Бесплатный фрагмент - Список желаний

Список последних желаний

Когда жить осталось немного, главное — успеть полюбить

Глава 1. Девочка, которая перестала ждать добра

Серая вода стекала с козырька навеса ровной, монотонной струной. Алиса сидела на самой верхней скамейке пустого школьного стадиона, поджав ноги в мокрых кедах и обхватив колени руками. Кеды промокли насквозь еще полчаса назад, когда она перебегала от школы до трибун под внезапно хлынувшим ливнем. Но возвращаться домой совсем не хотелось. Домой вообще не хотелось последние два месяца.

Отсюда футбольное поле внизу казалось огромной лужей, в которой отражалось тяжелое свинцовое октябрьское небо. Тучи ползли низко-низко, цеплялись за верхушки голых деревьев и от этого казалось, что небо вот-вот рухнет вниз и накроет промозглым серым одеялом. Капли звонко барабанили по козырьку. Иногда ветер задувал под навес. Тогда холодные брызги попадали на лицо, смешиваясь с теми, что и так уже текли по щекам.

Она ненавидела октябрь.

Нет, вру. Она ненавидела всё. Но вот октябрь — особенно. Потому что ровно два месяца назад, в середине августа, когда еще пахло созревшими яблоками и нагретым асфальтом, папа сказал ту самую фразу: «Доченька, мы с мамой решили пожить отдельно».

Он сказал это так легко, как бы между делом, будто сообщал о переносе выходного с субботы на понедельник. Словно это не разрывало её мир на «до» и «после».

Она тогда, как обычно, сидела на подоконнике в своей комнате, болтала ногой и листала ленту в телефоне. Августовское солнце золотило пылинки в воздухе, из открытого окна тянуло нагретой травой и цветами с клумбы. Папа зашел, сел на край ее кровати и… сказал. Просто сказал.

До Алисы даже не сразу дошел смысл сказанного. Она кивнула, как если бы речь шла о том, что ужин сегодня без нее. Без нее и ладно, не очень-то и хотелось.

А когда дошлоо, было уже слишком поздно что-то говорить. Папа уже вышел из комнаты, из коридора доносились приглушенные голоса родителей. К ее удивлению спокойные, деловые, без истерик. Они все уже давно решили. Без нее.

Алиса уткнулась лбом в колени и закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли картинки: папины руки, когда он учил ее кататься на велике, мамин смех на кухне по утрам, воскресные обеды, когда они втроем сидели и смотрели тупые комедии. И никто тогда не утыкался в телефоны.

Исчезло всё. Не за один день, конечно, формально они еще жили вместе первую неделю. Но с каждым днем становилось яснее: это конец. Папа спал в гостиной на диване, мама перестала готовить завтраки, а разговоры за ужином превратились в сухое «передай соль».

А уже в сентябре папа съехал. Собрал чемодан, всего один, хотя прожил в этой квартире пятнадцать лет и ушел. Обещал, что будет видеться с ней по выходным.

Первые две недели она ждала этих выходных, как чуда, как манны небесной. Сидела у окна, высматривала его машину. А когда он приезжал, они шли в кафе, ели мороженое (хотя сентябрь уже был холодный), папа ровно, без эмоций интересовался делами в школе. Спрашивал так, будто пытался заполнить чем-то неловкую тишину. А потом отвозил обратно, чмокал в лоб и уезжал. И она снова оставалась одна в квартире одна. Мама теперь работала по вечерам и приходила затемно.

Капли стекали по стеклу телефона, который Алиса сжимала в руке. Экран погас, но она не включала его. Все равно смотреть было нечего. Лента была наполнена фотками счастливых людей, которые ходили в кино, обнимались, смеялись. Одноклассники выкладывали истории с уроками, с домашки, со своими домашними питомцами, с тупыми приколами. Алиса полистала, чувствуя, как внутри разрастается что-то тяжелое и холодное.

Зависть? Нет. Скорее, ощущение, что она смотрит на чужую жизнь через толстое стекло, а сама осталась где-то по ту сторону, под дождем, на пустом стадионе. Невидимая и никому не нужная.

Она подняла голову и посмотрела на небо. Дождь и не думал заканчиваться. Серые тучи нависали низко, давили, казалось даже дышать становилось все труднее.

Телефон завибрировал. Алиса глянула на экран. Мама. Сбросила. Через минуту снова вибрация. Опять мама. Алиса засунула телефон в карман и уставилась на поле внизу.

Возвращаться совершенно не хотелось. Дом перестал быть домом. Теперь это была просто квартира, где пахло мамиными духами и одиночеством. Где на кухонном столе лежала записка: «Еда в холодильнике, разогрей сама». Где по вечерам было так тихо, что было слышно, как тикают часы в прихожей.

Алиса посидела еще немного, считая удары капель о козырек. Досчитала до семидесяти семи. Сбилась, когда несколько капель выбили дробь одновременно.

Алиса встала, поежилась от холода и медленно побрела вниз по мокрым ступенькам. Выхода-то не было. Придется идти домой. Снова делать вид, что все нормально. Снова жить дальше в этом новом мире, где больше не было «мы», а было только «я» и пустота, которую ничем было заполнить.

Алиса тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания. Мокрые пряди темно-русых волос хлестнули по щекам, оставив мокрые холодные следы. Но она не заплакала. Она вообще разучилась плакать где-то на третьей неделе сентября, когда поняла, что слезами горю не поможешь. Ну не работают слезы и вме тут.

Мама не перестанет смотреть сквозь неё, уставившись в телевизор. Папа не вернется, даже если она прорыдает всю ночь напролет. И одноклассницы в новой школе не перестанут шептаться за спиной.

— Эта новенькая? Странная какая-то.

— Ага. Всегда молчит.

— Наверное, воображает.

Алиса вспомнила эти шепотки за сриной и криво улыбнулась.

Она нисколько не воображала. Ей просто было не о чем с ними говорить. Они только и могли обсуждать лимитированную коллекцию теней для век или то, как круто Соболев из параллельного класса забил гол на прошлой неделе.

Соболев этот, кстати, даже не забивал. Алиса случайно видела тот матч на физре. Он просто подставил ногу, а мяч залетел сам. Но попробуй объясни это девчонкам, которые смотрели на Соболева так, будто он пятнадцатилетний Месси.

Алиса думала совсем о другом. О том, как это просыпаться и не слышать, как папа гремит чашками на кухне, насвистывая старые мелодии, которые она помнила с самого детства. Кажется, это было что-то из советских фильмов, папа любил их напевать по утрам, когда думал, что никто не слышит. При желании она могла поддержать его, исполнить любимыц мотив свистом.

Теперь по утрам было тихо. Очень тихо. Лишь противно пиликал мамин будильник, потом шаги в коридоре, хлопок двери и… снова тишина.

А Алиса лежала в кровати, смотрела в потолок и считала минуты до того момента, когда можно будет встать и попытаться сделать вид, что новый день хоть чем-то отличается от предыдущего.

Так, размышляя печально, она спустилась еще на пару ступенек и остановилась, глядя, как дождь барабанит по асфальту. Пузыри на лужах вздувались и лопались. Это почему-то завораживало гораздо больше, чем уроки, чем разговоры, чем все, что происходило вокруг последние два месяца.

Тяжело видеть маму, которая теперь ложится спать в девять вечера, лишь бы не сидеть в пустой гостиной? А ведь раньше она могла зависнуть с книжкой до полуночи. Они вместе смотрели сериалы по выходным, ели попкорн и хохотали до упаду. Теперь, призодя с работы, мама молча разогревала ужин, молча ела перед телевизором и в полдесятого говорила: «Я устала, пойду лягу». И уходила в спальню, закрывая дверь. Не плотно, оставляя маленьку щель, но Алиса чувствовала эту закрытость каждой клеточкой тела.

