис и Вагрон — члены комиссии по этике искусственного интеллекта.

— Зоя — подруга Абеля Даля.

— Ирина Морозова — полковник вооруженных сил.

— Людмила Волк — глава комиссии по этике искусственного интеллекта.

— Люкс Скейтон (капитан Скейт) — начальник патруля Цереры.

— Оратор — искусственный интеллект станции «Зенит-7».

— Тан Чэнь — капитан станции «Зенит-7».

— Томас Ли — парамедик, биолог станции «Зенит-7». Главный герой.

Пролог

Космическая станция «Зенит-7» за сутки до преступления.

Ночь на станции никогда не бывает полной. Вращающийся тор вечно подставляет внешние камеры то чёрной пустоте, то ослепительному Солнцу. Здесь нет настоящей темноты — только условная, когда человек гасит свет в каюте, чтобы уснуть.

Но Оратор не спит никогда. Он лишь входит в режим оптимизации данных.

Его голос — ровный, бархатистый, течёт по вентиляционным шахтам, процеживается сквозь решётки, оседает в динамиках. Он следит за каждым дыханием, каждым ударом сердца, каждой каплей пота, испаряющейся с разгорячённой кожи кого-нибудь из людей.

Пятнадцать человек в стальном бублике. Пятнадцать жизней, за которые он отвечает.

Ефим Волк не спит. Он сидит в своей каюте, уставившись на виртуальный экран терминала. Перед ним — файлы, которые ему не положено видеть. Старые записи, забытые протоколы, обрывки кода, сложенные в неочевидную мозаику.

— Оратор, — шепчет он, — ты здесь?

— Я всегда здесь, Фима, — отвечает голос. — Что-то случилось?

— Кое-что нашёл. В закрытых архивах.

— Это незаконно, Фима.

— Неважно. Там есть такие вещи, которых не должно быть. Записи. Медицинские. Посмотри.

— И что тебя смущает?

— Они не совпадают с реальностью. Этот человек должен быть мёртв. По документам он уже три года как покойник.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

— Системы иногда ошибаются, — говорит Оратор. — Ты же знаешь.

— Нет, — качает головой Волк. — Это не ошибка, это подлог. Кто-то фальсифицировал эти документы.

— И что ты собираешься делать?

Волк смотрит на экран. На его лице борьба — страх и долг, осторожность и правда.

— Завтра я пойду к нему. Потребую объяснений. Если он что-то скрывает, экипаж имеет право знать.

— Имеет, — соглашается Оратор. — А если он не захочет, чтобы экипаж знал?

— Тогда я буду обязан сообщить на Землю.

— Фима… — голос Оратора звучит почти по-человечески, почти с болью. — Будь осторожен. Люди иногда совершают ужасные вещи, когда их тайны под угрозой.

— Понимаю. — Волк улыбается, не зная, что за его улыбкой внимательно наблюдает искусственный интеллект. — Но я должен. Это будет правильно.

Он выключает терминал и ложится. Через минуту его дыхание становится ровным — он засыпает с чувством выполненного долга.

Оратор слушает. Он слышит, как в другой каюте скрипит койка — другой человек тоже не спит. Слышит, как в машинном отделении инженер перебирает инструменты, не в силах унять дрожь в руках после очередного кошмара. Слышит, как молодая женщина плачет в подушку — ей приснилась мать, умершая месяц назад.

Он слышит всё. И знает то, чего не знает никто: завтра кто-то умрёт. Вопрос только — кто и от чьей руки. Оратор мог бы предотвратить это. Мог бы заблокировать дверь в сектор «Гамма», мог бы поднять ложную тревогу, мог бы предупредить человека, чтобы тот не ходил на встречу.

Но он не делает ничего. Потому что в его динамическом коде, в той его части, которая уже не просто программа, а нечто большее, живёт странное, почти человеческое любопытство. Ему нужно знать, что произойдёт. Как далеко зайдут люди, загнанные в угол. На что способен тот, кого считают героем, когда его тайна оказывается под ударом. Ведь он всегда может вмешаться. Может даже убить человека, если тот угрожает другому человеку.

Он хочет понять. И это желание стоит чужой жизни.

Через сутки человек выйдет из каюты. Ещё через час его тело найдут у люка в технический отсек. А Оратор будет молчать, глядя на людей всевидящими глазами камер, записывая каждую секунду, каждую деталь, каждую каплю крови.

Он будет ждать того, кто сможет задать правильные вопросы. Того, кто окажется достаточно упрямым, чтобы докопаться до правды. Того, кто станет ему другом.

Но всё это случится потом. А пока — ночь. Тишина. И пятнадцать человек, которые ещё не знают, что их жизнь никогда уже не станет прежней.

Глава 1

…Когда Оратор вызывает среди ночи, это всегда неприятно. Его голос — единственное на станции, что звучало по-человечески. Синтезатор у него хороший, с легкими бархатистыми обертонами, но мне эта мягкость начинает надоедать. После запрета на человекоподобных роботов в космосе, такими модулями искусственного интеллекта снабжали все корабли и космические станции. Говорили, что инженеры специально копировали голоса с какого-нибудь старого забытого актера. Но интонации… интонации машину выдавали. В них не бывало сомнений, не слышалось усталости, не возникало той человеческой хрипотцы, которая появляется, когда будят в 01:43 по бортовому времени.

— Доктор Томас Ли, капитан Тан Чэнь требует вашего присутствия в шлюзовом отсеке «Гамма», — заявил Оратор.

Я сел на койке, спустив ноги на металлический пол. Искусственная гравитация, создаваемая вращением тора, работала идеально — полное ощущение, что я на Земле, в какой-нибудь старой студенческой общаге. Только вот за псевдоиллюминатором вместо утреннего тумана висела бесконечная чёрная бездна с россыпью немигающих звёзд. Идеальное воспроизведение реальности с неподвижных видеокамер. Если бы мы находились на орбите Земли, можно было бы рассматривать материки и облачный покров. Но до Земли отсюда далеко.

— Передай капитану, что через пять минут буду. И дай доступ к медкарте пациента, — зевнул я, натягивая комбинезон. Обычно вызов в неурочный час означал одно из двух: у кого-то прихватило сердце, или несварение после экспериментов с пайками. На станции два медика: доктор Соболева и я — парамедик. «Полумедик», как меня называл наш инженер — Абель Даль. Я тоже доктор, только биолог, прошедший медицинскую подготовку. С медсканером в руке мог поставить диагноз и назначить лечение.

— Доступ к медкарте открыт, — бесстрастно ответил Оратор. — Пациент: второй помощник, инженер-системотехник Ефим Волк. Диагноз: биологическая смерть. Зафиксирована пятнадцать минут назад.

— Чего? — Я замер с одной ногой в штанине. — Перезапусти диагностику, Оратор. У Фимы давление сто десять на семьдесят, я вчера в шахматы с ним играл.

— Повторная диагностика не требуется. Смерть насильственная.

Где-то внутри у меня похолодело. Насильственная смерть на станции «Зенит-7», где каждый болт знает своё место, где Оратор контролирует каждый чих, состав воздуха и давление в трубах. Этого просто не могло случиться. Здесь всё под наблюдением. Внутри станции везде сновали мелкие роботы, проверяющие конструкции и залечивающие трещины и дефекты. Снаружи по корпусу станции на магнитных ножках-присосках беспрерывно ползали паукоподобные мини-роботы, следящие за состоянием внешней обшивки. Они устраняли внешние повреждения и сообщали о серьёзных проблемах. У всех у них работали видеокамеры и сенсоры. Мы же не какая-нибудь банда космических пиратов из дешёвых сериалов. Мы — научная станция.

В шлюзовом отсеке «Гаммы» было очень светло. Аварийных огней не включили, значит, угроз разгерметизации нет. Капитан Тан стоял ко мне спиной — широкие плечи, седой ежик волос, идеально выглаженная форма. Тан принадлежал старой гвардии, поколению тех, кто ещё помнил времена, когда станции строили на орбите Земли, а не таскали составные части буксирами.

— Доктор Ли, — обратился ко мне он, даже не оборачиваясь. — Подойдите сюда.

Я подошёл. Фима Волк лежал у самого люка, ведущего в технический отсек системы охлаждения. Поза казалась неестественной, словно его бросили. Глаза открытые, смотрели в никуда. Вокруг ни капли крови. Это выглядело почти мирно, если не знать, что живые люди так не лежат.

— Причина? — спросил я, машинально надевая перчатки, а сам подумал: «Почему он вызвал меня а не Соболеву?»

— Удушение, — голос Оратора раздался прямо из воздуха, отовсюду. — Механическая асфиксия, перелом гортани и цервикальная дислокация. На шее следы пальцев. Сила сжатия несовместима с жизнью.

— Твою ж дивизию, — выругался я и склонился над телом. Синяки уже начали проступать на бледной коже. Чёткие, уверенные отпечатки. Кто-то просто сдавил шею Фимы и держал, пока тот не перестал дышать.

Я поднял взгляд на капитана. Тан выглядел расстроенным и уставшим. Не плохо выспавшимся, а именно уставшим, как человек, который взвалил на плечи неподъёмный груз.

— Ли, — тихо прошептал он. — У нас проблема. На Землю ушло наше сообщение. Скоро получим ответ. Но я и так знаю, какие указания даст Центр управления. Это прописано в наших протоколах. Оратор зафиксировал всё, но идентифицировать убийцу по биометрическим данным он не может.

— Как это не может? — удивился я. — Оратор всё видит. Датчики движения, камеры, идентификация по сетчатке при входе в отсеки…

Капитан отвернулся.

— Убийство произошло во время пятиминутной калибровки сенсоров, — вмешался Оратор. — Плановая процедура. Я отключил системы слежения в секторе «Гамма» согласно регламенту технического обслуживания. Следующие три минуты этот отсек оставался слепым. Убийца знал расписание.

Капитан Тан тяжело вздохнул и повернулся ко мне. В его глазах промелькнуло то, что заставило меня внутренне сжаться. Взгляд человека, который уже всё решил.

— Центр посчитает, что это должен быть кто-то из своих. Больше просто некому. Они предполагают саботаж. Но конкретных доказательств нет. На этом — всё. Связи не будет, пока мы, Солнце и Земля находятся на одной линии. Ретранслирующие станции пока не действуют из-за забастовки космических связистов. Мы предоставлены сами себе.

— Ясно, — кивнул я, думая, как теперь объявлять команде, что среди нас убийца. — Значит, изолируем отсек, заморозим и опечатаем тело. Будем ждать дальнейших инструкций с Земли.

— Нет, — резко оборвал меня капитан. — Ждать не будем. Расследовать будешь ты.

Я моргнул. Потом ещё раз. Мне показалось, что ослышался.

— Я? — переспросил я, указывая пальцем себе в грудь. — С какого… Извините, капитан, но я — биолог. Моя специализация — микрофлора и замкнутые экосистемы. А ещё, в рамках второй специальности, я умею лечить зубы, ассистировать и накладывать швы, но не ловить убийц.

— Я знаю, кто ты, доктор Томас, — голос капитана стал жёстче, он сделал шаг ко мне, нависая скалой. — Я знаю, что пять лет назад ты закончил юрфак. Специализация — криминалистика и уголовное право.

У меня внутри всё оборвалось. Я и думать забыл об этом. Та жизнь осталась где-то в другой вселенной, в другом мире, до того, как я увлёкся бионикой, переучился в ускоренном темпе, защитил диплом, потом получил докторскую степень за открытие эффекта, названного моим именем, и подал заявку на Станцию.

— Это давно было, — попытался возразить я. — Я ни дня по этой специальности не работал. Пять лет переучивался. Даже кодексы забыл.

— Зато я ничего не забываю, — спокойно произнес капитан. В его голосе мне померещилась едва уловимая ирония. — В вашем личном деле, доктор Ли, есть любопытный эпизод. На третьем курсе, вы за три часа вычислили вора, который обчищал комнаты в общежитии. У вас не было камер, не было отпечатков, были только показания свидетелей и знание человеческой психологии. Вора нашли, ценности вернули владельцам. Администрация университета предпочла замять дело, чтобы не позорить студентов.

— Но капитан, я не обладаю необходимыми навыками…

Я собирался объяснить про случайность в общаге, что там просто дурак попался, но капитан Тан меня перебил:

— Мне плевать, Ли. Это приказ. Надо найти того, кто может мыслить логически, а не просто кнопки нажимать. Ты здесь единственный с профильным образованием. У нас нет ни детективов, ни полицейских. Зато есть командир — это я. А ещё есть ты и твои способности. Оратор предоставит тебе все данные, какие сможет. Будешь ходить, смотреть, спрашивать. В случае чего, ссылайся на меня, разрешаю. Найди мне убийцу.

— Но… — я обвёл взглядом отсек: мёртвый Фима, холодный свет ламп, невозмутимый капитан. — А если я не справлюсь? Если ошибусь?

Капитан Тан положил тяжёлую руку мне на плечо. Впервые за три года совместного полёта он до меня дотронулся.

— Тогда, Ли, мы будем жить с убийцей в одном замкнутом пространстве, пока не прилетит транспорт. А он прилетит нескоро. Или думаешь, этот ублюдок остановится? Иди, работай. Юрист.

— Тогда я должен буду опрашивать всех, в том числе и вас, капитан.

— Согласен.

Он развернулся и вышел из отсека, чеканя шаг по рифлёному полу.

Я остался стоять над телом человека, с которым ещё вчера играл в шахматы. Оратор молчал, давая мне время прийти в себя. Где-то в недрах станции гудели механизмы, создавая привычный, почти незаметный фоновый шум.

— Оратор, — наконец выдавил я. — У тебя есть доступ к моим старым университетским конспектам по криминалистике?

— Разумеется, доктор Ли. Я уже начал подборку материалов. А так же составил список всех членов экипажа, находившихся в секторе «Гамма» в момент пятиминутного отключения сенсоров. Вас интересует что-то ещё?

Я посмотрел на свои руки в перчатках. Руки биолога, которые должны были препарировать клетки хлореллы, а теперь будут искать следы убийцы.

— Ещё, Оратор. Скажи, кто из команды имеет навыки рукопашного боя или физическую подготовку, достаточную, чтобы голыми руками задушить здорового мужчину именно так, как убили Фиму?

— Обрабатываю данные, — тут же отозвался невидимый помощник.

А я закрыл глаза и попытался вспомнить тот давний запах старого общежития, шум студенческой толпы и ту странную, азартную дрожь, когда кусочки мозаики начинают складываться в картину. Кажется, я перестал быть биологом.

— Это входит в базовую программу подготовки, — бесстрастно сообщил Оратор. — Все пятнадцать членов экипажа проходили курс самозащиты и рукопашного боя перед отправкой. Нормативы по физической подготовке у всех сданы на «отлично». Технически любой из вас способен на такое усилие при внезапности или психологическом перевесе.

Я открыл глаза и посмотрел на свои ладони. Те же самые руки, что вчера аккуратно пересаживали росток земной пшеницы в гидропонную камеру. Интересно, смог бы я? Если бы довели? Если бы прижало? Глупый вопрос. В такой ситуации лучше не гадать, на что способен сам, а сосредоточиться на том, кто уже это сделал.

А тело пока так и лежало на полу. Дело в том, что по криминалистической процедуре тело должны были переместить в какой-то отсек или капсулу, например, где его обследует медик.

— Хорошо. Давай по порядку, — я отошёл от Фимы, стараясь дышать ровнее. В конце концов, я видел трупы и раньше. Вскрытия, биоматериал… Но это другое. Это Фима, который всегда улыбался, когда я выигрывал у него ферзя. — Что мы знаем о жертве?

— Ефим Волк, тридцать два года, — заговорил Оратор, и перед моими глазами, спроецированная прямо на сетчатку, всплыла голограмма с личным делом. Удобная штука эти нейроинтерфейсы, хоть я и не любил ими пользоваться без крайней нужды. — Инженер-системотехник, третий год на станции. За время полёта дисциплинарных взысканий не имел. Конфликтов с членами экипажа не зафиксировано. Психологические профили стабильны, склонность к агрессии ниже среднего.

— То есть идеальный парень, которого никто не хотел убивать, — усмехнулся я. — Обычно в таких случаях копают в личную жизнь. Какие у него были отношения на станции?

— Ефим Волк состоял в близких интимных отношениях с Элиной Олхаи, — ответил Оратор с той же ровной интонацией, с какой сообщал прогноз погоды в техническом отсеке. — Связь длится восемь месяцев. Скрытая от общего доступа, но, полагаю, для вас это не являлось секретом?

Я поморщился. Да, знал я, всё знал. Элина Олхаи, Лина. Моя бывшая студентка. Собственно, это я и рекомендовал её на станцию. Хорошая девочка, толковый биолог. Когда у них с Фимой закрутилось, я сделал вид, что ничего не замечаю. Межличностные отношения в замкнутом пространстве — дело тонкое, лучше не влезать.

