печатная A5
696
18+
Сталин и я

Бесплатный фрагмент - Сталин и я

Азбука


5
Объем:
532 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4474-6874-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Буки (Б)

1991 год, мне 21. Получаю срочный вызов в партком Коммунистической партии Советского Союза филологического факультета Ленинградского Государственного Университета (ЛГУ) имени А. А. Жданова. Усаживаюсь напротив трех непонятных мужиков в хороших костюмах от фабрики «Большевичка». Они мне говорят:

— Политбюро ЦК КПСС решило вас назначить на должность природного русского Императора.

Я говорю:

— Ну и чего?

Один из них:

— Ничего. Вам огласили решение Политбюро, коммунист Новокшонов? Распишитесь на документе о доведении.

Ну я и расписался.

Прошло более 20 лет, но я до сих пор думаю, чем было доведенное до члена КПСС Новокшонова решение Политбюро ЦК КПСС?

Было ли оно запоздалым оглашением исполнителю принятого намного ранее постановления? Ведь с 6 ноября 1991 года КПСС в бывшем СССР была запрещенной партией, более того, находившейся под судом.

Если же решение было принято уже после запрета, то это свидетельствует о существовании подпольного Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Если это так, то почему у меня не спросили согласия занять предложенную должность? Раз не спросили, значит меня назначили кабаном, которому в упражнении по стрельбе положено бежать.

Я был молодым коммунистом и хорошо знал, что делают большевики с императорами всех мастей. Вдобавок я не проходил особой подготовки действовать в условиях перехода моей партии на нелегальное положение. Однако с кое-каким опытом предшественников я был знаком благодаря чтению их воспоминаний. Этот опыт убеждал меня, что назначение было лишь шуткой трех подвыпивших друзей, скорее всего увольняющихся из Ленинградского еще Государственного университета. Ведь они даже не представились, не предъявили никаких документов о своих полномочиях, а значит они для меня никто или тоже вроде кабанчиков.

Впрочем, сам факт вызова настораживал. Утечки сведений я допустить не мог. Это значит, что где-то рядом ходит некто, пытающийся мне что-то сказать. И этот Некто допущен в святая святых Всероссийской коммунистической партии большевиков (ВКПб). Расклад был неясен. На войне в таких случаях отправляют разведчиков за языком. Язык должен прояснить обстановку. Но на войне есть линия фронта и тыл. На землях, захваченных неприятелем, тыла нет.

Членом подпольного ЦК КПСС мог быть любой, пересекающий мою жизнь или даже сопровождающий меня по ней. Доверять, следовательно, я не мог никому; расклад вынуждал меня видеть члена подпольного ЦК в каждом встречном или встречной подходящего возраста. А уж в том, что ЦК может назначить меня на должность природного русского Императора, я не сомневался. При тов. Сталине для принятия подобного решения в ЦК было достаточно тройки.

Коммунист и офицер Суворов (В. Резун) очень красиво описал случай резкого повышения в должности от запасного спецкурьера ЦК до испанской инфанты на заседании тройки ЦК:

— Товарищ Сталин, — Мессер строг. — Товарищ Сталин, она не может быть королевой!

— Почему?

— Она не тянет на королеву. Просто по комплекции не тянет. — Мессер показал Сталину, какими в его представлении бывают у королевы бедра и каков объем груди.

И Сталин согласился. В его представлении воплощением настоящей королевы была немка на русском троне — Екатерина. Сталин представлял ее женщиной с могучей грудью и столь же могучими бедрами. До своих сосков она, в сталинском понимании, могла дотянуться, но только самыми кончиками пальцев.

Претендентка на испанский престол этим стандартам не соответствует.

— Стандартам она не соответствует, — сокрушенно подвел итог Сталин, — и на королеву не тянет. Это ясно. — И вдруг нашелся: — А на принцессу тянет?

Смутился Мессер. В его представлении, принцесса — маленькая, тоненькая, хрупкая, трепетная… Признать был вынужден: по комплекции на принцессу тянет.

— Во! — сказал Сталин. — Во! Для начала назначим принцессой. На королеву не тянет, и ничего, из кого же королевы происходят? Будем оптимистами, будем питать надежды, что со временем она разовьется в королеву. Товарищ Холованов, пишите.