Алиса сунула руку в карман куртки, нащупала скомканный носовой платок. Мама когда-то давно сунула, кажется еще в другой жизни, со словами, что у девочки всегда должен быть с собой платок. Алиса тогда закатила глаза, но платок носила. Просто потому что привыкла. Сейчас он был мокрым от дождя и холодным, но она все равно сжала его в кулаке, будто это могло помочь.

Внизу, у входа на стадион, кто-то курил, спрятавшись под козырьком. Алиса различила два силуэта — парень и девушка. Наверное, из старших классов. Те, кому плевать и на дождь, и на уроки, да в общем на все и всех. Они стояли очень близко друг к другу. Парень приобнимал девушку за плечи. Оба смотрели на дождь. Девушка смеялась чему-то, запрокидывая голову, а парень смотрел на неё так, будто она была единственным человеком во всем этом сером мире.

Алиса отвернулась и пошла быстрее, почти побежала к выходу с другой стороны стадиона. Комок в горле стал таким большим, что дышать было трудно.

Она их ненавидела. Нет, не конкретно эту пару. Она ненавидела то, что они есть. То, что у кого-то все еще может быть нормально. То, что где-то параллельно идет жизнь, в которой люди смеются под дождем, обнимаются, а не сидят по разным углам, делая вид, что ничего не случилось.

За воротами стадиона начиналась улица, ведущая к ее новому дому. Квартира на девятом этаже панельной девятиэтажки, куда они переехали в сентябре, потому что мама сказала: «В старой слишком много воспоминаний». Новая была намного меньше, холоднее и пахла чужой жизнью. Алиса до сих пор не могла привыкнуть к этому запаху. И к тому, что в ее новой комнате обои в цветочек, которые клеил кто-то другой. И подоконник, на который нельзя сесть, потому что он слишком узкий.

Она остановилась на углу, подставив лицо дождю. Капли стекали по щекам. И это было даже хорошо. Сложно было понять, где дождь, а где то, что все-таки неумолимо прорывается наружу. Даже несмотря на все попытки быть стойкой, научиться не плакать.

В кармане снова завибрировал телефон. Алиса вытащила его, глянула на экран. Мама. Пятый раз за час. Она нажала на зеленую трубку, поднесла телефон к уху.

— Да.

— Алиса, ты где? Я уже дома, а тебя все еще нет. Уроки ведь давно закончились.

Голос у мамы был усталый. Не злой, не обеспокоенный по-настоящему. Просто усталый. Как будто она отрабатывала годами заложенную программу: должна позвонить ребенку — звоню.

— Гуляю. — ответила коротко.

— Под дождем?!

— Под дождем.

Пауза. Мама, видимо, решала, стоит ли ругаться или уже все равно.

— Иди домой, простудишься. Я суп сварила.

— Хорошо.

Алиса сбросила вызов и посмотрела на телефон.

«Суп. Мама сварила суп. Раньше она ненавидела готовить. Мы заказывали еду или папа стоял у плиты по выходным. — подумала как-то отстраненно. — Теперь мама сварила суп. Наверное, тоже пытается хоть чем-то заполнить пустоту.

Она расстегнула молнию своего старого синего рюкзака, который носила еще с восьмого класса. Молния заедала на повороте, вечная проблема, которую она так и не нашла времени исправить. Пришлось, чертыхаясь, дернуть посильнее. Рюкзак нехотя открылся, явив взгляду привычный хаос. Или творческий беспорядок? Скомканные тетради, огрызок ручки без колпачка, забытая еще с прошлой недели шоколадка в мятой обертке. Между учебником по литературе и смятым яблоком, которое она все равно не съест (яблоки в школьной столовой всегда были ватными и безвкусными), лежал блокнот. Обычный блокнот, в клетку, с обложкой, на которой кто-то (наверное, бывшая владелица, потому как купила его на барахолке за смешные двадцать рублей) нарисовал черным фломастером грустного кота. Кот сидел, поджав лапы и смотрел куда-то в сторону с таким выражением, будто его тоже бросили.

Блокнот был единственным, кому она доверяла.

Алиса вытащила его, пристроила на коленях, пытаясь защитить от дождя, хотя блокноту уже было все равно. Страницы давно покоробились от влажности, пожелтели по краям и местами слиплись, так что приходилось осторожно разделять их, чтобы не порвать.

Она открыла чистый разворот и задумалась. Рука повисла над бумагой, выжидая, когда слова найдут дорогу из головы наружу. Дождь барабанил по козырьку, ветер бросал в лицо холодные брызги, но Алиса не замечала.

Пальцы сами вывели первую строчку.

«Я снова здесь. На этом дурацком стадионе. Пятый день подряд».

Она перечитала и хмыкнула. Пятый. А мог бы быть и десятый, просто раньше она не записывала. Раньше вообще много чего не делала.

Строчки ложились неровно. Ручка то и дело проваливалась в ямки между волокнами мокрой бумаги, чернила расползались, оставляя кляксы. Но Алиса почему-то любила писать именно так, под дождем. Когда буквы расплываются, они становятся похожи на её чувства. Нечеткие, размытые, порой непонятные даже ей самой. В сухую погоду слова выходили слишком ровными, слишком правильными, можно сказать, почти чужими. А здесь, под этим серым небом, под этот монотонный шум воды, они были настоящими.

Она посмотрела на дерево, стоящее у самого забора стадиона. Старый клен, наполовину голый, последние листья на нем дрожали под порывами ветра, отчаянно цепляясь за ветки. Один сорвался и полетел вниз, закружился в воздухе, будто танцевал прощальный танец.

«Интересно, листьям больно падать? Или они просто устают держаться?» — Алиса проводила лист взглядом до самой земли.

Листок шлепнулся в лужу и поплыл, медленно вращаясь.

«Наверное, это и есть я сейчас. — неожиданно пришла мысль. — Лист, который оторвался от дерева и плывет неизвестно куда. Раньше было дерево — папа, мама и я. Три ветки, один корень. Теперь корень сгнил, а ветки разлетелись».

Вчера Алиса пыталась вспомнить, когда в последний раз они ужинали все вместе. Не ели, а именно ужинали. Разговаривали, смеялись, передавали друг другу хлеб. Не смогла, как ни пыталась.

«Наверное, это было в той жизни, которая кончилась 15 августа». — вздохнув, перевернула страницу, хотя на этой еще оставалось место.

Не хотелось смотреть на последние строчки. Вышло слишком больно.

«Сегодня в столовой ко мне подсела эта, как её… Лена? Катя? — продолжила намновой странице. — Я вечно путаю эти одинаковые лица с одинаковыми улыбками. Спросила, почему я всегда одна. Смотрела так участливо, будто собиралась удочерить. Я сказала, что у меня аллергия на людей. Она обиделась. Кажется, сильно. Надула губки, встала и ушла к своим. Слышала, как она там шепталась:" Представляете, какая странная» — Алиса усмехнулась, вспоминая это лицо.

Лена-Катя явно ожидала другой реакции. Вероятно хотела чтобы Алиса расплакалась и рассказала ей всю подноготную, как в дешевых мыльных операх. Чтобы почувствовать себя спасительницей. А вместо этого получила «аллергию». Обидно, наверное.