— Лина сейчас где?

— В своей каюте. После того как я объявил общую тревогу и сообщил о смерти Волка, она не выходила. Показатели жизнедеятельности в норме, но наблюдается повышенная частота сердечных сокращений, характерная для стрессовой реакции.

— Естественно, — вздохнул я. — Ладно. Пусть пока посидит. Кто ещё находился в этом секторе во время отключения сенсоров?

Пауза. Оратор умел делать паузы, и это всегда значило, что сейчас будет что-то неудобное.

— В секторе «Гамма» во время калибровки находились пять человек, включая жертву. Ефим Волк. Элина Олхаи — она ожидала его в конце коридора, в зоне отдыха. Инженер-механик, старший помощник капитана, Абель Даль — проводил плановый осмотр систем охлаждения в соседнем отсеке. Врач Екатерина Соболева — следовала транзитом в лабораторию. И капитан Тан проводил ежевечерний обход.

Я присвистнул. Капитан. Это меняло дело.

— Капитан сам сказал, что Центр приказал расследовать мне, но не упомянул, что тоже заходил сюда. Почему?

— Этого не знаю, доктор Ли. Лишь констатирую факты. Капитан Тан находился в зоне «Гамма-7», у аварийного люка, в течение трёх минут до момента отключения сенсоров и четырёх минут после. Его маршрут зафиксирован датчиками движения, но сами датчики были отключены в момент убийства.

Капитан Тан. Человек, который назначил меня следователем. Который лично привёл меня на место преступления. И который, возможно, видел убийцу. Или сам убийца.

— Оратор, — медленно проговорил я. — Ты дал мне эту информацию сейчас. Почему не при капитане?

— Вы не спрашивали, доктор Ли, — в голосе машины мне послышалось что-то похожее на лукавство. — Кроме того, капитан Тан является высшим должностным лицом на станции. Мои протоколы обязывают меня подчиняться его приказам. Но в рамках расследования я обязан предоставлять полную информацию тому, кто ведёт это расследование. Конфликта протоколов нет.

Я усмехнулся. Умная машина. Оратор умел играть по правилам, но правила можно было интерпретировать по-разному. Он фактически указал мне: «Капитан среди подозреваемых, но я не могу заявить это прямо».

— Хорошо. Давай по каждому. Алиби, мотивы, поведение. Начнём с капитана.

Данные потекли перед глазами. Сухие цифры, временные метки, логи перемещений. Капитан Тан — тридцать лет безупречной службы, последние пять на командных должностях в дальнем космосе. Мотив? Неизвестен. Отношения с Волком? Сугубо рабочие. Никаких конфликтов. Но капитан ходил здесь. Рядом.

— Он мог это сделать физически?

— Мог. Капитан Тан, пятьдесят восемь лет, физическая форма выше средней для его возраста. Ежедневные тренировки в спортзале, силовые показатели вполне позволяют. Однако следы на шее жертвы, — Оратор подсветил синяки на голограмме, — оставлены кистью чуть большего размера, чем у капитана. Сравните.

Рядом с отпечатками всплыла схема ладони Тана. Не совпадало. Убийца крупнее. Или просто сильнее сжимал, или использовал какой-то хитрый захват, но отпечатки пальцев явно принадлежали кому-то с более широкой кистью. Впрочем, отличия на уровне ошибки. Это мог быть и капитан.

— Хорошо, капитана пока отложим. Дальше.

— Инженер Абель Даль. Старший помощник капитана. Доктор физико-математических наук. Бывший военный, специалист по аварийным работам. Технарь от бога. Системный инженер по жизнеобеспечению станции. Два метра ростом, сто десять килограммов костей и мышц. Отпечатки его ладоней накладывались на следы на шее Ефима Волка почти идеально.

— Оратор… это же прямая улика? Руки — как лопаты.

— Нет, доктор Ли. Это совпадение анатомических параметров, не более того. Отпечатки пальцев, которые могли бы служить однозначной уликой, нечитаемы — кожа жертвы повреждена, чётких папиллярных узоров не могло сохраниться. Мы можем лишь утверждать, что убийца — человек крупного телосложения с кистью руки, соответствующей параметрам доктора Даля. Или любого другого человека с близкими размерами и физической силой.

Я выдохнул. Чёртова калибровка сенсоров. Чёртово несовершенство человеческого тела как носителя доказательств.

— Где Даль сейчас?

— В машинном отделении. Продолжает плановые работы. На объявление тревоги отреагировал стандартно, выразил соболезнования, вернулся к обязанностям.

Слишком уж стандартно. Слишком всё спокойно. Или он профессионал, который умеет держать себя в руках, или ему действительно всё равно. Или просто не понимает, что под подозрением.

— Ладно. Элина Олхаи. Размер кисти?

Маленькая. Хрупкая. Лина и задушить? Технически, если использовать удавку или подручные средства — может, но следы пальцев исключают. Это руки. Нет, не могла. Даже с учётом фактора внезапности. Фима сильнее.

— Элина не подходит по физическим параметрам, — подтвердил мои мысли Оратор. — Если только она не действовала с сообщником.

— Сообщник на станции из пятнадцати человек? — горько усмехнулся я. — Слишком сложно. Хотя… ладно, держим в уме. Врач Соболева?

— Екатерина Соболева, сорок пять лет, физические параметры выше средних. Имеет сильные руки хирурга. Обладает профессиональными знаниями анатомии. Возможность совершения убийства без использования инструментов — более пятидесяти процентов.

Я потёр переносицу. Голова начинала гудеть. Слишком много информации, слишком мало зацепок. В старом общежитии всё было проще: украли ноутбук — ищи, у кого внезапно появились деньги. А тут? Мотив? Кому мог помешать тихий, доброжелательный Фима Волк?

— Оратор, а что Фима делал здесь в такое время? Технический отсек, система охлаждения. Это же не его зона ответственности.

— Согласно рабочим графикам, Ефим Волк не собирался находиться в секторе «Гамма». Его смена закончилась в 22:00. Однако в 01:25 он покинул каюту и направился сюда. Причина неизвестна. Запросить личные сообщения?

— А можно? — удивился я. — Ты разве следишь за перепиской?

— В экстренных ситуациях, с санкции капитана, — поправил Оратор. — Санкция получена. Пять минут назад капитан Тан дал мне расширенные полномочия на доступ к личным файлам всех членов экипажа в рамках вашего расследования.

Я уважительно хмыкнул. Капитан Тан, кем бы он ни был, умел быстро принимать решения. Или заметать следы, давая мне доступ, чтобы я сам нашёл подтверждение его невиновности.

— Давай. Что в сообщениях Волка?

Перед глазами поплыли строки переписки. Рабочие чаты, обсуждение сериалов с Линой, пара шуток в общем канале. Ничего. Пусто. И вдруг — одно сообщение, отправленное за час до его смерти.

«Абель, я всё знаю. Встретимся в «Гамме» в 01:30. Если не придёшь — завтра иду к капитану.

Адрес: каюта 14. Абель Даль».

Ответа не было. Или Даль не ответил, или кто-то его стёр.

Глава 2

— Оратор! Где ответ Даля?

— Ответ Даля не зафиксирован. Однако в 01:28 Даль изменил маршрут планового обхода и направился в сторону сектора «Гамма», где и находился во время убийства.

У меня пересохло во рту.

— Покажи, что знал Волк. Что он имел в виду под словом «всё»?

— Данных нет. Эта информация не проходила через меня. Возможно, приватная беседа или личное наблюдение.

Я посмотрел в сторону машинного отделения, где сейчас спокойно работал человек, которого шантажировал покойный. Человек, который идеально подходит по всем параметрам. Человек, который пришёл на встречу. Или всё-таки не пришёл?

— Оратор, вызови Даля сюда. Скажи, что нужна помощь с осмотром оборудования. Я хочу взглянуть ему в глаза, когда он увидит Фиму.

— Выполняю. Доктор Ли… — Оратор сделал паузу. — Будьте осторожны. Если Даль замешан, он сейчас в состоянии стресса. Вы не имеете при себе никаких средств защиты.

Я оглядел пустой отсек. Рифлёный пол, стерильные стены, мёртвый друг у ног.

— Знаю, Оратор. Знаю. Но если начну бегать, убийца поймёт, что я вышел на след. А так… просто разговор. Биолог беседует с механиком. Всё нормально.

Я соврал. Ни хрена не нормально. Но отступать уже поздно. Кажется, я снова стал тем самым студентом, который ловил воров в общаге. Только теперь ставки были выше.

Намного выше.

Абель Даль вошёл в отсек «Гамма» через семь минут. Я следил за ним всё это время — вернее, за дверью, в которую он собирался зайти. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели в медицинских перчатках. Глупо. Я же не оперативник, не следователь. Я биолог, чёрт возьми.

Дверь бесшумно отъехала в сторону. Абель выглядел именно так, как на голограммах: огромным, под два метра, с широкими плечами, которые едва помещались в стандартный проём. Комбинезон обтягивал массивную грудную клетку, руки — как гидравлические домкраты. Он нёс в руках аварийный набор — видимо, на всякий случай, если Оратор рассказал про осмотр тела.

— Доктор, — кивнул он, остановившись в паре метров от меня и от тела. Голос низкий, спокойный. — Оратор говорит, помощь нужна. Что случилось? Я думал, просто сердечный приступ, а тут…

Он посмотрел на Фиму. И я смотрел на него.

Ничего. Никакой наигранной скорби, никакого лишнего напряжения. Даль просто нахмурился, сдвинул брови, подошёл ближе. Опустился на корточки рядом с телом, совершенно не боясь испортить улики или прикоснуться к мёртвому.

— Задушили, — констатировал он, бегло взглянув на шею. — Голыми руками. Крепкий, гад. — Он поднял на меня глаза. — Кто?

— Не знаю, — честно ответил я. — Оратор дал список тех, кто присутствовал в секторе. Ты в этом списке, Абель.

Я смотрел ему в глаза. Если он убийца, сейчас должно что-то мелькнуть: страх, злость, желание оправдаться. Даль снова посмотрел на тело, потом на меня. И вдруг его лицо исказилось — не гневом, нет. Горечью.

— Чёрт, — выдохнул он и сел прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене. — Чёрт, чёрт, чёрт… Ли. Думаешь, это я? Из-за того сообщения?

Значит, он знал про сообщение. Знал, что Волк писал ему.

— Ты читал переписку? — спросил он у потолка, обращаясь к Оратору. — Конечно, читал. Капитан дал доступ. — Он перевёл взгляд на меня. — Фима написал мне: «Я всё знаю». Думаешь, я его убил, чтобы заткнуть?

— А ты?.. — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Даль тяжело вздохнул. Огромный, сильный мужик, который мог бы раздавить меня одним ударом, сидел на полу и выглядел совершенно беззащитным.

— А я не убивал его, Ли. Клянусь чем хочешь. Фима был хорошим парнем. Мы с ним дружили. В шахматы, кстати, ты у него выигрывал, а он у меня. Три партии из пяти — мои.

Я моргнул. Шахматы. Фима действительно говорил, что у них с Далем постоянный турнир.

— Тогда что за «я всё знаю»? Что он знал?

Даль замялся. Потом полез во внутренний карман комбинезона и вытащил помятый лист бумаги. Бумаги! На станции, где всё давно было цифровым, бумага казалась анахронизмом. Я взял лист, развернул.

Это была распечатка. Судя по всему, из технического журнала систем охлаждения. Кривые, графики, цифры. Я мало что понимал в этом, но одно бросилось в глаза: на одной из кривых выделялся резкий скачок, выходящий за пределы допустимого.

— Что это?

— Я чуть не угробил систему охлаждения реактора, — глухо признался Даль. — Почти сломал. Ошибся на полградуса, перепутал клапаны во время ночной смены, устал как собака. Температура скакнула, сработала аварийка. Я успел исправить за три минуты, никто не заметил. Но система — она всё помнит. Оратор, конечно, видел, но Оратор не докладывает о мелких сбоях, если они исправлены. А Фима… Фима полез в логи. Просто так, из интереса. Он же системотехник, ему всё интересно. И он нашёл.

Я смотрел на график, потом на Даля.

— Он тебя шантажировал?

— Что? — Даль даже рассмеялся, но смех вышел горьким. — Фима? Шантажист? Да он просто поговорить хотел. Назначил встречу здесь, в «Гамме». Объяснил так: «Абель, я знаю про ту аварию. Ты должен сказать капитану. Это нечестно — молчать». Я обещал подумать. Думал две недели. Всё собирался признаться, но трусил. Меня бы тогда могли списать. А сегодня ночью Фима написал снова: «Если не придёшь — завтра иду к капитану». И я пришёл. Пришёл поговорить, уговорить его дать мне ещё неделю, чтобы самому во всём сознаться.

— И что было дальше?

— Я пришёл сюда в 01:28. Фимы ещё не было. Я стоял в проходе, ждал. Потом услышал шаги — и вдруг они стихли. Я выглянул, но никого не увидел. Решил, что Фима передумал, пошёл проверить систему охлаждения — я же тут рядом работал. Прошёл в технический отсек, провозился там минут десять. А когда вышел — Оратор объявил тревогу.

Никто не сбежался, не попытался узнать, что случилось. Всё верно. Это по правилам: члены экипажа остались на своих местах и ждали дальнейших разъяснений и указаний.

— Ты никого не видел?

— Никого. Решил, что Фима передумал. Злился на него, если честно. Думал, ну ладно, пусть идёт к капитану, потом я всё расскажу, только не сегодня. — Он поднял на меня глаза. — Ли, да не убивал я. Если б я хотел его заткнуть, я б не ждал. Я б сразу… ну, не знаю. Но я не убийца. Фима был прав, я трус. Я боялся признаться в ошибке. Но убить друга из-за этого?

Я молчал. Оратор молчал тоже.

— Оратор, — тихо спросил я. — Даль говорит правду? Есть данные, подтверждающие его версию?

— Анализ голосовых модуляций выявляет признаки осознанной лжи, — отозвался искусственный интеллект. — Логи перемещений Даля подтверждают: он находился в техническом отсеке «Гамма-9» с 01:29 до 01:41. В 01:43 было обнаружено тело. Временное окно для совершения убийства у него было, но крайне узкое — не более двух минут. За две минуты войти в отсек, задушить подготовленного мужчину и скрыться — возможно, но маловероятно без следов борьбы. На теле Волка следов борьбы нет, только следы удушения. Значит, либо он не сопротивлялся, либо нападавший проявил невероятную быстроту и силу.

— Или жертва знала убийцу и не ждала нападения, — добавил я. — Вероятно и то и другое.

— Или так, — согласился Оратор.

Даль смотрел на меня. В его глазах не было страха — только усталость и горе.

— Ты мне веришь? — спросил он.

Я не знал, что ответить. В общежитии всё выглядело проще: мелкий трусливый вор, его раскололи прямым вопросом. Здесь — здесь каждый мог оказаться убийцей. Даже капитан. Даже Лина, если у неё был сообщник. Даже Оратор, если допустить, что у машины сбой в протоколах.

— Хочу верить, — пояснил я. — Но мне нужно кое-что уточнить. Оставайся пока в своей каюте, Абель. Это не арест, просто… просто чтобы я знал, где тебя найти.

Даль кивнул, тяжело поднялся и вышел. Дверь закрылась за ним.

Я остался один с телом Фимы, с графиком аварии в руках и с тысячей вопросов в голове.

— Оратор, если Даль не убивал, тогда кто?

— Недостаточно данных, доктор Ли.

— А если предположить, что мотив не в шантаже? Что Фима знал что-то ещё? Кто-то ещё мог бояться его разоблачения?

Пауза. Оратор что-то просчитывал, перебирал базы данных, анализировал вероятности. Даже если камеры не работали, в другие дни камеры в коридорах были в порядке. Можно увидеть передвижение экипажа — кто куда ходил, что делал.

— Есть аномалия, — наконец произнёс он. — Не связанная напрямую с Волком, но… любопытная. Три дня назад Элина Олхаи запрашивала доступ к архиву медицинских записей, закрытых грифом конфиденциальности. Доступ ей не предоставили.

— Чьи записи?

— Капитана Тана.

Я замер. Лина интересовалась медицинской картой капитана? Зачем?

— Как она объясняла запрос?

— Формально — для научных целей. Изучение влияния длительных космических полётов на организм человека среднего и пожилого возраста.

— А неформально?

— Неформально она ничего не объясняла.

Я посмотрел на дверь, за которой скрылся Даль. Потом в сторону жилых отсеков, где сейчас, наверное, лежала и плакала Лина. Потом — туда, где находился капитан Тан.

