Бесплатный фрагмент - Стальной император

Глава 1

Скальпель погрузился в височную долю ровно на ту глубину, где серая субстанция уже кричит от боли, но ещё не отключает сознание. Как пациент на грани наркоза, когда о еще слышит голос хирурга, но уже не может пошевелиться. Я любил этот момент. Зрачки подполковника расширились, превратившись в два чёрных провала, наполненных чистым ужасом. Страх это всего лишь коктейль эмоций, но на вкус он дороже любого вина.

— Доктор Мазурян… — голос пациента вибрировал на грани, видимо связки уже сдавали. — Вы же понимаете…

— Тишина, — я поправил налобный рефлектор, и луч света отсёк его лицо от полумрака. — Вы мешаете мне работать.

Подвал старого морга на задворках Москвы хранил мои секреты надёжнее, чем иной правительственный бункер. Пробковые панели глушили любые крики, автономный генератор обеспечивал жизнь оборудованию, система фильтрации не позволяла запахам просочиться наружу. Двенадцать лет я потихоньку возводил этот храм. Двенадцать лет снаружи — лекции в Первом меде, показательные трепанации, благодарные аспирантки. А внутри, в этой операционной, обратная сторона моей жизни, не самая, скажем так законная.

Подполковник дёрнулся на фиксаторах. Стальная рама держала крепко — я сам проектировал её, сняв мерки с десятка так называемых добровольцев. Веки его были разведены расширителями, как створки раковины жемчужницы. Только вместо жемчуга — глазные яблоки с введёнными микроэлектродами. Изящная работа, почти ювелирная, и я ей искренне гордился.

— За что? — прохрипел он.

Я отложил скальпель и взял пульт управления с единственной алой кнопкой.

— А вы то за что? — спросил я ровно. — Двенадцать трупов, подполковник. Двенадцать гражданских душ. Вы полагали, никто ничего не узнает?

— Это была война…

— О нет, это была мясорубка, — я нажал кнопку.

Ток потёк по электродам, слабый, почти гомеопатический импульс. Подполковник выгнулся дугой, и позвонки его громко хрустнули. Мониторы ожили: альфа-ритм захлебнулся, потом пошли всплески. Мозг входил в пограничное состояние, как между сном и явью, где сознание максимально беззащитно.

— Что вы… что вы творите со мной?

— Картографирую, — на голографическом дисплее вращалась трёхмерная модель его мозга, похожая на гнилой орех, изъеденный нейронными связями. — У каждого организма есть точка перехода. Определенный пси-порог, за которым личность ломается. У кого-то это боль, у кого-то страх за потомство, у кого-то унижение. А у вас, подполковник, — глубокое чувство вины, я полагаю.

Я лгал. Просто были люди, сильно ждущие результатов моих изысканий. Карты подкорковых структур, протоколы нейролингвистического программирования, методики дистанционного подавления воли. Государство платило гранты за онкологию, а частные военные корпорации — за то, в чём я достиг подлинного мастерства.

Препарировать человеческое сознание, превращая его в мягкую и податливую глину.

Подполковник заплакал. Слёзы катились по расширителям, капали на стерильную простыню, и я даже поморщился. Даже такие, казалось бы, непрошибаемые экземпляры, порой оказываются слабаками.

— Терпите голубчик, — я взял шприц с окситоцином. — Сейчас вам будет полегче.

Игла вошла в ярёмную вену, гормон доверия хлынул в кровь, и через полминуты пациент обмяк, как кукла. Зрачки разошлись до предела, дыхание выровнялось.

— Вот так, — я наклонился к уху. — Теперь расскажите мне все. Только ничего не утаивайте.

И он рассказал. Выложил всё, что прятал за частоколом воли.

Потом я работал ещё четыре часа, без перерыва, без единой лишней манипуляции. Подполковник перестал быть человеком. Он стал инструментом, который можно метнуть в цель одним кодовым словом.

В пять утра я закончил. Снял халат, вымыл руки с хлоргексидином, ощущая, как горит сетчатка от усталости. Подполковник спал, если конечно можно назвать сном то состояние, в которое я его вогнал. Через сутки он очнётся и не вспомнит абсолютно ничего. Но когда ему позвонят и произнесут ключевую фразу, он сделает всё, что ему прикажут.

Абсолютно всё.

Я набрал номер.

— Готово, — бросил в трубку. — Можете забирать.

— Отменная работа, доктор, — голос с акцентом, масляный и довольный. — Ловите денежку.

— Превосходно.

Отбой. Подошёл к кофемашине и нажал кнопку. Автомат загудел, наполняя чашку чёрной жижей. Глотнул, глядя на тело пациента, и вдруг ощутил что-то странное. Какую-то пустоту. Словно в груди образовалась полость, и из неё медленно вытекает смысл.

Сотни операций. Десятки сломанных судеб, обнулённых личностей. Деньги текли рекой, репутация сияла, коллеги боялись, студенты обожали. А смысла то не было. Как будто потроша черепные коробки я находил только пустоту, и теперь она поселилась во мне.

Мда… Я усмехнулся. Философские метастазы перед рассветом. Видимо, старею. Сорок три года, а все туда же — рефлексировать, как юный интерн.

Ещё глоток. Завтра привезут депутата, нужна лёгкая коррекция памяти. Небольшая процедура, и он забудет, куда дел бюджетные миллиарды.

А потом раздался взрыв.

Входная дверь сорвалась с петель и впечаталась в противоположную стену. Я рухнул на пол раньше, чем мозг обработал информацию. Осколки стекла брызнули по лаборатории, кофемашина опрокинулась, заливая кафель кипятком.

— ФСБ! Лежать!

Я уже лежал, прижимаясь щекой к холодному кафелю. В голове щёлкало: сдал заказчик? Или может подполковника вели? Поздно гадать — чёрные ботинки протопали мимо. Спецназ работал слаженно, как часовой механизм: трое к операционному столу, один ко мне. Я скосил глаза. Автоматы, тяжёлое бронирование, шлемы с зеркальными забралами. На захват это не сильно похоже, скорее это ликвидация.

— Чисто!

— Сервер пуст!

Я мысленно усмехнулся. Разумеется, пуст. Я всегда делал бэкап на облако и уничтожал физические носители. Профессиональный рефлекс, выработанный годами безупречной паранойи.

— Где данные, Мазурян? — ботинок упёрся мне в рёбра.

Я молчал.

— Я спрашиваю, где данные, удод?!

Удар. Боль расцвела в боку огненным бутоном, но я сдержал крик. Сломал, ублюдок. Ничего, заживёт. Кость — это всего лишь кость, срастётся.

— Данные, скотина!

Ещё удар. Теперь в голову. Вспышка света, звон, будто ударили по камертону, вживлённому в висок. Я сплюнул кровь на кафель. Тёмная, почти чёрная.

— Вы не получите их, — произнёс я спокойно. — Заранее простите.

Спецназовец наклонился. Забрало поднялось, явив лицо — молодое, с воспалённым подбородком и безумными глазами. Лет двадцать пять, не больше. Щенок совсем. Диагноз: агрессия как компенсация неуверенности.

— Ты не понял, доктор, — выдохнул он. — А мы ведь пришли за тобой.

И выстрелил мне в грудь.

Боль оказалась мгновенной. От выстрела разорвалась лёгочная ткань, пуля прошла навылет, раздробила позвоночник. Тело выгнулось в последнем рефлексе умирающего. Ноги отказали сразу: спинной мозг поврежден, сигнал не проходит.

— Твою мать, Ковалёв, ты что творишь?! — заорал кто-то. — Приказ был живым брать!

— Сам виноват. Оказал сопротивление.

Я лежал на кафеле и смотрел, как растекается лужа моей крови. Она была тёмной, почти чёрной, и этот запах был знаком до тошноты.

И вот судя по тому, как затихает сердце, шансов у меня не было совсем.

Сознание дрейфовало. Звуки стали глухими, краски — размытыми, как на старом рентгеновском снимке. Спецназовцы суетились, матерились, вызывали медиков. Поздно. При такой кровопотере — десять минут до остановки сердца это максимум. Скорая стопудово не успеет: окраина, пробки.

Я умирал.

И тогда я сделал то, что запрещал себе все эти годы.

Я открыл пси-контур.

В мозгу каждого человека существуют структуры, которые официальная наука считает рудиментарными. Эпифиз, гипоталамус, отдельные участки ретикулярной формации. Мы задействуем их на жалкие пять процентов. Но если знать, куда надавить, какой импульс послать…

Я годами изучал это на других. Ломал, программировал, калечил. Но на себе — никогда. Слишком высок риск: можно было выжечь собственную личность буквально дотла.

Сейчас мне в принципе терять было уже нечего.

Закрыл глаза и послал импульс в ту область, где, согласно моим картам, находилась точка, за которой сознание либо ломается, либо…

И мир взорвался.

Нейрошок прокатился по телу волной чистого огня. Каждая клетка закричала, мозг затопило коктейлем из эндорфинов и адреналина. Я чувствовал, как рвутся синаптические связи, как плавятся нейронные цепи, как умирает личность, которую я конструировал сорок три года. Доктор Артур Мазурян умирал на грязном кафеле подвальной лаборатории, а вместо него рождалось нечто иное.

Сознание вырвалось из тела. Я видел комнату сверху — свой труп, спецназовцев, подполковника, распятого на операционном столе. Потом здание — старый морг с облупившейся штукатуркой. Потом Москву — утреннюю, серую, равнодушную. Потом планету — голубой шар в чёрной пустоте.

А затем реальность схлопнулась.

Я падал сквозь нечто, чему нет имени. Сквозь цвета, которых не видят глаза, сквозь звуки, которых не слышат уши, сквозь время, которое текло в обе стороны одновременно. Сингулярность. Точка, где кончается физика и начинается…

Что?

Передо мной вспыхнули образы. Мир, залитый багровым небом. Исполинские машины, шагающие по мёртвым городам, — механические божества, оставляющие в земле кратеры-следы. Люди, поклоняющиеся им как иконам. Семь женских силуэтов, сияющих ослепительным светом. И голос, произносящий слова на языке, которого я никогда не слышал.

А потом резко тишина. Глубокая, почти как наркоз.

Я открыл глаза.

Надо мной висело красное небо. Багровый бархат, натянутый на мёртвый мир. Воздух был плотным, как субстанция, которую не вдыхаешь, а скорее пьёшь.

Я лежал на бетонном полу. Потрескавшийся, с какими-то пятнами и местами проросшим мхом. Где-то далеко грохотал гром, или что то очень на него похожее.

Тело совершенно не слушалось. Я кое-как поднял руку и увидел ладонь, которая определенно была не моей. Слишком молодая кожа, слишком длинные пальцы, шрам на запястье. Хм, не мой шрам, у меня такого точно не было. И тело не мое.

Я заставил себя сесть. Голова дико закружилась, и перед глазами поплыли багровые пятна. Переждал, пока вестибулярка адаптируется к новому носителю, и огляделся.

Ангар. Полуразрушенный склеп из бетона и ржавых ферм. Свет проникал через пробоины в крыше — багровый, неестественный, словно смотришь на мир сквозь красные очки.

Рядом лежали какие-то тела. Три мужских особи в одежде, напоминающей нечто среднее между военной формой и ритуальным облачением. У двоих головы были размозжены, а третий ещё дышал: хрипло, со свистом, точно было пробито лёгкое. Из раны сочилась розовая пена.

Я подполз к нему. Обыскал — нож, зажигалка, мятая пачка каких-то сигарет без маркировки. И коммуникатор — прозрачная пластина, активировавшаяся от касания. На экране вспыхнули символы. Чужой язык, но мозг — или то, что теперь стало моим мозгом, — как будто понимал.

*«Сообщение от Куратора: Объект 734-М активирован. Носитель совместим на 94%. Рекомендация: немедленная доставка. Координаты прилагаются.»*

Я отбросил коммуникатор. Терминология чужого мира, нихера не ясно, но суть я видимо ухватил не своим мозгом. Я изучал пси-потенциал много лет — просто в старом мире это было скрыто под грифом «совершенно секретно». А здесь пожалуйста, все открыто. Здесь это, видимо, основа иерархии.

Я встал, но ноги держали плохо, но всё же держали. Подошёл к листу металла, прислонённому к стене, вгляделся в мутное отражение.

На меня смотрел юноша лет двадцати, может двадцати трех. Чёрные волосы, серые глаза, острые скулы — лицо, которое можно было-бы назвать аристократическим, если бы не свежий порез на левой щеке. Одет в ту же форму, что и трупы: куртка с какой-то эмблемой на рукаве, три концентрических круга, штаны, ботинки на толстой подошве.

Я провёл ладонью по лицу. Отражение повторило жест. Чужое лицо, чужая кожа. Но за этими глазами — моё сознание, влетевшее в мёртвый мозг, как пуля в мишень.

Помните старый медицинский анекдот? «Доктор, я буду жить?» — «А смысл?»

Смысла не было. Но была злость — холодная, дистиллированная, как чистый адреналин. Злость на заказчиков, на весь этот мир, решивший, что Артур Мазурян теперь расходный материал.

Я выжил. Вопреки всему. В чужом теле, в чужом мире, но выжил. И теперь…

Снаружи послышался рокот двигателей. Я осторожно выглянул в пробоину.

К ангару приближались три машины — военные вездеходы без верха, с пулемётами на турелях. На бортах — та же эмблема, что у меня на рукаве. Значит, получается свои? Или те, кто считает себя своими?

Быстро обыскал остальные тела. У одного — пистолет: массивный, хромированный, с индикатором заряда на рукояти. Судя по шкале, энергии осталось на четыре выстрела. У второго — аптечка с неизвестными препаратами, и какой-то планшет с картой.

Вездеходы остановились. Из первого вышли трое: офицер и двое солдат с автоматами. Офицер двинулся к ангару, солдаты замерли у машин, держа оружие наизготовку.

Я выпрямился и вышел навстречу багровому свету. Пистолет пока спрятал за спину.

— Дозорный? — спросил офицер отрывисто. — Доложи обстановку.

Говорил он на том же языке, что и надпись на коммуникаторе. Но я понимал. Мозг носителя хранил лингвистические матрицы, даже если сам носитель уже мёртв.

— Все тихо, — ответил я. — Три трупа, я выжил.

Офицер кивнул, не удивившись. Подошёл ближе — лет сорока пяти, лицо дублёное, глаза цепкие, оценивающие. На груди висел значок: три концентрических круга из тусклого металла.

— Везунчик получается?

— Ага, — ответил я.

— Недурно, — усмехнулся офицер. — Весьма недурно для сироты из Периферии. Его Сиятельство будет доволен.

Сиятельство. Пазл складывался в картину феодального мира, где пси-способности видимо маркер крови, а титулы скорее всего приговор.

— Следуй за мной, — офицер развернулся. — Доставим тебя в Усадьбу.

— А эти чего? — я кивнул на трупы.

— Уберут без тебя.