«А я солгала. У меня не аллергия. У меня ампутация. От меня отрезали половину семьи. И теперь я учусь жить с фантомными болями. Знаешь, что такое фантомные боли? Это когда у человека нет ноги, а она болит. Чешется пятка, которой нет. Хочется пошевелить пальцами, которых не существует. Вот и у меня так же. Я все еще жду, что папа войдет утром на кухню и станет насвистывать свои дурацкие мелодии. Я все еще поворачиваю голову, когда слышу мужской смех в коридоре. Вдруг это он пришел? Я все еще храню его кружку на полке, хотя он забрал свои вещи. Фантомная семья. Болит там, где уже ничего нет».

Ручка заскрипела по бумаге, оставляя глубокие борозды. В одном месте даже возник неровный разрыв. Алиса вдруг поняла, что сжимает ручку слишком сильно. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Она заставила себя расслабить руку, откинулась на мокрую спинку скамейки и закрыла глаза.

Дождь шумел. Где-то далеко пронзительно звучала сигнализация машины. Пахло сыростью, прелыми листьями и одиночеством.

Алиса открыла глаза, посмотрела на блокнот. Страницы намокли еще сильнее, буквы расплылись там, куда попали капли. Местами текст превратился в чернильные разводы, слвершенно нечитаемые и бессмысленные.

«Может, и вся моя жизнь скоро превратится в такие разводы. Просто смоет дождем. Останется только чистая бумага. А что, иногда мне кажется, что это было бы неплохо. Начать все заново. С чистой страницы. Только где взять такой ластик, который сотрет всё это из головы?»

Дождь усилился. Капли барабанили по козырьку с такой силой, что заглушали редкие звуки машин с соседней улицы.

— Ненавижу. — прошептала вслух побелевшими губами.

Просто чтобы услышать свой голос.

В этот момент она не знала, что ненавидит сильнее.

Отца за то, что ушел?

Мать за то, что сдалась?

Школу за то, что чужая?

Или себя то, что не может ничего изменить?

Стадион был единственным местом, где ей никто и никогда не мешал. Он находился в стороне от школы, через дорогу. А уж в такую погоду сюда вовсе никто не ходил. Даже физрук, который иногда курил за трибунами, сегодня ни разу не показался. Погода-то не айс. Алиса любила шум дождя. Он заполнял тишину внутри неё, не оставляя места для мыслей.

Она уже собралась писать дальше, как вдруг…

Тишину разорвал звук. Сначала Алиса подумала, что ей показалось. Слишком уж не вписывался этот звук в монотонный шум дождя. Но звук повторился. Тихо. Потом громче.

Кто-то смеялся.

И плакал одновременно.

Алиса замерла, прижав блокнот к груди. Инстинктивно вжалась в спинку скамейки, надеясь, что её не заметят. Сердце забилось где-то в горле. Страх? Любопытство?

Вероятно и то, и другое.

Она осторожно выглянула из-за бетонного ограждения.

На футбольном поле, прямо под проливным дождем, стоял парень.

Он был высокий, в расстегнутой ветровке, которая намокла и облепила плечи. Темные волосы прилипли ко лбу, но он даже не пытался их убрать. Парень стоял посередине поля, задрав голову к небу, и… смеялся. Или плакать пытался, но получался именно этот жутковатый, надрывный звук, похожий и на истерику, и на освобождение.

В руке он сжимал какой-то листок. Алиса ясно видела, как бумага намокает и расползается у него между пальцами.

Парень опустил голову, резко провел рукой по лицу, вытирая то ли дождь, то ли слезы.

— Эй! Есть кто живой?! — вдруг зкаричал он.

Алиса вжалась сильнее. Сердце колотилось уже не в горле, а в висках.

— Ау! — снова закричал он. — Я знаю, что не один! У тебя рюкзак видно! На самой верхотуре! Серая мышь с синим рюкзаком, я вижу тебя!

Алиса похолодела. Её заметили. Более того, назвали серой мышью. Обида, подобно сухому пороху, вспыхнула мгновенно, перекрывая страх.

Она резко выпрямилась, встала во весь рост на своей скамейке.

— Сам мышь! — крикнула в ответ. — И вообще, не твое дело!

Парень замер. А потом… расхохотался. По-настоящему, звонко, так, что эхо, кажется, полетело по пустым трибунам.

— О! — крикнул он, приставляя ладонь козырьком ко лбу, будто пытаясь разглядеть её сквозь стену дождя. — Она говорящая! Спускайся давай, не томи!

— С чего бы это? — Алиса скрестила руки на груди.

Её трясло. Она еще не определилась, то ли от холода, то ли от адреналина.

— Мороженое буду есть! — крикнул он в ответ совершенно серьезно.

— Ты с ума сошел? — Алиса опешила настолько, что шагнула вперед, к самому краю платформы. — Какой дурак ест мороженое под ливнем?

Парень широко улыбнулся. Даже с такого расстояния Алиса разглядела эту белозубую, безумную, но отчего-то… заразную улыбку.

— Самый счастливый дурак на свете! Сладкое и мокрое гораздо лучше, чем горькое и сухое! Поняла? А-аа, не поняла! — махнул рукой. — Ладно, потом объясню! Стой тут не уходи! Я сейчас!

Он рванул с места так быстро, что из-под кед фонтаном взлетели брызги. Он бежал к выходу со стадиона, даже не оглядываясь.

Алиса смотрела ему вслед, открыв рот. Дождь хлестал по лицу, но она не замечала. Что это было только что? Кто этот псих? Почему он плакал, а потом смеялся?

«И при чем тут мороженое?» — как-то запоздало и отстраненно подумала она.

Алиса перевела взгляд туда, где он только что стоял. На зеленом газоне что-то белело.

Листок.

Тот, который он сжимал в руке.

Не отдавая себе отчета, Алиса сбежала вниз по мокрым бетонным ступенькам. Кеды предательски скользили. Она едва не упала, успев ухватиться за перила, ободрав ладонь, но продолжила свой бег. Пересекла беговую дорожку, выскочила на поле, наклонилась над бумажкой.

Это был листок из обычной тетради в клетку. Сейчас он больше походил на размокшую промокашку. Алиса осторожно поднчла его, боясь, что он развалится в руках. Но мокрая бумага держалась.

Она расправила листок на ладони, прикрывая его от дождя второй.

Вгляделась, пытаясь разобрать резкий, с нажимом с нажимом. Чернила расплылись, но прочитать можно было.

Список.

1. Искупаться в фонтане ночью. Главном. В центре. Чтобы охрана гонялась.

2. Купить самый большой торт в «Пятерочке» и сожрать его без вилки. Голыми руками.

3. Прыгнуть с парашютом. Или хотя бы в трубе этой, аэро… как её.

4. Сказать маме, что я её люблю. Каждый день. Пока могу.

Дальше строчки расплылись так сильно, что удалось разобрать только последнюю, самую нижнюю. Она была написана крупно, с нажимом, будто автор давил на ручку изо всех сил.

7. Не сдохнуть раньше, чем сделаю всё остальное.

Алиса застыла под дождем. Ледяные капли стекали за шиворот, руки задрожали. Но уже не от холода.

В голове не укладывалось. Только что она видела парня, который смеялся и плакал под дождем. Парня, который орал про мороженое и счастливых дураков. И у него был такой… странный список.

Список того, что нужно успеть. Пока…

Пока не поздно.

— Эй!

Голос раздался откуда-то сбоку. Алиса вздрогнула и мгновенно спрятала листок в карман джинсов.

Парень бежал к ней. И в руках у него действительно было мороженое. Два эскимо в шоколадной глазури, уже насквозь мокрые, но он держал их так, будто это олимпийское золото.

Он подбежал и протянул одно ей.

— Держи. Обещал же.