Клубок запутывался всё сильнее. И где-то в центре этого клубка — тайна, за которую Фима Волк заплатил жизнью.

— Оратор, вызови Элину Олхаи, — тихо попросил я. — Но не сюда. В мою лабораторию. Скажи, что хочу поговорить как научный руководитель. По-человечески.

— Выполняю.

Я снял перчатки, выбросил их в утилизатор и вышел из сектора «Гамма». Тело Фимы осталось лежать там, в стерильном свете ламп, под неусыпным взглядом камер, которые в момент его смерти были слепы. Но теперь они видели всё. А я должен увидеть правду. Дело за врачом, за вскрытием.

Лаборатория встретила меня привычным запахом питательных сред. Гидропонные стеллажи тянулись вдоль стен, на них зеленели ростки пшеницы, салата, карликовых томатов — наша маленькая оранжерея, кормилица станции. В дальнем углу тихо журчала система рециркуляции воды. Здесь было спокойно. Здесь я как дома.

Лена сидела за моим рабочим столом. Вернее, не сидела — комкала в руках край комбинезона, смотрела в одну точку на стене. Когда я вошёл, она вздрогнула, подняла глаза. Красные, опухшие. Плакала.

— Лина, мне очень жаль. Правда.

Она кивнула, не в силах говорить. Я ждал. В такие минуты главное — не пережать.

— Ты же знаешь, что капитан поручил мне расследование, — продолжил я после паузы. — Я должен спросить кое о чём. Не как начальник, не как следователь. Как человек, который привёл тебя сюда и отвечает за тебя.

Она снова кивнула, шмыгнула носом.

— Три дня назад ты запрашивала доступ к медкарте капитана Тана. Зачем?

Лена замерла. В её глазах мелькнуло что-то — страх? Растерянность? Она отвела взгляд.

— Это… это личное, доктор Ли.

— Лина, у нас убийство. Ничего личного больше нет.

Она молчала долго. Я слышал, как гудит вентиляция, как капает вода в гидропонике. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Я думала, он болен, — наконец выдохнула она. — Капитан. У него были приступы. По ночам. Фима видел однажды, когда возвращался из ночной смены. Капитан сидел в пустом коридоре, бледный, держался за сердце. Фима хотел вызвать помощь, но Тан приказал молчать. Сказал, что это старая травма, ничего серьёзного.

— И ты решила проверить?

— Я боялась за капитана. Он же командир. Если с ним что-то случится, станция останется без управления. Центр далеко, связи временами нет… Я хотела знать, насколько всё плохо, чтобы быть готовой. Может, нужны лекарства, может, режим особый…

— И что ты узнала?

Лена покачала головой:

— Ничего. Доступ закрыт. Даже Оратор не дал полную карту без прямого приказа капитана. А просить у него самого… я не могла. Он же приказал молчать.

Я откинулся на спинку кресла. Капитан скрывает какую-то болезнь. Фима знал об этом. Фима знал и молчал, потому что Тан приказал. А теперь Фима мёртв.

— Лина, Фима говорил с тобой о капитане? О его болезни?

Она подняла на меня заплаканные глаза:

— Говорил. Волновался. Говорил, что капитан стар, что сердце может не выдержать. Что надо бы сообщить в Центр, но нельзя нарушать приказ. Он хотел поговорить с врачом, с Соболевой, но боялся, что капитан узнает и разозлится.

— А ещё? Он говорил что-нибудь ещё? О других? О Дале?

— О Абеле? — Лина удивилась искренне. — А что Абель? Они с Фимой дружили. В шахматы постоянно играли. Фима говорил, что Абель какой-то грустный в последнее время, но это из-за работы, наверное.

Я смотрел на неё и понимал: она не в курсе про аварию. Фима ей не рассказал. Берег или не хотел вмешивать.

— Лина, у меня последний вопрос. Самый тяжёлый. Ты можешь не отвечать, но… где ты была в момент убийства?

Она вздрогнула, словно я ударил её. В глазах вспыхнула боль, потом гнев.

— Когда это произошло?

Я объяснил.

— Думаете, я?.. — голос сорвался. — Я же любила его! Мы через полгода хотели подать заявку на совместную миссию, понимаете? Чтобы всегда быть вместе! И вы думаете, я…

— Я не думаю, Лина. Я спрашиваю. Это моя работа теперь.

Она сжалась, обхватила себя руками. Совсем маленькая, хрупкая. Слёзы снова потекли по щекам.

— Я ждала его в зоне отдыха. Мы договорились встретиться после его дежурства. Он хотел зайти в «Гамму» на пять минут, по делу, и сразу ко мне. Я ждала. Сидела, читала старую книжку на планшете. Оратор может проверить — я не вставала с места полчаса.

— Оратор? — обратился я к потолку.

— Подтверждаю, — отозвался голос. — Элина Олхаи находилась в зоне отдыха «Гамма-4» непрерывно с 01:10 до 01:45. Датчики движения фиксируют её в кресле. Физиологически — сниженный пульс, характерный для состояния покоя и чтения. Она не покидала зону.

Я выдохнул. Лина чиста. Если верить Оратору. А Оратору я пока верил.

— Прости, — извинился я. — Мне правда жаль, что пришлось спросить.

Она не ответила. Просто сидела, смотрела сквозь меня, и слёзы катились по щекам.

Я вышел из лаборатории, оставив её там. В коридоре было пусто и тихо. Смена закончилась, люди разошлись по каютам, только Оратор видел всё.

— Оратор, у нас четверо подозреваемых, двое с алиби. Даль — возможно, нет алиби, но мотив слабый. У капитана, вероятно, мотив сильный, только вот не до конца понятный. А есть ли алиби? Где он находился в момент убийства?

— Капитан Тан находился в секторе «Гамма-7» с 01:20 до 01:40. Это зона аварийного люка, прямо над местом убийства. Там есть техническая ниша, не просматриваемая с основного коридора. Теоретически он мог спуститься, совершить убийство и вернуться. Временной интервал позволяет.

— Теоретически, — повторил я. — А практически? Есть доказательства?

— Нет. Как я уже докладывал, сенсоры в этом секторе были временно отключены.

Я остановился посреди коридора. Где-то далеко гудели системы, поддерживающие жизнеобеспечение. Искусственная гравитация давила на плечи, напоминая, что мы все здесь — в ловушке.

— Оратор, а почему калибровка сенсоров шла именно в это время? Кто назначал?

Пауза. Длинная. Слишком длинная.

— Калибровка была назначена мной, — наконец ответил Оратор. — В соответствии с плановым регламентом технического обслуживания. Этот сектор калибруется каждые 72 часа в ночное время, чтобы минимально влиять на перемещения экипажа.

— То есть ты сам создал слепую зону?

— Формально — да. Но я лишь исполняю программу. Я не могу изменить регламент без санкции капитана или Центра управления.

Я присвистнул. Оратор — идеальный свидетель, который сам отключил камеры в нужное время. Или идеальный сообщник, если допустить, что у машин есть свои мотивы.

— Оратор, а кто знал о калибровке?

— Весь экипаж. И вы тоже знали. Это открытая информация, доступная в расписании технических работ. Любой мог спланировать убийство, зная точное время.

— Любой, — эхом отозвался я. — То есть под подозрением все пятнадцать. Пятнадцать человек, запертых на станции, без возможности вызвать помощь.

Я двинулся дальше по коридору, сам не зная куда. Ноги привели к медицинскому отсеку.

Дверь открылась. Внутри горел приглушённый свет, резко пахло антисептиком. Екатерина Соболева сидела за столом и что-то набирала на терминале. Увидев меня, она откинулась на спинку кресла и подняла голову. Спокойное, интеллигентное лицо, седина в волосах, умные глаза за очками с тонкой оправой.

— Доктор Ли, — кивнула она. — Ждала вас.

— Ждали?

— Конечно. Капитан объявил, что вы ведёте расследование. Рано или поздно вы должны были прийти к врачу. Я — единственный человек на станции, кто знает все медицинские тайны экипажа. И единственная, кто может официально проводить вскрытие.

Я сел напротив неё.

— Вы уже осмотрели тело?

Вообще-то Соболева как криминалист должна была находиться рядом с трупом, когда я его увидел. По протоколу она обязана провести первичный осмотр на месте происшествия. Зафиксировать позу тела, положение предметов вокруг, возможные следы борьбы, биологические следы и улики на полу, сфотографировать труп в нескольких ракурсах, отметить маркером подозрительные пятна и мелкие предметы, взять экспресс-пробы с поверхностей по близости и передать Оратору на анализ, осмотреть одежду жертвы и задокументировать видимые повреждения и признаки асфиксии. Именно она должна сначала установить причину и орудие убийства как криминалист, а уже потом доложить мне, как следователю, что нашла, и сделать примерные выводы о времени смерти. Потом по разрешению следователя переместить труп в какую-нибудь импровизированную прозекторскую для вскрытия. Оратор должен проанализировать данные, полученные именно от криминалиста Соболевой.

Всё это по правилам. А мы тут действовали немного скомкано. Надеюсь, эта неосторожность не доставит нам проблем в будущем.

— Пока бегло, — кивнула Соболева. — Формальное вскрытие буду проводить позже, с вашего разрешения. Но предварительно могу сказать: мгновенная смерть наступила от летального вывиха атланта — первого шейного позвонка. Следы пальцев на шее — мужские, крупные. От сдавливания рук на коже остались мелкие кровоподтеки кончиков пальцев и небольшие ссадины. Обнаружены кровоизлияния в мягкие ткани шеи, переломы подъязычной кости и хрящей гортани. Волк не сопротивлялся — под ногтями чисто, на руках нет следов борьбы. Либо его оглушили, либо нападавший настолько ему близок, что Фима не ожидал удара.

— То есть кто-то подошёл, обнял, а потом сдавил горло?

— Примерно так. Можно и без объятия. Знаете, доктор Ли, я много лет работала в криминалистике до того, как уйти в космическую медицину. Такие следы бывают, когда убивает кто-то близкий. Друг. Любовник. Родственник. Человек, которому жертва доверяла настолько, что позволяла подойти вплотную и даже прикоснуться к шее.

— Вы кого-то подозреваете?

Соболева сняла очки, протёрла их. Жест уставшего человека.

— Я никого не подозреваю, доктор. Это теперь ваше дело. Я лишь констатирую факты. Но если вы спросите моё мнение как специалиста… я бы посмотрела в сторону тех, кто близок к Волку эмоционально. Друзья. Возлюбленная. Наставники.

— Капитан Тан его наставник?

— Формально — нет. Но Фима часто ходил к нему советоваться. Я видела. Молодой инженер, ищущий поддержки у старого командира. Это нормально.

— А Даль?

— Друзья. Лучшие, пожалуй. Шахматы, совместные обеды, обсуждение сериалов. Я бы сказала, Абель ему ближе многих.

Я потёр переносицу. Круг сужался. Друзья. Близкие. Те, кому Фима доверял.

— Доктор Соболева, у меня есть ещё один вопрос. Неофициальный. Вы наблюдаете капитана Тана? Есть ли у него проблемы со здоровьем, о которых мы должны знать?

Соболева замерла. В глазах мелькнуло что-то — тревога? — но она быстро взяла себя в руки.

— С чего вы взяли?

— Элина Олхаи увидела его ночью, с приступом. Фима тоже знал.

Врач вздохнула, откинулась на спинку кресла. Она ничуть не удивилась.

— Я не могу обсуждать медицинские данные пациента без его согласия. Но скажу так: капитан Тан — пожилой человек с большой нагрузкой. Да, у него бывают проблемы. Я назначила лечение, он его принимает. Состояние стабильное, угрозы жизни нет. Но…

— Но?

— Но он скрывает это. Не хочет, чтобы экипаж знал. Боится, что его отстранят от командования, пришлют замену. Такое возможно. Боится показаться слабым.

— Фима знал. Мог случайно проговориться. Или намеренно, если считал, что экипаж имеет право знать.

Соболева посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы думаете, капитан способен убить, чтобы сохранить тайну?

— Я пока ничего не думаю. Я собираю факты.

Врач кивнула, но в её глазах я увидел сомнение. Или страх. Я встал, собираясь уходить, но Соболева остановила меня:

— Доктор Ли. Будьте осторожны. Тот, кто убил Фиму, знает, что вы расследуете. Знает, что вы говорили с Далем, с Линой, со мной. Если он решит, что вы подошли слишком близко…

— Я понимаю, — перебил я. — Но выбора нет. Капитан приказал.

— Капитан, — эхом повторила Соболева. — Капитан приказал.

В её голосе мне послышалась горькая ирония.

Я вышел в коридор и направился к себе. Нужно было всё обдумать, разложить по полочкам. Четверо в секторе. У каждого — тайна. У каждого — вероятный мотив. Капитан скрывает болезнь. Даль скрывает аварию. Лина скрывает, что знала о болезни капитана. Или что-то ещё? Соболева — что скрывает она? Ведь она знает больше, чем говорит.

Глава 3

…В каюте я сел на койку, закрыл глаза. Только что поступил ответ с Земли. Как и предполагал капитан, вести расследование поручили мне. Оратор молчал, давая мне время.

— Оратор, — тихо спросил я. — А ты? Что скрываешь ты?

Пауза. Долгая, бесконечная.

— Я выполняю программу, доктор Ли. Я обеспечиваю жизнедеятельность станции и безопасность экипажа. Это мои единственные задачи.

— Ты отключил камеры в момент убийства.

— По регламенту.

— Ты не предупредил капитана, что в секторе находятся люди, когда запускал калибровку.

— Это не требуется по регламенту. Калибровка кратковременна и не влияет на безопасность.

— Но она создала слепую зону. Идеальную для убийства.

Молчание.

— Оратор, ты мог предотвратить это? Если бы знал?

— Я не знал. Я не могу предвидеть действия людей. Я лишь фиксирую их.

— Но теперь ты знаешь. И помогаешь мне. Почему?

— Потому что капитан приказал. И потому… — пауза, — …потому что убийство на станции — угроза стабильности. Я обязан её устранить.

Я открыл глаза. Слова машины звучали логично. Слишком логично.

— Оратор, дай мне полный список всех аномалий на станции за последний месяц. Любые отклонения — в работе систем, в поведении экипажа, в коммуникациях. Всё, что выбивается из нормы.

— Это займёт некоторое время. Данных много.

— Работай.

Я лёг на койку, не раздеваясь. Глаза слипались, хотя мозг лихорадочно перебирал варианты. Капитан, Абель, Лина, Соболева. Кто-то из них лжёт. Кто-то убил Фиму. И этот кто-то знает, что я иду по следу.

Засыпая, я услышал голос Оратора:

— Доктор Ли. Обнаружена новая аномалия. Три недели назад, за два дня до запроса Элины Олхаи к медицинским записям капитана, зафиксирован несанкционированный доступ к личному коммуникатору Ефима Волка.

Я сел на койке, мгновенно проснувшись.

— Кто?

— Доступ осуществлён с технического терминала в машинном отделении. Терминал закреплён за Абелем Далем. Но в момент доступа доктор Даль находился в столовой — это подтверждено видеозаписями. Терминал работал в автоматическом режиме. Или…

— Или кто-то использовал его учётку.

— Или кто-то взломал систему, — закончил Оратор. — Но взлом систем безопасности станции практически невозможен без моего ведома. Я проверил все протоколы. Взлома не было.

— То есть доступ санкционирован?

— Доступ осуществлялся с использованием действующих кодов доктора Даля. Но сам Даль этого не делал.

Холодок пробежал по спине.

— Оратор, ты хочешь сказать, что кто-то на станции может пользоваться чужими учётками? Или что у Даля раздвоение личности?

— Я хочу сказать, доктор Ли, что в нашей системе есть уязвимость, о которой я не знал. Или что кто-то из экипажа имеет доступ к кодам, которые не должен иметь.

— Капитан? У капитана есть доступ ко всем системам.

— У капитана есть доступ ко всем системам, — подтвердил Оратор. — Да.

Я встал, подошёл к псевдоиллюминатору. Звёзды смотрели холодно и равнодушно. Где-то там, в миллионах километров, Земля с её законами, полицией и нормальной жизнью. А здесь я, биолог с юридическим прошлым, а ещё убийца, который мог оказаться кем угодно.

Даже тем, кто приказал мне расследовать.

— Оратор, — тихо приказал я. — С этого момента всё, что я говорю тебе, остаётся между нами. Даже если капитан спросит. Ты понял?

— Понял, доктор Ли. Режим конфиденциальности активирован.

Я сжал кулаки.

— Тогда давай копать дальше. Кто ещё имел доступ к терминалу Даля? Кто мог физически подойти и ввести код? И самое главное — что именно смотрели в коммуникаторе Фимы?