А Холованов уж за огромным «Ундервудом», и уж бланк готов — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков). Центральный Комитет». В правом верхнем углу привычно и быстро отшлепал:

«Совершенно секретно. Особая папка». Отбил и замер. Взгляд на Сталина: готов.

Сталин прошел по комнате, развернулся, остановился.

— Постановление ЦК, — продиктовал хрипло. — Центральный Комитет постановил… двоеточие… назначить испанской принцессой… скобку открыть… инфантой… скобку закрыть… запятая… наследницей испанского престола… Стрелецкую Анастасию Андреевну… запятая… агентурный псевдоним… тире… Жар-птица… точка…

Спецкурьер Центрального Комитета ВКПб Стрелецкая Анастасия Андреевна, агентурный псевдоним — Жар-птица, вышла из сталинского кабинета испанской инфантой, наследницей престола. Сталин сказал, что она будет испанской королевой, будет непременно, но для этого надо много работать над собой. А для начала она назначается испанской принцессой, инфантой по-ихнему. Зачитал товарищ Сталин соответствующее совершенно секретное постановление Центрального Комитета и пожелал успехов в освоении новой профессии.

Понятное дело, вопрос возникает: имеет ли право Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) назначить кого-то на должность испанской инфанты?

Тут я вынужден сказать чистую правду: Центральный Комитет имеет право назначить на любую должность.

Русская большевистская привычка всё важное решать на троих идёт из Древнего Рима. Lectisternium, от lectos sternere, стлать постель, также pulvinar или pulvinaria, называлась у римлян пьянка, пиршество богов, блудняк. Были они двоякого рода: обыкновенные, правильно повторявшиеся, и чрезвычайные. Во многих храмах пьянки устраивались почти ежедневно, на троих, реже на семерых собутыльников. Тройка, соображавшая над устройством бухача, называлась triumviri epulones (ебланы триумвиры). На Востоке ставшие царями римские граждане начали устраивать пьянки (та кýльту, русск. халтура, позднее заимствование: культура) у себя дома, угощая своих богов-корешей. Почтительные рабские отчеты о запоях освободившего Вавилон от касситов Тукульти-Нинурты I изучены учеными так же подробно, как война двух ебланов собутыльников Цезаря и Помпея после смерти третьего — Красса.

Тройки ЦК, согласно уставу КПСС, осуществляли руководство всей деятельностью партии, местных партийных органов, руководили кадровой политикой партии. ЦК КПСС направлял работу центральных государственных и общественных организаций трудящихся через партийные группы в них, создавал различные органы, учреждения и предприятия партии и руководил их деятельностью, назначал редакции центральных газет и журналов, работающих под его контролем, распределял средства партийного бюджета и осуществлял контроль его исполнения.

В ноябре 1989 года, когда я демобилизовался из 12 Главного Управления специального вооружения Министерства обороны СССР, в ЦК было 10 отделов: 1) Отдел партийного строительства и кадровой работы; 2) Идеологический отдел; 3) Социально-экономический отдел; 4) Аграрный отдел; 5) Оборонный отдел; 6) Государственно-правовой отдел; 7) Международный отдел; 8) Общий отдел; 9) Управление делами; 10) Отдел для связей с общественно-политическими организациями.

Перед самым концом СССР на XXVIII съезде КПСС (в 1990 году) был избран наибольший по численности состав ЦК КПСС (412 членов).

Простой гражданин СССР, пусть даже член партии, легко мог преждевременно скончаться от цыка цековца. Власть члена ЦК была грандиозна, а власть тройки членов — вселенски божественна.

В бытность сменившего тов. Сталина персека (первого секретаря ЦК) Н. С. Хрущева, чтобы назначить студента главным редактором журнала достаточно было и одного члена ЦК, пусть даже и члена женщины. Таким была член Президиума ЦК КПСС с 1957 по 1961 годы Е. А. Фурцева:

— Сбылась давняя мечта студентов, мы приняли решение ЦК об издании журнала при Литературном институте. Он будет так и называться: «Журнал молодых». Вас мы решили назначить редактором.

Я повел плечом и головой, что означало: если решили, я возражать не стану. Екатерина Алексеевна вдруг заговорила строже, в ее голосе я уже слышал жесткость и какую-то дозу недовольства:

— Вы не возражаете, но мне известно, что вы никогда не работали редактором.