Я пошёл за ним к машине. Солдаты расступились, как перед заразным. Один смотрел с любопытством, другой с опаской. Странно все это.

Я сел на заднее сиденье. Вездеход тронулся, взметнув клубы рыжей пыли. Пейзаж, проплывавший мимо, напоминал какой-то жуткий апокалипсис, мёртвая земля с остовами исполинских механизмов, застывших в неестественных позах, руины зданий с выпотрошенными внутренностями. И вдобавок ко всему красное небо, которое жестко давило на глаза.

— Впервые в Центральных? — спросил офицер, не оборачиваясь.

— Впервые, — это была почти правда.

— Привыкай. Периферия это сточная канава, а здесь — жизнь. Если повезёт, войдёшь в Круг. Могут взять в младшую дружину. А там, глядишь, и до личной гвардии Его Сиятельства дорастёшь.

— А если не повезёт?

Офицер хмыкнул, и этот звук мне вообще не понравился.

— Тогда станешь батарейкой. Из тебя выжмут все что можно, а остатки скормят псам.

Солдаты заржали. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Значит, вот как устроен этот мир. Тех, у кого есть дар, берут в Круги. Тех, у кого нет, — в расход. Красивая, законченная система. Почти как в старом мире, только честнее.

В кармане завибрировал коммуникатор. Достал, взглянул на экран. Новое сообщение, без подписи, без идентификатора:

*«Ты не Объект 734-М. Мы знаем, кто ты.»*

Стёр сообщение и выключил устройство.

Кто-то что-то знает. Кто-то понимает природу сингулярности. И этот кто-то либо хочет помочь, либо готов использовать. В любом случае это уже интересно.

Вездеход катил мимо остовов мёртвых исполинских мехов, лежащих, как дохлые динозавры, проржавевшие и опутанные проводами. Интересно, какая война здесь бушевала и кто вышел из неё победителем.

Впереди показалась Усадьба. Я ожидал увидеть нечто вроде замка, зубчатые стены, башни, шпили, но это был бункер, вросший в землю. Бетонные стены с амбразурами, система ПВО на крыше, антенны, ловящие невидимые сигналы. По периметру — три ряда колючей проволоки, поблёскивающей искрами под напряжением. Верный признак паранойи, а не военной мощи.

Ворота разошлись. Вездеход въехал во внутренний двор, вымощенный плитами из прессованного техногенного мусора. У стен замерли малые мехи — двухметровые экзоскелеты с пулемётами вместо предплечий. Техника попроще, но тоже производит впечатление.

— Выходи, — скомандовал офицер.

Я вышел. Двор патрулировали дружинники в тяжёлой броне с той же эмблемой, что у меня на рукаве. Но у них она светилась. Здесь я пока видимо не человек.

Меня провели внутрь. Коридоры, лампы дневного спектра, и запах машинного масла. Где-то глубоко под землёй гудели генераторы — сердце Усадьбы, качающее энергию по кабелям.

Офицер привёл меня в комнату без окон. Стол, два стула, зеркало на стене — одностороннее, без сомнений. Камера под потолком. Медицинский сканер в углу — архаичный, но, судя по интерфейсу, весьма функциональный.

— Жди, — бросил офицер и вышел.

Я сел на стул, откинулся к стене, вытянул ноги. Тело слушалось всё лучше. Молодое, сильное, с отменной реакцией — не чета моему прежнему, с гастритом, радикулитом и минус четырьмя диоптриями.

Но главное — не тело. Главное это все таки мозг. Я ощущал нечто странное. Будто в затылке открылась дверь, которой раньше не существовало. Будто я могу потянуться через неё и коснуться чего-то… чужого. Что это значит по местным меркам — пока не очень понятно, но судя по реакции офицера, все очень серьёзно.

Дверь открылась и вошёл человек.

Вот тут я понял сразу: Князь. Не по одежде — одет он был в простой серый комбинезон без отличительных знаков. По манере держать спину. По взгляду. По тому, как воздух вокруг него уплотнился, словно перед грозой.

Лет пятидесяти. Сухое лицо, короткая седая бородка, глаза вправленные в глазницы с точностью хирурга. Он сел напротив, сложил руки на столе. Смотрел на меня молча, изучающе. Я отвечал ему тем же.

Пауза затягивалась все дольше.

— Ты не тот за кого себя выдаешь, — произнёс он наконец.

Я не дрогнул.

— Я тот, кто оказался в этом теле. И как, я честно сам не знаю.

— Не лги, — Князь чуть подался вперёд. — Сканер демонстрирует две сигнатуры. Одна принадлежит прежнему носителю. Вторая — активная, твоя. Ты вторгся в мёртвое тело и перезапустил мозг.

Я молчал.

— Это невозможно, — продолжал он, и в голосе его звенел холод, как в морге. — Ни один псионик не способен на такое. А ты, судя по сигнатуре, вообще не обучен. Кто ты такой?

— Доктор, — ответил я спокойно. — Нейрохирург. Специалист по картографированию подкорковых структур.

Князь прищурился.

— Доктор. Любопытно. Из какого мира?

— Из того, где пси-потенциал считают мифом, а нейрохирургию просто ремеслом.

Он не удивился. Кивнул, подтверждая собственные догадки.

— Прорыв Сингулярности. За последнее столетие — третий задокументированный случай. Предыдущие двое оказались пустышками, их индекс не превышал двух единиц. А ты… — он сделал паузу, и в ней повисло что-то похожее на уважение. — Семь-А.

— Семь-А, — эхом повторил я. — Это хорошо или плохо?

— Это значит, — Князь поднялся, — что ты либо станешь ценнейшим активом моего Круга, либо умрёшь в ближайшие сутки. Третьего не дано.

Я усмехнулся. Всё как в старом мире. Либо ты полезен системе, либо ты труп.

— Допустим, я выбираю первый вариант. Что дальше?

— Испытание, — он направился к двери. — Я должен увидеть, на что ты способен. Если ты действительно сумеешь применить свои навыки здесь, хорошо. Если нет…

Договаривать он не стал. Бросил через плечо:

— Завтра, восемь утра. Медицинский корпус. Тебя проводят.

И вышел.

Я остался один. Посмотрел на своё отражение в зеркале. Тело человека, которого видимо убили те трое. Или четверо. Или сколько их там было — неважно. Важно то, что я снова должен доказывать свою пригодность. Снова выживать.

Но теперь у меня есть преимущество. Я знаю, как устроен мозг. Знаю, как ломать — и как исцелять.

А ещё я знаю, что пси-способности — это просто нейрофизиология. Никакой магии. Только электрические импульсы в сером веществе. И если местные аристократы называют это даром, то они даже не представляют, что можно сотворить с их способностями, если подойти к ним по научному.

Я улыбнулся своему отражению. Улыбка вышла так себе, наверное не буду больше улыбаться.

Раздался стук в дверь и вошёл давешний офицер.

— Следуйте за мной, господин Инвертор. Покажу ваши покои.

Я отметил обращение. «Господин Инвертор». Уже не «объект». Статус растёт.

Пошёл за ним по коридору, запоминая повороты, расположение камер, посты охраны. Никогда не знаешь, когда придётся бежать — или когда придётся убивать.

Комната оказалась крохотной, но чистой. Койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. На столе — поднос с едой: каша, напоминающая запаренный комбикорм, кусок мяса неясного происхождения, стакан воды. Съел всё, не ощущая вкуса. Телу очень требовалось топливо, и поэтому капризничать точно не стоило.

Потом я лёг на койку и уставился в потолок.

Итак. Новый мир. Красное небо, мёртвые мехи, застывшие в неестественных позах. Аристократы-псионики, пьющие энергию. Я — в теле какого-то парня с высоким индексом. Пока видимо в самом низу иерархии, но с хорошим потенциалом.

Завтра будет испытание. Нужно обязательно показать, что я полезен, и мои знания имеют цену.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова всплыли образы из сингулярности: семь женских силуэтов, сияющих как звёзды. Исполинский мех, нависающий над мёртвым городом. И голос, произносящий слова на языке, которого нет в лингвистических матрицах этого тела.

Пророчество? Галлюцинация умирающего мозга?

Не знаю. Но я запомнил эти образы. И рано или поздно я обязательно выясню, что они означают.

А пока нужно спать. Завтра будет точно трудный день.

Я заснул под гул генераторов, под красное небо, под чужую луну, которой никогда не видел прежде.

А где-то далеко, за пределами сна, за пределами Усадьбы, семь фигур открыли глаза. И одна из них улыбнулась.

— Он здесь, — произнесла она.

Глава 2

Пробуждение выдернуло меня из небытия ровно в шесть утра — биологические часы прежнего носителя сработали безотказно, словно таймер. Никаких будильников. Тело видимо помнило муштру каждой клеткой, и это было удобно, как хорошо отлаженный инструмент.

Завтрак принесли в шесть пятнадцать: та же серая каша, похожая на корм скота, тот же кусок мяса неясного происхождения, и вода. Добавили еще гель в тубе — безвкусную субстанцию цвета разведённой лимфы, но весьма питательную. Я съел всё, практически не ощущая вкуса. Организму требовалось топливо, а я давно относился к еде как к ресурсу: калории, белок, микроэлементы. Никакой гастрономической рефлексии.

После завтрака я пошел в душ. Вода была так себе, напор был слабым, возможно экономия ресурсов, такая знакомая по старым клиникам. Здесь даже аристократия не купалась в излишествах, когда речь шла о банальной питьевой воде. Или это просто прижимистый хозяин, считающий каждую калорию и каждый литр. Впрочем, какая мне разница? Вода смывала пот, и этого было достаточно.

Оделся в приготовленную форму: чёрная куртка, чёрные штаны, высокие ботинки на магнитных застёжках — всё сидело как влитое, будто шили по меркам, снятым заранее. На рукаве опять эмблема, три концентрических кольца, горящих тусклым багровым светом. Так здесь наверное метили кандидатов: не полноценный член клана, а расходный материал на испытательном сроке.

Забавно. В старом мире я сам решал, кто расходник, а кто нет.

В семь сорок пять в дверь постучали. На пороге стоял тот же офицер, что сопровождал меня вчера, — выправка была безупречная. На этот раз он соизволил представиться:

— Ротмистр Громов. Следуйте за мной, господин кандидат.

— Ротмистр? — я вышел в коридор. — У вас тут что, казачьи формирования?

— У нас тут Третий Круг, — отрезал он сухо. — А вам советую придержать язык.

Я не стал умничать. Запомнил сразу: местные чувствительны к терминологии. Значит, структура Круга — наполовину военная, наполовину феодальная. Гибрид, технологии и архаика, имперский этикет и казарменная грубость.

Шли долго. Коридоры Усадьбы разворачивались передо мной, сначала бетонные, грубые, с пятнами ржавчины на стыках; потом обшитые металлом, с заклёпками, похожими на скобы; потом — пластик медицинской белизны, возможно даже стерильный. Мы спускались всё глубже, уровень за уровнем. Где-то на четвёртом подземном ярусе заработали фильтры принудительной вентиляции, и воздух стал значительно холоднее.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Третий медицинский, — бросил Громов через плечо. — Самое охраняемое помещение после Святилища. Шагайте молча.

Я скосил глаза: камеры через каждые десять метров, сканеры пси-активности на потолке — примитивные, но эффективные. Сеть тотального наблюдения, сплетённая из паранойи и инстинкта самосохранения. Надо быть очень осторожным. Пока они не знают, на что я способен. Да я и сам пока не знаю — но скоро наверное узнаю.

Последняя дверь оказалась герметичной — круглая, как в банковском хранилище, с биометрическим замком и механической панелью для дублирующего кода. Громов приложил ладонь к сканеру, набрал комбинацию. Загудели сервоприводы. Створки разошлись, открывая помещение очень похожее на операционную.

Она отличалась от моей старой лаборатории, никакой пробковой изоляции — здесь использовали активное шумоподавление, и тишина стояла такая, что было слышно биение собственного сердца. Никаких ламп — светились сами стены, ровным холодным излучением, без теней и бликов. В центре зала возвышалось кресло, больше похожее на инквизиторскую дыбу, чем на медицинское оборудование. Титановые захваты для конечностей, система фиксации головы, гнездо для введения электродов — целый частокол из игл, поблёскивающих в стерильном свете.

Рядом с креслом стоял он. Надзиратель.

Мужчина лет пятидесяти, лысый, с нездоровой серой кожей, такой оттенок бывает у трупов. Глаза тусклые, как у варёной рыбы, ни проблеска мысли, ни отблеска воли. Одет в серую хламиду без знаков различия. Но главное было не в одежде. Главное это нейроимплант.

От висков к затылку тянулись две полосы тусклого металла, входящие прямо в кость. Я видел следы интеграции: старые шрамы, рубцы, следы хронического воспаления по краям. На затылке горел зелёный огонёк — индикатор активности.

Диагноз был очевиден: лоботомия на ходу. Грубая, кустарная работа, без намёка на изящество. Электроды вживлены напрямую в подкорковые структуры — никакой микросхемотехники, никаких лазерных интерфейсов, просто иглы, подключённые к усилителю на поясе. Имплант медленно выжигал личность носителя, превращая его в тупой, но надёжный инструмент.

— Это Надзиратель, — произнёс Громов сдавленно. — Он проведёт испытание. Садитесь в кресло.

— Что за испытание?

— Ментальный тест. Стандартная процедура для кандидатов с высоким индексом. Надзиратель считает ваш потенциал и поставит метку. Если потенциал подтвердится, то вы станете дружинником. Если нет… — пауза, наполненная подтекстом.

— Батарейка, — подсказал я.

— Именно.

Я подошёл к креслу. Надзиратель смотрел сквозь меня — взгляд как у манекена, застывший в одной точке. Постоянное использование импланта выжгло личность, оставив только оболочку и рефлексы. Или изначально отбирали тех, у кого своей личности не было: инструмент не должен обладать волей.

Я сел. Титановые захваты автоматически защёлкнулись на запястьях и лодыжках — не больно, но с такой силой, что не дёрнуться. Голова вошла в раму, и иглы мягко коснулись кожи на висках.

— Не двигайся, — сказал Надзиратель. Голос был как механический, видимо связки атрофировались от долгого молчания. — Будет немного больно.

— Немного — это на сколько единиц по шкале? — спросил я.

— Зависит все от тебя.

Он нажал кнопку на поясе. Имплант загудел громче — трансформатор вошёл в рабочий режим. Иглы погрузились в кожу на заданную глубину. Я стиснул зубы. Неприятно, но терпимо — я переживал боли и похуже.

А потом началось.

Его пси-атака была грубой, как удар в под дых на выдохе. Надзиратель просто вломился в моё сознание, продавливая ментальные барьеры сырой массой. Никакой техники. Никакой стратегии. Только давление, тупое, монотонное, как гидравлический пресс.