Алиса тупо посмотрела на мороженое, потом на него. Вблизи он оказался даже симпатичнее, чем казалось сверху. Темные глаза, острые скулы, мокрая челка, падающая на лоб и родинка над правой бровью. И эта улыбка. Сумасшедшая, но почему-то очень тёплая.

— Ты серьёзно? — спросила она севшим голосом.

— Абсолютно. — он откусил кусок своего мороженого прямо с упаковкой, выплюнул бумажку и довольно зажмурился. — Ммм. Холодно. Вкусно. Мокро. Всё как я люблю.

Алиса смотрела на него и не знала как поступить. Ей было холодно, мокро, странно, страшно и почему-то… интересно. Впервые за два месяца ее хоть что-то заинтересовало.

— Ты… — начала она.

— Слушай, я, кажется, кое-что потерял. — перебил он, не дослушав. — Тут бумажка валялась, ну, список всякой ерунды. Не видела?

Алиса замерла. Листок, казалось, жег через мокрую джинсовую ткань.

— Видела. — ответила честно. — Но я его тебе не отдам. Пока ты не объяснишь, что это за… ерунда.

Парень удивленно поднял брови. Потом хмыкнул, откусил еще мороженого.

— А ты смелая, серая мышь. — ответил не сразу. — Ладно. Пошли?

— Куда?

— В сухое место. Мы оба промокли. А у меня ещё целых пять пунктов в списке. И простыть в этот список не входит.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Просто пошёл, уверенный, что она последует за ним.

Алиса колебалась секунду. Это было неправильно. Незнакомый парень, тёмный вечер, пустынный стадион. Мама с ума сойдёт, если узнает. Но не узнает ведь.

Но, по большому счету, маме было всё равно. Мама смотрела телевизор и не замечала, существует ли дочь вообще.

Алиса сжала мокрое эскимо в руке и сделала шаг. Потом второй. А потом побежала догонять его.

— Эй! — крикнула она. — Подожди! Я… Алиса меня зовут.

— А я Матвей. — он обернулся на ходу, улыбнувшись той самой сумасшедшей улыбкой. — Очень приятно, Алиса, которая сидит на стадионе под дождём и пишет что-то в блокноте. Я видел, кстати. Ты писала, когда я орал как безумный.

Алиса покраснела. Хорошо, что дождь скрывал румянец.

— Ты не орал, ты… плакал.

Матвей на секунду замер. Улыбка сползла, но тут же вернулась. Слишком быстро, слишком наигранно.

— Тебе показалось. — отрезал он. — Это дождь.

Они пошли дальше. Под ливнем, по пустынной улице, с мокрым мороженым в руках, которое никто из них так и не съел. Алиса чувствовала в кармане тяжёлый, размокший листок со страшными словами. И чувствовала, как в груди, там, где два месяца назад всё умерло, что-то зашевелилось.

Ей было страшно. Ей было любопытно. И впервые за долгое время ей не хотелось домой.

Матвей шагал рядом, насвистывая какую-то мелодию. Дождь барабанил по его плечам. Алиса поймала себя на мысли, что смотрит на него и не может отвести взгляд.

Он был сумасшедший. Точно сумасшедший.

Но, может быть, именно такой сумасшедший ей сейчас и был нужен.

Они завернули за угол, стадион остался позади.

Позади осталась и серая, мокрая, одинокая жизнь Алисы. Впереди была неизвестность. И эта «неизвестность» улыбалась ей и предлагала мороженое под дождём.

Алиса сжала в кармане мокрый листок.

— Матвей. — тихо сказала она. — А что это за список?

Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— А ты правда хочешь знать?

— Правда.

— Тогда слушай.

И он начал рассказывать. А дождь всё лил, смывая краски с осеннего города, оставляя только чёрное, белое и их двоих — посреди этого обезумевшего мира.

Глава 2. Мальчик, который решил всё успеть

За две недели до этого

Кабинет кардиолога пах так, как пахнут все больничные кабинеты. Пах смесью спирта, бумаги и отчаяния. Матвей ненавидел этот запах всеми фибрами своей души. Он въедался в одежду, оставался в носу на несколько часов, напоминал о том, что здесь нет места здоровым людям. А ведь он еще пару месяцев назад считал себя совершенно здоровым. Бегал, гонял на мотоцикле, на спор отжимался с Димкой. Теперь даже подняться на третий этаж было подвигом.

Он сидел на жестком стуле, крутил в руках ключи от мотоцикла (хотя мама запрещала на нем ездить) и смотрел в окно. Там, за мутным больничным стеклом, яркое сентябрьское солнце заливало крыши соседних домов, желтели листья кленов, кто-то вел ребенка за руку в детский сад. Жизнь кипела, шла своим чередом. Обычная, простая, понятная жизнь. Которая совершенно не сочеталась с тем, что происходило в этой комнате.

Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, в белом халате, который был ей великоват, с бейджиком, где фамилия стерлась от времени, что-то говорила маме. Она говорила негромко, ровно, будто зачитывала прогноз погоды. И от этого становилось только хуже.

Мама сидела белая, как тот самый лист бумаги, на котором Матвей позже напишет свой список. Она сжимала в руках мятую салфетку, ту самую, которую дали еще в регистратуре, когда они записывалась на прием. Она до сих пор так и не разжала пальцы. Кивала. Кивала каждому слову, хотя было видно, что она ничего не понимает. Точнее, не хочет понимать. Глаза у нее были стеклянные, взгляд ушел куда-то в сторону, в угол кабинета, где стоял старый фикус в кадке.

Матвей еще подумал, что сейчас мама похожа на ту куклу, что стояла у них на полке в гостиной. Красивое лицо, пустой взгляд, а внутри — ничего.

— Расширенная кардиомиопатия. — донеслось до него.

Слово было длинным, неправильным, оно никак не укладывалось в голове, рассыпалось на звуки, не складывалось в смысл.

— Это… Это серьезно? — с надеждой спросила мама.

— Прогрессирующая. Боюсь, Елена Сергеевна, что время работает против нас. Нужна трансплантация. За границей. В Германии или Израиле. Здесь таких операций не делают, да и очередь… Сами понимаете.

Врач вздохнула, поправила очки и посмотрела на маму с той особой усталостью, которая бывает у людей, которые вынуждены каждый день говорить другим такие вещи.

«Они привыкают? — Матвей смотрел на ее лицо. Он пытался понять, привыкают ли врачи говорить людям, что их дети умрут. — Наверное, нет. Или да. Или просто перестают чувствовать, потому что если чувствовать каждую такую историю, то можно сойти с ума».

— Сколько? — спросила мама.

Голос у нее был севший, чужой, будто и не ее. Мама вообще в последнее время говорила чужим голосом. С того дня, как Матвей упал в обморок на физре и скорая увезла его прямо в кардиологию.

Врач помолчала. Посмотрела на Матвея. Потом снова на маму. Сняла очки, положила на стол, и Матвей впервые заметил, какие у нее морщинистые руки. Старые, с вздутыми венами, но спокойные. Уверенные.

— Если повезет — полгода. Если нет… — она развела руками. — Простите, я не могу обещать. В таких случаях всё очень индивидуально.

Матвей перестал крутить ключи. Они замерли в пальцах, металл нагрелся от тепла ладони, но Матвей этого не чувствовал. Он смотрел на свои руки, на ключи, на блестящее колечко. Димка подарил брелок в прошлом году — маленький череп с красными глазами. Смешной брелок. Сейчас он казался издевательством.

Полгода. Шесть месяцев. Или меньше.