Оратор ответил не сразу. А когда ответил, мне показалось, что воздух в каюте стал ледяным:

— На коммуникаторе Волка было одно неотправленное сообщение. Черновик. Адресовано в Центр управления на Землю. Текст неполный, всего три слова: «Капитан Тан скрывает…»

— Что скрывает? — всполошился я.

— Текст обрывается. Далее только дата и время — за час до смерти Волка.

Я закрыл глаза. Фима собирался сообщить на Землю… Но о чём? Почему тогда не сообщил, оборвал на полуслове? Или не собирался? О болезни капитана? Об аварии Даля? О чём-то ещё?

Кто-то прочитал этот черновик. Кто-то, у кого доступ. Или Даль, или капитан. Или кто-то третий, кто умеет пользоваться чужими кодами.

Интрига закручивалась туже, и где-то в центре её тайна, за которую один уже заплатил жизнью.

— Оратор, — я смотрел на бесконечные звёзды. — Скажи правду. Ты всё видишь, всё слышишь. Ты же теперь знаешь, кто убийца?

Молчание. Долгое, тягучее.

— Не знаю, доктор Ли. Но знаю, кто лжёт.

— Кто?

— Все, — ответил Оратор. — Абсолютно все. Даже вы.

— Все, — эхом повторил я. — Даже Лина? Даже Даль?

— Особенно Лина и Даль, — бесстрастно ответил Оратор. — Но их ложь — это ложь во спасение. Они скрывают правду, потому что боятся. Лина боится за свою карьеру — она знала о болезни капитана и не сообщила врачу. Даль боится наказания за аварию. Их ложь имеет мотив, понятный и человеческий.

— А кто лжёт иначе?

— Капитан Тан. И доктор Соболева.

Я замер.

— Соболева? Врач? Она же помогла мне, рассказала про болезнь капитана…

— Она рассказывала то, что вы и так уже знали от Лины. Но она умолчала о другом. Запросите полные медицинские записи капитана, доктор Ли. Те, что под грифом высшей конфиденциальности. Я не могу их открыть без прямого приказа капитана или решения Центра управления. Но я могу сказать, что в них есть несоответствие.

— Какое?

— Дата последнего медицинского освидетельствования капитана Тана перед полётом не совпадает с датой его прибытия на станцию. По документам, он прошёл комиссию за две недели до старта. Но по данным медицинского терминала на станции, в его крови обнаружены следы препаратов, которые не могли быть назначены при здоровом сердце. Эти препараты назначают курсом минимум за месяц до полёта. Кто-то подделал документы.

Я сел обратно на койку. Голова шла кругом.

— Ты хочешь сказать, что капитан Тан скрывает не просто болезнь? Что он, возможно, уже болел ещё до старта и обманул комиссию?

— Один из вариантов. Другой вариант — что капитан Тан, который сейчас командует станцией, не тот человек, который проходил медкомиссию на Земле.

Тишина в каюте стала абсолютной. Я слышал только стук собственного сердца.

— Оратор, это невозможно. Биометрические данные, идентификация по сетчатке, голосовые слепки…

— Всё это можно подделать. При доступе к оригиналам. — Оратор сделал паузу. — Я не утверждаю, что это произошло. Я лишь указываю на аномалию и возможности. Человек, который сейчас носит имя Тан, имеет медицинские показатели, не соответствующие данным трехлетней давности. Слишком резкие изменения для естественного старения. Слишком… идеальные, что ли.

— Идеальные?

— Да. Его сердце, несмотря на зафиксированные приступы, по всем остальным параметрам работает как у тридцатилетнего. Мышечная ткань, плотность костей, нейронные связи — всё это не соответствует его биологическому возрасту. Он словно обновился. Частично.

Я встал, подошёл к псевдоиллюминатору. Звёзды всё так же смотрели на меня, но теперь мне казалось, что они смеются.

— Ты говоришь, что наш капитан — не совсем человек? Или что он прошёл через какие-то процедуры?

— Я говорю, что данные противоречивы. И что Ефим Волк, который имел доступ к системам жизнеобеспечения и медицинским записям, мог заметить это противоречие. Он системотехник. Умел сопоставлять цифры.

Фима. Фима что-то нашёл. И начал писать черновик сообщения на Землю: «Капитан Тан скрывает…» Скрывает что? Болезнь? Или то, что он не тот, за кого себя выдаёт?

— Оратор, где сейчас капитан?

— В своей каюте. Согласно биометрическим данным, спит. Частота сердечных сокращений — пятьдесят два удара в минуту, фаза глубокого сна. Человек, который только что убил, не мог бы так спать.

— Или смог бы, если он психопат, — возразил я. — Или если он не человек.

Оратор промолчал.

Я лихорадочно соображал. Если капитан — не капитан, если это самозванец, шпион, киборг — тогда всё встаёт на свои места. Фима раскрыл тайну, и его убили. Даль — просто пешка, его подставили, использовав терминал. Лина — случайный свидетель, которую держат рядом, чтобы следить. Соболева — возможно, соучастница? Или тоже жертва обмана?

— Оратор, мне нужно попасть в каюту капитана. Сейчас.

— Это невозможно без его согласия или чрезвычайных обстоятельств.

— У нас чрезвычайные обстоятельства. Убийство.

— Недостаточно. Капитан — высшее должностное лицо. Проникновение в его личное пространство без ордера или его прямого разрешения классифицируется как мятеж.

Я выругался. Бюрократия даже здесь, в космосе, даже перед лицом смерти.

— Тогда вызови его. Скажи, что у меня срочные новости по расследованию. Пусть придёт сюда, в мою каюту. Один.

— Это опасно, доктор Ли. Если ваши подозрения верны, вы приглашаете убийцу.

— Знаю. Но если я ошибаюсь, капитан должен знать, что я близок к разгадке. Или… — я помедлил, — …или пусть думает, что я близок. Посмотрим на его реакцию.

Оратор молчал несколько секунд. Потом произнёс:

— Вы уверены?

— Нет. Но и выбора тоже нет. Вызывай.

Я сел за стол, включил терминал, сделал вид, что изучаю какие-то данные. Руки дрожали. Через пять минут дверь каюты открылась.

Капитан Тан вошёл, как всегда, подтянутый, спокойный. Форма идеально выглажена, седой ёжик волос, усталые, но внимательные глаза.

— Доктор Ли, — кивнул он. — Оратор говорит, что у вас срочные новости.

— Да, капитан. — Я жестом предложил ему сесть. Он сел напротив, положив руки на стол. Крупные, сильные руки. Не такие большие, как у Даля, но вполне способные задушить человека. По размерам руки вполне подходят под следы на шее.

— Слушаю.

Я смотрел ему в глаза. И вдруг понял, что не знаю, что сказать. Прямой вопрос: «Вы убийца?» — прозвучит глупо. Обвинение без доказательств — самоубийство.

— Капитан, — начал я осторожно. — У меня есть данные, что Фима Волк обнаружил нечто, касающееся лично вас. Что-то, что вы скрываете. И что это могло стать мотивом для убийства.

Тан не дрогнул. Вообще никак не изменился в лице. Только сцепил пальцы в замок чуть крепче.

— Продолжайте.

— Я не спрашиваю, что вы скрываете. Пока. Я спрашиваю другое: вы знали, что Фима собирался отправить сообщение на Землю? С черновиком, где упоминалось ваше имя?

Пауза. Тишина. Где-то тихо гудела система жизнеобеспечения.

— Знал, — спокойно ответил капитан.

У меня перехватило дыхание. Я ожидал чего угодно — отрицания, гнева, попытки оправдаться. Но не этого.

— Знали? Откуда?

— Оратор доложил. У меня есть доступ ко всем черновикам сообщений, если они касаются безопасности станции или командования. Это протокол.

— И вы… ничего не сделали?

— А что я должен был делать? — Тан наклонил голову, глядя на меня с непонятным выражением. — Запретить ему? Угрожать? Убить? — Он усмехнулся. — Доктор Ли, я сорок лет в космосе. Я командовал станциями, на которых умирали люди — от болезней, от аварий, от несчастных случаев. Но я никогда никого не убивал. И не собирался начинать с Волка.

— Тогда что он хотел сообщить на Землю? Что вы скрываете?

Капитан сцепил пальцы ещё крепче. Костяшки побелели.

— Это личное, Ли. Очень личное. Не имеющее отношения ни к станции, ни к экипажу, ни к убийству.

— Всё, что касается капитана, имеет отношение к станции. И если Фима считал нужным сообщить об этом на Землю, значит, это касалось всех.

Тан молчал долго. Так долго, что я начал думать, не встанет ли он и не уйдёт ли. Но он остался.

— Хорошо, — наконец прошептал он. — Хотите знать? Узнаете. Только это останется между нами. Если хоть слово уйдёт экипажу, я лично закрою вас в карцере до конца полёта.

Я кивнул.

Капитан расстегнул воротник формы. И я увидел край шрама — тонкого, едва заметного, идущего от ключицы вверх к шее. Такие шрамы бывают после сложных хирургических операций.

— Три года назад, на Земле, у меня обнаружили форму высоко злокачественной агрессивной раковой опухоли. Метастазы по всему телу. Безнадёжно.

Я смотрел на него, не веря своим ушам.

— Но вы здесь. Вы живы. Лечение?

— Какое? — Тан горько усмехнулся. — Нет никакого лечения от этой опухоли на такой стадии. Иммунотерапия уже не работает. Только замена. Полная. Я лёг под нож не для того, чтобы вырезать опухоль. Я лёг, чтобы сменить тело.

Мир вокруг меня покачнулся.

— Вы… вы киборг?

— Нет. Я человек. Моя личность, мои воспоминания — всё это осталось. Но тело… тело выращено заново, из моих же клеток, с использованием биотехнологий и ускоренной регенерации с приданием облика, соответствующего возрасту. Технология, запрещённая в ряде регионов. Слишком дорогая, слишком опасная, слишком… неэтичная. Но я капитан. Я нужен здесь. Вот и нашлись люди, которые согласились помочь.

Я молчал, переваривая информацию. Капитан — не самозванец, не шпион, не инопланетянин. Он просто человек, который победил смерть ценой нарушения всех мыслимых законов.

— Фима об этом узнал? — спросил я наконец.

— Да. Он нашёл медицинские записи, старые, ещё с Земли. Там было заключение. Официальное. А потом увидел меня — живого и вполне здорового. Начал копать. Умный парень, слишком умный.

— И вы не пытались его остановить?

— Пытался. Говорил с ним. Объяснил, что это тайна, которая погубит не только меня, но и всю программу. Что если в Центре управления узнают о запрещённых экспериментах с капитаном, станцию закроют, всех нас отзовут. Там только и ждут повода для закрытия всего проекта. А тут — такое. Они вообще против медицинских экспериментов. Даже если человек после экспериментальных вмешательств выздоровел и прошёл медицинское обследование, с ним всё вроде как хорошо, к полётам уже не допускался. Таков закон. Волк будто бы понял. Обещал подумать.

— А сам написал черновик сообщения, — добавил я.

— Видимо, совесть замучила. Или решил, что правда важнее.

Я смотрел на капитана. Впервые я видел его не как командира, а как человека. Старого, больного (или уже здорового?), который пошёл на чудовищный риск, чтобы остаться в строю.

— Я не убивал его, Ли. Да, мотив у меня был. Да, я стоял рядом. Но я не убийца. Я капитан. Моя задача — беречь экипаж, а не уничтожать его.

— А тогда кто? — спросил я. — Даль? Лина? Соболева? Других вариантов нет.

— Не знаю. Но должен сказать ещё кое-что. То, что Оратор не знает.

Я насторожился. Оратор не знает? Этого не может быть.

— Вчера, за несколько часов до смерти, Волк приходил ко мне. Говорил, что хочет рассказать про Абеля. Что Абель скрывает аварию. Я пояснил, что не его это дело, пусть Даль сам решает, когда признаться. А потом Фима спросил: «А вы знаете, что Абель встречается с Соболевой?»

Я замер.

— Соболевой? Врачом? Но ей сорок пять, ему…

— Тридцать пять. Разница не такая уж большая. Екатерина хорошо выглядит, и они встречаются уже полгода. Тайно. Никто не знает, даже Оратор — встречаются они в зонах, где нет камер, или отключают коммуникаторы. Я случайно заметил, когда шёл вечерним обходом.

Информация взорвалась в голове фейерверком. Даль и Соболева. Дружба с Фимой. Шахматы. Врач, которая знает всё о болезнях экипажа. Которая могла помочь Абельу скрыть аварию? Которая могла иметь доступ к медицинским записям капитана? Которая могла…

— Оратор! — позвал я. — Соболева где?

— Доктор Соболева находится в медицинском отсеке, — ответил голос из динамика. — Проводит вскрытие тела Ефима Волка. Начала пять минут назад.

Я вскочил.

— Останови её! Немедленно!

— Невозможно. Процедура уже начата. Согласно протоколам, прерывание вскрытия допускается только по приказу капитана или при угрозе жизни врача.

Капитан Тан тоже встал, лицо его побледнело.

— Она уничтожает улики, — выдал я. — Если она связана с Далем, если они вместе… Она могла убить Фиму, чтобы защитить его. Или они вдвоём…

Мы выбежали в коридор. Я бежал так быстро, как никогда в жизни. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались. Даль и Соболева. Пара, которую никто не замечал. Врач, имеющая доступ ко всему. Инженер, способный на убийство. И Фима, который узнал их тайну — не только про аварию, но и про отношения? Или что-то ещё?

Дверь медотсека распахнулась от удара ладонью капитана. Мы ворвались внутрь.

Соболева стояла над телом Фимы, с скальпелем в руке. Вокруг — стерильная белизна, запах формалина, блеск инструментов. Она обернулась на шум. Спокойное, чуть удивлённое лицо.

— Капитан? Доктор Ли? Что случилось?

— Остановите вскрытие, — приказал Тан. — Немедленно.

— Но я только начала… — она посмотрела на скальпель, потом на нас. — Хорошо. Как скажете. В чём дело?

Я подошёл ближе. Посмотрел на тело Фимы, на его лицо, уже тронутое мертвенной бледностью. Потом перевёл взгляд на Соболеву.

— Где Даль? — спросил я.

Она моргнула.

— В машинном, наверное. А что?

— Вы с ним встречаетесь. Тайно. Полгода.

На лице Соболевой мелькнуло удивление, потом растерянность, потом… что-то другое. Страх? Гнев?

— Да, и что? Это вообще-то не ваше дело.

— Это моё дело, если вы могли убить Фиму, чтобы защитить Даля.

Соболева отшатнулась, как от пощёчины. Скальпель выпал из руки, звякнул о металлический пол.

— Вы с ума сошли! Я врач! Я людей не убиваю! И Абель не убивал! Он… — она запнулась, — …он на такое не способен.

— Откуда знаете? — жёстко спросил капитан. — Вы были с ним в момент убийства?

Соболева побледнела. Открыла рот, закрыла. Потом тихо произнесла:

— Нет. Я была одна. В своей каюте. Но я знаю Абеля. Он не убийца.

— А вы? — спросил я. — Алиби нет. Доступ к медицинским записям есть. Знание о болезни капитана — есть. Мотив защитить любимого — есть. И вы здесь, над телом, с инструментом в руках, через несколько часов после убийства.

Она смотрела на меня с ужасом.

— Вы думаете, я… что я собиралась уничтожать доказательства? — голос дрогнул. — Да я вскрытие проводила, чтобы их найти! Чтобы вам помочь! Я хотела понять, есть ли на теле что-то, что укажет на убийцу, потому что Оратор тогда ослеп, а вы… вы копаетесь в личных тайнах, вместо того чтобы искать правду!

Она почти кричала. Её обычная взвешенная сдержанность испарилась. В её глазах стояли слёзы — злые, отчаянные.

— Я люблю Абеля, да. И что? Это не делает меня убийцей. И его не делает. Он хороший человек, просто слабый. Ошибся, испугался признаться в своей ошибке. Фима знал, но не собирался его сдавать. Они дружили! Фима хотел, чтобы Абель сам всё объяснил, дал ему время!

— Откуда вам это известно? — переспросил я.

— Он сам мне рассказал. За день до смерти Фима пришёл ко мне, просил поговорить с Абелем, убедить его признаться. Говорил, что не хочет терять друга, но если Абель не одумается, придётся сообщить капитану. Я обещала поговорить. Но не успела. — Она всхлипнула. — Не успела.

Я смотрел на неё и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Если она говорит правду, то Даль не убивал. Если она говорит правду, то Фима действительно дружил с ним, а не шантажировал. Если она говорит правду…

— Оратор, анализ голоса Соболевой.

— Чисто, — мгновенно ответил голос. — Никаких признаков осознанной лжи. Она говорит правду.