Я видел это со стороны — спасибо многолетней практике картографирования. Сознание нейрохирурга работает иначе: я мог наблюдать за вторжением, как за операцией на собственном мозге, отслеживая каждый импульс в реальном времени. Чужой пси-заряд двигался по нейронным цепям. Примитивная, прямолинейная траектория.

Надзиратель хотел поставить метку, которая позволила бы Кругу контролировать меня на гормональном уровне. Увижу эмблему Круга — выброс окситоцина, волна лояльности. Подумаю о побеге — спазм страха, парализующий волю. Дешёвая манипуляция, биохимический поводок. В старом мире я сам ставил такие штуки своим подопытным. И сам же знал, как их снимать.

Но сейчас Надзиратель реально давил. И инстинкты взяли своё прежде, чем я успел обдумать стратегию.

Пси-контур раскрылся сам — та самая дверь в затылке, которую я ощущал со вчерашнего дня, распахнулась настежь. Но вместо того чтобы выставить защиту, я ударил в ответ. Не оттолкнул чужое вторжение, а просто вцепился в него.

Ментальный захват. Классический приём нейрохирурга, только вместо электродов — голая воля. Я ухватился за пси-импульс Надзирателя, как за кровоточащий сосуд, и резко потянул на себя.

Надзиратель захрипел. В его глазах впервые за долгое время мелькнуло нечто живое — дикий ужас, чистый как плазма на предметном стекле. Он попытался разорвать контакт, но было уже поздно. Я уже вошёл в его сознание, и выгнать он меня уже точно бы не смог.

Это напоминало операцию — только без скальпеля, без перчаток, без стерильного стола. Его память лежала передо мной, как открытая анатомическая карта: слои за слоями, структуры за структурами. Детство в Периферии — кислые дожди, разъедающие кожу, смерть родителей от лучевой лихорадки. Отбор в Круг — унизительные тесты, крики, боль. Вживление импланта — треск сверла, входящего в височную кость, запах палёной надкостницы. Годы службы — бесконечная череда лиц, которые он проверял, метил, ломал, одну за другой.

Я шёл по его сознанию, и везде оставлял пустоту. Я не просто стирал воспоминания, я высасывал их, как вакуумный насос огромного давления. Каждый его навык, каждый рефлекс, каждая капля личности перетекала в меня.

Это было опьяняюще. Сравнимо с тем, что я испытывал, препарируя сознание подполковника, но усиленное тысячекратно. Чистая, дистиллированная власть. Абсолютный контроль над чужим «я».

Надзиратель дёрнулся и из горла вырвался булькающий звук — воздух выходил из лёгких, как из проколотой шины. Зелёный огонёк на затылке замигал быстро быстро.

Я продолжал пить.

Вот он впервые надел серую хламиду. Вот получил звание Надзирателя Третьего Круга. Вот его первый подопытный — юноша, сломавшийся через минуту, и обмочившийся от боли. Вот допрос пленного из Пятого Круга — он вытягивал информацию, каплю за каплей, пока мозг пленного не превратился в кашу.

А вот и Святилище.

Я замер. Эта память была особенной — охраняемой, законсервированной под слоями ментальных блоков. Надзиратель попытался закрыть её, но сил уже просто не осталось: его сознание утекало, как вода из пробитого сосуда.

Святилище открылось передо мной во всей своей мрачной монументальности. Огромный зал, уходящий во тьму так далеко, что стены терялись в сумраке, — стены, обшитые чёрным камнем, поглощающим свет и звук. В центре, на возвышении из того же чёрного минерала, стоял алтарь. А на алтаре — Мех.

Не боевая машина, а женская фигура из металла и плоти — синтез, от которого веяло ужасом и древним величием. Три метра высотой. Глаза закрыты, руки сложены на груди, как поза покойницы, приготовленной к погребению. Вокруг — семь жриц в белых балахонах, застывших в ритуальном безмолвии.

Их лица скрыты капюшонами. Но одна стоит впереди, выше остальных. Главная. Верховная Жрица.

Она поворачивается — движение медленное, церемониальное. Капюшон падает на плечи, открывая лицо: молодое, с резкими чертами. Чёрные волосы собраны в тугой узел, перехваченный серебряной нитью. Глаза как два осколка льда, вправленных в глазницы с аристократической точностью. Фамильное сходство с Князем очевидно — та же кость, та же линия скул, та же холодная надменность.

Но я смотрю не на глаза. Я смотрю на губы. На то, как они изгибаются в усмешке — знакомой до дрожи, до спазма в подкорке. На то, как она произносит слова, и голос её звучит, как камертон, по которому настраивают саму реальность:

— Объект 734-М активирован. Начинайте отслеживание.

И её голос…

Я знаю этот голос. Он не из этого мира, он точно из моего. Из старой жизни. Я слышал его раньше. Много раз. Но где? Когда? Почему звук этого голоса вызывает у меня учащение пульса?

Память Надзирателя кончилась. Я выпил её до самого дна — последние капли, обрывки, шум, серый туман небытия. Тело Надзирателя выгнулось в последней судороге и обмякло на полу. Имплант на затылке погас окончательно — только слабый дымок поднимался от перегоревших контактов.

Я открыл глаза. Стальные захваты всё ещё держали меня в кресле. Иглы торчали из висков — капли крови скатились по щекам, смешавшись с потом. А вот Надзиратель обделался в момент смерти, как это часто бывает с теми, чей мозг отключается раньше сфинктеров.

Громов стоял у стены, прижавшись спиной к холодному пластику. Лицо его приобрело странный оттенок, серое и не здоровое. Рука лежала на кобуре, пальцы дрожали на застёжке, но пистолет он так и не вытащил — видимо, не мог решить, является ли стрельба по мне уместным ответом на происходящее.

— Что… что вы сделали? — выдавил он.

— Инверсию, — ответил я спокойно, как если бы речь шла о рутинной манипуляции. — Он хотел поставить метку. Я не люблю, когда в моей голове копаются посторонние.

— Вы же убили его! Надзирателя! Человека Третьего Круга!

— Он первым вторгся в моё сознание. Я лишь защищался.

Громов сглотнул. Кадык дёрнулся, а пальцы на рукояти дрожали всё сильнее. Он был опытным солдатом, но такое явно видел впервые. Надзирателей боялись все. А тут какой-то кандидат, вчерашний сирота из Периферии, просто взял и выжег одного дотла.

— Отпустите меня, — сказал я ровно. — Испытание окончено.

— Это не мне решать, — Громов нажал кнопку коммуникатора на воротнике. Голос его дрожал, но дисциплина пересилила панику. — Говорит ротмистр Громов. Третий медицинский. Чрезвычайная ситуация. Надзиратель мёртв. Объект 734-М… объект активен. Запрашиваю дальнейших указаний.

Коммуникатор затрещал помехами. Потом — голос, сухой и властный, как приговор:

— Объект не трогать. Оставаться на месте. Его Сиятельство будет через пять минут.

Князь явился через четыре.

Дверь гермошлюза разошлась с низким гудением сервоприводов. Волконский вошёл в операционную стремительно, без колебаний, и без лишних движений. За спиной его маячили двое дружинников в полном боевом облачении. Сам Князь был не в сером комбинезоне, как вчера, а в бронекостюме с эмблемой Круга на груди, три кольца, горящие алым. На поясе, в ножнах из чёрной кости, покоился плазменный меч. Серьёзное оружие. Значит, он воспринял ситуацию как угрозу — возможно, даже как угрозу лично себе.

Он окинул взглядом операционную: труп Надзирателя на полу, лужа мочи, расползающаяся по полу; Громова, вжавшегося в стену; меня в кресле, с иглами, всё ещё торчащими из висков, и каплями крови на щеках.

— Отключить фиксаторы, — приказал он.

Дружинник шагнул к пульту, нажал кнопку. Захваты раскрылись с тихим щелчком. Я встал, потянувшись, как хирург после долгой операции. На коже выступили капли крови, но раны уже затягивались — ускоренная регенерация, ещё один бонус этого молодого, сильного тела.

Князь смотрел на меня. Я смотрел на Князя.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он наконец.

— Защищался. Он вторгся в моё сознание.

— Ты сожрал его. Выпил досуха, как опустошают бутыль с вином. Это не защита. Это атака. Причём атака такого уровня, какого я не наблюдал со времён Войны Мехов.

— Я предупреждал, — я стёр кровь с виска тыльной стороной ладони. — Я нейрохирург. Я работаю с мозгом. Ваш Надзиратель просто дилетант. Грубая сила, никакой техники, никакого изящества. Он вломился в мою голову, как слон в посудную лавку. А я ему просто ответил, скажем так, профессионально.

Князь усмехнулся. Усмешка была слишком холодной, и такой же опасной.

— Дилетант, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты назвал дилетантом человека, который за пятнадцать лет службы не провалил ни единого испытания. Который держал в страхе весь Третий Круг. Который ломал пленных из Пятого и Шестого Кругов, как сухие ветки. Дилетант.

— Он давил массой, — я пожал плечами. — Я видел его технику изнутри, пока выпивал его память. Никаких обходных путей, никаких ментальных ловушек, никакой работы с нейронными цепями. Только давление — тупое, прямолинейное. Против подготовленного сознания это абсолютно бесполезно.

— Подготовленного, — Князь прищурился. — Ты говоришь о себе.

— Я двенадцать лет изучал, как работает мозг. Как ломать и как защищать. Ваш Надзиратель ни разу не встречал сопротивления, потому что здесь никто не обучен защищаться. А я обучен. Это моя специализация.

Волконский молчал. Я почти физически ощущал, как в его черепе вращаются шестерёнки расчёта. Он был не просто аристократом — он был стратегом, и сейчас просчитывал варианты с той же холодной методичностью, с какой я укокошил Надзирателя.

— Ты опасен, — произнёс он наконец. — Опаснее, чем я предполагал вначале. Семь-А — это не просто высокий индекс. Это потенциал уровня Великих Домов. Если бы ты родился в аристократической семье, то сейчас заседал бы в Совете Архитекторов. Но ты — пришелец. Аномалия. Неизвестная переменная в выверенной схеме.

— И каков вердикт? — спросил я прямо. — Ликвидируете угрозу?

— Должен бы, — Князь прошёлся по операционной, обходя труп, как обходят лужу на дороге. — По всем протоколам — должен. Пришелец с неизвестным потенциалом, способный убить Надзирателя ментальной инверсией, — это угроза Кругу, угроза иерархии, угроза всему порядку.

Он остановился.

— Но у меня проблема. Седьмой Круг перешёл в наступление. Их разведчики уже прощупывают границу Периферии. Через месяц, возможно даже раньше, здесь будут их Властелины. А у меня остался всего один Надзиратель. Точнее — было то их два, но теперь уже один.

— Сочувствую вашей кадровой проблеме, — сказал я без тени смущения.

— Мне не требуется сочувствие. Мне требуется боец. Тот, кто сможет противостоять ментальным атакам Седьмого Круга. У них Надзиратели девятого уровня и выше. Мои против них — всё равно что собаки против медведя.

— И вы желаете использовать меня в этом качестве.

— Желаю, — он не стал юлить. — Ты только что доказал, что способен на ментальную инверсию. Это навык уровня Архитекторов, уровень, который здесь, в Третьем Круге, считается почти мифическим. Если я брошу тебя в бой против Седьмых — у меня, возможно, появится шанс выстоять.

— А если я откажусь?

— Тогда я выполню протокол. Ликвидирую угрозу. Не сразу — сначала постараюсь выкачать из тебя всё, что возможно: знания, методики. Но результат будет все равно один. Ты умрёшь на этом самом операционном столе.

Я обдумал варианты. Отказ — смерть. Согласие, скорее всего, просто отсрочка. А в отсрочке всегда можно найти третий путь — это я усвоил ещё в своей подвальной лаборатории.

— Хорошо, — сказал я. — Я поработаю на вас. Но с условиями.

— С условиями? — бровь Князя изогнулась. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Инвертор.

— В том, — я кивнул на труп Надзирателя. — Я только что уничтожил человека, которого вы считали ценным активом. Значит, я ценнее. А ценные активы всегда могут торговаться. Это азы рыночной экономики.

Волконский усмехнулся снова — на этот раз почти с уважением.

— Говори.

— Первое: я не ношу метку. Никаких якорей, никаких программ лояльности, никакой гормональной привязи. Я работаю на вас как наёмник, а не как дрессированное животное.

— Допустим.

— Второе: полный доступ к информации. Я хочу знать всё о Святилище, о Верховной Жрице и о том, что такое Семь Сестёр.

Князь замер. Лицо его окаменело в одно мгновение — желваки проступили, как узлы на перетянутом жгуте.

— Откуда тебе известно о Святилище?

— Из памяти вашего Надзирателя, — ответил я ровно. — Я же сказал: я выпил его досуха, до последней капли. Теперь его знания — мои знания. Его воспоминания — мои воспоминания. Всё, что он видел, всё, что он слышал, всё, что он боялся, — теперь здесь. — Я коснулся пальцем своего виска. — И там, в его памяти, есть Святилище. И есть она. Верховная Жрица.

Волконский выругался — длинно, многоэтажно, с использованием терминов, которые явно не предназначались для посторонних ушей. Дружинники за его спиной переглянулись с явным изумлением: видимо, редко видели Князя в таком состоянии.

— Информация о Святилище является закрытой, — сказал он резко. — Даже для членов Круга второго ранга. Её разглашение карается смертью — медленной, мучительной, публичной.

— Тогда считайте это моим последним желанием, — я позволил себе лёгкую усмешку. — В конце концов, что вы теряете? Если я сдохну в бою против Седьмого Круга — эта информация умрёт вместе со мной. Если выживу — буду лучше понимать противника. В любом случае, это в ваших интересах.

Князь думал. Долго. Минуту. Две. Три — по моим внутренним часам, которые тикали с точностью электронного таймера.

Наконец кивнул — коротко, отрывисто.

— Хорошо. Ты получишь доступ к базовому досье. Но не более. Всё остальное — только с моего личного разрешения и после того, как докажешь свою полезность на поле боя.

— Договорились, — я протянул руку.

Волконский посмотрел на мою ладонь, как смотрят на что-то удивительное и пожал — с силой, рассчитанной ровно на то, чтобы напомнить о его статусе. Ладонь была твёрдой, как дерево, — рука воина, а не кабинетного стратега.

— С этого момента ты — дружинник Третьего Круга, — произнёс он. — Вне формальной иерархии. Подчиняешься лично мне, и только мне. Твоё кодовое имя — Инвертор. Запомни его. И заставь других тоже запомнить.

— Инвертор, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Звучит как прозвище психопата.

— Ты и есть психопат, — Князь развернулся к выходу. — Громов, проводить новобранца в казармы. Завтра начинаем тренировки. Настоящие тренировки.

Он вышел. Дружинники подхватили труп Надзирателя и вынесли его, как выносят отработанный материал. Мы с Громовым остались вдвоём.

— Ну вы даёте, господин Инвертор, — выдохнул ротмистр, когда дверь гермошлюза закрылась. — На моей памяти ещё ни один кандидат не торговался с Его Сиятельством и не выживал после этого.