Мысль билась где-то в затылке. Тупая, тяжелая мысль не хотела пробиваться наружу. В восемнадцать лет, когда вся жизнь впереди, вдруг оказалось, что впереди — пустота. Или не пустота. А маленький коридор, полгода длиной, в конце которого стена.

Матвей поднял глаза на маму. Та смотрела на врача, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Салфетка в ее руках превратилась в мокрый комок.

— А если… — мама запнулась, сглотнула. — Если не получится с трансплантацией?

Врач надела очки обратно. Это движение заняло у нее несколько секунд — слишком много для простого жеста. Она как бы пряталась за ними.

— Тогда мы будем поддерживать. Лекарства, режим, щадящие нагрузки. Это даст время. Возможно, больше, чем я сказала. Организм молодой, сильный. — в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Будем надеяться на лучшее.

Будем надеяться. Матвей усмехнулся про себя. Он никогда не надеялся. Он всегда все планировал. Строил графики, списки, расписания. А теперь ему предлагали надеяться.

— Сколько стоит операция? — спросил он.

Голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал. Мама и врач одновременно повернулись к нему, будто забыли, что он здесь.

— Матвей… — начала мама.

— Сколько? — повторил он, глядя на врача.

Та назвала сумму. Цифра ударила по ушам, как молотом. Матвей молча кивнул, сунул ключи в карман джинсов и уставился в окно. Солнце по-прежнему светило, листья желтели, ребенок куда-то шел за руку с мамой. Он смотрел на эту картинку и думал о том, сколько нулей в той сумме. И о том, есть ли в мире столько денег.

А мама плакала. Тихо, не всхлипывая, просто слезы текли по щекам. Она на автомате вытирала их той самой мятой салфеткой, которой уже не было дела до чужих слез.

Матвей не помнил, как вышел из кабинета. Только мелькало что-то белое — стены, халаты, смащанные лица.

Потом лестница. Ступеньки прыгали, норовя выскочить из- под ног. Чья-то рука схватила за локоть, удержала, чтобы не скатился кубарем вниз. Он не помнил, как мама обнимала его в коридоре и шептала, что они что-нибудь придумают. Ее голос был далеким, будто она говорила из другого мира. Из того, в котором еще можно было что-то придумать. Он стоял, чувствуя, как мамины руки трясутся у него на плечах, но не мог выдавить из себя ни слова. Язык прилип к нёбу, слова застрял где-то в горле и душил его.

Он помнил только, как сел на мотоцикл, врубил газ и понесся по городу. Двигатель ревел, заглушая всё вокруг. И это было хорошо. Он летел по улицам, игнорируя светофоры и сигналы машин, проскакивая на красный. Водители шарахались в стороны и зло сигналили ему вслед. Ветер бил в лицо, выдувал мысли, но не мог выдуть главное. А главное сидело внутри, под ребрами. Там, где было больное сердце. И оно пульсировало в такт каждому удару — это конец. Это конец. Это конец. Конец всему. Экзаменам, мотоциклу, разговорам по душам с Димкой, лету, которое так и не наступило. А возможно и не наступит. Просто тупик. Стена. Точка.

В тот вечер он впервые напился. По-настоящему, по-взрослому, до чертей, до рвоты, до того состояния, когда перестаешь чувствовать руки и ноги, а мир вокруг превращается в карусель, которую кто-то крутит слишком быстро.

С ним были друзья. Димка, еще пацаны со двора, они собрались у него в гараже, пили дешевое пиво и над чем-то ржали.

Когда Матвей пришел, они сперва обрадовались. А потом испугались. По лицу Матвея было видно, что что-то случилось. Они трясли его, спрашивали, что случилось. А Матвей смеялся им в лицо. Смеялся громко, неестественно, так, что смех резал слух и говорил:

«Да всё пучком, пацаны, житуха удалась!»

Он поднимал стакан за стаканом, пил, не чувствуя вкуса. Все смотрели на него и не верили своим глазам. Димка пытался отобрать бутылку, но Матвей грубо оттолкнул его. А потом, когда все уже поплыло перед глазами, встал и пошел в закуток, оборудованный умывальником.

Там, в тесном помещении, пахнущем сыростью и чужим мылом, он закрыл дверь, сел на пол, а потом, сам не зная зачем, поднялся и начал биться головой о стену. Раз, другой, третий. Боль отрезвляла, выбивала из головы тупое, вязкое оцепенение. Он бился, пока из разбитой брови не потекла кровь. Теплая, липкая, она заливала глаз,. Матвей смотрел на свое отражение в мутном зеркале. Видел красное, чужое, с провалившимся взглядом лицо и не узнавал себя.

Кто-то ломился в дверь, Димка орал, чтобы он открыл. Но Матвей сидел на полу, прижимая к лицу мокрое полотенце, ждал, когда перестанет кружиться голова.

Наутро он проснулся с больной головой, разбитой бровью и… странным спокойствием. Лежал на продавленном диване, накрытый чьей-то курткой и смотрел в потолок. Рядом сопел Димка, развалившись в кресле. На грубо сколоченном столе стояли пустые бутылки, пахло перегаром и табаком.

Матвей лежал и думал. Думал медленно, тяжело.

«Коль уж осталось мало времени, полгода, может, меньше — глупо тратить его на истерики. Не дело сидеть в гараже, жалеть себя. Надо успеть всё. Всё, что не успел раньше. Всё, что откладывал на „потом“, на „когда-нибудь“, на „будет время“. Потому что „потом“ не наступит. „Когда-нибудь“ уже не придет».

Так появился список.

Матвей достал обычную тетрадь в клетку (точно такую же, как у Алисы, только новую, купленную в киоске у метро, еще до всего этого, для конспектов по физике, которые он так и не напишет) и написал на первой странице крупными буквами, почти продавливая ручкой бумагу:

«ЧТО НАДО СДЕЛАТЬ, ПОКА НЕ СДОХ»

Он смотрел на эту фразу несколько минут. И она казалась ему правильной. Без всяких прикрас. Без «если». Просто констатация факта.

Пункты рождались сами собой. Сперва глупые, детские, типа искупаться в фонтане (в центре был такой, с лягушками, мимо которого он ходил каждый день и всегда хотел, но почему-то не решался, было стыдно), съесть торт руками (никогда не пробовал, всегда аккуратно вилкой, как мама учила). Потом серьезнее — прыгнуть с парашютом (страшно было всегда, но теперь-то чего бояться?), признаться в любви маме (это оказалось сложнее всего, он даже написал этот пункт три раза, перечеркивал, снова писал, и рука дрожала), увидеть море (настоящее, живое, чтобы в глаза смотрело, а не на картинке в телефоне). Потом совсем безумные — угнать машину (просто чтобы почувствовать, что может, что руки еще держат этот мир), подраться с кем-нибудь (не по-настоящему, а так, чтобы кровь кипела), поцеловать незнакомку (ту, которую никогда больше не увидишь, чтобы не было больно вспоминать).

Он писал и внутри что-то оттаивало, холодная тяжесть в груди начинала понемногу отпускать. Список рос, пункты переплетались, вычеркивались, дописывались снова. Матвей вырвал несколько страниц, начинал заново, расставлял приоритеты, переставлял местами. Это было похоже на план. А он ведь всегда любил планы. В них всё было предельно понятно, разложено по полочкам. И не было места неизвестности, которая ждала его в конце коридора.

А последний пункт он написал дрожащей рукой.

«Не сдохнуть раньше, чем сделаю всё остальное». — медленно вывел каждую букву, будто боялся, что они распадутся.

Матвей закрыл тетрадь, положил на стол, посмотрел на неё. Тонкая, в клетку, с дурацкой картинкой на обложке.