— Да, я редактором не работал, но я доволен тем, что редактором назначаете студента. Если назначите другого студента — я возражать не стану.

— Но почему должны возражать? Вы студент.

— Да, студент, но я еще и исполняю роль секретаря партийной организации.

— Ах, да — извините. Я совсем забыла. Но перейдем к делу: прошу вас отнестись с большой осторожностью к формированию редакции. Вы, очевидно, уж поняли атмосферу, царящую в писательском мире. Там, видите ли, доминирует народ одной небольшой национальности. Они будут следить и при малейшем вашем усилии потеснить их истерично завизжат.

Лукаво сощурила свои прекрасные глаза, ждала моей реакции. И она последовала в следующих моих рискованных словах:

— Екатерина Алексеевна! Я попал к вам по какой-то редкой счастливой случайности; и наверняка другого подобного случая у меня не будет. Позволю задать вам вопрос: почему в стране, где живет восемьдесят два процента русских, писательская организация сформирована из… этих… лиц небольшой национальности? Известно ли вам, что их в писательском справочнике больше семидесяти процентов?

Влажные блестящие глаза русской красавицы потемнели — стали еще прекраснее. Невольно мне в голову влетела мысль: а этот безобразный лысый толстяк, который носит русскую фамилию, но на самом деле Перелмутр, — он, будучи секретарем Московского горкома партии, где-то увидел эту чудную, изящную женщину и сделал ее вначале секретарем райкома партии, а затем вытащил и на самый верх партийной иерархии… Понимает толк в женской красоте. Мысль промелькнула мгновенно и завершилась выводом: однако и умна она, и тактична. И вот… русского парня решила сделать редактором.

А она заговорила тихо, доверительно:

— Да, так у нас вышло. А уж как это произошло, сказать вам не могу. Говорят, это пошло еще от Горького. Он к этой самой небольшой национальности благоволил и на все командные посты в литературе ставил только их. Вы, наверное, знаете первых главарей: Лилевич, Авербах… Оттуда все пошло.

Фурцева помолчала, а затем, блеснув молодыми глазами, заговорила:

— Вопрос такой будто бы задавал Сталину Фадеев. А наш папа, поправив ус и раскуривая трубку, сказал:

— Вам придется работать с этими писателями. Других писателей у меня для вас нет.

— Я слышал эту присказку, — правда, в другом варианте. Сталин будто бы говорил о настоящих писателях.

— Да, это так. Членов Союза писателей у нас много, а таких, которые бы книги писали, — таких мало. Ну, так вот: прошу быть дипломатичным и тактичным при подборе сотрудников в редакцию.

Я поднялся, поблагодарил за доверие и советы. Выходил из ЦК в самом радужном настроении. Фурцева произвела на меня хорошее впечатление, но главное: я — редактор журнала! Это походило на сказку или самый сладостный романтический сон.

Итак, я редактор журнала! Печатного, толстого, литературно-художественного! Да уж правда ли это, а может, всего лишь фантастически смелый, химерический сон?… Мне хочется выйти на улицу и кричать об этом, кричать. Великий Александр Герцен, родившийся в той же комнате, где размещается наше партийное бюро и где я имею честь часы и дни проводить вот уже третий год, в моем возрасте вынужден был скитаться в ссылке и жить в холодном номере владимирской гостиницы; Михаил Булгаков, еще более великий писатель, жил в том же доме, где будет наша редакция, и работал дворником; Марина Цветаева, ярчайшая из русских поэтесс, мыла туалеты в Центральном доме литераторов; Блока заморили голодом, Горького отравили, Маяковский и Есенин мыкались по Москве в поисках жилого угла, а затем одного за другим их отправили на тот свет… Да можно ли сосчитать страдания и муки русских литераторов! А тут… на тебе — редактор!… Нет, нет — не может быть такого наяву! Какой-то механизм испортился у наших недругов, что-то они недоглядели.

Потом-то я пойму: они хотя и привели на место Сталина своего человека, но на все-то командные кресла своих не посадили. Срабатывал синдром недостаточности, нехватки сатанинских кадров — наконец, спасительный эффект огромности нашей страны, могущества народа русского; тот самый эффект, который в начале двадцатых годов остроумно подметил отец писателя Куприна, приехавший в Париж и сказавший репортерам: для установления советской власти на всю Россию жидов не хватает.