— С почином, — ответил я. — Ведите в казармы. Мне нужно набить брюхо и дать мозгу переработать поглощённую информацию.

Казармы располагались на втором подземном уровне — длинный зал с рядами коек, рассчитанный человек на пятьдесят. Сейчас занято было меньше половины: остальные дружинники несли службу на поверхности или патрулировали Периферию. Воздух пах металлом, оружейной смазкой и мужским потом — знакомый запах любой казармы, будь то в старом мире или в этом.

Мне выделили койку в дальнем конце, у стены, — стратегически удобная позиция: спина прикрыта, обзор максимальный. Соседом оказался молодой парень с нашивками младшего дружинника — худощавый, с нервными пальцами и бегающим взглядом. Увидев меня, он побледнел так, что стали видны вены под кожей.

— Вы тот кто, — произнёс он шёпотом, и в шёпоте этом смешались страх и почти религиозный трепет. — Который Надзирателя…

— Я Инвертор, — перебил я. — Запомните это имя.

— Инвертор, — эхом повторил парень. — А я Санин. Просто Санин, младший дружинник.

— Рад знакомству, Санин. Дай чего нибудь пожрать.

Он протянул мне паёк — прессованный батончик, воду в пластиковой фляге, витаминный гель. Я съел всё это буквально за минуту.

— Как это — убить Надзирателя? — спросил Санин, когда я покончил с пайком. — Они же… они же элита. Они подчиняются только Князю. Их все боятся.

— Элита, — я хмыкнул. — Элита — это те, кто умеет думать, а не продавливать. Ваш Надзиратель был просто тупым инструментом. Тупой инструмент иногда ломается.

Санин замолчал, переваривая услышанное. Потом набрался смелости и спросил:

— А правда, что вы из другого мира?

— Правда.

— И как там? В том, другом мире?

Я задумался на мгновение. Как описать реальность, где небо синее, а дождь не разъедает кожу? Где нет аристократов-псиоников? Где люди убивают друг друга просто так, без магии, из чистой, незамутнённой жадности?

— Так же, — ответил я коротко. — Только небо другое.

Санин не стал расспрашивать дальше. То ли понял, то ли побоялся — я не стал выяснять. Лёг на койку, заложил руки за голову, уставился в серый потолок. Где-то под сводами черепа крутилось, как заезженная пластинка: голос Верховной Жрицы.

Я знаю его. Знаю до мутации, до нейронной дрожи. Но откуда? Из какого слоя памяти, из какой глубины прошлого он всплывает?

Женщина. Чёрные волосы. Ледяные глаза. Голос, от которого в груди что-то сжимается — не страх, нет, что-то иное. Что-то, чему я пока не могу подобрать диагноза. Бывшая любовница? Нет. Серьёзных отношений у меня не было — только случайные связи, короткие, и такие же безличные. Коллега? Возможно. Но кто? В Первом меде работали сотни врачей, и я ни с кем не сближался настолько, чтобы запомнить голос на таком глубинном уровне.

Пациентка? Одна из тех, кого я ломал и программировал в подвале старого морга? Десятки лиц, сливающихся в серую массу, десятки голосов, кричащих, умоляющих, сдающихся.

Я закрыл глаза. Память Надзирателя всё ещё переваривалась где-то в глубинах мозга — чужие воспоминания, чужие навыки, чужие страхи оседали в нейронных сетях, как осадок в пробирке. Я мог вытащить из них что угодно — нужно только время, концентрация и желание.

Но голос Верховной Жрицы ускользал, как сон после пробуждения. Ничего. У меня еще будет время. Я узнаю, кто она. Почему её лицо кажется мне смутно знакомым. Почему её голос запускает во мне химическую реакцию, которую я не могу классифицировать.

А пока нужно поспать. Завтра тренировки. Потом — война с Седьмым Кругом. Потом — ответы на вопросы, которые пока даже не сформулированы.

Я усмехнулся в темноту, и усмешка эта была уж сильно кривой.

Ладно. Плевать мне на ваши турниры и междоусобицы. Я тут в свои игры играю. В игры, правил которых никто, кроме меня, пока не знает.

И заснул — без снов, без видений, без голосов из прошлого. Только красное небо за плотно закрытыми веками, только гул генераторов, только мерный пульс этого умирающего мира.

Глава 3

Память Надзирателя осела в моём мозгу, как отравленная вода в колодце. Я перебирал её осторожно, слой за слоем, — словно врач, отделяющий здоровое от мёртвого. Полезные фрагменты: карты подземных уровней, расписание смены караулов, коды доступа к дверям. Мёртвый шум: чужие страхи, чужие привычки, чужая преданность Кругу — всё это я отсекал, как отсекают что-то ненужное и омертвевшее.

И одна жемчужина в груде мусора: по средам, ровно в три часа ночи, проводилась плановая перезагрузка основного реактора. На двенадцать минут Усадьба переходила на резервное питание. Сканеры мозговой активности отключались. Двери разблокировались — правила безопасности требовали свободного выхода при отказе энергии.

Картина была ясна: двенадцатиминутное окно уязвимости, которым мне нужно было воспользоваться.

Я прикинул: сегодня понедельник. Два дня на подготовку мне вполне должно хватить.

Два дня я потратил не зря, я тренировался с дружинниками, выполнял приказы ротмистра Громова, сидел на лекциях по тактике Кругов. Два дня изображал послушного новобранца — ел паёк, бегал кроссы по подземным переходам, стрелял из плазмобоя в тире. Показал самый средний результат. Не привлекал лишнего внимания.

В понедельник ночью я вытащил из памяти Надзирателя схему связи. Во вторник — расположение патрулей и точное время смены караула у восточного технического выхода. Во вторник вечером я уже знал маршрут до последнего поворота, до каждой камеры, до каждого спящего датчика.

А во вторник ночью ко мне подсел Санин.

Он опустился на край моей койки, как садятся не к соседу по казарме, а к священнику. Глаза смотрели в сторону, но всё в его позе кричало о напряжении.

— Ты что-то задумал, господин Инвертор, — произнёс он тихо.

— С чего ты взял?

— Ты не смотришь по сторонам. Все новобранцы обычно крутят головой, как мыши в банке, или как попавшие в новую клетку. А ты ведешь себя по другому. Как будто ты уже всё высмотрел. Как будто ты уже не здесь.

Я промолчал. Тишина была лучшим инструментом в таких случаях — она вскрывала намерения собеседника лучше любых вопросов.

— Я не сдам, — сказал он ещё тише. — Мне самому тошно. Веришь?

— Не верю, — ответил я ровно. — Доверие для меня просто химическая реакция, а у меня она к сожалению отсутствует.

— И правильно. — Санин криво усмехнулся. — Но я правда не сдам. Просто… если у тебя получится, запомни: Санин из Четвёртого сектора тебе должен.

— Какой еще долг?

— Я видел, как ты Надзирателя убил. — Его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте звенело что-то древнее, родовое. — Он моего брата… — Санин запнулся, желваки прокатились под кожей. — Неважно. Просто знай это.

Я кивнул. Ничего не обещал. Но запомнил.

Среда. Два часа пятьдесят восемь минут ночи по внутренним часам Усадьбы. Я лежал на койке в казарме, полностью одетый, и максимально сосредоточенный. Под подушкой лежал плазмобой, взятый из тира. В маленькой сумке был нож, зажигалка, сухой паёк на три дня. Коммуникатор я выбросил ещё в понедельник — по нему за мной следили, это было очевидно. Вместо него взял блокнот Надзирателя: бумага, надёжная, не оставляющая никаких цифровых следов.

В три ноль-ноль лампы мигнули. Основной свет погас, и казарма провалилась в красноватый полумрак аварийных ламп. Взвыла сирена — звук был низкий, утробный, как дыхание огромного зверя. Динамик прохрипел: «Внимание. Плановая перезагрузка реактора. Всему персоналу сохранять спокойствие. Длительность — двенадцать минут».

Я сразу встал.

— Ты куда? — сонно пробормотал кто-то из темноты.

— В сортир. Живот что-то прихватило.

Шагал я быстро, но не бежал. Бегущий всегда привлекает внимание — это закон. По коридору — налево, потом направо, потом вниз по лестнице. Маршрут, который я прокручивал в голове двое суток, отпечатался в мозгу, как гравировка. Восточный технический выход. Им пользовались только ремонтники. В три ноль-пять там не будет никого — смена караула заканчивалась в три десять.

Навстречу попался патрульный с фонарём.

— Куда направляетесь? — окликнул он.

— Послание от ротмистра Громова, — я подошёл ближе. — Срочное.

— Какое ещё…

Я ударил пси-импульсом, просто чтобы усыпить. Короткий, точный укол в мозг, туда, где отключается сознание. Патрульный обмяк мгновенно, как человек потерявший сознание. Я подхватил его, прислонил к стене — поза получилась почти естественная, будто он просто присел отдохнуть. Через пятнадцать минут очнётся, и ничего не вспомнит. Профессиональная работа. Никаких следов.

Дальше. Дверь шлюза. Как я и предполагал, замки были разблокированы — аварийный протокол работал без сбоев. Крутанул штурвал: туго, но поддаётся, как крышка люка, когда её срываешь с петель. Створки разошлись. В лицо пахнуло сыростью и химической кислятиной — запах внешнего мира.

Я вышел на поверхность.

Красное небо висело надо мной — не багровое, а именно красное, цвета запёкшейся крови. Тучи клубились низко, как грязная вата. Воздух резал лёгкие: смесь серы и чего-то ещё, чему я даже не знал названия.

Я стоял на бетонной площадке, утыканной антеннами, — они торчали, как иглы в разные стороны. Впереди лежала Периферия: остатки внешних укреплений Усадьбы, бетонные столбы, ржавая колючка под напряжением, остовы сгоревшей техники. А за ними — пустошь, бескрайняя, и совершенно неизвестно что там могло быть.

Я побежал. Время, отпущенное на пересечение открытого пространства до включения сканеров, сжималось. Из памяти Надзирателя я знал: мёртвая зона начинается в двухстах метрах от внешней стены. Там кончается покрытие датчиков, там Усадьба слепнет.

Ноги увязали в рыхлой земле — даже скорее не земле, а смеси пыли с технической грязью, измельчённой в муку десятилетиями разрушения. Под ногами хрустели осколки стекла, кости каких-то мелких животных, куски оплётки кабелей. Я перепрыгнул через проржавевшую балку, обогнул воронку с зеленоватой жижей на дне. Кислотная грязь. Если наступить — разъест подошву за минуту, потом кожу. Информация из памяти Надзирателя была весьма полезна.

В ста метрах от стены я услышал вой сирены. Уже не плановая тревога, а боевая.

Значит меня уже хватились.

Сканеры включились раньше расчётного времени — или патрульный очнулся быстрее, чем я предполагал. Неважно. Нужно бежать. Сейчас всё решала скорость, а не анализ ситуации.

Я прибавил ходу. Плазмобой бил по бедру, ботинки скользили, а лёгкие уже горели. Усталость быстро накапливалась в мышцах, но это можно игнорировать. За спиной защёлкало: турели на стенах активировались, их механизмы поворачивали стволы, сканируя пространство. Пока еще не стреляют — значит, ещё не засекли.

Ещё пятьдесят метров. Тридцать. Десять.

Я нырнул в овраг — русло какой-то пересохшей реки, заваленное мусором и ржавым металлоломом. Здесь, под слоем бетонной крошки и гниющих кабелей, датчики уже точно не достанут. Отдышался, прижавшись спиной к осыпающемуся склону. Сердце колотилось. Пот заливал глаза, смешиваясь с кислотной взвесью из воздуха, и на коже выступала мелкая красная сыпь.

Я поднял голову. Из оврага открывался вид на пустошь.

Остовы мёртвых мехов.

Их было шесть — или семь, дальние сливались с багровым туманом. Исполинские машины, умершие много лет назад, теперь лежали как павшие божества, как выставка, где препарировали саму реальность. У одного не было головы — кабина пилота снесена прямым попаданием, и из рваной дыры свисали пучки проводов, похожие на перерезанные жилы. У второго корпус был разворочен, и внутренности вывалились наружу: кабели, как кишки, разбитые механизмы, почерневший реактор, как мёртвое сердце. Третий стоял на коленях в позе молящегося, его ноги давно застыли, придав ему сходство с окаменевшим идолом. Четвёртый просто лежал на боку, и ржавчина съела его до рёбер силового каркаса, обнажив внутренности, как музейный экспонат.

Я смотрел на них и понимал: это не просто машины. Когда-то это была цивилизация. Технология, которую вознесли до уровня религии, а потом уничтожили. Теперь она гнила под красным небом, и никому не было до неё дела.

Я двинулся вдоль оврага на восток. По карте из памяти Надзирателя, где-то в пятнадцати километрах проходила старая трасса — шесть полос растрескавшегося бетона, заброшенных, но ещё вполне проходимых. По ней можно добраться до сектора под названием Нейтральные Территории. Там вроде как не действовала власть Кругов — по крайней мере, официально.

Через час я выбрался из оврага. Местность стала ровнее — плоская, как стол, равнина, усеянная мелкими воронками. И тут пошёл дождь.

Первые капли упали на рукав. Ткань зашипела, как живая.

Я выругался, натянул капюшон, ускорил шаг. В памяти Надзирателя всплыла информация: кислотность осадков менялась от сектора к сектору. Здесь, на окраине Периферии, она была терпимой — хватит на час-полтора, прежде чем одежда начнёт расползаться. Но если дождь усилится…

Сука, усилился.

Через двадцать минут он лупил сплошной стеной, и каждая капля оставляла на ткани крошечный ожог. Капли барабанили по капюшону, по плечам, по спине — куртка дымилась, испуская едкий запах. Кожа на открытых участках — лицо, кисти буквально горела, будто её тёрли наждаком. Я заметил полуразрушенный блокпост — бетонную коробку без крыши, но с уцелевшим навесом у входа.

Быстро забился под навес. Стянул куртку. Ткань на плечах уже пошла пузырями, как кожа при сильном химическом ожоге. Ещё бы минут десять-пятнадцать — и проело бы все абсолютно точно.

Дождь шел уже часа два, и было совсем не понятно, когда он прекратится. Кислотные капли барабанили по бетону, и звук этот был максимально жутким и монотонным. Пока шел дождь я съел половину пайка, запил водой. Курить хотелось нестерпимо, вредная привычка, доставшаяся от прежнего тела, но сигарет у меня не было. Только зажигалка.

Когда дождь стих, я наконец двинулся дальше. Небо оставалось красным. Времени суток в этом мире видимо не существовало, свет не менялся, всегда сумерки, всегда багровый полумрак, всегда словно под лампой, когда ещё не ясно, что с тобой будут делать.

К старой трассе я вышел к тому времени, которое здесь, вероятно, считалось вечером.