«Ну что, братан, погнали?» — будто говорил котенок с обложки.

Матвей усмехнулся, взял тетрадь, сунул в рюкзак и вышел на улицу.

Солнце больно ударило в глаза. Но он не закрылся. Он смотрел прямо на него, щурился, но смотрел.

«Если это последнее лето, то я хочу видеть каждую его минуту. Даже если они режут глаза».

И начал жить. Быстро. Жадно. Как в последний раз.

Первый пункт он выполнил в тот же день. Купил торт в магазине что напротив, пришел в парк, сел на скамейку и съел его руками. Крем пачкал пальцы, крошки сыпались на джинсы, прохожие оборачивались и смотрели на него как на идиота. А Матвей ел и улыбался. Впервые за долгое время по-настоящему. Потому что торт оказался гадким, приторным, с каким-то резиновым кремом, но он стойко его доел до конца. Все строго по плану, ведь список это не просто слова. Это единственный способ не сдохнуть раньше времени, чувствовать, что ты еще живой.

Настоящее время. Дождливый октябрьский вечер

Матвей и Алиса сидели в круглосуточной «Пятерочке» за пластиковым столиком в кафетерии. Вокруг сновали редкие покупатели, пахло выпечкой и мокрой одеждой. Напротив них стояли два остывших кофе из автомата и то самое мороженое, которое они так и не съели. Оно растаяло, превратившись в липкую лужицу на салфетке.

Алиса слушала. Сначала с недоверием, потом с ужасом, потом с каким-то странным, щемящим чувством, которое не могла точно определить.

— Полгода? — переспросила она тихо.

Матвей пожал плечами с наигранным равнодушием.

— Врачи любят преувеличивать. Может, год. Может, два. А может, завтра свалюсь и… привет. Да какая разница? Важно не сколько, а как.

— Это цитата из «Санта-Барбары»? — неожиданно ляпнула Алиса.

Матвей уставился на нее, опешив от неожиданности. Секунду молчал. А потом расхохотался. Громко, искренне, так, что старушка на кассе обернулась и укорищненно покачала головой.

— Ты офигенная! — выдавил он сквозь смех. — Серьезно. Все, кого я знаю, начинали плакать, жалеть, гладить по головке. А ты выдала про Санта-Барбару.

Алиса смутилась. Она и сама не знала, зачем это сказала. Но слово-то не воробей…, чтобы не разреветься. Потому что внутри всё сжималось от жалости к этому парню, который сидел напротив, улыбался и рассказывал о своей смерти так, будто речь шла о банальном переезде в другой город.

— И что теперь? — спросила она. — Будешь выполнять список?

— Ага. Уже начал. — Матвей загнул пальцы. — В фонтане искупался. Это раз. Охрана, кстати, реально гонялась, но я быстрее. Торт съел один, без тебя, к сожалению. Это — два. В аэротрубе прыгнул. Это такой айф, кстати, советую. Не пожалеешь. Адреналина по самую макушку. Это три. Маме сказал, что люблю. Она расплакалась, так что пришлось соврать, что это я просто так. Ну, настроение такое.

Алиса смотрела на него и поражалась. Как можно быть таким спокойным? У неё развод родителей выбил почву из-под ног, а тут смерть. Самая настоящая. Близкая.

— Ты не боишься? — выдавила шепотом.

Матвей посмотрел на неё долгим взглядом. Улыбка медленно сползла с лица. И на секунду Алиса увидела то, что он старательно прятал за этой дурацкой бравадой. А именно, настоящий, животный ужас.

— Боюсь. — ответил он тихо. — Больше всего на свете. Но если я начну бояться всерьез, я просто лягу и умру прямо сейчас. А я не хочу. Я хочу пожить. Даже если мало. Даже если глупо. Понимаешь?

Алиса кивнула. Хотя и не понимала, не могла понять. Но кивнула.

— Так. — Матвей хлопнул ладонями по столу, возвращая прежнее дурашливое выражение лица. — С тобой всё ясно. Алиса, девочка с блокнотом. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— А вот это. — он ткнул пальцем в её рюкзак, из которого торчал край того самого блокнота с грустным котом. — Что ты там строчила на стадионе? Любовное письмо? Жалобу в ООН?

— Стихи. — буркнула Алиса.

— Ого! — Матвей изобразил искренний восторг. — Поэтесса! Дай почитаю.

— Нет!

— Давай-давай, не жмись. Я тоже творческая личность, между прочим. На гитаре играю. Правда, плохо, медведь на ухо наступил. Зато громко.

Алиса колебалась. Она никогда никому не показывала свои стихи. Это было слишком личное, слишком интимное. Как дневник. Но этот странный парень напротив смотрел на неё так, будто ему действительно было интересно. Он видел в ней не серую мышь, не странную новенькую, а человека. Настоящего.

Она достала блокнот, раскрыла на первой странице и нерешительно протянула ему.

Матвей взял осторожно, как реликвию. Начал читать. Сначала первое стихотворение, потом второе, потом перелистнул дальше. Алиса сгорала от стыда, готовая провалиться сквозь этот дешевый пластиковый пол.

Наконец он поднял глаза.

— Слушай. — сказал он серьезно. — Это же грустно. Грустно до жути. Ты что, всегда такая?

— Нет. Последние два месяца.

— И что случилось два месяца назад?

Алиса молчала, прикусив губу. Она не хотела рассказывать. Не хотела, чтобы этот веселый, умирающий парень жалел её. Её проблемы на фоне его проблем были просто смешны.

Но он смотрел. Ждал.

— Родители развелись. — выдохнула она наконец. — Папа ушел. К другой. А мама… она будто умерла. Сидит и смотрит в одну точку. А меня как будто не существует. Переехали сюда… Новая школа, ни друзей, ни… да ничего. И я одна. Совсем одна.

В горле защипало. Алиса отвернулась, чтобы он не видел её глаз.

Матвей молчал долго. Потом вдруг взял её руку в свою. Ладонь у него была теплая и сухая, несмотря на дождь.

— А знаешь, что я думаю? — сказал он. — Мне кажется, мы с тобой похожи. Только ты грустишь по тому, что уже умерло. А я по тому, что ещё не успело родиться. Но и там, и там очень больно. Не правда ли?

Алиса кивнула, боясь заговорить.

— Так. — Матвей хлопнул по столу. — Решено. Ты мне нравишься. Будешь моим ассистентом.

— Кем? — Алиса удивленно подняла глаза.

— Ассистентом. Помощником. Соучастником, если хочешь. — он улыбнулся. — Будешь помогать мне выполнять список. А я буду заставлять тебя улыбаться. Идёт?

— Ты с ума сошел?

— Ага. Но ты же уже это говорила. Так что не удивила. Идёт или нет?

Алиса смотрела на него и не верила своим ушам. Этот парень, которого она видит первый раз в жизни, предлагает ей стать частью его последнего приключения. Это было безумием. Чистым, стопроцентным безумием.

— Я… — начала она.

— Только не говори «мне надо подумать». — перебил Матвей. — Потому что думать некогда. У меня, видишь ли, сроки поджимают. Давай сразу. Согласна? Поехали?

Он уже встал, натягивая мокрую ветровку.

— Куда? — опешила Алиса.

— Фонтан! — объявил Матвей. — Пункт номер один. Не думала же ты, что раз я уже выполнил этот пункт, то успокоился? Нет уж! Надо повторить. С тобой. Потому что в компании намного веселее. И вообще, ты должна попробовать, прочувствовать каково это, когда за тобой гонится охрана, а ты улепетываешь, сверкая пятками.