Вот и тут: сидела еще в ЦК партии русская женщина и, как бы ее ни крутил и ни вертел муженек Фирюбин, русский дух в ней тогда еще оставался. Русский дух меня и вынес на кресло редактора — вот в чем была причина.

Тогдашний студент русский коммунист И. В. Дроздов ошибается. Дух вообще, а русский в особенности, как отметил еще дворянин и сын Моёра Сергия Львовича А. С. Пушкин, может пахнуть. Вознести на кресло главного редактора дух не может. Дух не обладает властью члена ЦК КПСС, а тем более — тройки членов, могущей назначить на должность природного русского Императора.

Немножко смущенный новым назначением и раздосадованный, что природному русскому Императору не полагается личный экипаж, я вышел из здания филологического факультета ЛГУ и пешком отправился на встречу с одним из своих учителей — археологом Львом Самойловичем Клейном, отсидевшим за мужеложество, как мне рассказали, по причине недовольства его мыслями кого-то в ЦК.

Студенту Новокшонову необходимо было отвезти учителю вычитку рукописи его «Анатомии Илиады». В ней Клейн убедительно доказал, что ни сюжет древнегреческого эпоса «Илиада», ни его фон (Троянская война), ни основные его герои не базируются на реальных исторических событиях и личностях. Герои перешли в эпос из религиозной практики — это были культовые покровители греков [их господа и боги] в тех или иных жизненных ситуациях, и в «Илиаде» они продолжают эту свою деятельность. Заодно Новокшонов хотел расспросить Льва Самойловича об участии тов. Сталина в его студенческой судьбе.

Второкурсник кафедры классической филологии ЛГУ имени А. А. Жданова Новокшонов еще не знал, что в это же самое время первокурсник факультета «Золотой грифон» Школы чародеейства и волшебства «Хогвартс» полукровка Гарри Поттер узнал о существовании Колдовского камня. Сочинившая книжки о жизни Поттера бакалавр французского и классической филологии Джоан Роулинг опишет применяемый в той школе прибор — «Омут памяти», в котором можно посмотреть человеческие воспоминания. В этой книжке запись таких воспоминаний обычно сделана курсивом.

В книжках о Поттере властью ЦК обладает Министерство колдовства, о существовании которого большинство грязнокровок даже не подозревают. Выпускнику единственной в Великобритании Школы чародеейства и волшебства пришлось побороться, чтобы свергнуть полукровку, захватившего власть в Министерстве и преступившего все запреты стыда и совести.

Бакалавр Роулинг рассказала на свой лад ту же историю, о которой повествую и я.

Клейн же рассказал Новокшонову, как он — четверокурсник ЛГУ — поднял руку на «железный инвентарь марксизма» (выражение члена ЦК М. Н. Покровского), учение скончавшегося в 1934 году Н. Я Марра. Юный студент-филолог Пединститута в Гродно еще в 1945 году усвоил простые и ясные мысли советского языкового Бога Марра о языкознании. О результатах исследований учеников Марра докладывал в редакции газеты «Правда» 12 сентября 1945 года член ЦК и академик И. И. Мещанинов. Доклад академика под названием «Основные проблемы советского языкознания» перепечатали все газеты Советского Союза. В «Правде» писали языком, понятным любому советскому школьнику:

Языкознание делится на зарубежное и советское. Зарубежные и советские языковеды согласны в том, что язык не создан Богом, но человеком, превратившим его в общественное явление. Расхождение у советских и зарубежных языковедов — во взгляде на развитие языка. Иностранцы считают, что все языки в прошлом сходятся к одному наречию. Языковеды же с советским гражданством полагают, что единого языка в прошлом не было.