Трасса представляла собой шесть полос бетона с грязными пятнами непонятных цветов. Вдоль обочин — брошенные машины: нечто среднее между внедорожником и бронетранспортёром, на колёсах, но с элементами шагающих механизмов. Гибриды, или неудачные эксперименты инженеров. Некоторые сгорели дотла — только остовы, чёрные и пустые. Другие просто брошены с распахнутыми дверями: видимо, хозяева бежали и не вернулись.

Я шёл по разделительной полосе. Под ногами хрустели осколки стекол, россыпи гильз — мусор войны, которая отгремела здесь много лет назад. На одном из остовов я заметил эмблему — четыре концентрических круга, выжженные на броне. Четвёртый Круг? Местная символика пока ускользала от меня, эта информация затерялась в глубинах украденной памяти.

Впереди наконец показался город.

Руины многоэтажек с выбитыми глазницами окон. Рухнувшие мосты, застывшие в неестественных позах, как люди со сломанной спиной. Остов собора без купола — его опоры целились в красное небо, как пальцы мертвеца. А на центральной площади, раскинув руки-манипуляторы, лежал скелет Властелина.

Этот был больше тех, что я видел раньше. Метров пятнадцать в высоту. Он лежал, распластанный, будто пытался обнять город перед смертью — или раздавить его. Броня уже проржавела до сквозных дыр, и сквозь эти дыры просвечивало красное небо, создавая иллюзию кровоточащих ран.

Я подошёл ближе. Внутри кабины, за мутным стеклом, виднелись высохшие останки пилота — скелет в истлевшей форме, с медальоном на груди. Я забрался через пробоину в кабину и снял медальон. Тяжёлый. Серебро или платина — металл, не поддавшийся ржавчине. На медальоне были семь женских фигур, выгравированных тонкими, как волос, линиями.

Семь Сестёр. Это сразу почему-то пришло мне в голову.

Такие же, как в моём видении из Сингулярности. Такие же, как в памяти Надзирателя, когда он видел Верховную Жрицу. Их позы были застывшими, лишёнными лиц, но я чувствовал исходящую от них силу — силу строителей, создавших этот мир, а потом бросивших его гнить.

Я сжал медальон в кулаке. Совпадений не бывает — это я усвоил ещё в больнице, где каждый симптом вёл к болезни. Это точно знак. Или может послание. Или чья-то больная, изощрённая игра.

— Стоять.

Голос раздался из-за остова робота — спокойный, деловой. Так говорят люди, привыкшие к тому, что им подчиняются, даже если подчиняться некому.

Я обернулся.

Из-за ржавой брони вышли трое. Оборванцы с оружием, собранным, казалось, из обломков этого мёртвого города. У первого — дробовик, перемотанный синей изолентой, с самодельным ремнём из обрывка кабеля. У второго — автомат, похожий на древний «калашников», но с дополнительной обмоткой поверх ствола — кустарная переделка. У третьего — нож и самодельный электрошокер.

Сталкеры или мародёры. Или просто местные, которым не повезло родиться без способностей в мире, где способности решали всё.

— Гляди-ка, — сказал первый, с дробовиком. Глаза его, воспалённые и красные, обшаривали меня, как сканер. — Дружинник. Свеженький, даже не поцарапанный.

— Я не дружинник, — ответил я ровно. — Я сбежал.

— Один хер. Снять с тебя есть что. Форма новая, ботинки целые. И плазмобой. Хороший плазмобой, заводской. Отдай по-хорошему — может, и разойдёмся.

— Нее, не отдам.

Дробовик хмыкнул — звук был похож на кашель с дырой в лёгком. Кивнул тому, что с автоматом:

— Ваня, врежь-ка ему.

Ваня начал поднимать ствол. Движения его были медленными, как у заторможенного человека, — то ли постоянное недоедание, то ли еще что-то.

Я не стал дожидаться пока он поднимет наконец автомат. Пси-импульс — узконаправленный, боевой. Я ударил Ваню в мозг, туда, где хранятся все страхи, собранные за жизнь. Не просто испугал — вскрыл все его фобии разом, как вскрывают нарыв.

Ваня сразу ожил и завизжал. Автомат выпал из разжавшихся пальцев. Он рухнул на колени, закрывая голову руками, сжался в комок — взрослый мужчина, превратившийся в ребёнка, прячущегося от бомбёжки.

Дробовик дёрнулся, глядя на него, и получив удар тоже завизжал. Ствол пошёл вверх. Я шагнул вперёд — один слитный, выверенный шаг, — перехватил ствол левой рукой, отводя его в сторону. Правой ткнул ножом в горло.

Лезвие вошло легко. Под челюсть, прямехонько в артерию — классический удар, которому не учат в институтах, но который я освоил самостоятельно. Провернул нож. Кровь хлынула на грязный бетон — алая, яркая. Ваня захрипел, выпучил глаза, осел на колени, а потом завалился на бок.

Третий, с шокером, бросился бежать, спотыкаясь и падая. Я не стал преследовать. Пусть бежит. Его страх — лучшая реклама для меня. Теперь местные будут знать: на Нейтральных Территориях появился псих, который выжигает мозги и режет глотки. Ко мне точно не сунутся теперь без подготовки.

Дробовик всё ещё визжал — тонко, пронзительно, на одной ноте. Я подошёл к нему, присел на корточки, заглянул в лицо. Зрачки его расширились до предела, из носа текло, из ушей сочилась кровь — я перестарался с импульсом.

— Тихо. Заткнись, — сказал я негромко.

Он замолчал мгновенно, будто захлебнулся собственным криком. Смотрел на меня безумными, остекленевшими глазами — глазами человека, которому только что объявили смертельный диагноз.

— Я тебя не убью, — продолжил я спокойно, почти ласково. — Расскажешь своим, кого встретил. Расскажешь, что я сбежавший дружинник. Что меня ищет Круг. Что за мою голову обещана награда. И что я убиваю быстро и без предупреждения. Понял?

Ваня судорожно закивал — голова дёргалась, как у сломанной куклы.

— Вот и хорошо. Беги.

Он побежал — спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова падая. Фигура его быстро растворилась в красноватом тумане. Я подобрал автомат, снял патронташ с трупа, обыскал карманы. Нашёл пачку сигарет — мятых, но целых. Закурил.

Дым был едкий, с привкусом какой-то дряни. Но я курил и смотрел на мёртвый город под красным небом. Пора было уходить — крики, выстрелы и ментальный всплеск наверняка привлекли внимание. В этом мире, напичканном датчиками и сканерами, нельзя долго оставаться на одном месте.

Я двинулся через руины к центру. По карте из памяти Надзирателя, где-то здесь должен быть подземный переход — старая станция метро, переделанная под убежище. Там можно переночевать, переждать световой цикл, перезарядить оружие.

Убежище я нашёл через полчаса. Вход был замаскирован под завал из бетонных обломков. Внутри оказалось на удивление сухо — кто-то видимо жил здесь раньше. Остались следы: консервные банки, вылизанные до блеска, спальный мешок с пятнами плесени, самодельная печка из обрезка трубы. Но сейчас было пусто. Видимо, хозяева ушли или умерли. Второе вероятнее.

Я разложил спальник. Поужинал остатками пайка, запил водой. Достал блокнот Надзирателя — бумажные страницы, исписанные убористым почерком.

На первой — схема Усадьбы с отмеченными постами. На второй — коды доступа к дверям, выписанные столбиком. На третьей — список имён: дружинники, офицеры, стукачи, платные агенты.

На четвёртой…

Четвёртая страница была исписана другим почерком, кого-то другого. Кто-то оставлял ему сообщения на полях, как врач оставляет пометки в карте больного.

*«Объект 734-М — не человек. Он придёт. Ждите. Наблюдайте.»*

Я перечитал трижды. Почерк очень похож на женский. Слишком аккуратный, тонкие линии, острые углы, наклон влево. Выдаёт характер: жёсткий, волевой, не склонный к уступкам. Тот же почерк, что и… где я его видел? В старой жизни. В моей лаборатории. На полях историй болезни, которые приносили из архива Первого меда.

Верховная Жрица была в моём мире?

Или я был в её?

Я отложил блокнот. Голова гудела, как трансформатор под нагрузкой. Чужая память наслаивалась на свою — воспоминания Надзирателя смешивались с моими, и я уже с трудом различал, где заканчивается его личность и начинается моя. Нужно спать. Мозгу требовалась перезагрузка, связям между клетками — отдых.

Я лёг и закрыл глаза. Красное небо стояло под веками.

Проснулся от того, что дрожала земля.

Хотя нет, не совсем земля. Это бетонный пол убежища вибрировал. Где-то наверху работали тяжёлые механизмы — много механизмов. Их шаги отдавались в толще грунта низкочастотным гулом, который я ощущал всем телом.

Я вскочил. Схватил плазмобой. Выглянул наружу через щель.

По руинам города шли мехи.

Малые — всего три метра в высоту. Четыре штуки. Шагающие платформы с манипуляторами вместо рук, на каждой — пулемёты, огнемёты, антенны для поиска. Они двигались цепью, прочёсывая развалины методично и неотвратимо. За ними, на прицепе, полз грузовик с клеткой.

А вот в клетке сидели Ищейки.

Я узнал их по памяти Надзирателя. Псы-киборги — живая плоть, смешанная с металлом. Вместо глаз — датчики, горящие тусклым красным цветом. Вдоль спины — гребень из электродов, считывающих мозговой след. Эти твари были натасканы на запах мозговых волн: каждый одарённый излучал уникальный рисунок, и Ищейки запоминали его. Дождь, грязь, расстояние — им на это было плевать. Они чуяли сквозь стены.

И сейчас они похоже учуяли меня.

Головная Ищейка подняла морду. Датчики на ней вспыхнули алым. Из глотки вырвался вой — низкочастотный, вибрирующий, искажённый динамиком. Вой разнёсся над руинами, отразился от бетонных стен, и вернулся эхом.

Мехи остановились. Развернулись. Стволы нацелились на мой завал.

— Объект обнаружен, — проскрежетал динамик головной машины. — Повторяю: объект обнаружен. Запрашиваю разрешение на огонь.

Я не стал ждать ответа. Выстрелил из плазмобоя в ближайшего меха.

Плазменный сгусток ударил в сустав ноги — туда, где броня была тоньше. Вспышка, шипение, облако пара. Броня выдержала, но мех пошатнулся, теряя равновесие.

— Огонь на поражение! — скомандовал динамик.

Пулемёты ударили одновременно. Очередь вспорола бетон над моей головой, брызнула крошкой, осколки хлестнули по лицу. Я нырнул обратно в убежище.

Второй выход. Я помнил схему станции, в конце тоннеля — вентиляционная шахта. Узкая, но я пролезу.

Бежал по тёмному тоннелю, низко пригибаясь. За спиной грохотало — мехи ломились внутрь, разбрасывая бетонные обломки манипуляторами. Один из них разносил вход, расширяя проём. Второй пытался пролезть следом, но застрял в проходе — броня скрежетала о стены.

И вот наконец шахта, решётка ржавая, забитая мусором. Я выбил ее ногой — прутья поддались не сразу, пришлось ударить ещё раз. Протиснулся внутрь. Стены из гофрированного металла, покрытые склизкой плесенью. Полз вверх наощупь, цепляясь за скобы, которые крошились под пальцами.

Сзади доносился вой Ищеек. Гончих уже спустили с поводка.

Я вывалился из шахты на поверхность — где-то в квартале от убежища, посреди руин того, что когда-то было возможно торговым центром. Вскочил на ноги. Побежал, петляя между остовами домов, перепрыгивая через груды битого кирпича. Сзади нарастал топот — железные когти цокали по бетону.

Ищейки не отставали.

Я нырнул в подъезд разрушенной многоэтажки. Лестница — ступени крошатся под ногами, перила вырваны. Второй этаж. Третий. Выше. На пятом остановился, переводя дыхание.

Ищейки ворвались в подъезд снизу. Я слышал их дыхание — механическое, с присвистом работающей гидравлики. Когти скрежетали по ступеням, осыпая бетонную крошку.

Я огляделся. На лестничной клетке были остатки какой-то лаборатории, возможно, подпольного химического производства. Бутыли с химикатами, старые, но, возможно, ещё не испорченные. Стекло мутное, но запах был безошибочным — резкий запах растворителя. Я вытащил зажигалку.

Я сорвал крышку с одной бутыли. Плеснул содержимое на ступени. Потом ещё одну. Ещё. Жидкость текла вниз, растекалась по бетону, заполняя лестничную клетку едкими испарениями.

Ищейки поднимались — медленно, не спеша. Они знали, что я в ловушке. Выше только крыша, а снаружи — мехи, очень ждущие моего появления.

Я поджёг тряпку, бросил на ступени. Пламя вспыхнуло мгновенно — стена огня отрезала лестничный пролёт.

Одна из Ищеек сунулась в огонь. Шерсть вспыхнула — запахло палёной плотью и горелым пластиком. Тварь взвыла, и звук этот был полным боли и ярости.

Но вторая нашла обходной путь. Я услышал, как клацают когти по стене снаружи. Эта тварь лезла по фасаду, цепляясь за кирпичи своими лапами-манипуляторами.

Я выбил окно и высунулся. Ищейка висела на стене в трёх метрах от меня. Красные датчики уставились мне в лицо — два зрачка, горящих ненавистью, заложенной в программе. А из ее пасти текла слюна.

Я выстрелил.

Плазма ударила в морду — точно в переносицу, где сходились металлические пластины. Датчики лопнули, брызнув искрами. Тварь заверещала и сорвалась вниз — полёт с пятого этажа, прерванный глухим ударом о землю.

Остальные Ищейки отступили — но я знал: они точно не уйдут. И те кто охотится на меня, тоже будут ждать. Окружат здание, вызовут подкрепление, возьмут в кольцо. Тактика, знакомая по памяти Надзирателя: взять измором, осадой, ожиданием.

Я посмотрел в красное небо сквозь разбитое окно. Достал сигарету, прикурил от тряпки, всё ещё догоравшей на ступенях. Выпустил дым в разбитое окно — дым смешался с красным светом и растаял.

— Ладно, — сказал я вслух. — Давайте поиграем.

Где-то на краю сознания, на самой границе слышимости, всплыл голос. Женский. Знакомый до дрожи. Тот который я слышал в памяти Надзирателя, — голос Верховной Жрицы.

«Ты справишься, доктор. Ты всегда справлялся.»

Я не стал отвечать. Докурил. Бросил окурок в огонь — последний уголёк, упавший в догорающее пламя.

И начал спускаться. Вниз по лестнице, навстречу Ищейкам. Потому что ждать это хуже, чем действовать и бороться.

А бороться я умел лучше всего.

На пятом этаже ещё горел огонь. На четвёртом пахло палёной шерстью и гидравликой. На третьем было темно. На втором — тихо, слишком тихо.

На первом, у самого выхода, меня ждали три пары красных датчиков. Ищейки замерли полукругом, блокируя проход. Их дыхание было синхронным, как работа хорошо отлаженного аппарата. Где-то за их спинами, на улице, гудели механизмы мехов.