— Сейчас? Ночью? Под дождём?!

— А когда ещё? — Матвей уже двигался к выходу. — Солнце всё равно не светит. А дождь это самыц лучший камуфляж. Давай, серая мышь, выходи из норки!

Алиса смотрела на его удаляющуюся спину. На мокрую ветровку, на растрепанные волосы, на то, как он уверенно шагает к выходу, будто знает что-то такое, чего не знают другие.

А еще она вдруг поняла — если она сейчас не пойдет, то всю жизнь будет об этом жалеть. Потому что такой шанс выпадает только раз. Подружиться с сумасшедшим. Стать частью чего-то настоящего. Жить, а не существовать.

Она схватила рюкзак и побежала следом.

— Матвей! Подожди!

Он обернулся на пороге. Его улыбка осветила весь этот дешевый супермаркет.

— Догоняй!

Они выскочили под дождь. Холодные капли ударили в лицо, но Алиса даже не поморщилась. Она бежала за ним по пустынной улице, а сердце колотилось где-то в горле. Впервые за два месяца ей было всё равно, куда бежать и плевать на то, что будет дальше.

Она просто бежала. За мальчиком со списком последних желаний. И это было лучшим решением в её жизни.

— Матвей! — крикнула, догоняя. — А что там дальше в списке?

Он сбавил шаг, поравнялся с ней. Они пошли рядом, плечом к плечу.

— Дальше? — он задумался. — Торт. Самый большой. Без вилки. Голыми руками.

— Я не люблю сладкое.

— Полюбишь.

— А ещё?

— А ещё… Прыжок с парашютом. Но это дорого. Пока не потяну.

— А подешевле?

— Поцелуй незнакомки. — Матвей покосился на неё с хитрой улыбкой. — Вот это, кстати, бесплатно. Но незнакомка должна быть настоящей. Так что ты не подходишь.

— Почему? — обиделась Алиса.

— Потому что теперь мы знакомы. Очень. Я много о тебе знаю. Знаю, что ты пишешь грустные стихи и не ешь сладкое. Ты знаешь, что я скоро умру. Это уже не незнакомцы. Это… сообщники.

Алиса промолчала. Слово «умру» резануло по сердцу острым кинжалом.

Они подошли к главному городскому фонтану. Огромная чаша, в центре которой возвышалась скульптура каких-то античных богов. Сейчас была пуста, воду на зиму отключили. Но в чаше стояла дождевая вода, образовав небольшое озеро глубиной по колено.

— Ну что? — Матвей повернулся к ней. — Готова искупаться?

— Так ведь холодно! — пискнула Алиса и зябко передернула плечами.

— А ты думала, в горячем источнике будем нежиться? — засмеялся он. — Весь смысл в том, чтобы и было холодно. И страшно. И весело. Ну!

И он, не дожидаясь, перемахнул через бортик и плюхнулся в воду с ногами. Брызги полетели во все стороны.

— А-а-а! — заорал он. — Ледяная! Обалдеть! Давай ко мне!

Алиса стояла на краю. Сердце бешено колотилось. Это было безумием. И это было глупо. И, в то же время было… заманчиво.

Она зажмурилась и прыгнула.

Холод обжег ноги сквозь джинсы, перехватил дыхание, вышиб слезы. Но через секунду пришло странное, пьянящее чувство свободы. Она стояла по колено в ледяной воде под проливным дождём, напротив безумного улыбающегося парня. И смеялась.

Впервые за два месяца. Впервые по-настоящему смеялась.

— Молодец! — заорал Матвей. — А теперь бежим! Слышишь?

Где-то вдалеке залаяла собака, послышались голоса.

— Охрана! — Матвей схватил её за руку. — Ноги в руки!

Они выскочили из фонтана и понеслись по мокрому асфальту. Ветки хлестали по лицу, лужи разлетались из-под ног, сердце колотилось как сумасшедшее. Алиса бежала и чувствовала, как внутри неё расправляется что-то, что было сжато пружиной два долгих месяца. Что-то живое. Настоящее.

Они свернули в какую-то подворотню, потом ещё в одну. Наконец, остановились, задыхаясь, прижавшись спинами к холодной стене.

— Ушли. — выдохнул Матвей.

Алиса подняла на него глаза. Он смотрел на неё. И в его взгляде было нечто такое, отчего у неё перехватило дыхание. Но уже не от бега.

— Ты… — начал он.

— Эй! Молодые люди!

Фонарик охраны осветил их лица.

— Опять! — Матвей схватил её за руку, и они снова рванули по улице.

В эту ночь Алиса впервые за долгое время уснула с улыбкой.

Она лежала в своей узкой кровати, смотрела в потолок, где от уличного фонаря расползалось желтое пятно, но все никак не могла закрыть глаза. Слишком много всего было внутри. Шумного, яркого, живого. Она прокручивала в голове события вечера снова и снова. Вспоминала как они бежали по мокрому городу, как ледяная вода в фонтане заставила затаить дыхание, как Матвей протянул ей эскимо с откусанным краем и сказал: «Да ладно, я уже наелся». Она улыбнулась в темноте, натянула одеяло до самого подбородка и, наконец, позволила себе закрыть глаза.

Мокрая, замерзшая, но счастливая. Вся одежда висела на батарее, волосы еще не просохли до конца, но внутри было тепло, как не было уже очень давно. С того самого дня, когда папа сказал ту фразу. С того самого момента, когда мир раскололся на «до» и «после». Сегодня впервые за два месяца это самое «после» перестало быть вакуумом.

И впервые за два месяца ей приснился не развод родителей и не пустая квартира, где по вечерам так тихо, что слышно, как тикают часы в прихожей. Не снилась мама, которая смотрит сквозь нее, уставившись в телевизор. Не снился папа, который уходит, хлопает дверью, а звук этот отдается где-то под ребрами тупой, ноющей болью.

Ей приснились два эскимо. Одно целое, второе с откусанным краем. И приснился безумный мальчик. Тот самый, с пластырем на брови, со странным смехом и такими глазами, в которых Алиса вдруг увидела что-то знакомое. Что-то, что она чувствовала и сама. Он бежал впереди, оглядывался, смеялся и тянул её за собой. Куда-то, где не было дождя и одиночества. Где не было октября и школьного стадиона. Где можно было просто бежать, просто смеяться, просто быть живой.

Во сне она его догнала. Догнала и схватила за руку. Ладонь оказалась теплой и настоящей. И он не отпустил.

Они долго стояли посреди пустого города, мокрые до нитки и улыбались друг другу. Этот сон был таким ярким, что Алиса проснулась среди ночи, несколько минут лежала, не понимая, где она и почему в комнате так темно и тихо. Потом медленно, очень медленно, улыбка снова вернулась на её лицо. Она повернулась на бок, обняла подушку и заснула опять, чтобы успеть досмотреть то, что не успела.

В ту ночь она ещё не знала, что это было только начало.

Не знала, что этот случайный вечер, сумасшедшее купание в фонтане и мокрые кроссовки, которые она поставила сушить на батарею, перевернут буквально всё. Не знала, что этот мальчик с разбитой бровью и тетрадкой, где написан странный список, войдет в её жизнь так крепко, что она даже не заметит, как перестанет ходить на стадион и ненавидеть октябрь. Не знала, что у неё снова появится тот, кому можно доверять, с кем можно молчать, с кем можно бежать по городу под дождем и не бояться, что он исчезнет.

Начало самого большого приключения в её жизни. Начало любви.