Выяснить истину в 1945 году было еще невозможно, так как не было ответа на главную тайну прошлого — происхождение русских и славян. В писанной истории человечества они появляются как бы из ниоткуда с необъяснимо развитым языком. Эти простые мысли академик Мещанинов смог донести и до тов. Сталина, который выводы сделал и начал отдавать распоряжения, резко увеличившие число и благосостояние ученых, занятых, как сейчас неточно говорят, — гуманитарными науками. О том, что член ЦК тов. Сталин понимал сказанное академиком, свидетельствуют упомянутая Мещаниновым сталинская статья 1938 года «Марксизм и национально-колониальный вопрос»:

«Нынешняя итальянская нация образовалась из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов [евреев] и т.д… То же самое нужно сказать об англичанах, немцах и прочих, сложившихся в нации из людей различных рас и племен». Действительно, современная итальяноязычная человекопорода почти не имеет кровной связи с изчезнувшей куда-то в древности древнеримской. Изчезнувшей, не значит погибшей, как докажет в 2013 году старший преподаватель факультета журналистики бывшего Императорского СПбГУ член КПСС Новокшонов.

В своей статье окончивший четыре класса православной Тифлисской духовной семинарии И. В. Джугашвили развивал мысли покойного правоведа В. И. Ульянова, изложенные в статье «О национальной гордости Великороссов»:

«Допустим даже, что история решит вопрос в пользу великорусского великодержавного капитализма против ста и одной маленькой нации. Это не невозможно, ибо вся история капитала есть история насилий и грабежа, крови и грязи…

Если история решит вопрос в пользу великорусского великодержавного капитализма, то отсюда следует, что тем более великой будет социалистическая роль великорусского пролетариата, как главного двигателя коммунистической революции, порождаемой капитализмом. А для революции пролетариата необходимо длительное воспитание рабочих в духе полнейшего национального равенства и братства… Интерес (не по-холопски понятой) национальной гордости великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев».

Латинское слово natio обозначало породу, то есть особые признаки, объединяющие народы и племена. Важнейшим таким признаком является речь, язык. Язык великороссов Российской Империи был сознательно превращен в навоз для произрастания наречий и языков будущих народов и племен нации советской. В советских учебниках русский язык назвали языком межнационального общения для стран социалистического лагеря; в англо-американских колониях таким был английский.

Вѣди (В)

В 1947 году гражданин СССР Лев Клейн бежал из Гродно в Ленинград: «и поступил в Университет, сначала (еще в 1946 г.) заочником, годом позже (с огромными трудностями) я перевелся в дневные студенты». Сочинением Льва Самойловича Клейна «Путешествие в перевернутый мир» я зачитывался на службе в армии в 1989 году. И вот живая легенда советской археологии и этнографии рассказывает мне, как волей тов. Сталина академик Марр сослужил посмертную службу науке и советскому народу:

«Его концепция разрушила праязыки всех индоевропейских языковых семей и рисовала развитие речи в противоположном направлении — от великого множества языков к нескольким языкам всё большего охвата (и в будущем к одному языку всей земли). Изобретенные им методы были чрезвычайно просты и расплывчаты. Этими методами можно было доказать всё, что угодно. В революцию он был сделан и главой советской археологии, и археологи должны были подтверждать сумасшедшие идеи Марра археологическими материалами.

Я был тогда некоторое время воодушевлен ею и на четвертом курсе Университета избрал это учение для своей курсовой работы. Я был допущен в марровский архив, работал там и пришел к заключению, что его учение не держится ни в лингвистике, ни в археологии, оно не соответствует ни марксизму, ни фактам, и что на деле он просто сошел с ума.

Начал я с убежденности, что Марр был гением, но (возможно, по своей натуре) я скептик, и должен добраться до самой глубины вещей. У Марра я не нашел обоснований и, в частности, никакой основы для методики. Я посещал лекции последователей Марра — академика Мещанинова и профессора С. Д. Кацнельсона на филфаке. Однажды я подошел к Мещанинову и сказал: «Иван Иванович, я прочел все четыре тома Марра и понял едва ли половину, всё остальное не понять». Он ответил: «Ох, юноша, Вы очень счастливый человек. Меня он учил лично, а я понимаю едва ли четверть!»

Тогда я заинтересовался тем, как у Марра формировались его идеи. Архив его хранился в Институте археологии. Он был президентом Академии истории материальной культуры и одновременно директором Института языка и мышления. В конце жизни он был очень крупной персоной, членом Центрального Исполнительного комитета, что впоследствии превратилось в Верховный Совет. Он был одним из немногих известных ученых, принявших революцию, и с помпой выступил в государственных мероприятиях. Было известно, что свои последние годы Марр провел в психическом расстройстве, но мне стало ясно, что он сошел с ума много раньше.