Я поднял плазмобой. Левой рукой сжал нож.

— Ну, — сказал я тихо, и голос мой прозвучал как команда перед началом, — приступим.

И шагнул вперёд.

Глава 4

Из горящего здания я выходил через подвал — узкое окно в полметра шириной, забитое решёткой, которая подалась только с третьего удара прикладом. Протиснулся, обдирая плечи о бетонную крошку. Ищейки всё ещё выли у парадного, их динамики обменивались скрежещущими сигналами, но через минуту-другую они сообразят, что добыча ушла. Нужно было рвать отсюда максимально быстро.

Я побежал на восток — туда, где, согласно карте из памяти Надзирателя, раскинулось Кладбище Мехов. Место, где был лабиринт, способный поглотить любой мозговой след.

Дождь зарядил снова. Пока что он был мелкий, но каждая капля шипела на плечах, попадая в порезы, заставляла их гореть, будто прижигали рану спиртом. Я натянул капюшон ниже, перепрыгнул через опрокинутый грузовик, нырнул в переулок. Сзади снова нарастал вой — Ищейки взяли след. Твари чуяли меня сквозь дождь, сквозь дым, сквозь бетон. Мой мозговой след для них был как запах добычи, не смоешь, не спрячешь.

Я мог бежать сколько угодно, но они всё равно нагонят. Оставалось одно: найти место, где их преимущества исчезнут. Место, где много металла и мало пространства. Где эхо мозговых волн разбивается о ржавую броню, а лазерные датчики слепнут от нагромождения конструкций.

Кладбище Мехов — полигон времён Войны Кругов, куда десятилетиями стаскивали подбитую технику со всего сектора. Малые мехи, средние, тяжёлые. Однажды приволокли даже «Властелина» — так местные называли мехов высшего класса. Пятнадцать метров стали и гидравлики, способные в одиночку снести крепостную стену. Правда, без Реактора — сердца, дающего этим махинам жизнь. Идеальное место для засады.

Я бежал ещё полчаса. Лёгкие горели, а в боку кололо от дикой усталости. Кислотный дождь разъел рукава куртки, ткань расползалась, обнажая предплечья, и кожа на них вздулась волдырями, покраснела. Плевать. Заживёт — если я выживу.

И вот впереди, наконец показалось оно.

Кладбище простиралось на несколько километров — хаотичное нагромождение ржавых остовов, громоздившихся друг на друге, как кости динозавров в братской могиле. Искорёженные манипуляторы тянулись к красному небу, будто мёртвые деревья. Некоторые мехи ещё сохранили форму — застывшие в неестественных позах, словно замершие на полпути. Другие превратились в бесформенные груды металла, где лишь по торчащим приводам можно было угадать былое величие.

Я нырнул в этот лабиринт.

Под ногами хрустели куски бронеплит, ржавые болты, битое стекло кабин. Металлические конструкции глушили моё излучение — я чувствовал, как мой мозговой фон глохнет, отражаясь от ржавых конструкций. Ищейки потеряют след. Не сразу конечно, но обязательно потеряют.

Я пробирался всё глубже. Остановился перевести дух у остова среднего меха — четырёхметровой машины без ног, лежащей на боку. Кабина была распорота прямым попаданием, внутри чернела пустота. Пилот, видимо, сгорел заживо — стенки оплавились, стекло спеклось в мутную массу. Запах стоял соответствующий: вонь горелого пластика, разложение, и окислившийся металл.

Я присел на корточки, привалившись спиной к холодной броне. Достал сигарету, уже последнюю. Руки дрожали от перенапряжения и кровопотери. Закурил. Дым смешался с красным полумраком.

В тишине кладбища даже звук собственного дыхания казался невероятно громким. Дождь барабанил по ржавому металлу — кап-кап-кап, монотонно и бесконечно.

И вдруг наступила тишина.

Дождь не кончился. Просто я перестал его слышать. Все звуки разом стихли, будто кто-то убрал громкость на минимум. А потом…

Зов.

Это был не звук или голос, а скорее, было похоже на вибрацию где-то в глубине мозга. Словно кто-то коснулся оголённого нерва. Я почувствовал направление, нужно идти туда, вглубь лабиринта. К чему-то огромному, древнему, мёртвому. К чему-то, что уже ждало меня очень давно.

Зов повторился. Настойчивее. Теперь он буквально пульсировал в висках.

Я выбросил окурок, и поднялся. Ноги сами несли меня вперёд — странное чувство, будто я шёл по коридору собственного сознания, ведомый чужой волей. Зов тянул меня через этот ржавый лабиринт, и я не сопротивлялся.

Ищейки выскочили из-за остова, когда я проходил между двумя опрокинутыми шагающими платформами. Три особи. Морды в пене, датчики полыхают алым, шерсть на холках стоит дыбом, обнажая металлические пластины гребней. Они не стали ждать, а бросились на меня все разом.

Первая прыгнула на грудь. Я встретил её плазмобоем — выстрел в упор, под нижнюю челюсть. Плазма прожгла нёбо, вышла через затылок, разбрызгивая осколки микрочипов и вонючую кровь. Тварь рухнула, ещё дёргая лапами.

Вторая цапнула за левую руку. Челюсти металлические, с чем то, похожим на алмазное напыление — сомкнулись на предплечье, пропороли мясо до кости, хрустнула лучевая. Я заорал как блаженный, но не выпустил оружия. Перехватил плазмобой правой, ткнул стволом в ухо твари, и выстрелил. Голова Ищейки лопнула, забрызгав меня кровью и осколками.

Третья тварь напала со спины. Я рухнул лицом в грязь. Когти вспороли мою куртку, добрались до рёбер — я почувствовал, как лопается кожа и хрустит кость. Сознание сразу поплыло: болевой шок, кровопотеря, полное истощение.

Я перекатился и сбросил тварь. Она щёлкнула зубами у самого лица — из ее горла вырвался низкочастотный вой, вызов подкрепления. Я ударил ножом, и лезвие вошло в глазницу по самую рукоять, но тварь не сдохла, даже не дёрнулась. Её мозги явно дублировали жизненно важные центры.

Тогда я откинул ее в сторону, схватил плазмобой и снова выстрелил. Это был последний заряд в батарее. Плазма ударила твари в грудь, прожгла броню, добралась до сердца — или того, что заменяло его в этом биомеханическом гибриде. Ищейка сразу обмякла.

Я лежал в грязи среди трупов. Кровь текла из разорванного предплечья, из рваных ран на спине, из прокушенной ноги. Левая рука не слушалась, и висела плетью. Правая едва держала разряженный плазмобой. Даже регенерация в этом мире не могла вылечить меня так быстро.

Издалека донёсся вой. Ещё Ищейки. Много. Твою мать…

Я заставил себя встать. Срезал ножом с мёртвой твари кусок шкуры, перетянул предплечье выше локтя — самодельный жгут. Кровь не останавливалась, но потекла медленнее. Порядок.

Зов усилился. Теперь он пульсировал в висках, как барабан. Я снова пошёл на него.

Через двадцать метров лабиринт кончился. Я вышел на открытое пространство — круглую площадку, окружённую остовами мехов. И в центре площадки стоял он.

Властелин.

Я видел мёртвых мехов раньше. Много. Они лежали, как трупы. Но этот стоял. Вертикально, как живой. Пятнадцать метров в высоту. Человеческая форма, но искажённая боевой необходимостью: слишком длинные руки-манипуляторы, слишком широкие плечи, слишком маленькая голова-кабина. Броня тёмно-синяя, почти чёрная, с серебристыми прожилками — следы энергетических каналов, ныне пустых. На груди красовалась эмблема. Не три кольца, как у Волконского, а целых семь.

Мех был мёртв. Я видел это по тому, как ржавчина проедала сочленения, как потускнели сенсоры, как обвисли приводы. Но он стоял как мёртвый бог, забытый на поле боя.

И он звал меня.

Я подошёл ближе. Ноги дрожали. Кровь капала на ржавый бетон, смешиваясь с дождём и превращаясь в бурую жижу. Я подошёл к ноге меха, метра два в обхвате, и коснулся ладонью брони.

Металл был холодный, никакой вибрации, никакого гула. Просто мёртвая броня. Просто остывшее тело.

Я обошёл ногу. Увидел люк в ноге сзади, видимо аварийный вход для техников, приоткрытый, с торчащими наружу кабелями, как кишки из распоротого живота. Не долго думая я полез внутрь.

Я карабкался по шахте наверх, цепляясь за скобы здоровой рукой, и опираясь спиной о противоположную стенку. Все выше и выше к кабине. К сердцу этого колоса.

В кабине было пусто. Кресло пилота пустовало, и на нем лежали ремни фиксации. Приборные панели покрытые пылью. Голографические дисплеи как мёртвые стёкла. В центре, там, где должны быть Реактор, зияла пустота, остались только пустые ячейки с контактами, и серебристые фиксаторы, уже покрытые окисью. Все это очень сильно напоминало люльки для космонавтов.

Я сел в кресло пилота, и положил раненую руку на подлокотник. Кровь закапала на металл, потекла по желобкам, впитываясь в стыки панелей.

Снаружи снова завыли Ищейки. Они все таки нашли меня. Когти заскрежетали по броне, твари уже карабкались наверх. Еще буквально минута — и они будут здесь.

Я закрыл глаза.

— Давай, — сказал я вслух. Слова упали в тишину кабины. — Ты звал меня. Я здесь, я пришел.

Ничего. Тишина.

Ищейки лезли по корпусу. Их динамики выли уже где-то у самого люка. Я слышал их дыхание — механическое, со свистом гидравлики.

— Ну же…

Кровь продолжала капать. Капля за каплей, и впитывалась в металл.

И вот тогда мех ответил. Прямо в мозг, минуя уши, — голосом без интонаций, без эмоций, чистым сигналом системы:

«Нейро-ключ обнаружен. Группа крови: Архитектор. Пси-индекс: семь-А. Допуск подтверждён. Начинаю процедуру активации.»

Кабина дрогнула, и голографические дисплеи вспыхнули — тускло, неуверенно, но вспыхнули. По стенам побежали огоньки аварийного освещения. Где-то в глубине машины загудел резервный генератор — звук низкий, как у дрели, у которой садился аккумулятор.

«Внимание. Основной Реактор отсутствует. Энергии резервного контура — ноль целых три десятых процента. Для полной активации требуется живой Реактор. Без него функционирование невозможно. Прогноз: отказ систем через сорок пять секунд.»

Одна Ищейка уже просунула морду в люк. Датчики уставились на меня, пасть разинулась, обнажая металлические зубы в слюне, смешанной с машинным маслом.

— Сорок пять секунд, — сказал я. — Понял тебя. Что я могу сделать за сорок пять секунд?

«Резервной мощности достаточно для активации одного орудийного контура. Рекомендую использовать систему „Крик“.»

— Что за «Крик»?

«Пси-акустическое оружие. Генерирует направленный импульс на частоте, непереносимой для киборгов и похожих форм жизни. Ищейки будут нейтрализованы в радиусе ста пятидесяти метров.»

— Активируй.

«Команда принята. Приготовьтесь к нейро-сопряжению.»

Из подголовника выдвинулись иглы — тонкие, длинные, с серебристыми контактами на концах. Они вошли в основание черепа. Холод разлился по позвоночнику. Кабина сразу исчезла.

Я стал мехом.

Чувствовал его тело, как своё: ржавые сочленения, пустые капсулы Реактора, контакты, покрытые окисью. И орудийный контур — единственное, что ещё работало, — пульсировал на краю сознания, как готовый к удару нерв.

Ищейка прыгнула. Вторая сразу полезла следом.

Я ударил «Криком».

Это было похоже на ментальный импульс, но как-будто усиленный в сотни раз. Волна энергии прокатилась по орудийному контуру, преобразовалась в звуковой удар и выплеснулась наружу через резонаторы на плечах меха. Звук был такой, будто само небо треснуло.

Ищейка в люке заверещала. Датчики лопнули, брызнув стеклянной крошкой. Из ушей хлынула кровь, смешанная с гидравлической жидкостью. Тварь забилась в судорогах, сорвалась и рухнула вниз. Вторая — тоже. Третья, четвёртая, пятая — все, кто был на корпусе и вокруг него.

Вой сменился визгом, а потом хрипом. Потом затих и хрип, и наступила полная тишина.

Я смотрел через сенсоры меха на Кладбище. Видел, как вдалеке выжившие Ищейки, которых не достало импульсом, бегут прочь, поджимая хвосты, их сигналы удаляются, гаснут, исчезают.

— Хм, неплохо. Это работает, — прошептал я.

«Энергия исчерпана. Отказ систем через пять секунд. Четыре. Три. Две…»

Дисплеи погасли. Иглы вышли из черепа с тихим щелчком. Я снова стал собой — израненным, истекающим кровью человеком в мёртвой кабине меха.

Тихо, и только дождь барабанит по броне. Было слышно только моё дыхание. Только кровь, капающая на металл.

А потом снова зазвучал голос. Слабый, едва слышный.

«Нейро-ключ подтверждён. Для полной активации требуется живой Реактор. Найди Реактор. Найди ту, что говорит твоим голосом.»

— Что? — я открыл глаза. — Что ты сказал? Кто говорит моим голосом?

«У меня нет ответа на этот вопрос. Я лишь передаю сообщение, заложенное в мой контур Архитекторами. Найди ту, что говорит твоим голосом. Она — ключ.»

Я откинулся в кресле. Раны болели. Кровь остановилась, но регенерация не работала так быстро. Сознание плыло, но в голове пульсировала мысль: меня ждали. Архитекторы, это те, кто построил этих мехов, — оставили сообщение для носителя нейро-ключа. Получается для меня. Или для того парня, чьё тело я занял.

Я вытащил блокнот Надзирателя. Пролистал до страницы с женским почерком: *«Объект 734-М — не человек. Он придёт. Ждите и наблюдайте.»*

Снаружи вдруг послышались шаги. Человеческие. И голоса — тот же грубый говор, что у мародёров. Пришли на шум, на вой, на запах крови.

— Гляди! Ищейки дохлые валяются!

— Тут этот… дружинник этот беглый. Глянь сколько крови, он по любому ранен, или уже сдох.

— Не ссы, ща посмотрим. Если еще живой, возьмем тепленьким.

Я выругался сквозь зубы. Плазмобой разряжен. Нож потерян где-то внизу в грязи. Мозговые силы истощены до предела — после слияния с мехом я едва мог связно мыслить.

Они лезли через люк. Похоже что трое, грязные, голодные, жадные. Люди, которых этот мир уже кажется давно списал в расход.

— Живой, — сказал первый, заглядывая в кабину. Глаза его жадно обшарили меня, задержались на плазмобое. — И кровища кругом. Эй, дружинник, живой еще? Давай сдавайся по-хорошему. Князь Волконский за тебя награду даёт. Нам она очень сильно нужна.