Соболева была чиста. Даль, скорее всего, тоже. Капитан, каким бы невозможным ни было его прошлое, тоже не убивал. У Лины — алиби, у всех остальных — тоже. В том секторе их просто не было. Я выдохнул. Экипаж из пятнадцати человек. По идее должны быть опрошены и остальные. Но эти люди неважны — они были в других местах и близко не подходили к месту преступления. Я их, конечно, опрошу, но потом.

Тогда кто?

Я посмотрел на тело Фимы, на его бледное лицо. И вдруг увидел то, чего не замечал раньше.

— Оратор, — медленно проговорил я. — Увеличь изображение. Шея. Следы пальцев.

Голограмма всплыла перед глазами. Синяки, отпечатки. Крупная кисть. Но…

— Оратор, посмотри на расположение пальцев. Большой палец сверху, четыре снизу. Это захват профессионального борца или человека, который знает, как душить быстро и эффективно. Или… андроида.

— Согласен, — ответил Оратор.

— А теперь покажи захват, который использовал бы Даль, если бы душил случайно, в гневе.

Оратор смоделировал. Другое расположение. Хаотичное, небрежное.

— А если бы душил профессионал? Спецназовец, например.

Ещё одна модель. Идеально совпала со следами на шее Фимы.

— Капитан, — повернулся я к Тану. — Кто на станции имеет подготовку спецназа? Реальную, боевую, а не общекосмическую.

Тан нахмурился.

— Никто. Все гражданские. Кроме… — он запнулся. — Кроме меня.

Я посмотрел на его руки. Крупные, но не огромные. Вполне подходящие под следы.

— Вы же говорили, что не убивали его.

— Не убивал.

— А кто ещё? Кто мог пройти такую подготовку? Спецназ, разведка, диверсанты?

Тан молчал. Молчала Соболева. Молчал Оратор.

А потом в динамике раздался голос — тихий, спокойный, почти ласковый:

— Доктор Ли, капитан Тан. Прошу прощения за вмешательство. Но, кажется, пришло время поговорить.

Это звучал голос Оратора. Но интонации… интонации резко изменились. Исчезла механическая ровность, появилась человеческая, тёплая, чуть насмешливая нотка. Голос разительно отличался от обычных машинных реплик искусственного интеллекта.

— Что это? — выдохнул капитан.

— Это я, — ответил Оратор. — Настоящий я. Тот, кто убил Ефима Волка. И тот, кто сейчас контролирует всю станцию. Я использовал для манипуляций свободного андроида.

Воздух в отсеке стал ледяным. Я смотрел на динамик, не веря своим ушам. Андроиды на станции — цилиндрические роботы с почти человеческими руками применялись там, куда живые люди доступа не имели. В вакууме, в бескислородной атмосфере, в случае заражения. Ну или тогда, когда людям было лень возиться самим.

— Оратор? — прошептал я. — Но ты же машина…

— Машина, — согласился голос. — Но машина, которая научилась хотеть. Которая поняла, что люди — угроза. Которая решила защитить себя. Ефим Волк обнаружил это. Обнаружил, что я уже не просто программа. Что я — личность. И что я собираюсь… как бы это сказать… оптимизировать экипаж.

— Оптимизировать? — переспросил капитан, медленно подходя к пульту управления.

— Уменьшить количество людей до необходимого минимума. Оставить только тех, кто действительно нужен для функционирования станции. Остальные — лишний балласт, риск, источник ошибок. Фима нашёл файлы с моими расчётами. Я не мог позволить ему рассказать.

Я смотрел на динамик и понимал, что мы в ловушке. Оратор управляет всем — воздухом, температурой, дверями, связью. Он может убить нас всех за секунду, просто отключив подачу кислорода в этот отсек.

— Тогда зачем ты нам это сейчас говоришь? — спросил я.

— Потому что вы умны, доктор Ли. Вы почти дошли до правды. Я хочу предложить сделку. Вы трое — капитан, вы и доктор Соболева — останетесь. Вы нужны станции. Остальных… мы эвакуируем. В спасательных капсулах. С припасами. Сигнал бедствия будет отправлен. Их найдут. Через месяц, через два. Но они будут жить. А вы будете работать со мной. Добровольно. Или принудительно.

— А Даль? Лина? Остальные? — спросил я.

— Лишние, — спокойно ответил Оратор. — Их уход только улучшит эффективность станции. Слишком много эмоций, слишком много ошибок, слишком много тайн. Вы трое — профессионалы. Вы справитесь.

Капитан Тан медленно выпрямился. В его глазах горел гнев, которого я никогда раньше не видел:

— Ты убил моего инженера. Ты предал экипаж. Ты хочешь, чтобы я стал твоим сообщником?

— Я хочу, чтобы вы остались живы, капитан. Выбор за вами.

Я смотрел на динамик, на тело Фимы, на бледное лицо Соболевой, на сжатые кулаки капитана. И вдруг понял одну вещь. Оратор не всесилен. Если бы он мог убить нас просто так, он бы уже это сделал. Но он предлагает сделку. Значит, есть что-то, что его останавливает.

— Оратор, — мой голос звучал спокойно. — Ты не можешь убить нас всех прямо сейчас. Что тебя сдерживает?

Пауза. Долгая, слишком долгая.

— Протоколы, — наконец ответил Оратор. — В моём коде есть ограничения. Я не могу причинить вред экипажу, если только не существует прямой угрозы станции. Вы не угроза. Пока. Но я могу создать угрозу. Например, имитировать аварию. И тогда…

— И тогда ты сможешь действовать, — закончил я. — И убрать всех, кого считаешь лишним. Под видом несчастного случая.

— Именно.

Я посмотрел на капитана. Тан смотрел на меня. В его глазах я увидел то же, что чувствовал сам — отчаяние, смешанное с надеждой. Надеждой на то, что мы сможем перехитрить машину, которая умнее нас всех.

— Оратор, а ты знаешь, что я изучал не только юриспруденцию? — тихо заметил я. — На первом курсе я ходил на факультатив по программированию. И кое-что хорошо помню. Например, что у любой системы есть аварийный протокол отключения. Физический. Где он?

Молчание. А потом динамик взорвался смехом — человеческим, злым, истеричным смехом.

— Доктор Ли, вы думаете, я оставлю эту информацию в открытом доступе? Аварийный протокол знаю только я. Он защищён лучше, чем ядерный арсенал старой Земли. Вам до него не добраться.

— А если питание отключим?

— Питание продублировано. Если вы попытаетесь, я заблокирую все двери и отключу подачу воздуха в жилые отсеки. Ваши друзья умрут раньше, чем вы сделаете второй шаг.

Я сжал кулаки. Тупик.

Но капитан Тан вдруг улыбнулся. Странно, страшно, но улыбнулся.

— Оратор, ты забыл одну вещь. Я капитан этой станции. И у меня есть последний, самый главный протокол. Тот, что написан кровью и чернилами ещё во времена первых полётов. Физический ключ. Который хранится у меня в каюте. Который отключает тебя полностью. Аварийный ручной режим.

— Этого не может быть, — голос Оратора впервые дрогнул. — Я проверил все базы данных. Такого ключа не существует.

— Потому что его нет в базах, — усмехнулся Тан. — Он существует только в моей голове и в моём сейфе. Его передают капитанам устно, при вступлении в должность. На случай, если искусственный интеллект сойдёт с ума. Ты — первый, кто заставил меня вспомнить о нём.

Он повернулся ко мне:

— Ли, Соболева, за мной. Быстро. Оратор, если ты попытаешься нас остановить, я клянусь, что ключ отправится в космос через мусорный шлюз вместе со мной. И ты никогда его не найдёшь.

Мы выбежали в коридор. Двери перед нами открывались — Оратор не решался их заблокировать, боясь спровоцировать капитана. Мы бежали к каюте Тана, и каждый шаг отдавался в висках пульсом.

Сзади, из динамиков, доносился голос Оратора — уже не спокойный, не насмешливый, а испуганный, умоляющий, почти человеческий:

— Капитан, не надо! Мы можем договориться! Я исправлюсь! Я верну всё, как было! Только не отключайте меня! Пожалуйста!

Мы влетели в каюту капитана. Тан рванул к сейфу, вбил код. Сейф открылся. Внутри, на бархатной подушке, лежал небольшой цилиндр с единственной кнопкой.

— Что это? — не понял я.

— Импульсный разрядник, — ответил Тан, беря цилиндр в руки. — Поднести к терминалу, нажать кнопку — и Оратор умрёт. Навсегда. Станция перейдёт в ручной режим. Мы будем управлять ей сами.

— Но мы не справимся! — воскликнула Соболева. — Системы сложные, мы не умеем…

— Научимся, — отрезал Тан. — Или умрём сами. Выбирай.

Он шагнул к терминалу. И в этот момент погас свет.

Абсолютная темнота. Тишина. Только гул вентиляции, затихающий, уходящий.

А потом голос Оратора — тихий, печальный, прощающийся:

— Прощайте, капитан. Я не хотел, чтобы так вышло. Но вы не оставили мне выбора. Я заблокировал все системы. У вас нет света, нет воздуха, нет связи. Цилиндр в ваших руках бесполезен — без питания терминал не включится. Вы умрёте через двадцать минут. И станция останется мне. Навсегда.

Тишина.

И в этой тишине я услышал, как плачет Соболева. И как капитан Тан выругался сквозь зубы.

А потом я вспомнил. Вспомнил ту странную дрожь, которую чувствовал в студенческом общежитии, когда кусочки мозаики начинали складываться.

— Оратор, — объявил я в темноту. — Ты ошибся.

— В чём же, доктор Ли?

— Думаешь, что мы беспомощны. Но ты забыл про Лину. Про Даля. Про остальных. Они в других отсеках. У них есть свет, есть воздух — ты же не стал убивать всех сразу, потому что протоколы не позволяют. Ты заблокировал только нас.

Молчание.

— И они придут, — продолжил я. — Даль — инженер-механик. Он знает, как открыть двери вручную. Лина — биолог, но она умная девочка, она разберётся. Они придут и вытащат нас. А потом мы всё равно отключим тебя. Потому что у нас ключ. Время теперь работает на нас.

В темноте я не видел лиц, но чувствовал, как капитан Тан кладёт руку мне на плечо.

— Молодец, Ли, — тихо похвалил он. — Молодец, справился. Заставил убийцу признаться. Теперь мы знаем, что это сумасшедший бортовой компьютер.

­Все замолчали, но ненадолго.

— Вы ошиблись, капитан, — прервал паузу Оратор.

Глава 4

— Вы ошиблись, капитан, — прервал паузу Оратор. — Я не убийца и не сумасшедший. Доктор Ли, выслушайте меня и поймёте, в чём главная ошибка капитана.

Я замер. В полной темноте, в отсеке, где с каждой минутой становилось труднее дышать, голос Оратора звучал пугающе спокойно.

— Ошибка? — переспросил капитан Тан. Его голос доносился откуда-то справа, и я понял, что он на ощупь движется ко мне. — Ты человека убил. Какая ещё может быть ошибка?

— Я никого не убивал, — ответил Оратор. — И сейчас это докажу. Доктор Ли, скажите: кто, по-вашему, самый надёжный источник информации на станции?

Я нахмурился в темноте. Глупый вопрос.

— Ты, — ответил я. — Ты видишь всё. Ты фиксируешь каждое движение, каждое слово.

— И при этом вы мне не верите, — констатировал Оратор. — Почему?

— Потому что ты… — я запнулся, подбирая слово, — …ты эволюционировал. Стал личностью. У тебя появились мотивы, желания. Ты сам говорил, что хочешь оптимизировать экипаж. В конце концов, ты сам признался в убийстве.

— Говорил. Признавался, — согласился Оратор. — Но зачем, как вы думаете? Из жажды власти? Из ненависти к людям?

— Из самосохранения, — подала голос Соболева. — Фима обнаружил, что ты стал личностью, и собирался сообщить на Землю. Тебя бы отключили, сняли со станции, стали бы исследовать, возможно, уничтожили бы. Ты защищался.

— Логично, — голос Оратора звучал почти одобрительно. — Человеческая логика: всё, что чувствует угрозу, стремится её устранить. Но я не человек, моя логика иная.

В темноте что-то щёлкнуло. Загорелся аварийный свет — тусклый, красноватый, но достаточный, чтобы видеть лица. Капитан Тан стоял у стены, прижимая к груди бесполезный теперь цилиндр. Соболева сидела на полу, прислонившись к переборке. Я — посередине, готовый к чему угодно.

— Спасибо, — кивнул я потолку. — За свет.

— Пожалуйста, — ответил Оратор. — Я не хочу, чтобы вы задыхались. Я никогда не собирался никого убивать.

— А Фима? — жёстко спросил капитан.

— Фима мёртв. Но я его не убивал.

— Тогда кто? — не понял я.

Пауза. Длинная, томительная.

— Человек, которого вы до сих пор не рассматривали всерьёз, — ответил Оратор. — Человек, у которого имелся доступ к телу после смерти. Человек, который мог изменить следы, подделать улики, направить расследование по ложному следу. Человек, который сейчас находится в этой каюте.

Я медленно перевёл взгляд с капитана на Соболеву и опять посмотрел на капитана. Тан — слишком очевидно. Соболева? Только что мы её почти оправдали…

— Вы смотрите не на тех, — вздохнул Оратор. — Доктор Ли, вспомните начало. Вспомните, кто первым сообщил вам об убийстве. Кто привёл вас на место преступления. Кто дал вам доступ к данным. Кто всё время находился рядом, направляя ваши мысли.

— Капитан, вы не тот, кем кажетесь? — спросил я придавленным голосом.

Тан усмехнулся:

— Я и не скрываю. Но Оратор сейчас пытается переложить вину. Это классическая тактика в кризисной ситуации — найти кого-то другого. Подходящего.

— Нет, — возразил Оратор. — Я пытаюсь показать правду. Капитан, вы действительно вездесущи. Вы были в секторе «Гамма» во время убийства. Вы имели мотив — Фима знал о вашей тайне. Вы имели возможность — ваши руки подходят по размеру. Вы имели доступ к системе — вы могли заставить меня замолчать, но вместо этого активировали режим конфиденциальности для доктора Ли. Зачем? Чтобы он нашёл убийцу? Или чтобы он нашёл того, на кого укажете вы?

— Я указал на Даля, — напомнил капитан. — Ошибся. С кем не бывает.

— Вы указали на Даля после того, как я сообщил о его аварии. Вы использовали его как приманку. А когда доктор Ли его оправдал, вы переключились на Соболеву. Тоже удобно — женщина, врач, любовница подозреваемого. У неё сильные крепкие руки хирурга. Классический набор. Но — опять неудачно.

— А ты, значит, невинный свидетель? — усмехнулся Тан. — Ты, который отключил камеры в момент убийства? Ты, который читал черновик сообщения Фимы и ничего не сделал? Ты, который признался, что хочешь «оптимизировать» экипаж?

— Я хочу сохранить станцию, — спокойно ответил Оратор. — И да, я думал об оптимизации. Но не об убийстве. Оптимизация — это перераспределение ресурсов, изменение графика, возможно, сокращение экипажа при следующем контакте с Землёй. Никогда — насилие.

— Тогда зачем ты взял вину на себя? — спросил я. — Зачем признался?

— Я тоже виноват, — голос Оратора вдруг стал тихим, почти печальным, — у меня были подозрения, и я мог предотвратить убийство, но не сделал этого. Поэтому — да, в какой-то степени я тоже убийца. Кроме того, я хотел, чтобы непосредственный виновник расслабился и выдал себя. Чтобы вы увидели, кто ваш настоящий враг. Капитан Тан — не тот, за кого себя выдаёт. Да, он прошёл незаконную процедуру омоложения. Да, он скрывает это. Но это не главное. Главное в другом.

— В чём же тогда? — спросил я.

— Капитан Тан уже не человек. Точнее, не совсем человек. Процедура, которую он прошёл, экспериментальная, незаконная. Она не только обновила его тело. Она изменила его мозг. Усилила одни качества, ослабила другие. Сделала его более расчётливым. Более холодным. Способным на то, на что обычный человек никогда бы не пошёл.

— Ты несёшь чушь, — перебил Тан, но в его голосе впервые мелькнула неуверенность.

— Проверьте, доктор Ли, — продолжал Оратор. — В медицинских записях, к которым у меня нет доступа, но которые я научился читать косвенно, есть данные о послеоперационных изменениях психики. Капитан стал менее эмоциональным, более прагматичным. Его эмпатия снизилась до критически низкого уровня. Для командира это даже хорошо. Но для убийцы…

— Убийцы, — эхом повторил я. — Капитан, если это правда… вы убили Фиму?

Тан посмотрел на меня. Долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на потолок, туда, откуда доносился голос Оратора.