С детства он был очень нервным, а после революции его постигло три больших психологических удара. Первым ударом была утрата материалов и отчетов его археологических раскопок древней армянской столицы Ани — вагон с ними, [отправленный с Кавказа в Петербург,] погиб.

Позже, в 1993 году рассказ Клейна запишет и опубликует в чикагском журнале «Каррент Антрополоджи» журналист Т. Тэйлор.

Т. Тэйлор. В 1918?

Л. Клейн. Да, и вскоре умер его сын, которого он прочил себе в духовные наследники. Наконец, его покинули многие коллеги, когда он принял советский режим. Так что он оказался интеллектуально и эмоционально в изоляции, и в то же время он получил очень большую власть. Эти обстоятельства могут объяснить, почему работы его позднейших лет представляют собой сплошной бред — они были написаны уже сумасшедшим. Даже заглавия его статей безумны, например, «Бабушкины сказки о Свинье Красное Солнышко, или яфетические зори на украинском хуторе» — ну, бред!

Даже грамматика нарушена! Отец Марра был шотландцем, а мать — грузинкой, он так никогда и не овладел до совершенства русским языком, а каждую идею, приходившую ему в голову, он тотчас записывал, даже сидя на своей конной коляске. [Говорят, кучером была бывшая баронесса.] Прибыв на место, он просто бросал свои бумажки с нацарапанными каракулями, хорошо зная, что они тотчас будут заботливо и угодливо подхвачены и отправлены в печать как «труды гения». Так, в 1923 году он изобрел яфетическую теорию.

На четвертом курсе я написал критическую работу о Марре, обнаружив, что учение его противоречит не только марксизму, но и фактам. Я отдал эту работу на просмотр своему научному руководителю профессору М. И. Артамонову. Он был тогда проректором Университета, и Сталин назначил его директором Эрмитажа. Я пришел к нему домой, и его супруга [Ольга Антоновна] угощала меня блинами с икрой (была как раз Масленица). С утра до вечера он вникал в мою работу, пытаясь опровергнуть мои доводы. Он был очень смелым человеком и в конце сказал: «Ваша работа находится в полнейшем противоречии с основами советской науки, но она очень интересна. Мне думается, что-то в нашей науке перекосилось, что-то не так. Я бы предложил Вашу работу для обсуждения на специальной конференции в ИИМКе [в Академии наук]. Но должен предупредить Вас, что это будет для Вас очень опасно». [Я сказал: «Михаил Илларионович, ведь, выдвигая мою работу на публичное обсуждение, Вы тоже рискуете?» Он ответил: ] «Я рискую своим постом, а Вы рискуете головой». [Тем не менее я выразил свою готовность.] Он оговорил: надо, чтобы имя Марра нигде не появлялось в тексте доклада: марризм тогда считался частью марксизма.

Член ЦК и директор Государственного Эрмитажа (1951–1964) М. И. Артамонов был награждён орденами Ленина, Трудового Красного Знамени и медалями. Он также был учителем Л. Н. Гумилева, оказавшим ученику огромную помощь в обнародовании его исследований и в научной карьере.

Обсуждение состоялось 3 марта 1950 г., и мне помнится, что, бреясь, я сильно порезался в то утро, и мои однокурсницы, девочки из нашей студенческой группы, покрыли моё лицо таким густым слоем пудры, что я выглядел как Пьеро. Моими оппонентами были Борис Борисович Пиотровский (профессор, тогда еще не академик, позже директор Эрмитажа), декан нашего факультета [Владимир Васильевич] Мавродин и [Алексей Павлович] Окладников [(тоже профессор, но еще тогда не академик)]. [Проф. А. Н. Бернштам тоже был и выступал. После выступления прислал мне записку (она сохранилась): «Тов. „скандалисту“ — мне можно уйти, или в качестве „пожарной команды“ я еще должен присутствовать? А. Н. Бернштам». ]

Тридцатилетный археолог А. Н. Бернштам разрыл памятники Семиречья, Тянь-Шаня, Памира и Ферганы, и выдумал периоды возникновения археологических [откопанных] памятников Средней Азии от 2-го тыс. до н. э. до XV века. В начале 1950-х гг. работы Бернштама по истории киргизов были подвергнуты критике государственных органов. В 1992 году его дочь Т. А. Бернштам стала завотдела этнографии восточных славян Ленинградского отделения Института этнографии РАН, на базе которого был организован Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН.