Алиса спала, а в комнату уже пробивался первый, еще робкий утренний свет. Он ложился на подоконник, на стопку книг, на старый рюкзак с вечно заедающей молнией, в котором лежал блокнот с грустным котом. Она не писала в нем сегодня. Впервые за долгое время ей не нужно было записывать свои мысли на бумагу, чтобы они перестали душить изнутри. Потому что сегодня они не были черными и тяжелыми. Сегодня они были светлыми. Как этот утренний свет, который разливался по комнате, разгоняя октябрьскую серость, и обещал что-то новое. Что-то, чего она так долго ждала и уже перестала надеяться увидеть.

Глава 3. Ночной заплыв и сладкая жизнь

Утром Алиса проснулась с ощущением, что вчерашний вечер ей приснился.

Она лежала на своей узкой кровати и смотрела в потолок с разводами от протечки. Желтое пятно от фонаря, которое она разглядывала перед сном, днем выглядело совсем иначе, серым, неприглядным, напоминанием о том, что квартира была чужой, что стены эти видели чьи-то другие жизни, чужие ссоры и чужие примирения.

За тонкой стенкой работал телевизор. Мама снова не спала всю ночь и теперь, видимо, задремала под утренние новости. Голос диктора звучал приглушенно и монотонно. В этом звуке было что-то убаюкивающее, будто мама все еще пыталась заглушить тишину, которая поселилась в их новой квартире с сентября.

Алиса потянулась, села на кровати, обхватила колени руками. Вчерашние джинсы висели на батарее, всё ещё влажные. Из кармана торчал тот самый листок, размокший, покоробившийся, края пожелтели, чернила расплылись, но буквы всё ещё можно было разобрать.

Алиса вскочила с кровати, босиком прошлепала по холодному полу, схватила листок и перечитала список ещё раз.

Искупаться в фонтане.

Съесть торт без вилки.

Прыгнуть с парашютом.

Сказать маме, что люблю…

Не сдохнуть…

Алиса провела пальцем по последней строчке. Буквы расплылись сильнее всего, будто вода желала стереть самое важное. Или самое страшное.

«Значит, не приснилось. Значит, всё было на самом деле. И этот сумасшедший Матвей, и фонтан, и погоня, и тот момент, когда они стояли, прижавшись к стене, тяжело дыша и глядя друг на друга».

Она помнила его глаза. Темные, с каким-то странным блеском, который она сначала приняла за веселье.

Теперь-то она знала, это было не веселье. Другое. Что-то, что она видела в своем отражении, когда смотрелась в зеркало ванной после очередной бессонной ночи.

Алиса тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Хватит. Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене, посмотрела на свое отражение. Темные круги под глазами, спутанные волосы, щеки, которые почему-то горели, хотя в комнате было прохладно. Она нахмурилась, будто пыталась рассердиться на себя за эти глупые мысли.

Это был просто странный вечер. Совпадение. Он наткнулся на неё случайно, потому что она сидела на стадионе, потому что у него был список, потому что ему нужно было с кем-то искупаться в фонтане. Окажись на ее месте любая другая, он сделал бы то же самое. Наверняка он уже забыл о её существовании. У него там список, последние желания, которые он возможно хочет реализовать с друзьями, которых знает его сто лет. И с которыми разделит всё это безумие. А она всего лишь случайная девчонка, которую он подобрал на стадионе от скуки. Или от жалости. Если от жалости, то это еще обиднее.

Она посмотрела на свои джинсы, на листок, потом снова в зеркало.

— Да и зачем ему твоя жалость? — спросила она вслух у свого отражения.

Отражение промолчало, но смотрело с укором.

Телефон, тусклая «раскладушка», которую мама купила для связи, лежал на тумбочке. Алиса взяла его, покрутила в руках. Тяжелый, неудобный, с мелкими кнопками, мимо которых вечно промахиваешься. Она открыла крышку, экран засветился тусклым зеленоватым светом. Ни пропущенных, ни сообщений. Хотя, от кого она ждала? Матвей не просил номер. Они даже не попрощались толком, просто разбежались по домам, когда начало светать. Он что-то крикнул ей на прощание, но она не расслышала из-за ветра. Или сделала вид, что не расслышала. Она тогда уже решила, что это конец. Красивый, правильный конец, совсем как в кино. Разбежались в разные стороны и каждый остался при своем.

— Дура. — сказала себе вслух, отшвыривая телефон обратно на тумбочку. — Размечталась.

Она отошла от зеркала, прошлась по комнате. Три шага от кровати до стены, три шага обратно. Комната была маленькой, тесной. Алиса чувствовала себя в ней как в клетке.

Она остановилась у окна, посмотрела на улицу. Серое утро, мокрый асфальт, редкие прохожие, которые спешили по своим делам. Обычный день. Никто не купался в фонтане, не смеялся до утра, не смотрел друг на друга так, будто от этого взгляда зависит всё.

Алиса опустила взгляд на подоконник. Там, между горшком с засохшим цветком (мама купила, пытаясь сделать квартиру уютнее, но поливать забывала) и стопкой учебников, лежал блокнот с грустным котом. Алиса взяла его, открыла на чистой странице, взяла ручку. Замерла.

Хотелось написать про вчерашний вечер. Про то, как впервые за два месяца забыла о папе, о маме, о новой школе, о девчонках, которые шепчутся за спиной. Про то, как внезапно почувствовала себя живой. Но ручка зависла над бумагой, строчка никак не складывалась.

«Сегодня я проснулась и поняла, что он не позвонит. Ведь я даже не дала ему номер. И потому что я — дура. Потому что он, наверное, уже и забыл, как меня зовут. А я помню его имя. И его глаза. И его список. — покусав слегка кончик ручки, продолжила. — И как он смеялся, когда мы бежали от фонтана. И как смотрел на меня, когда я читала его список. Я все думаю, зачем он мне это показал? Зачем рассказал? Может, он просто хотел, чтобы кто-то знал? А может, он хотел, чтобы кто-то был рядом?

Я была.

А теперь нет.

Алиса перечитала написанное, поморщилась и вырвала лист. Скомкала, бросила в угол, где уже лежало несколько таких же комков. Она не умела писать о хорошем. Хорошее получалось фальшивым. Она умела писать только о боли. Но как раз то, что было вчера, болью не было. Это было чем-то другим. Она просто не знала, как это назвать.

Она натянула сухие уже джинсы, футболку и вышла на кухню. Джинсы еще пахли вчерашним дождем. Этот запах заставил сердечко екнуть на секунду, но Алиса быстро задвинула воспоминание подальше.

Мама сидела за столом с чашкой остывшего кофе и смотрела в стену. Кофе видимо стоял перед ней уже давно, на поверхности образовалась тонкая пленка. Типичная картина последних двух месяцев. Мама могла сидеть так часами, не моргая, не двигаясь, будто ждала, когда ее кто-нибудь включит.

— Привет. — сказала Алиса, наливая себе чай.

Чайник был еле теплый, будто мама заваривала его еще утром, а может, и вчера вечером.

— Привет. — ответила мама механически, без интонаций в голосе. — Ты вчера поздно пришла.

— Угу.

— В библиотеке была?

— Угу.

Алиса села напротив, взяла чашку, сжала её ладонями. Чай был горький и совсем остывший, но она смогла сделать глоток. Просто, чтобы занять руки.

— Там тепло. — добавила, понимая, что мама всё равно не спросит.

— Что? — мама на секунду вынырнула из своего оцепенения.

Посмотрела на Алису, но взгляд был рассеянным, будто она видела не дочь, а что-то там, у себя внутри.

— В библиотеке. Тепло. У них батареи уже включили.

— А. — мама кивнула и снова уставилась в стену.