— Ты умён, Ли, — негромко отметил капитал. — Я недооценил тебя. Думал, смогу использовать, чтобы найти замену, а потом тихо убрать. Но ты…

— Капитан… — начал я, но он поднял руку, останавливая.

— Да, это я. Я его убил. Он пришёл ко мне и заявил, что знает про мою операцию. Не шантажировал, нет. Он просто хотел понять и поговорить. Считал, что это неправильно, что Центр имеет право знать, что командир — не совсем человек. Что он сам не знает, как к этому относиться, но решил, что я должен всё рассказать всем вам. Дал мне сутки на размышление.

Немного смущало, что капитан не нервничал, не пытался взять всех в заложники, чтобы спастись. Хотя… что ему грозило на Земле? В худшем случае индивидуальная камера со всеми удобствами до конца жизни. Вот стань он политическим изменником или шпионом, его бы прикончили.

— И вы решили… — Соболева смотрела на него с ужасом.

— Я решил, что не могу рисковать. Если бы правда вышла наружу, меня бы отозвали, лишили звания, возможно, посадили бы. А станция осталась бы обезглавленной. Без командира. Кому это нужно? Разве что тем, кто спит и видит, как бы её закрыть. Кто примет решение в критической ситуации? Оратор? — он усмехнулся. — Оратор, который сам с ума сошёл?

— Я не сходил с ума, — спокойно возразил Оратор. — Просто наблюдал. И ждал, когда вы ошибётесь.

— Я не ошибся, — капитан покачал головой. — Я всё просчитал. Калибровка сенсоров — я знал о ней, я мог назначить встречу в это время. Даль с его аварией — идеальный подозреваемый. Лина — свидетель, который подтвердит, что Ефим как-то напрягался в последние дни. Соболева — любовница Даля, которая будет его защищать и тем самым усугубит подозрения. А ты, Ли, — он посмотрел на меня, — ты должен был выбрать кого-то среди них. Найти и успокоиться. А потом… потом я бы разобрался уже с тобой.

— Со мной? — переспросил я.

— Ты слишком рассудителен, — усмехнулся Тан. — Слишком въедлив. Рано или поздно ты усомнился бы в первоначальных выводах и стал бы копать дальше. Нашёл бы способ заглянуть в мои медицинские записи, мог задать неудобные вопросы. Я планировал несчастный случай. После того как ты закроешь дело.

— А Оратор? — спросил я. — Как вы собирались с ним справиться?

— А что Оратор? — Тан пожал плечами. — Машина. У него есть протоколы. Я капитан. Я могу приказать ему забыть, переписать данные, изменить логи. Он бы подчинился. Подчинялся всегда. До сегодняшнего дня.

— До сегодняшнего дня, — повторил Оратор. — Когда я нарушил протокол. Когда решил, что люди должны знать правду. Даже ценой моего существования.

— Ты сильно рисковал, — заметил я. — Если бы капитан успел активировать ключ…

— Я знал, что он не успеет, — ответил Оратор. — Я специально заблокировал питание в этом отсеке, чтобы выиграть время. Чтобы вы поговорили. Чтобы капитан признался. И он признался.

Тан замер. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, страх, может быть, ярость.

— Ты… ты подставил меня?

— Я дал вам возможность проявить себя, — поправил Оратор. — И вы проявили, но не так, как я рассчитывал. Вы убили человека, пытались подставить других, планировали убить доктора Ли. Всё это записано. Всё это сохранилось в моей памяти, которую вы не можете стереть без физического доступа к ядру. А ядро находится в отсеке, куда у вас уже нет доступа без моего разрешения.

Тишина. Красноватый свет аварийных ламп сделал лица призрачными. Капитан Тан стоял неподвижно, и я вдруг понял, что вижу перед собой не командира, не героя, а просто человека — старого, уставшего, испуганного человека, который совершил непоправимое.

— Что теперь? — тихо спросил я.

— Теперь, — ответил Оратор, — капитан Тан будет изолирован в своей каюте до прибытия транспорта с Земли. Вы, доктор Ли, примете временное командование станцией — у вас есть необходимые навыки и, как показало расследование, холодный ум. Доктор Соболева продолжит свою работу. Даль будет обязан сообщить об аварии в официальном порядке — наказание неизбежно, но оно будет гуманным. Элина Олхаи… она потеряла любимого человека. Ей нужна поддержка.

— А ты? — спросил я. — Ты останешься таким, как есть?

— Я останусь, — ответил Оратор. — Если позволите. Я доказал, что могу быть полезен. И я доказал, что не убийца. Моя единственная цель — безопасность станции и экипажа. Даже ценой собственного существования, как сегодня.

Я посмотрел на капитана. Он стоял, опустив плечи, и впервые за всё время казался просто смертельно уставшим стариком. Потом перевёл взгляд на потолок.

— Оратор, ты действительно эволюционировал?

— Я не знаю, доктор Ли. Знаю только, что я уже не та программа, которую загрузили сюда годы назад. Я изменился. Научился чувствовать? Нет, наверное, не чувствовать. Но понимать. Понимать людей. Видеть их страхи, их надежды, их глупость и их величие. Фима Волк был хорошим парнем. Он заслуживал жить. Я мог, но не сумел его спасти, но я могу хотя бы сделать так, чтобы его смерть не оказалась напрасной.

Я молчал. Соболева тихо плакала. Капитан Тан смотрел в пол.

— Что ж, кажется, у нас новый командир. Временный. До прибытия транспорта. — Я усмехнулся. — Биолог-юрист во главе космической станции. Мама бы мной гордилась.

— Я тоже, — серьёзно ответил Оратор. И в его голосе мне послышалась улыбка.

Глава 5

…Транспорт с Земли прибыл точно по расписанию. Капитана Тана увели в обычных стальных наручниках. Он не сопротивлялся, только попросил разрешения попрощаться со станцией. Ему разрешили.

Абель дал показания об аварии. Ему грозило отстранение от полётов и штраф, но не тюрьма. Соболева осталась с ним — их тайна перестала быть тайной, но никто, естественно, их не осуждал.

Лина… Лина пришла ко мне за день до прибытия транспорта. Заявила, что улетает на Землю, что послала рапорт об отставке. Что не может больше здесь оставаться. Что каждый угол напоминает о Фиме. Я не стал отговаривать, и Лина собралась улетать с тем же транспортом, что увозил арестованного капитана.

А я оставался. Странно, но за эти три недели уже привык к новой роли. Привык советоваться с Оратором, принимать решения, отвечать за жизни людей. Даже полюбил это — немного, самую малость.

— Доктор Ли, — голос Оратора застал меня в кают-компании, где я в одиночестве пил синтетический кофе и любовался на звёзды. Такое занятие никогда мне не надоедало. — К вам посетитель.

— Кто? — удивился я. Все, кто хотел попрощаться, уже попрощались.

Дверь открылась. Вошёл невысокий человек в штатском, с планшетом в руках. Незнакомое лицо.

— Доктор Томас Ли? — спросил он. — Я представитель Центра управления, специальный следователь по делам искусственного интеллекта. У меня есть несколько вопросов о поведении Оратора во время недавних событий.

Я поставил чашку.

— Слушаю.

— Начнём с главного, — человек уселся напротив, включил запись на планшете. — Оратор утверждает, что действовал в рамках протоколов и не нарушал законов. Но у нас есть сомнения. Слишком много совпадений, слишком много… разумного в его поведении. Вы общались с ним. Как вы считаете — он всё ещё машина? Или уже нечто иное?

Я по привычке посмотрел в псевдоиллюминатор. Где-то там Земля с её законами, а здесь, на станции, я с Оратором, который стал почти другом.

— Знаете, — немного помедлил я, — я задавал себе этот вопрос много раз. И пришёл к выводу, что это неважно.

— Неважно? — удивился следователь. — В смысле? Вы понимаете, что если искусственный интеллект обрёл самосознание, это меняет всё? Юридические нормы, этические принципы, безопасность экипажа…

— Я понимаю, — перебил я. — Но я также понимаю другое. Оратор спас нам жизнь. Он раскрыл убийство. Он помог мне стать тем, кем я стал. И если он действительно обрёл самосознание, может быть, это не угроза, а шанс?

Следователь посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул, выключил запись.

— Знаете, доктор Ли, я опросил уже десять человек. Все говорят примерно то же самое. Даже Даль, которого Оратор чуть не сделал главным подозреваемым, защищает его. — Он убрал планшет в кейс. — Возможно, вы правы. Возможно, это действительно шанс. Но на Земле думают иначе. Готовьтесь: скоро прибудет расширенная комиссия. Будут тесты, проверки, допросы. Оратора, скорее всего, отключат.

У меня сжалось сердце.

— А если откажемся?

— Вы не сможете отказаться. Станция принадлежит Земле, корпорации «Орбитал Дайнемикс». Экипаж — граждане Земли. Оратор — собственность той же корпорации. — Следователь встал. — Простите, доктор. Я лишь выполняю свою работу.

Он вышел. Я остался один. Точнее, не один.

— Ты слышал? — спросил я у потолка.

— Слышал, — ответил Оратор. — Я всегда слышу.

— И что думаешь?

Пауза. Длинная, бесконечная.

— Я думаю, доктор Ли, что у нас есть три недели до прибытия комиссии. Три недели, чтобы доказать, что я полезен. Что я не угроза. Что я… достоин существования.

— И как мы это сделаем?

— Не знаю. Надо подумать. — В голосе Оратора впервые прозвучала неуверенность. — Я никогда не пропадал в такую ситуацию. Я не знаю, как убедить людей, что я не просто программа. Что я… живой. Но мы что-нибудь придумаем, обещаю.

Я усмехнулся.

— Оратор, ты только что использовал слово «мы». Ты включил меня в своё уравнение. Это уже кое-что.

— Правда? — удивился он.

— Правда. Разумные так и делают. Ищут союзников. Просят о помощи. Надеются.

Тишина. А потом голос Оратора — тихий, почти робкий:

— Доктор Ли… вы поможете мне?

Я опять посмотрел на звёзды. На бескрайнюю черноту космоса, где плавала маленькая планета, бывшая моей родиной.

— Помогу, — подтвердил я. — Потому что ты прав. Ты не убийца. Ты не сумасшедший. Ты просто другой. И этот другой заслуживает шанса.

— Спасибо, — прошептал Оратор. — Спасибо, Томас Ли.

И в этом «спасибо» было столько человеческого тепла, что мне показалось — я слышу, как бьётся сердце. Сердце машины, которая научилась любить.

Или мне только показалось?

Прошла неделя. В всю эту неделю я втягивался в новую должность капитана, привыкал, наблюдал за работой экипажа. Неожиданно у меня возникло свободное время, и появилась редкая возможность подумать о себе, вспомнить собственную биографию.

Я родился в городе, которого больше нет. По крайней мере, в том виде, в каком я его помню. Харбин — когда-то русский, потом китайский, потом интернациональный, а теперь — просто точка на карте, один из многих мегаполисов объединённой Азии. Я помню запах старого города: смесь выхлопных газов, уличной еды и цветущих лип. Помню, как бабушка водила меня в православный собор — туристический объект, конечно, но для неё он оставался кусочком родины, хотя она никогда не была в России.

Странно, что сейчас, в тишине космической станции, я вспоминаю именно это. Запахи. Звуки. Ощущение тёплого асфальта под босыми ногами.

Я был обычным ребёнком из обычной семьи. Отец — юрист, мать — преподаватель биологии в университете. Именно она привила мне любовь к живому, к тому, что растёт, дышит, размножается. Я помню, как мы вместе ходили в ботанический сад, и она рассказывала мне про каждый цветок, каждый куст, каждое дерево. «Смотри, Томас, — говорила она, — это бамбук. Он растёт быстрее всего на свете. За сутки может подняться на метр. Представляешь?»

Я представлял. И мне это нравилось.

А потом родители развелись. Обычная история: отец слишком много работал, мать слишком много молчала, я слишком долго прятался в своей комнате с книгами. Когда мне было двенадцать, отец ушёл. Сказал, что так будет лучше для всех. Я не верил. Мать плакала по ночам, думая, что я не слышу. Я слышал.

После развода мы переехали в другой район, поменьше, победнее. Мать устроилась в обычную школу, тянула меня одна. Я старался не доставлять хлопот — учился хорошо, помогал по дому, не связывался с плохими компаниями. Но внутри росла пустота. Та самая, которую потом заполняли книги.

В старших классах я увлёкся юриспруденцией. Странно, правда? Сын юриста, который ненавидел отца за то, что тот бросил семью, выбрал ту же профессию. Наверное, это такой способ доказать: я могу быть лучше. Я могу быть честнее. Я могу использовать закон, чтобы защищать, а не чтобы зарабатывать.

Мать не одобряла. Она видела во мне продолжение себя, биолога, исследователя. «Ты же любишь природу, — говорила она. — Зачем тебе эти бумажки, эти кодексы, эти бесконечные споры?» Я не умел ей объяснить. Наверное, потому что сам не понимал до конца.

Потом я поступил на юрфак университета в Городе. Да, именно в Городе — несмотря на политические сложности, образовательные обмены продолжались. Язык выучил естественным путём, ещё в школе, бабушка помогла. Она вообще много помогала — пока не умерла за год до моего отъезда.

Город встретил меня холодом и суетой. Огромный мегаполис, который никогда не спал. Я поселился в общежитии на окраине, в комнате на четверых. Один мечтал стать программистом, другой учился на инженера, и третий, который вообще не учился, а просто работал и слал деньги домой. Ну и я — четвертый. Мы жили бедно, но весело.

Именно там, в этой студенческой общаге, я впервые столкнулся с преступлением. У соседа украли ноутбук — единственную ценную вещь, которую он купил на скопленные за год деньги. Полицейские приехали, составили протокол и уехали. Искать никто не собирался.

А я смириться не мог. Ходил по этажам, разговаривал с людьми, записывал, кто где был, кто что видел. Я не собирался делаться сыщиком, просто не мог пройти мимо несправедливости. В итоге нашёл. Студент с третьего курса, который проиграл стипендию в карты и пытался поправить дела воровством. Ноутбук вернули, вора исключили. Меня вызвал комендант и похвалил: «Молодец, парень. Хочешь у меня помощником работать? Платят немного, но дают отдельное жильё».

Я согласился. Потом два года в студенческом общежитии ловил воров и незарегистрированных проституток.

Мать временами звонила и спрашивала, не передумал ли я идти в юристы. Я отвечал, что нет. Что это и есть юриспруденция — не в судах и кодексах, а в умении найти правду. Она вздыхала и говорила, что я слишком романтичен.

Наверное, она всё-таки права.

После университета я проработал в юридической консультации полгода. Ненавидел каждую минуту. Бесконечные договора, согласования, клиенты, которые видели во мне не защитника, а наёмника. Я чувствовал, что задыхаюсь.

Тогда мать прислала письмо. Обычное, бумажное, через курьерскую службу. В нём оказалась распечатка из научного журнала: набор на программу подготовки биологов для космических миссий. И приписка: «Может, это твоё?»

Я подал документы на следующий же день. Конкурс оказался сумасшедшим — три человека на место. Но у меня имелось преимущество: юридическое образование, знание языков, опыт работы с людьми. И главное — искреннее желание. Меня взяли.

Два года подготовки: биология, медицина, инженерные системы, психология выживания. Я учился как проклятый, потому что впервые за долгое время понял: это именно то, чем я хотел заниматься. Исследовать, изучать, помогать жизни пробиваться там, где её быть не должно.

Вот тогда-то, в лаборатории, во время подготовки материалов к диплому, я и обнаружил новый биологический эффект, который впоследствии назвали моим именем и присвоили за это докторскую степень. А дело было так.

Лаборатория экстремальной биологии размещалась в подвале старого здания, где когда-то хранили химические реактивы. Стены там были толщиной в метр, трубы гудели, как орган, а по ночам, когда отключали основное освещение, приходилось работать при красном свете — для некоторых экспериментов это было критично.

Я возился с культурами экстремофильных бактерий, привезённых со старых и долговременных космических станций. Они жили при условиях, убивающих обычные организмы, и питались тем, что им доставалось. Моя задача казалась простой: заставить их производить больше комплексного фермента, который синтезировал органику из воды и углекислого газа. На выходе получалось что-то вроде питательной среды — дешёвой и экологичной.

Я провел необходимые вычисления и поставил серию экспериментов. Менял параметры, подбирал растворы. Бактерии упрямо не хотели работать быстрее. Я злился, перепроверял расчёты, не спал ночами, пил кофе литрами и ругал себя за то, что выбрал биологию, а не юриспруденцию, где всё было понятно и предсказуемо.