Я молча посмотрел на него. Так, как я смотрел раньше на пациентов — оценивая, и прикидывая, где пройдёт разрез.

— Чего молчишь? Язык проглотил?

— Думаю, — ответил я. Голос был сиплым. — Как вас убить. Быстро или медленно.

Он заржал. Остальные подхватили. Один ткнул меня стволом дробовика в плечо — рана отозвалась такой болью, что перед глазами вспыхнули белые пятна.

— Ты, парень, еле живой, даже шевелится не можешь. Как ты нас убьёшь? Взглядом?

Я улыбнулся. Улыбка вышла кровавой и жуткой, губы были разбиты, во рту стоял привкус железа и соли.

— Ну примерно так.

И я ударил.

Не полноценным импульсом, для него просто не осталось сил. Но я знал, куда надавить точечно, ювелирно, — не взламывая сознание, а просто замыкая нужные контакты. Даже истощённый, даже на грани отключки, я мог это сделать.

Первый сталкер обмяк, не успев ничего понять. Глаза закатились, тело осело мешком. Второй вскинул автомат, но я из последних сил перехватил ствол здоровой рукой, дёрнул на себя, ударил локтем в горло. Хруст кадыка — сухой и отчётливый. Сталкер захрипел, и выронил оружие.

Третий выстрелил. Пуля ударила в спинку кресла в сантиметре от моей головы. Я упал на него, повалил на пол, и вцепился зубами в ухо. Рванул со всей силы так, что он заорал. Я ударил ещё раз — пальцами в глаза.

Через минуту все трое лежали на полу кабины. Двое мёртвые. Третий живой, но ослепший. Он громко стонал с подвываниями, зажимая лицо ладонями, и молил о пощаде. Я обыскал трупы: бинты, антисептик в мутной склянке, сухой паёк, вода. И главное я нашел батареи для плазмобоя.

Зарядил оружие. Индикатор загорелся зелёным.

Раненый сталкер всё стонал. Я присел рядом.

— Тихо, — сказал я. — Я тебя не трону. Но запомни каждое слово. Сейчас ты очень быстро, пока я не передумал, валишь отсюда. Хоть на карачках, и рассказываешь своим друзьям, что видел меня на Кладбище Мехов. Скажешь, что я вошёл во Властелина. Скажешь, что машина ожила. Ты все понял?

— П-понял… — голос его дрожал, из-под ладоней сочилась кровь.

— Повтори.

— Ты… вошёл во Властелина… машина ожила…

— Хорошо. Теперь вали отсюда.

Я пнул его ногой и он полетел в самый низ шахты к выходу. В то, что он сможет далеко уйти, я не верил. Ищейки его разорвут, как только увидят. Но меня это не беспокоило, у меня своих проблем сейчас достаточно.

Я перевязал раны, наложил жгут на предплечье, обработал порезы антисептиком, рука работала на автомате, как во время ночных дежурств в Первом меде. Опыт не пропьешь. Потом я съел половину пайка, и запил это чудесное жорево водой. После перекуса я подошёл к разбитому голографическому дисплею. Он был мёртв, но где-то в резервных контурах ещё теплилось эхо чужого сознания.

— Эй, — позвал я. — Ты слышишь меня?

Тишина.

— Я найду Реактор. Но мне нужно больше информации. Кто такая Верховная Жрица? Чей голос звучит как мой?

Дисплей мигнул — последняя вспышка умирающей системы.

«Энергии недостаточно для полного ответа. Требуется Реактор. Найди Реактор. Найди ту, что говорит твоим голосом. Она — ключ.»

Я вылез из кабины. Спустился по шахте вниз, цепляясь за скобы одной рукой. Вышел под красное небо.

Вокруг меха лежали трупы Ищеек — штук семь, не меньше. Из ушей и глаз сочилась кровь, датчики потухли, кибернетические гребни на спинах оплавились. Пси-акустический удар выжег их нервные системы подчистую.

Я оглядел Кладбище Мехов — этот пантеон павших богов, этот некрополь войны, которую проиграли все. Ржавые остовы, мёртвые Властелины, забытая история. Где-то там, на востоке, лежали Нейтральные Территории. Где-то там — должна быть информация о Семи Сёстрах. И о той, что говорит моим голосом. Если конечно информация у надзирателя была верная.

Я двинулся на восток. Шагал, хромая, через лабиринт ржавого металла, и каждый шаг отдавался болью в перебитых рёбрах. В кармане у меня лежал медальон с семью женскими фигурами, который я снял в городе с мертвого пилота. Я его достал и еще раз рассмотрел. Было не похоже на дешевую безделушку. Ладно, с этим разберемся потом. Нужно найти реактор, это сейчас главное. А потом я тут всем жопы намылю.

Значит, у меня появилась цель. Не просто выжить и закрепиться. А найти Реактор. Найти ту, что говорит моим голосом. И заставить этого исполина работать.

В моих играх призы были простыми: власть, информация и ответы на вопросы, которые я даже не успел задать.

Красное небо висело надо мной. Но я, слава богу, ещё не умер, а пока я жив, игра продолжается. Этот мир ещё дышал, а я как раз был тем, кто никогда не бросал свою работу.

Где-то на краю сознания, едва слышный, снова прозвучал голос, женский и знакомый до дрожи:

«Ты справишься, доктор. Ты всегда справлялся.»

На этот раз я не стал игнорировать. Я улыбнулся криво, как мертвец, и ответил вслух:

— Я знаю. Я уже иду. Жди меня.

Глава 5

Решение идти я принял опрометчивое. После того как схлынула волна адреналина, я очень чётко понял, что не смогу никуда дойти, и решил вернуться в кабину Властелина. Мне нужно было хотя бы набраться сил, и чуть-чуть залечить раны. Заживление уже шло, но не так быстро, как хотелось бы. Поэтому я решил подождать и уже потом двигаться.

Трое суток я провёл в кабине Властелина, и каждые из этих суток были похожи на сильно затянувшееся лечение. Раны гноились, из них сочилась жидкость, но антисептик, который я забрал у мародёров, делал своё дело: на предплечье нарастала новая кожа, а на спине раны стягивались в грубые рубцы. Удивительно было наблюдать за этим процессом. Дома я наверное бы уже сдох, или провалялся бы в больнице месяца два. А здесь выздоровление шло просто нереально быстро, и это радовало. Я ел паёк, пил воду, спал в кресле пилота урывками, по два-три часа, и изучал.

Ментальная связь с мехом молчала. В этом мире вообще наверное ничего не умирало до конца. Где-то в резервных контурах, на самом дне энергосистемы, теплилась слабенькая искра, как хрупкий, тлеющий уголёк. Я чувствовал её участком мозга, который раскрылся после моего перехода и прорыва Сингулярности. Она отзывалась на прикосновения разума: стоило войти в состояние поверхностного сна, как перед внутренним взором вспыхивали разные образы — обрывки данных, схемы силовых каскадов, карты энергетических каналов, протоколы соединения.

Я разбирался в работе мозга и понимал: это не просто машина. Это как настоящий организм, смесь металла и плоти, с нервной сетью, способной сливаться с сознанием пилота, как паразит с хозяином. Железо — только оболочка, внешний скелет. Основная суть была в нервных связях, похожих на связи человеческого мозга.

На третьи сутки, когда температура тела упала до нормы, а пульс выровнялся, я решился на глубокое соединение.

Сел в кресло. Положил раненые руки на подлокотники — левая всё ещё немного ныла, но пальцы уже слушались. Закрыл глаза. Выровнял дыхание, как перед погружением в сон. И открыл свой пси-контур.

Мир исчез, и кабина растаяла, как наваждение.

Я оказался в пустоте. Вернее даже, не в пустоте, а в пространстве, которое выглядело как бесконечная паутина из голубых огоньков. Это были нервные клетки, миллионы, соединённые тонкими нитями, которые мерцали, гасли, перестраивались. Я видел устройство меха изнутри, по слоям, картам, схемам. Живая, дышащая, разумная сеть, умирающая от недостатка энергии.

— Где ты? — спросил я, и вопрос этот я послал мозговым импульсом.

Один из огоньков вспыхнул ярче. Слабый, на грани угасания. Он пульсировал в центре паутины, там, где должно было находиться сердце системы. Я потянулся к нему — и пустота сжалась, свернулась, и я оказался рядом.

Это был не огонёк, а узел. Сложный, многомерный, сплетённый из тысяч нитей — как запутанный клубок в глубине мозга. Энергии почти не осталось. Связи рвались одна за другой — я видел, как гаснут целые участки, как отваливаются целые сектора данных.

— Это ты мех? — спросил я.

«Я — то, что от него осталось, — ответил голос. Он звучал без интонаций, без эмоций, но в нём угадывалась глубина, древняя и бездонная. — Я эхо Архитектора. Отпечаток личности, загруженный в нервную сеть при создании.»

— Архитектора? Это того, кто построил Властелина?

«Архитектор Амадеус. Создатель Созвездия. Тот, кто первым понял, что машина и человек могут быть едины, как две половинки одного мозга. Я — его голос. Его тень, оставленная в контуре.»

Паутина снова мигнула. Часть связей погасла беззвучно, и неотвратимо.

«Запас резервной энергии — ноль целых одна сотая процента. Я не смогу долго поддерживать этот разговор. Задавай свои вопросы очень быстро.»

Я не стал медлить. Врач не тратит время на церемонии, когда больной истекает кровью.

— Что такое Реактор?

«Реактор — живой источник пси-энергии. Человек с высоким индексом, способный генерировать и отдавать эмоциональный заряд. Без Реактора Властелин мёртв и не будет работать, как сердце без крови.»

— Почему живой источник? Почему не атомный реактор, не плазма, не термоядерный синтез?

«Потому что Властелин — не машина. Он симбионт. Он питается не электричеством, а эмоциями. Пси-связь между Оператором и Реактором создаёт замкнутый энергетический контур. Чем сильнее связь — тем выше мощность. Электричество — лишь посредник, и выступает как передатчик между нервными клетками.»

Я задумался, переваривая информацию. Эмоциональная связь. Значит, недостаточно просто найти женщину с пси-индексом и посадить в мех, как батарейку в разъём. Нужна связь с ней. Какой-то резонанс. Химия в буквальном, мозговом смысле. Доверие, страх, или любовь. А может и ненависть. Что-то, что создаёт устойчивый контур между двумя сознаниями.

— Какой тип связи будет оптимален? — спросил я.

«Любой, создающий резонанс. Но самый мощный — травматический. Боль. Страх. Желание. Архитектор Амадеус использовал весь спектр эмоций. Он создал систему, где Оператор и Реактор — две половины одного целого, связанные не просто договором, а химией организмов.»

— Значит, Реактор это всегда женщина?

«Не всегда. Но в подавляющем большинстве случаев. Женская пси-структура пластичнее — она лучше резонирует, подстраивается, принимает. Мужчины-Реакторы нестабильны. Они склонны к самовозгоранию — их контур замыкается на себя и сгорает за минуты. И между ними не получить устойчивую, и предсказуемую связь.»

Я вспомнил батарейки, о которых говорил ротмистр Громов, — простолюдинов, из которых вытягивали пси-энергию до последней капли. Видимо более примитивная версия той же технологии. Но Властелин требовал гораздо большего, не просто высасывания энергии, не просто слива, а постоянного. устойчивого обмена. Связь. Взаимодействие. Почти интимность.

— Ты сказал: для активации нужен живой Реактор. А где мне его найти?

«Реакторы — всегда женщины из аристократических родов. Только у них достаточный пси-индекс, только они способны выдержать нагрузку контура, не сгорая. Ищи среди Кругов. Ищи ту, чей индекс будет достаточно высок.»

Я запомнил. Аристократка. Женщина с высоким индексом. Из любого Круга. И она должна войти в контур — добровольно или не очень, но войти.

— Сколько Реакторов нужно для полной активации?

Паутина мигнула, и это было похоже на дрожь в умирающем теле. Часть огоньков снова погасла. Голос стал тише, и как будто более усталый.

«Для полной активации Властелина необходимо Созвездие из семи Реакторов. По одному на каждый силовой каскад. Семь женщин. Семь связей. Только так машина достигает своей пиковой мощности, что была заложена при создании.»

Хм. Как семь силуэтов в моём видении из Сингулярности. Как семь жриц в Святилище, которое видел Надзиратель. Семь, видимо, священное число этого мира, зашитое во все его структуры, как основной код в живых клетках.

— А для базового пуска?

«Один. Один Реактор. Одна связь. Этого достаточно для активации основных систем. Движение. Некоторые оружейные контуры. Защита. Мощность составит около пятнадцати процентов от максимальной.»

Пятнадцать процентов. Я мысленно прикинул: даже этого хватит, чтобы смести Круг Волконских с лица земли. Или любой другой Круг. Властелин — оружие абсолютного превосходства, инструмент, способный вырезать целую армию. Неудивительно, что Архитекторы применили не просто энергию, а комбинированную, гибридную связь.

— Кто такие Архитекторы? — спросил я. — И что с ними стало?

«Архитекторы — Первый Круг. Те, кто создал Властелинов. Кто первыми поняли природу пси-энергии и обуздали её. Это те кто построил Святилища. Их больше нет.»

— Совсем?

«Совсем. Они уничтожили друг друга в Войне Мехов, в той войне, что превратила этот мир в бойню, усеянную трупами. Остались только их тени. Их эхо. Их машины и схема.»

— Что такое Схема?

Паутина содрогнулась — глубоко, судорожно. Связи начали рваться быстрее, целые сектора гасли, как кварталы города при отключении света. Голос Амадеуса — или того, что от него осталось, — задрожал, как запись на испорченой кассете.

«Схема — это план Архитекторов на случай, если цивилизация падёт. Схема включает координаты всех сохранившихся Властелинов. Имена всех необходимых Реакторов. Протоколы активации. Технологические карты. Тот, кто владеет Схемой, будет владеть этим миром. Или тем, что от него осталось.»

— И где она?

«Разделена. Часть — во мне, в моих блоках памяти. Часть — в других Властелинах, разбросанных по секторам. Часть — у Верховной Жрицы, хранительницы Святилища. Собери все части и Схема откроется. Сложи пазл — и ты увидишь картину целиком.»

Верховная Жрица. Та, чей голос звучит как мой. Она — одна из них. Из Архитекторов? Или из тех, кто пришёл после, кто подобрал осколки их знания и сложил в новый узор?

— Кто такая Верховная Жрица? — спросил я быстро, чувствуя, что времени почти не осталось. — Почему её голос кажется мне знакомым?

«У меня нет ответа. Моя база данных неполна — Амадеус загрузил лишь то, что счёл необходимым. Верховная Жрица — хранительница Святилища. Она — ключ к Схеме. Но её личность… скрыта. Скрыта даже от меня.»

Паутина стремительно теряла связи. Огоньки гасли десятками, целыми группами. Голос превратился в шёпот, едва различимый на грани восприятия.