Профессор Соломон Давыдович Кацнельсон должен был тоже участвовать в заседании, но отказался. Он объяснил мне: «Единственное, что я могу для Вас сделать, это не придти. Если бы я пришел, я был бы обязан сокрушить Вас».

Уроженец Бобруйска С. Д. Кацнельсон лукавил. Он закончил школу в 1923 году, за четыре года до рождения Клейна. В 1928 году Кацнельсон поступил на педагогический факультет II-го МГУ, работал слесарем в Москве и Магнитогорске. По окончании университета (1932) стал сотрудником Научно-исследовательского института национальностей, в 1934 году поступил в аспирантуру Института языка и мышления (ИЯМ) АН СССР в Ленинграде под руководством академика Н. Я. Марра.

20 декабря 1934 г. Марр умер, и Кацнельсон делает стремительную карьеру. Кандидатская диссертация «К генезису номинативного предложения» (1935; годом позже вышла в виде монографии), докторская — «Номинативный строй речи. I. Атрибутивные и предикативные отношения» (1939). В 1940 году утверждён в степени доктора филологических наук и степенизвании профессора, стал старшим научным сотрудником ИЯМ. В годы Великой Отечественной войны служил в политуправлении Ленинградского фронта.

В 1950 г. Кацнельсон был исключён из числа сотрудников АН и три года работал профессором Педагогического института в Иваново. С 1957 года и до конца жизни работал в Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР, где с 1971 года заведовал сектором индоевропейских языков. В течение многих лет был заместителем председателя Научного совета по теории советского языкознания при ОЛЯ АН СССР.

Для студента было чрезвычайным успехом выступить против такого состава оппонентов. Когда я прочел свой доклад, каждый оппонент выступал двусмысленно, говоря, что всё это, пожалуй, необычно, но что-то, однако, в этом есть, и так далее. Со стороны Артамонова это было как выпустить пробный шар — студентам же естественно делать ошибки, а отношение к моей работе могло бы показать, можно ли уже избавиться от марризма.

В конце заседания ко мне подошел согбенный ученый, [это был Александр Николаевич Карасев, античник], пожал мне руку и произнес: «Поздравляю вас, молодой человек, блестящий доклад. Этим докладом вы себе отрезали путь в аспирантуру. Еще раз поздравляю».

А вскоре пошли «сигналы» во все инстанции. Многие перестали со мной здороваться, при встрече переходили на другую сторону улицы. Потом ко мне подошел Коля Сергеев, наш комсомольский секретарь, и показал на потолок: «Оттуда велели созвать собрание, будем исключать тебя из комсомола. Ну, конечно, вылетишь и из Университета. По старой дружбе решил тебя предупредить. Может, заранее выступишь с признанием своих ошибок, покаешься? Правда, исключим все равно, но легче будет восстановиться…» Я примирительно заметил: «А я, тоже по старой дружбе, хочу предупредить тебя и тех, кто спустил тебе установку: отсылаю все материалы в ЦК. А уж как ЦК решит — кто знает…» Исключение отложили.

Т. Т. Что побудило Вас отсылать это в Центральный Комитет? Это предложил Артамонов?

Л. К. Нет, нет, нет. Просто у меня не было другого выхода. Если бы меня исключили из Университета, то была большая вероятность, что я вообще исчезну. В конце концов [7 июня] я послал текст прямиком в «Правду», газету Центрального Комитета, потому что к этому времени в ней началась знаменитая дискуссия по вопросам языкознания, и они запросили взгляды лингвистов по всему Союзу об учении Марра. Из Ленинграда они получили 70 статей. Все отклики были полностью в согласии с Марром, за исключением двух статей — моей и профессора А. И. Попова из Ленинградского университета. Летом, приехав в Москву, я пришел в редакцию «Правды», и редактор отдела сказал: «Все статьи были показаны товарищу Сталину, и он одобрил только две — Вашу и профессора Попова», Я был очень рад и спросил: «Что же, значит, Вы опубликуете мою статью?» — «Нет, — отвечал он, — товарищ Сталин решил сам выступить со статьей, и, естественно, тогда обсуждение примет совсем другой ход».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.