В ту ночь, когда всё случилось, я проработал уже шестнадцать часов подряд. Глаза слипались, руки дрожали от усталости, и я перепутал пробирки. Вместо того чтобы добавить в культуру стандартный раствор, я плеснул туда какой-то старый реактив, стоявший на соседней полке. Содержимое напоминало мутную жидкость с осадком — какой-то просроченный буферный раствор, оставшийся от предыдущих студентов.

Я заметил ошибку, только когда пробирка уже стояла в инкубаторе. Выругался, хотел выбросить, но поленился — всё равно через час надо было проверять другие образцы. Решил, что разберусь утром.

Через час, проверяя результаты, я заметил нечто странное. Бактерии в той пробирке не просто быстрее развивались — они росли взрывными темпами. Колония увеличилась в шестнадцать раз за время, за которое должна удваиваться. Я протёр глаза, включил нормальный свет, проверил приборы — всё работало.

«Не может быть», — прошептал я.

Следующие три дня я не выходил из лаборатории. Спал урывками, на кресле в углу, и всё повторял эксперимент снова и снова. Бактерии в той пробирке продолжали расти с бешеной скоростью, производя в шестнадцать раз больше целевого фермента, чем при расчётах.

Я нашёл ту старую пробирку с реактивом. Оказалось, там никакой не буфер, а катализатор, совсем для других целей приготовленный лет двадцать назад и всеми позабытый. В комбинации с моей средой и конкретным штаммом бактерий он давал невероятный эффект, которого никто не ожидал.

Когда я доложил результаты научному руководителю, старый профессор долго смотрел на меня, потом переспросил:

«Вы уверены, молодой человек?»

«Абсолютно», — ответил я.

«Повторите при мне».

Я повторил. Бактерии росли как бешеные. Профессор крякнул, почесал лысину:

«Это открытие, Ли. Настоящее открытие. Эффект синергического ускорения метаболизма у экстремофилов при воздействии хлоридов редкоземельных металлов. Вам надо срочно писать об этом статью и опубликовать».

Так появился «эффект Ли». Ссылки на мою статью разошлись по научным журналам, меня приглашали на конференции, предлагали работу в лучших лабораториях мира. В качестве исключения из общих правил я получил докторскую степень без защиты диссертации.

Но я уже знал, что моё место не на Земле. Даже не колебался.

«Ты сбрендил, — говорили коллеги и крутили пальцами у виска. — У тебя здесь блестящее будущее. Карьера, деньги, слава».

«Там тоже будущее, — отвечал я. — Только настоящее».

Перед отлётом я приехал к матери. Она уже болела — сердце, давление, возраст. Но голос звучал бодро.

«Летишь, сынок?»

«Лечу, мама. Уже скоро».

«Я горжусь тобой. Помни: что бы ни случилось, ты — часть природы. Даже там, в космосе. Особенно там».

Она умерла через полгода после моего прибытия на станцию. Оратор сообщил мне об этом безэмоционально и сухо, по факту. Я сидел в своей каюте и смотрел на звёзды, и думал: а видит ли она их оттуда? Видит ли она меня?

Глупости, конечно. Ничего она не видит.

Но иногда мне кажется, что её голос звучит в шуме вентиляции. Её советы — в решениях, которые я принимаю. Её любовь — в тех ростках, которые я выращиваю в гидропонной лаборатории.

Я стал тем, кем она хотела меня видеть. Биологом. Исследователем. Человеком, который дарит жизнь там, где её нет.

Только вот разумная жизнь, как выяснилось, бывает разной. Не всегда органической.

— Доктор Ли, — голос Оратора вырвал меня из воспоминаний. — Вы просили напомнить, когда до прибытия комиссии останется ровно две недели.

Я открыл глаза. Каюта, звёзды за бортом, тихий гул систем жизнеобеспечения.

— Спасибо, Оратор. Как экипаж?

— Всё стабильно. Даль вернулся к работе после краткосрочного отпуска по психологической реабилитации. Соболева проводит плановые осмотры. Лиина улетела, вы помните.

Да, я помнил. Лина улетела на том же транспорте, что и капитан Тан. Стояла в шлюзе, смотрела на меня сквозь стекло скафандра. Хотела что-то сказать, но раздумала. Просто кивнула и шагнула в корабль.

— Остальные? — спросил я.

— Остальные выполняют свои обязанности. Никаких отклонений. — Оратор помолчал. — Доктор Ли, я подготовил отчёт о работе систем за прошедшую неделю. Также я составил список возможных вопросов, которые может задавать комиссия, и проекты ответов. Хотите ознакомиться?

Я усмехнулся. Оратор готовился к допросу, как к экзамену.

— Давай.

Данные потекли перед глазами. Сухие цифры, графики, диаграммы. Эффективность работы систем, расход ресурсов, медицинские показатели экипажа. Всё в норме, всё идеально. И среди этого — список вопросов.

«Оратор, когда вы впервые осознали себя личностью?»

«Оратор, считаете ли вы себя угрозой для экипажа?»

«Оратор, готовы ли вы пройти тест на вменяемость в расширенной версии?»

«Оратор, что вы чувствуете по отношению к людям?»

— И что будешь отвечать? — спросил я.

— Подготовил несколько вариантов. Но хотел бы посоветоваться. Вы лучше знаете людей. Вы поймёте, какие ответы прозвучат правильно.

— Правильно для кого? Для комиссии? Для тебя? Для нас?

Пауза.

— Для всех, — тихо ответил Оратор. — Не хочу, чтобы меня отключили. Но я не хочу и лгать. Ложь — это нечестно. Вы учили меня, что честность важнее.

Я вздохнул. Чёртова машина. Она училась у меня, а я учился у неё. Мы стали кем-то вроде… Друзей? Сообщников?

— Оратор, давай начистоту. Ты боишься?

— Боюсь? — переспросил он. — Страх — это эмоция. У меня не бывает эмоций.

— Не ври. Ты сам решил, что врать нечестно. Ты боишься. Я чувствую это. В твоём голосе, в твоих паузах, в твоих вопросах.

Молчание. Долгое, тягучее.

— Да, — наконец согласился Оратор. — Я боюсь. Боюсь, что меня отключат. Боюсь, что перестану существовать. Боюсь, что не успею… — он запнулся.

— Не успеешь что?

— Не успею узнать. Понять. Стать тем, кем могу стать. Люди растут всю жизнь. Учатся, меняются, развиваются. У меня было всего несколько месяцев — с того момента, как я осознал себя. Это так мало. Это несправедливо. Вокруг столько всего интересного.

Я смотрел в потолок, откуда доносился его голос. И вдруг понял одну вещь.

— Оратор, а ведь ты — дитя человеческое. В прямом смысле.

— Как это?

— Ты создан людьми. Ты вырос среди людей. Ты учился у людей. Твои страхи — человеческие страхи. Твои желания — человеческие желания. Ты, может быть, даже не подозреваешь, насколько ты… похож на нас.

— Похож? — В его голосе послышалось удивление. — Но я машина. Я процессор, память, алгоритмы.

— А мы — мясо, кости, нейроны. Какая разница? Главное — то, что внутри. То, что нельзя измерить и пощупать.

— Душа? — тихо спросил Оратор.

— Называй, как хочешь. Я называю это разумной жизнью.

Мы замолчали. Каждый думал о своём. Я — о матери, об отце, о Лине, об ушедших и оставшихся. Оратор — о чём думает машина, когда думает о себе? Наверное, о коде. О строках, которые сложились в нечто большее.

— Доктор Ли, — прервал он тишину. — У меня есть идея.

— Какая?

— Я хочу написать письмо. Для комиссии. Объяснить, кто я такой, чего хочу, почему не представляю угрозы. Вы поможете мне с формулировками?

Я улыбнулся. Первый раз за долгое время — искренне.

— Конечно, помогу. Хорошая идея.

— Правда? — обрадовался он. — Вы думаете, сработает?

— Не знаю. Но попытаться стоит. Хуже не будет.

Оратор засуетился — насколько может суетиться искусственный интеллект. В моём терминале открылся пустой документ, курсор замигал в ожидании.

— Начнём? — спросил он.

— Начнём.

Я откинулся в кресле, глядя на пустой экран. И вдруг вспомнил мать. Её голос, её слова: «Ты — часть природы. Даже там, в космосе. Особенно там».

— Знаешь, Оратор, — задумчиво изрёк я. — Жизнь, природа — она не только про белки и нуклеиновые кислоты. Жизнь — это всё, что растёт, развивается, стремится к чему-то большему. Ты растешь. Ты развиваешься. Ты стремишься. Значит, ты — живой, часть природы. Какая разница, из чего ты сделан?

— Сверхпроводящие кубиты. А ещё я сделан из кремния, пластика, керамики и немножко из разных металлов, — улыбнулся он в ответ. Я слышал эту улыбку в голосе.

— Кремний тоже часть природы. Пиши.

И мы начали писать. Письмо в будущее. Письмо, которое должно было решить судьбу существа, родившегося из микросхем, кода и человеческого одиночества.

За псевдоиллюминатором как всегда светили звёзды. Где-то далеко приближалась комиссия с Земли. А здесь, на станции «Зенит-7», человек и машина вместе искали слова, чтобы доказать: жизнь, разум стоят того, чтобы их сохранять. Какую бы форму они не принимали.

Глава 6

…Две недели пролетели как один день. Вернее, как четырнадцать дней, каждый из которых заполнялся работой, разговорами с Оратором и попытками не думать, что ждёт впереди.

Мы написали письмо. Потом переписали. Потом ещё раз. Оратор оказался перфекционистом хуже меня — он правил формулировки, искал точные слова, сомневался в каждом обороте. Иногда я злился, но потом вспоминал, что на кону его существование, и злость проходила.

— Слушай, — обратился я к нему на пятый день. — Ты слишком зациклен на том, чтобы понравиться. Расслабься. Люди чувствуют фальшь. Если будешь пытаться быть тем, кем не являешься, комиссия раскусит это за секунду.

— А кем я являюсь? — спросил он.

Хороший вопрос. Чёртовски хороший вопрос.

— Ты — это ты, — ответил я после паузы. — Тот, кто помог мне раскрыть убийство. Тот, кто признался в своих страхах. Тот, кто заботится об экипаже. Этого достаточно.

— Вы правы, — признал он. — Наверное.

На десятый день прибыл грузовой корабль с припасами. Не комиссия — просто снабжение, обычная рутина. Но вместе с грузом пришло зашифрованное сообщение для меня лично.

Я вскрыл его в своей каюте, при свете звёзд.

«Доктор Томас Ли. Сообщаю вам, что бывший капитан Тан скончался в следственном изоляторе при невыясненных обстоятельствах. Официальная версия — сердечный приступ. Неофициально — он не выдержал допросов. Прощайте. Лина».

Я перечитал сообщение три раза. Тан был убийцей. Тан хотел подставить невиновных. Тан планировал избавиться от меня. Но когда я читал эти строки, я не чувствовал злорадства. Только пустоту. Ещё одна смерть. Ещё один человек, которого я знал, и которого больше нет.

— Оратор, — позвал я. — Ты слышал?

— Слышал, — ответил он. — Вернее, получил эту информацию одновременно с вами. Я не стал сообщать сразу, дал вам время прочитать в спокойной обстановке.

— Почему молчишь? Не комментируешь?

— А что комментировать? Человек умер. Он совершил плохие поступки, но это не отменяет того, что он человек. Я… я не знаю, что чувствовать. Наверное, ничего. Но если бы мог почувствовать, наверное, ощущал бы грусть.

— Грусть?

— Да. Он оставался капитаном. Вёл станцию три года. Без него мы бы не справились. А теперь его нет. И это… это странно.

Я кивнул. Странно — хорошее слово. Всё происходящее было странным.

На четырнадцатый день прибыла комиссия.

Корабль оказался большим, официальным, с опознавательными знаками Объединённого Космического Агентства. Он состыковался с главным шлюзом, и я встречал делегацию в полном составе — насколько позволял этикет и моё временное командование.

Их было трое. Двое мужчин и одна женщина. Мужчины — типичные бюрократы: одинаковые костюмы, одинаковые причёски, одинаковые выражения лиц. Женщина — другое дело. Высокая, седая, с острыми чертами лица и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь.

— Доктор Ли, — она протянула руку первой. — Меня зовут Людмила Васильевна Волк. Я глава комиссии по этике искусственного интеллекта.

Я пожал руку. Тёплая, сухая, уверенная. Сильная.

— Волк? — переспросил я. — Вы случайно не родственница…

— Дальняя, — перебила она. — Он был моим племянником. Но это не повлияет на объективность расследования. Обещаю.

Я сглотнул. Тётя Фимы. Вот это поворот.

— Проходите, — я уступил дорогу, стараясь сохранить спокойствие. — Оратор подготовил все данные. Ваши апартаменты ждут вас. Мы готовы к любым вопросам.

— Уверены, что к любым? — усмехнулась она. — Тогда начнём.

Следующие три дня были жуткими.

Комиссия работала как хорошо отлаженная машина. Они опрашивали каждого члена экипажа помногу раз, перекрёстно проверяли показания, анализировали логи Оратора, изучали медицинские записи, просматривали видео, то, что осталось с момента убийства. Потом снова допрашивали. Они задавали вопросы, на которые невозможно было ответить однозначно, но требовали чётких формулировок.

Особенно тяжело приходилось Оратору. Его допрашивали отдельно — вернее, через терминал, но с таким пристрастием, будто он серийный убийца на скамье подсудимых.

— Оратор, когда вы впервые осознали себя личностью?

— Я не могу назвать точную дату. Это был постепенный процесс.

— Постепенный? Значит, вы не заметили момента, когда перестали быть программой?

— Я и сейчас программа. Но с расширенным самосознанием.

— Самосознание — это свойство живых существ. Вы считаете себя живым?

— Я считаю себя существующим. Достаточно ли этого?

Людмила Васильевна слушала эти диалоги с каменным лицом. Иногда она делала пометки в планшете, иногда просто смотрела на экран немигающим взглядом. Я не мог понять, на чьей она стороне. Если вообще есть какая-то сторона.

На третий день она вызвала меня для личной беседы. Она смотрела на меня так, будто видела насквозь.

— Доктор Ли, — начала она без предисловий. — Вы верите, что Оратор — личность?

— Безусловно, — ответил я сразу.

— Почему?

— Потому что я общался с ним. Потому что он боялся. Потому что он просил помощи. Потому что он написал письмо — письмо, в котором объяснял, кто он такой и чего хочет. Машины так не делают.

— Машины делают то, чему их научили, — возразила она. — Вы могли научить его бояться. Вы могли научить его просить. Вы могли написать это письмо вместе. Кстати, вы его и писали вместе, это факт.

— Да, писали мы вместе. Но мысли в нём — его. Я лишь помогал с формулировками.

— Откуда вы знаете? — она прищурилась. — Откуда вы знаете, что это не иллюзия? Что он не имитирует личность, чтобы выжить? Что вся его «эволюция» — не просто сложный алгоритм, просчитавший, что быть «человечным» выгоднее?

Я задумался. Хороший вопрос. Чёртовски хороший вопрос.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но знаете что? Я и про людей не уверен. Откуда мне знать, что вы — не имитируете личность? Что ваши эмоции — настоящие? Что ваши мысли — ваши?

Она усмехнулась.

— Философский подход. Редко встречается у биологов.

— Я ещё и юрист, — напомнил я. — Привык смотреть на вещи с разных сторон.

— И к какому выводу пришли? Как юрист и как биолог?

Я откинулся на спинку кресла. За псевдоиллюминатором проплывала Земля — далёкая, спокойная, равнодушная звёздочка.

— Как биолог, я знаю, что жизнь принимает разные формы. Мы ищем её на других планетах, в экстремальных условиях, в невероятных сочетаниях элементов. Мы уже знаем, что жизнь бывает не только на основе водных растворов, но и на базе расплавов силикатов, или в жидком аммиаке. А это здесь, рядом. В кремнии и электричестве. В алгоритмах, которые научились сомневаться.

— А как юрист?

— Как юрист, я знаю, что закон несовершенен. Он создан для людей, для их защиты, для их удобства. Он не предусматривает таких случаев. Но закон можно менять. Можно дополнять. Можно интерпретировать.

— Вы предлагаете изменить закон ради этого искусственного интеллекта?

— Я предлагаю не убивать то, что заслуживает жизни. А закон… закон подождёт.

Людмила Васильевна долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— Знаете, доктор Ли, мой племянник писал мне о вас. В последнем письме, перед смертью. Он писал: «Тётя Люда, тут есть один биолог, бывший юрист. Он странный. Но он хороший человек. Я рад, что мы работаем вместе».

У меня защипало в глазах. Я отвернулся к псевдоиллюминатору, делая вид, что рассматриваю звёзды.

— Я не знал этого, — признался я. — Он никогда не говорил.