«Энергия на исходе. Я отключаюсь. Если не найдёшь Реактор в течение тридцати суток — резервный контур заблокируется окончательно. И Властелин станет просто куском металла. Мёртвой грудой метала на Кладбище Мехов.»

— Подожди. Ещё один вопрос.

— Почему я? Почему именно я активировал нейро-ключ?

Пауза. Огоньки замерцали в последнем усилии, как угасающие искры, в которые плеснули последние капли топлива.

*«Объект 734-М. Ты занял его тело. Но нейро-ключ был в нём с рождения, он был вшит в подкорку, в генетический код. Он просто сосуд, а ты — содержимое. Архитекторы предвидели такое. Они знали, что Сингулярность выбросит кого-то в этот мир. Кого-то, способного управлять Властелином. Кого-то с сознанием, способного резать реальность.»*

— А что стало с предыдущими?

«Их нашли и уничтожили. Круги не хотят перемен, и не хотят, чтобы Властелины просыпались. Им выгоден нынешний баланс. Им выгодна стабильность на костях Архитекторов.»

— Кто именно уничтожил?

«Верховная Жрица. По приказу Совета Кругов. Она — охотник на сосуды. Она знает, что ты здесь. Она скорее всего уже ищет тебя.»

Паутина погасла. Голос умолк. Я открыл глаза — тусклый свет аварийных панелей, кабина, залитая красноватым полумраком. Руки всё ещё лежали на подлокотниках, и сквозь пальцы проходила слабая дрожь — отголосок ментальной связи.

У меня есть тридцать суток, чтобы найти женщину с достаточным пси-индексом. Аристократку. И заставить её — или убедить, или принудить — стать моим Реактором.

Иначе Властелин умрёт. А вместе с ним — мой единственный шанс выжить в этом странном мире. Я потеряю единственный инструмент, способный менять распределение сил.

Я встал. Раны уже не болели — остались только рубцы, грубые, но зажившие. Заживление в этом теле работало отлично, как хорошо отлаженный механизм. Я спустился вниз и выглянул наружу.

Кладбище Мехов. Красное небо, натянутое над этим некрополем, как бесконечный купол. Где-то там, за горизонтом, — аристократки, которых можно превратить в Реакторов. Где-то там — Верховная Жрица, которая охотится на таких, как я.

Я усмехнулся. За двенадцать лет в подвале старого морга я привык, что жертвы лежат на столе, а я держу нож. И менять это я не собирался.

Проверил оружие. Плазмобой был заряжен. Патронташ набит батареями, снятыми с мародёров. Нож тоже на месте.

Трупы Ищеек всё ещё валялись вокруг — почерневшие, вздутые, источающие запах палёной шерсти и горелой электроники. Я обошёл их, и двинулся на восток.

Через полчаса кладбище кончилось, и началась пустошь — ровная, как стол, земля, покрытая коркой спекшегося пепла. Возможно, где-то здесь проходила линия фронта во время Войны Мехов. Теперь же здесь не было никого. Только ветер гнал серую пыль, оседающую на губах металлическим привкусом.

Я шёл до самых сумерек и остановился когда нашёл укрытие — разрушенный блокгауз у старой дороги, бетонные стены, дыра в крыше, но сухо. Разжёг костёр из обломков мебели, которые горели. Снова сожрал паёк, и запил водой. Достал блокнот Надзирателя, перечитал записи при свете огня.

Получается, Верховная Жрица ждала меня. Знала, что я приду. И готова уничтожить — как уничтожила предыдущих кандидатов. Но зачем? Зачем Архитекторы создали систему, которая уничтожает собственных преемников? Или Жрица — не Архитектор? Или она — переродившийся Архитектор, предавший своих, играющий в свою игру поверх той, что уже заложена в системе?

Я отложил блокнот. Гадать без данных — всё равно что лечить наугад. Нужно идти дальше и найти Нейтральные Территории — город, где по слухам, нет власти Кругов. Где можно добыть информацию. И, возможно, женщину с нужным индексом.

Я закрыл глаза, сон пришёл очень быстро. И во сне снова явились голоса — семь силуэтов, сияющих как звёзды. Верховная Жрица с ледяными глазами, смотрящая на меня сквозь реальность, как сквозь стекло. И Властелин, оживающий под красным небом.

Я проснулся до рассвета — если здесь вообще существовал рассвет. Встал, потянулся и размял мышцы. Проверил оружие. И двинулся на восток.

Нейтральные Территории встретили меня огромной бетонной стеной, в три метра высотой, с колючей проволокой поверху. Ворота были открыты, и никакой охраны не наблюдалось. Я вошёл, и город сразу же обрушился на меня запахами: моча, что-то спиртовое, жареное мясо неясного происхождения, гниющие отбросы, пот. Люди ютились в руинах многоэтажек, как тараканы в мусорной куче. Торговали на улицах, дрались из-за еды, пили, совокуплялись прямо у лотков. На перекрёстках стояли виселицы с трупами, видимо так работало местное правосудие, быстрое и окончательное.

Здесь правили не Круги. Здесь правили банды — три, если верить информации из памяти Надзирателя. «Ржавые Псы» — обычные головорезы, контролирующие оружейный рынок. «Сытые» — торговцы, держащие продовольственные склады и раздатчики. «Белые Мантии» — сектанты, поклонявшиеся Архитекторам. Они не торговали, не убивали, не грабили. Они просто ждали. Ждали возвращения создателей.

Мне нужны были как раз они.

Я прошёл через рынок — ряд лотков под навесами из ржавого железа, где продавали всё что только можно: еду сомнительного происхождения, оружие с ещё более сомнительной родословной, батареи, женщин с затравленными глазами, информацию. Я купил у торговца карту города — мятый лист бумаги с корявыми пометками. Спросил, где я смогу найти Белых Мантий.

— Зачем тебе парень, эти психи? — торговец сплюнул коричневым соком под ноги. — Они на отшибе сидят, в старом храме. Молятся своим дохлым богам. Никакой пользы от этого нет. Совершенно бесполезные люди.

— Да и хер с ним, это не твое дело, где находится храм?

— Северная окраина. Там, где купол без креста. Иди в ту сторону, не промахнёшься.

Я развернулся и пошёл на север.

Действительно храм был виден издалека, огромный бетонный купол, треснувший пополам. Внутри горел свет — живой, тёплый, видимо от свечей. У входа стояли двое в белых балахонах с низко надвинутыми капюшонами. Увидев меня, они сразу напряглись. Видимо, гости к ним приходили не часто.

— Стой, — сказал один. Голос был молодой, но твёрдый. — Кто такой?

— Паломник, — ответил я.

— Пароль?

— У меня нет пароля. Но есть вот это.

И я достал медальон — семь женских фигур блеснули в багровом свете неба. Серебро или платина поймали отблеск закатного марева.

Охранник замер. Второй попятился, и капюшон его дрогнул.

— Откуда у тебя это?

— Неважно, с кем я могу поговорить? Кто у вас главный?

Молчание — долгое, наполненное смыслом. Потом охранник кивнул напарнику.

— Жди здесь.

Он исчез внутри. Вернулся через пять минут с какой-то женщиной.

Она была старая, лет наверное шестидесяти, седая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Но глаза весьма живые, и цепкие, с тем особым блеском, который бывает у людей, повидавших слишком много в этой жизни. Она оглядела меня с ног до головы, и этот взгляд этот был очень похож на сканирование.

— Ты говорил с Властелином? — спросила она без предисловий. Голос был низкий, с хрипотцой.

— Говорил. Откуда вы знаете? Он сказал, что ему нужен Реактор.

— Знаю, что нужен. Без Реактора Властелин — кусок металла, мёртвый истукан, каких полно на кладбищах.

— Мне нужна информация. Где найти женщину-реактор с подходящим индексом.

Старуха усмехнулась, и в усмешке этой было что-то древнее, знающее.

— Ищешь Реактор. А знаешь ли ты, что Реактор — не просто батарейка? Что связь Оператора и Реактора — это навсегда? Что ты будешь чувствовать всё, что чувствует она? Каждую эмоцию, каждую боль, каждый приступ страха. А она — всё, что чувствуешь ты. Вы станете единым организмом, связанными нервными контурами.

— Я предполагал нечто подобное.

— И тебя это не пугает?

— Меня в данный момент пугает только смерть. Всё остальное — решаемо.

Старуха кивнула, будто подтверждая собственный вывод.

— Ладно. Заходи. Поговорим внутри.

Внутри храма было темно. Горели свечи, и их свет дрожал на стенах, покрытых старыми фресками. Архитекторы — высокие фигуры в балахонах, их лица скрыты. Мехи — Властелины, шагающие по городам. Семь Сестёр, застывших в ритуальной позе. А на алтаре стояла статуя женщины с закрытыми глазами — Верховная Жрица в камне, застывшая на века.

Меня усадили за деревянный стол. Дали чашку горячего отвара — горького, травяного, с привкусом каких-то местных растений. Старуха села напротив, сложив руки.

— Меня зовут Матушка Грета, — произнесла она. — Я настоятельница этого храма. Последняя из тех, кто ещё помнит учение Архитекторов в его полноте.

— Я думал, Архитекторов истребили под корень.

— Истребили. Но учение осталось — в головах, в книгах, и в этих стенах. Мы ждём. Ждём того, кто придёт и разбудит Властелинов. Того, кто соберёт Схему. Того, кто вернёт этому миру порядок, ну или уничтожит его окончательно.

— Отлично, я уже здесь. Я пришёл.

— Вижу. — Она помолчала, изучая моё лицо. — Но ты — не совсем тот, кого мы ждали.

Я напрягся.

— Ты забрался в сосуд, — продолжала Грета ровно. — Мы знали, что ты появишься. Знали, что Сингулярность выбросит сознание в одно из тел, помеченных нейро-ключом. Но мы не знали, что ты займёшь чужое тело так… хм полно. Это неожиданный поворот.

— Откуда вам известно обо мне?

— От Верховной Жрицы. Она — наша покровительница. И наш враг. Всё одновременно, как это часто бывает в религии.

— Вот сейчас не очень понимаю.

— Она — Архитектор. Последняя из живущих. Она создала проект «Сосуды» много веков назад. Разбросала по миру детей с нейро-ключами — спящих носителей, ждущих своего часа. Ждала, когда Сингулярность выбросит в наш мир подходящее сознание. И теперь ты здесь — её проект, её вложение, её ставка в большой игре.

— Значит, она мне не враг?

Грета усмехнулась — сухо, как будто треснула фанера.

— Она тебе — никто. Она использует тебя. Как использовала других, приходивших до тебя. Ты для неё — просто инструмент. Когда ты соберёшь Схему, она просто придёт и заберёт её. А тебя, скорее всего, утилизирует. Как отработанный материал.

— Зачем ей всё это?

— Чтобы активировать всех Властелинов разом. Все машины, что ещё сохранились. Чтобы подчинить себе все Круги. Чтобы стать богом этого мёртвого мира — единственной, кто может держать власть над реальностью.

Я откинулся на спинку стула. Информация укладывалась в голове, как по полочкам. Верховная Жрица мне не союзник. И не враг в чистом виде. Она скорее кукловод, игрок, Архитектор, переживший свою эпоху. А я получается кукла, которой предстоит пройти по сцене и наверное умереть в финале.

Впрочем, мне не привыкать. В старом мире мной тоже манипулировали — заказчики, спецслужбы, конкуренты. Но я всегда выкручивался. Всегда находил способ перерезать нити и взять управление в свои руки.

— Мне всё равно, — сказал я вслух. — Пусть она играет в свои игры. Мне нужен Реактор. Мне нужно активировать Властелина. Всё остальное я буду решать потом.

— Понимаю, — Грета кивнула. — И я в этом могу тебе помочь.

— Каким же образом?

— Есть одна девушка. Из Второго Круга. Графиня Алиса фон Ориус. Её индекс, чуть ниже твоего. Но совместимость возможна, если связь будет… сильной. Очень сильной. Если ты сумеешь как-то ее убедить…

— Где она сейчас?

— В бегах, как и ты. Я не знаю, где именно она, но я знаю кто сможет нам помочь это узнать. Но просто так она не пойдёт в Реакторы — у аристократов есть предубеждения против того, чтобы становиться чьей-то батарейкой. Тебе придётся ее как-то убеждать.

— Убеждать я умею, не переживайте.

— Не сомневаюсь, — Грета встала, и пламя свечей качнулось. — Но помни: связь Оператора и Реактора — это симбиоз. Если она не примет тебя добровольно, если контур замкнётся на насилии, а не на резонансе — вы оба можете сгореть. И Властелин вместе с вами.

— Это я запомню.

— Тогда идём. Я отведу тебя туда, где нам помогут. А там — будь что будет.

Я допил отвар и встал. Снаружи уже темнело — красное небо наливалось густым багрянцем. Где-то вдали выли сирены — то ли патрули Кругов, то ли бандитские разборки.

Но теперь у меня была четкая цель. Графиня Алиса фон Ориус, для меня сейчас это имя звучало как решение всех проблем.

Ладно, надо ее найти, а потом разберемся, кто кого использует. Я играю в свои игры. И ставки в них всегда одни и те же: власть, знание и выживание.

Я поправил плазмобой на поясе и шагнул вслед за Гретой в багровый сумрак.

Глава 6

Матушка Грета вела меня через прогнившее нутро Нейтральных Территорий видимо, одними ей известными переходами, старыми подвалами, коллекторами и подземными галереями, пробитыми ещё до Войны Мехов, когда этот город был жив. Наверху рыскали «Ржавые Псы». Искали кого-то. Возможно, меня — слухи о беглом дружиннике, выжегшем Надзирателя и перебившем кучу Ищеек, расползались по округе очень быстро.

— Далеко ещё? — спросил я, перешагивая через ржавую трубу, сочащуюся мутной жижей.

— Форт на окраине города, — Грета шла впереди, не оборачиваясь, и её белый балахон плыл в полумраке, как пятно. — Старая база Пограничного Корпуса. Теперь там точка «Сытых». Торгуют данными: карты, списки Кругов, родословные аристократов. Всё, что нужно для твоего дела.

— Это конечно все хорошо. Но мне нужен Реактор.

— Знаю, знаю. Но сначала получим информацию. Ты должен понимать, на кого собираешься охотиться. И где искать.

Я не спорил. В старом мире я тоже всегда начинал со сбора данных. Без карты Кругов, к нем не сунешься, и в их грызню за власть.

Через полчаса мы вышли на поверхность к форту.

Это был бетонный дот с амбразурами, антеннами и гермоворотами. По периметру тянулась колючка под напряжением, видимо здесь это было обязательным условием для крепости. В сыром воздухе по проволоке пробегали и потрескивали искры. Охрана — четверо наёмников с тяжёлым вооружением, у входа — бронированный грузовик с турелью. «Сытые» явно тряслись за свою шкуру.

— Жди здесь, — сказала Грета. — Я пойду договорюсь.