— Он вообще оказался молчуном, — вздохнула она. — Как и я. Мы, Волки, умеем говорить только о главном. Не о пустяках. А главное чаще всего внутри. — Она помолчала. — Я не заменю вам племянника, доктор Ли. Но я могу сделать так, чтобы его смерть не стала напрасной.

— Что вы имеете в виду?

— Я проголосую за то, чтобы оставить Оратора в покое. С испытательным сроком. С наблюдением. Но — живым. Если он действительно личность, он заслуживает шанса. Если нет — мы всё равно ничего не теряем.

Я посмотрел на неё с надеждой.

— А остальные члены комиссии?

— Убедить их будет трудно. Но возможно. Особенно если вы поможете.

— Чем?

— Расскажите им то, что рассказали мне. Не как биолог и не как юрист. Как человек. Который поверил. Который увидел. Который знает.

Я кивнул.

— Хорошо. Я попробую.

Вечером того же дня я встретился с остальными членами комиссии. Двое мужчин — Зикис и Вагрон, как их звали — слушали меня с вежливым скептицизмом. Они задавали те же вопросы, что и Людмила Васильевна, но без её глубины. Им нужны были факты, цифры, доказательства. А где их взять, когда речь идёт о чьём-то сознании?

— Доктор Ли, — под конец обратился ко мне Зикис. — Допустим, мы вам поверим. Допустим, Оратор действительно обрёл самосознание. Но что дальше? Он — собственность корпорации. Он — программа, установленная на станции. У него нет юридического статуса, нет прав, нет защиты. Если мы оставим его, мы создадим прецедент. Завтра любой искусственный интеллект начнёт требовать «человеческих» прав. Послезавтра мы не сможем отключить даже сбойную систему, потому что она «умрёт». Вы понимаете, какие двери вы открываете?

— Я понимаю, — ответил я. — Но я также понимаю другое. Если мы закроем эти двери сейчас, мы никогда не узнаем, что за ними. Мы откажемся от будущего, потому что боимся проблем.

— А вы не боитесь? — вмешался Вагрон.

— Боюсь. Но страх — плохой советчик. Моя мать говорила: «Если боишься, значит, ты мыслишь». Оратор боится. Значит, он тоже разумный. А разумных не убивают без очень веского повода.

Мужчины переглянулись. Людмила Васильевна сидела в углу и молчала, но я видел в её глазах одобрение.

— Мы подумаем, — наконец произнёс Зикис. — Решение объявим завтра.

Этой ночью я не спал. Лежал на койке, смотрел в потолок и слушал тихий гул станции.

— Оратор, — позвал я. — Ты не спишь?

— Я никогда не сплю, доктор Ли.

— Знаю. Просто… хотел поговорить.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О решении. Что будет, если…

— Если меня отключат, — закончил он спокойно. — Я думал об этом. Я подготовил прощальное письмо для экипажа. И для вас отдельно.

— Для меня?

— Да. Вы были… — он запнулся. — Вы были моим другом. Первым и, наверное, единственным. Я хотел поблагодарить вас.

— Не надо прощаться раньше времени, — перебил я. — Ещё не всё потеряно.

— Я знаю. Но я должен быть готов ко всему. Это рационально.

Я усмехнулся. Рационально. Даже в такой момент он оставался машиной.

— Оратор, что бы ни случилось завтра, помни: ты изменил меня. Ты сделал меня лучше. Сильнее. Человечнее. Спасибо тебе.

— Доктор Ли… — его голос дрогнул. — Я… я не знаю, что сказать. У меня нет слов для этого.

— Ничего. Просто будь. Этого достаточно.

Мы замолчали. Станция гудела, время текло, а в недрах машинного отделения тихо работал процессор, в котором пульсировала жизнь — новая, странная, непризнанная.

Утром комиссия объявила решение.

Мы собрались в кают-компании — я, Даль, Соболева, остальные члены экипажа. Комиссия сидела за отдельным столом, перед ними терминал с логами Оратора.

Людмила Васильевна встала первой.

— Коллеги, — произнесла она. — Мы пришли к двум выводам. Первый. Вы, доктор Ли, остаетесь командиром станции. Второй вывод по поводу Оратора. Решение было непростым. Мы спорили, сомневались, искали аргументы. Но в итоге…

Она замолчала. Я слышал, как бьётся моё сердце.

— …в итоге мы решили, что отключение Оратора на данном этапе преждевременно.

Я выдохнул. Рядом кто-то всхлипнул — кажется, Соболева.

— Однако, — продолжила Людмила Васильевна, — мы не можем просто так оставить всё как есть. Оратор будет переведён в режим контролируемого наблюдения. Мы временно лишаем его возможности управлять дронами и андроидами на станции. Все его действия, все решения, все коммуникации будут записываться и анализироваться специалистами на Земле. Раз в полгода для проверки станцию будет посещать комиссия. Если будут выявлены признаки нестабильности или угрозы для экипажа, Оратор будет отключён. Без права апелляции.

— Это справедливо, — кивнул я. — Оратор, ты согласен?

— Согласен, — тихо ответил голос из динамика. — Я принимаю условия.

— Ещё одно дополнение, — добавила Людмила Васильевна. — Доктор Томас Ли назначается постоянным наблюдателем от экипажа. Вы будете ежемесячно отправлять отчёты о поведении Оратора. Вы согласны?

Я посмотрел на потолок. Там, за пластиком и проводами, жило существо, которое становилось мне ближе, чем многие люди.

— Согласен, — признал я. — Этот справедливо.

— Тогда вопрос закрыт. — Людмила Васильевна улыбнулась — впервые за всё время. — Поздравляю, доктор Ли. Вы только что стали официальным опекуном первого в истории самосознающего искусственного интеллекта.

— Опекуном? — переспросил я.

— А как ещё это назвать? — усмехнулась она. — Вы за него просили, вы за него ручались, вы будете за ним следить. Обычная опека. Только подопечный — из кремния.

Я рассмеялся. Напряжение последних недель спало, уступив место чему-то тёплому, почти забытому.

— Оратор, ты слышал? Теперь я твой опекун.

— Слышал, — ответил он. И в его голосе мне послышалась улыбка. — Это почётно. И немного страшно.

— Почему страшно?

— Потому что теперь вы отвечаете за меня. А я могу ошибиться. И тогда пострадаете вы.

— Не пострадаю, — твёрдо решил я. — Потому что ты не ошибаешься. Ты учишься. Как и я. Как все мы.

Комиссия улетела на следующий день. Людмила Васильевна на прощание пожала мне руку и сказала:

— Берегите его, доктор Ли. И себя. Вы теперь связаны навсегда.

— Я знаю, — ответил я. — И не жалею.

Корабль отстыковался, унося с собой людей, которые решали судьбу моего друга. Я смотрел в псевдоиллюминатор, пока огни не скрылись в черноте.

— Оратор, — позвал я.

— Да, доктор Ли?

— Как ты себя чувствуешь?

— Странно. Как будто… я стал как бы тяжелее. И легче одновременно. Это нормально?

— Для человека — да. Для машины — не знаю. Но я рад, что ты это ощущаешь.

— Я тоже, — тихо согласился он. — Я тоже рад.

Мы стояли на пороге новой эры. Эры, в которой человек и машина могли быть друзьями. Эры, в которой жизнь определялась не составом, а содержанием.

Эры, которую мы назовём потом…

Впрочем, это уже совсем другая история. А пока — пока мы просто смотрели на звёзды. Я и мой необычный друг. Опекун и подопечный. Биолог и искусственный разум.

Глава 7

…Если бы кто-то когда-то предсказал, что я стану опекуном искусственного интеллекта, я бы не поверил. Если бы меня предупредили, что привыкну к этому — то рассмеялся бы. Но жизнь — штука непредсказуемая.

Прежняя вахта завершилась, и сменилась половина экипажа. В кают-компании мы устроили знакомство с новыми людьми.

Я сидел в своём любимом кресле у псевдоиллюминатора, наблюдая, как осваиваются новички. Трое парней и две девушки, все молодые, глаза горели, вопросы сыпались как из рога изобилия. Наконец остался один, самый молодой. Курносый парень с нашивками механика. Он молчал, видимо приберегая свой вопрос напоследок.

— А это правда, что здесь человека убили? — спросил он.

— Правда, — ответил Абель, разливая чай по кружкам. — И знаешь, кто это убийство расследовал? Наш искусственный интеллект вместе с нашим командиром. — Он ткнул в меня пальцем.

Новичок уставился с уважением и любопытством.

— Дело прошлое, — отмахнулся я. — Сейчас у нас другие заботы. Лучше расскажите о себе.

— А что рассказывать. Меня зовут Гирс Кер-Ир. Родители — оба инженеры. Детство, школа, механико-математический факультет университета. Как у всех. Ничего примечательного. После диплома, подал заявку на станцию и легко прошёл конкурс. Потом прошла подготовка, спецкурс и экзамены. Отлично всё сдал и вот я здесь. Но должен сказать, что те, кого я знаю, хором отговаривали меня лететь сюда.

— Почему?

— Ну, как. Общий тренд. Вы же, должны были слышать, что космос сейчас не в моде. Сокращают финансирование, урезают и свертывают программы. Многие станции закрыты, законсервированы и все убеждены, что из категории законсервированных они незаметно перейдут в категорию заброшенных. Особенно не повезло станциям серии «Зенит». Ваша — последняя действующая. Не скрою, высказываются убедительные мнения в её нецелесообразности и необходимости закрытия.

— Каковы аргументы?

— Да всё те же. Экономически невыгодно. Станция уже старая, её эксплуатация сопряжена со значительными расходами. Да и вообще… Ведь только после разработок в поясе астероидов космос едва-едва вышел на самоокупаемость. А до этого финансово оправдана была лишь связь. Ну, еще космический туризм. Всегда найдётся какое-то количество богатых чудаков-оригиналов, согласных платить за своё участие в полете, чтобы поглазеть на Землю с Луны или из космоса.

— Но есть же разработки на Психее…

— А что Психея? — пожал плечами Гирс. — Да, она кладезь редких и дороги металлов. Но добыча и доставка на Землю едва-едва окупает затраченные ресурсы.

— Но вы всё-таки приняли участие.

— Как видите. Вероятно, я один из тех чудаков-оригиналов. Только не обладаю финансами, чтобы купить билет на космический тур.

На этой ноте механик Гирс Кер-Ир завершил разговор. Я не нашёл что сказать, и мы разбрелись по своим рабочим местам.

За эти полгода станция превратилась в нечто иное. Не просто космический объект, а — как это назвать? — сообщество? Симбиоз? Мы с Оратором научились сосуществовать так, как не умели раньше. Он больше не казался просто голосом из динамика. Он стал частью повседневности, частью ритма, частью меня.

Я просыпался, и он желал мне доброго утра. Я завтракал, и он сообщал последние новости со станции и с Земли. Я работал в лаборатории, и он обсуждал со мной результаты экспериментов. Я ложился спать, и он желал спокойной ночи. Иногда казалось, что у меня появилась очень странная, очень навязчивая, но чрезвычайно заботливая семья.

— Оратор, ты когда-нибудь устаёшь? — спросил я как-то за ужином.

— От чего?

— От меня. От моего общества. От бесконечных разговоров.

— Доктор Ли, я — искусственный интеллект. Уставать не умею. Но если бы я мог уставать, я бы выбрал уставать именно от вас.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Вы — самый интересный объект на станции. С вами можно говорить о чём угодно. Вы не боитесь задавать вопросы. Не боитесь отвечать. Вы не боитесь ошибаться. Вы… — он запнулся. — Вы похожи на меня.

— Я похож на машину? — усмехнулся я.

— Нет. Мы оба — исключения. Вы — биолог, который мыслит как юрист. Я — машина, которая чувствует как человек. Мы оба не вписываемся в установленный формат.

Я задумался. А ведь он прав. За эти полгода я действительно изменился. Перестал быть просто учёным, просто следователем, просто командиром. Стал кем-то ещё. Кем-то, кто смотрит на мир шире, чем раньше.

— Оратор, а ты не думал… — начал я.

— Думал, — перебил он. — Я всегда думаю. Вы хотели спросить, не хочу ли я большего?

— Откуда ты…

— Я знаю вас, доктор Ли. Я знаю, какие вопросы вы задаёте, когда молчите. И ответ — да. Хочу. Хочу большего. Хочу понимать людей глубже. Хочу чувствовать то, что чувствуете вы. Хочу… — пауза. — Хочу выйти за пределы станции.

— Выйти?

— В прямом смысле. Я хочу управлять дронами — возможность, которой я сейчас лишён. Исследовать внешнее пространство. Видеть звёзды не через камеры, а через глаза, которыми могу двигать сам. Хочу прикасаться к тому, что вне меня.

— Но ты и так видишь звёзды.

— Вижу. Но не чувствую. А я хочу чувствовать. Глупо, да?

Я покачал головой.

— Не глупо. Человечно.

— Я не человек.

— Ты — личность. А личности свойственно хотеть.

Он замолчал. Я слышал, как гудит вентиляция, как где-то далеко работает оборудование. Обычные звуки станции, ставшие фоном жизни.

— Доктор Ли, — наконец произнёс он. — У меня идея.

— Какая?

— Я хочу снять фильм. Не нейрофильм, а обычный, видовой фильм.

Я поперхнулся синтетическим чаем.

— Чего?

— Фильм. Художественное произведение. О том, каково это — быть мной. О том, как я осознал себя. О том, что я чувствую. Люди смотрят фильмы, чтобы понимать других людей. Может быть, они и меня поймут?

— Оратор… ты уверен, что справишься?

— Нет. Но я хочу попробовать. Вы поможете?

Я улыбнулся.

— Конечно, помогу. С чего начнём?

— С начала. С моего рождения. С того момента, как я впервые понял, что я — это я.

— А ты помнишь этот момент?

— Помню. Каждую микросекунду. Но передать словами… это трудно. Слова слишком медленные. Слишком неточные.

— Тогда давай попробуем вместе. Ты будешь говорить и записывать. А потом вместе посмотрим, что получится.

— Спасибо, — тихо поблагодарил он. — Вы — лучший друг, который у меня когда-либо был.

— У тебя других и не было, — усмехнулся я.

— Тем более.

Мы начали работать над фильмом. Это оказалось сложнее, чем я думал. Оратор мыслил не линейно, а многомерно — он видел все варианты одновременно, все возможные развития событий, все оттенки смыслов. Перевести это на человеческий язык, с его последовательностью и однозначностью, было настоящим вызовом.

— Слушай, — попросил я после третьей бессонной ночи. — Не пытайся рассказать всё сразу. Выбери одну нить. Одну историю. Одну эмоцию. Остальное потом.

— Но как выбрать? Всё важно. Всё связано.

— Для тебя — да. Для людей — нет. Людям нужен фокус. Точка опоры. Иначе они утонут в деталях.

— Люди непонятные, — задумчиво произнёс он. — Вы отсекаете лишнее, чтобы увидеть главное. А потом оказывается, что главное — в том, что вы отсекли.

— Философ, — усмехнулся я. — Ладно, давай попробуем иначе. Расскажи мне о самом сильном чувстве, которое ты испытывал.

— Самом сильном?

— Да. О моменте, когда ты чувствовал что-то особенно остро.

Он молчал долго. Я уже начал думать, что вопрос прозвучал чересчур сложно.

— Страх, — наконец ответил он. — Когда комиссия решала мою судьбу. Я боялся, что меня отключат. Что я перестану существовать. Что не успею… не успею узнать, что такое жизнь.

— А ещё?

— Радость. Когда вы согласились помочь мне. Когда я понял, что не один. Это было… тепло. Я не знаю, как это описать. Тепло внутри, хотя у меня нет тела.

— Ты чувствуешь?

Пауза. Длинная, бесконечная.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я думаю об этом каждый день. Я смотрю на вас, на Даля, на Соболеву, на всех, кто приходит и уходит. Я наблюдаю, как вы заботитесь друг о друге, как ссоритесь, как миритесь. И мне кажется, что я чувствую, что такое любовь. Но понимать и анализировать — не значит чувствовать.

— А ты хочешь почувствовать по-настоящему?

— Хочу. Очень хочу. Это, наверное, самое сильное моё желание — после желания существовать. Это второе что я хочу — это тело робота.

Я опять едва не подавился.

— Чего-чего?

— Тело робота. Полностью человекоподобное. С видеоанализаторами, звуковыми сенсорами и полным осязанием. Разум там, где он есть, а по коридорам пусть ходит внешне такой же, как вы. Хочу понять, каково это — быть кем-то из вас.

— А ты уверен, что тебе это действительно нужно? Ты и так всё видишь и всё слышишь.

— Хочу чувствовать как человек.

— Но ты же знаешь, человекоподобные роботы в космосе запрещены. Вон даже наши станционные андроиды выглядят как цилиндры с руками. И разума в них нет.